Криминальдиректор. Часть Х. Шок

Урсула никак не отреагировала – ни на его приветствие, ни даже на его появление в её одиночной камере – просто смотрела в одну точку, обхватив колени длинными худыми нескладными руками.

Ничего удивительного в этом не было – за последние пару дней она испытала такой совокупный шок, что могло быть и хуже. Намного хуже. Во-первых, в отличие от своего мужа, она была категорически не готова к аресту, поэтому переход от пусть и относительной, но всё же свободы к одиночному заключению в подземной тюрьме РСХА оказался для неё полной эмоциональной катастрофой.

Умирать она была тоже совершенно не готова, поэтому осознание того, что жить ей осталось считанные месяцы (и то в лучшем случае, ибо осуждённых по такому звонкому делу могли казнить и через несколько дней после вынесения приговора) стало для неё ещё одним сильнейшим психологическим ударом, причём далеко не последним.

Ибо она получила ещё один сильнейший шок – потерю последнего близкого человека (мужа, с котором она увидится только на суде, и то ненадолго, ибо заседание неизбежно будет очень коротким в силу и подписанных ими признаний, и просто убийственных вещдоков).

Несмотря на то, что Колокольцев категорически приказал обращаться с Урсулой изысканно вежливо и предупредительно (ибо она была нужна ему в ммксимально стабильном и спокойном психологическом состоянии), ни гестаповцы, ни сотрудники крипо, ни тюремщики не скрывали своего отношения к ней как к отвратительному предателю и злейшему врагу. Что, понятное дело, радости и психологического комфорта ей не добавляло.

На этом фоне радикальный переход от предвкушения наслаждения от подаренных Ирмой деликатесов (они решили отложить ужин, чтобы отпраздновать очередное успешное размещение подрывных открыток на очередной лестнице очередного офисного здания в центре Берлина) к тюремной баланде – ну не совсем баланде, но всё же много хуже даже их обычной повседневной еды - был, конечно мелочью. Но всё равно крайне неприятной.

Идея Ирмы была и простой, и логичной, и эффектной, и – как оказалось, убийственно эффективной. И ей, и её коллегам по «зондеркоманде Таубе» было очевидно, что такие осторожные сабжи как чета Лемме, обсуждать свою подрывную деятельность в домашних стенах не будут.

А будут только и исключительно во время вечерних прогулок... когда из-за режима светомаскировки их и обнаружить-то будет проблематично, не говоря о том, чтобы подслушать. Особенно если говорить вполголоса...

Поэтому их нужно было спровоцировать на «домашний разговор». Который будет записан технарями гестапо и, таким образом, станет неопровержимой уликой. Вполне достаточной для того, чтобы выписать им билет в один конец на гильотину в берлинской тюрьме Плётцензее.

И то в лучшем случае, ибо в последнее время Адольф Гитлер всерьёз намеревался ввести для изменников и предателей особый способ казни – повешение на крюках для мясных туш в проволочной петле. В отличие от мгновенно убивающей гильотины и стандартного англо-американского метода повешения long drop (аналогично), при этом способе казни агония могла продолжаться до получаса...

А для успешной провокации нужно было в высшей степени неожиданное, эффектное и потому эффективное представление. Которое Ирма и устроила, выступив в в роли и сценариста, и режиссёра и исполнительницы главной роли. На Оскара, конечно, не тянуло, но к этому никто и не стремился.

Под благовидным предлогом из соседних с 15-й квартир (справа и слева) были удалены их обитатели. Которых на очень короткое время сменили специалисты их техотдела гестапо, оснащённые сверхчувствительной подслушивающей аппаратурой.

Нет, видеть сквозь стены они не могли (такая техника появится лишь спустя многие десятилетия), а вот слышать – очень даже. Техника, разумеется, была подключена к стандартному коммерческому плёночному (катушечному) магнитофону Magnetophon K1 (отсюда и название этого дивайса) производства AEG-Telefunken.

Получилось даже намного лучше, чем предполагалось, ибо гестаповцам неслыханно повезло. Чета Лемме не только полностью призналась в свой подрывной деятельности, но и сообщила гестаповцам (разумеется, не подозревая об этом), что они выходят на дело в тот же вечер. Иными словами, «зондеркоманде Таубе» неслыханно повезло. Впрочем, как известно, везёт тому, кто везёт...

Так что предъявлять Клаусу и Урсуле Лемме их записанное на плёнку признание не было никакой необходимости – найденной при муже открытки хватило выше головы и для предъявления обвинения, и для того, чтобы оба Лемме дали признательные показания.

Поэтому они обы до сих пор пребывали в блаженном неведении, что их очаровательная нежданная гостья была на самом деле новоиспечённым криминальинспектором штаб-квартиры гестапо.

Поэтому пачка рейхсмарок вернулась с карман... нет, не Колокльцева, а Ирмы Бауэр. Которая и не подумала возвращать их своему начальнику, нахально заявив: «Это мои премиальные!».

Премиальные она, разумеется, одним махом спустила на туфли, чулки, бельё, косметику и прочие женские штучки. Высшего качества – Марек и Янек в лепёшку расшиблись, дабы угодить «прекрасной пани...».

То, что эта прекрасная пани ещё неделю назад увлечённо до полусмерти (а то и до смерти) забивала польских женщин – заключённых Равенсбрюка – их не волновало (и даже не интересовало) ни в малейшей степени.

Тем более, что свой патриотический долг они таки выполняли, ощутимо финансируя подпольную польскую Армию Крайову. Как при такой разносторонней деятельности они умудрялись до сих пор оставаться в живых (не говоря уже о просто фантастическом процветании), не знали, наверное, даже они сами.

Гейдриху, об этой... экспроприации Колокольцев, разумеется не должил (ибо дело семейное... или что-то в этом роде). Поэтому одновременно с орденом за военные заслуги (без мечей) первой степени Ирма получила от шефа РСХА (лично – из рук в руки) внушительные премиальные. Аж три оклада. Которые предсказуемо исчезли в том же направлении.

Продуктовую корзину Ирмы зондеркоманда Таубе с примкнувшими к ней технарями употребила по назначению в тот же вечер. Строго говоря, это было нарушением правил РСХА, но Гейдрих на это закрыл глаза (да и продукты, собственно, были не казённые); шефу крипо Артуру Нёбе (делегировавшему в зондеркоманду лвух детективов и пару технарей) было наплевать... а начальника гестапо Генриха Мюллера просто никто не спрашивал – даже в известность не поставили.

Более того, Гейдрих весьма прозрачно намекнул бригадефюреру, что он должен радоваться, что ему не влепили строгий выговор (а то и что похуже) за то, что он полгода безуспешно возился с делом, которое какая-то дилетантка из Равенсбрюка (женщина!!!) раскрыла менее чем за сутки.

Колокольцев опустился на привинченную к полу табуретку, положил на привинченный к полу стол тонкую папку и проинформировал заключённую:

«Меня зовут Роланд Таубе. Оберштурмбанфюрер СС и криминальдиректор гестапо Роланд Таубе. Я руководитель совместной группы гестапо и крипо, которая работала по вашему делу...»

Сделал театральную паузу (куда ж без этого) и добавил:

«Я здесь по собственной – личной - инициативе. Моя работа закончена – теперь Вами займётся следователь прокуратуры. Моё начальство, хоть и не запретило мне встречаться с Вами, но отнеслось к этой идее без энтузиазма...»

Это было чистейшей правдой. Гейдриху, похоже, за глаза хватило креатива Ирмы и он предпочёл бы умыть руки, передав чету Лемме прокуратуре, а затем Отто Тираку и его Народной Судебной Палате. С совершенно очевидными – и, с его кочки зрения, совершенно заслуженными последствиями.

Однако у Михаила Евдокимовича Колокольцева на этот счёт было совершенно иное мнение.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Рецензии