Бомж

Бомж появился из неоткуда. Он просто материализовался однажды из душного городского воздуха и поднятой автомобилями пыли. И только бомж явился миру, тотчас стал частью урбана, его составляющей, его пейзажем. Как являются городской панорамой парковые скамейки; воркующие голуби; спешащие куда-то прохожие; кошки, греющиеся на солнце; стучащие по рельсам трамваи; гудящие в пробках автомобили; торговцы овощами; дворники; запах из кофеин; строители; алкаши, сшибающие мелочь на остановках; полицейские; пожарные; визжащая скорая помощь; газетные киоски; смрадные мусорные баки; сонные дворы; ругань соседей; уличные музыканты; уличная еда; шумный рынок; музыка из окон; улицы; проспекты; бульвары; орущие дети; суетящиеся школьники; магазинные зазывалы; старухи у подъездов. Можно конечно все это и без бомжа, но тогда картина была бы неполной, а перспектива смазанной.
Впервые я обратил внимание на бомжа, когда тот волочил с помойки ярко розовый чемодан – гламурное инженерное чудо, мечта длинноногой силиконовой блондинки. Из-за отсутствия одного колесика чемодан колотил о мостовую. Пластмассовый корпус разносил удары не хуже африканского барабана джембе. Грохот стоял на несколько кварталов так, что пропустить бомжа было невозможно. Увидев, что я с интересом наблюдаю, он громко загоготал, приставив к виску два пальца, отдал честь – так делал бравый солдат Швейк и весело прокричал мне:
- Бон вояж, жардито!
Жардито?! Дома вездесущий интернет рассказал, что так в Каталонии степенные матроны ласково называют своих отпрысков. В переводе с местного диалекта, жардито – толстячок. Ну что тут сказать? Удивил!
Было ли у бомжа имя? Кто его знает? Вообще у бомжей бывают имена? Где-то там, в другой жизни может быть, но сейчас в лучшем случае прозвище, прилепленное к нему каким-нибудь хохмачом.
Про себя я прозвал бомжа Панчо Вилья.Уж больно бомж походил на мексиканского борца за справедливость или разбойника, – здесь кому как нравится.
Сходство казалось удивительным: маленький нос, круглое лицо, испанская бородка типа эспаньолки. Кстати, учитывая, что растительность принадлежала бомжу, борода выглядела вполне ухоженной. Следует так же отметить женскую пляжную шляпу с весьма широкими полями, венчавшую голову Панчо Вилья. Чтобы шляпа не мешала обозревать окрестности, Панчо Вилья, то есть бомж, вывернул полы, сильно задрав их кверху, и дамская шляпа стала походить на мексиканское сомбреро. Здесь нужно понимать, что мы не в пампасах, и сомбреро на голове бомжа, только что отчалившего с ближайшей помойки с ярко розовым чемоданом, выглядело весьма феерично. Высушенное ветром и палящим солнцем смуглое лицо наводило на мысль, что он только пересек пустыню Чиуауа, а на хвосте у него висел ни хухры-мухры, а сам генерал Першинг со своим восьмитысячным корпусом. Вид у Панчо Вилья, как и полагалось, был независимый и гордый. В общем облике бомжа смущали, пожалуй, только ботинки, точнее не сами ботинки, а их крохотная величина, - размер тридцать пять если не меньше, и это на ногах взрослого мужчины! Ботинки имели приличный вид, не подранные, не потертые. И если бы не скрывающая глянец пыль, вполне могли сойти за только что купленные в магазине. Но их никак не могли купить! Мне пришла в голову мысль, что бомж обворовал или пушистого идальго Кота в сапогах, или ротозея Леприкона. Похоже, что ботинки все же оказались малы. Панчо Вилья, шагая в них по улице, переваливался точно утка хромая на обе ноги. Именно по этой странной походке я позднее отмечал его еще издали, но отчего-то бомжу не приходило в голову избавиться от столь тесной и неудобной обуви.
Панчо Вилья оккупировал мусорные контейнеры в конце улицы на которой я жил. Он в буквальном смысле завоевал свою помойку в битве с компанией поберушек и маргиналов. Внешне любители спиртосодержащих жидкостей мало чем отличались от бомжа, однако, от последнего пахло не так резко, он был опрятнее, не пожирал найденное, окунувшись головой прямо в мусорный ящик, а также, как я уже рассказывал, имел запоминающуюся артистическую внешность, а следовательно и задатки харизмы.
Мусорные контейнеры стояли на стыке трех многоэтажек.Три великолепных примера современной архитектуры с приставкой “премиум”, брезгливо отгородились от грязной улицы витиеватым кованным забором. Прохожие проходя мимо нет-нет да и заглянут через прутья ограды на затейливые клумбы, целый детский городок, с асфальтированными дорожками, с окрашенными в кипельно белый бордюрами. Проход в это царство Аккуратности и Стиля преграждала калитка со звонко говорящим домофоном и двумя камерами наблюдения, напоминающими глаза мифического недремлющего дракона, сторожившего золотое руно. Даже человеку необразованному, глядя на этого инновационного стража, становилось понятно, что обойти или даже обмануть такого консьержа не получится в веки вечные. Чужих в этот уютный мир не пускали. Так что местному деградирующему декадансу не оставалось ничего другого, как дербанить в клочья мусорные баки, чем собственно они и занимались пока миссия-бомж нагло не влез и не отнял богатую делянку.
Битва случилась поздно вечером. Именно ближе к сумеркам группа местных алкашей стягивалась к переполненным бакам поживиться. Отвратительные, грязные, они разрывали пакеты, рылись в мусоре, жрали тут же, дрались, если удавалось из недр помойки выудить недопитую банку пива или бутылку крепкого алкоголя с подонками на самом дне. И тут появился бомж.
Компания бросила капаться в помойке и все разом двинулись на появившегося чужака. Пятеро шакалов медленно стали окружать бомжа заходя ему за спину. Панчо Вилья стоял спокойно, лишь принял стойку, вытянув вперед руки, сжатые в кулаки. Когда вот-вот шакалы должны уже были замкнуть круг и скопом навалиться на бомжа, Панчо Вилья издал боевой клич и ринулся в атаку.
- Кукарача, вашу мать! – заорал он и этот перл убедил меня окончательно, что бомж - стопроцентная реинкарнация знаменитого мексиканца.
Шакалы разбежались, поджав хвосты. В этот вечер бомж стал полноправным хозяином всего того ненужного, что выбрасывали благосостоятельные жильцы трех счастливых домов.
Надо отдать бомжу должное, на мусорной площадке с его появлением закрепился порядок. Больше не переворачивали полные баки с целью быстрой поживы, ветер не разносил по округе разорванные пакеты, с приходом чистоты исчезли приходившие к контейнерам крысы. В благодарность счастливые соседи специально для бомжа стали складывать картон и прочую макулатуру отдельно от баков, туда же сносили старую одежду. Макулатуру бомж сдавал, одежду получше оставлял себе, что похуже завязывал в большой узел и куда-то относил. Бомж приоделся. И хотя он продолжал время от времени щеголять в своей старой широкополой шляпе, в его гардеробе появилась витражная кепка восьмиклинка, сносная зимняя куртка - парка с капюшоном, которую он стал одевать с приходом осенних холодных ночей. Длинное кашне зеленого цвета и вылинявший двубортный пиджак придавали бомжу интеллигентный вид. Для полноты образа недоставало только очков. Глядя на него со стороны, приходило в голову, что у помойки задумавшись о смысле бытия остановился философ, или художник среди мусора вдруг решил устроить свой перфоманс. Были такие, кто решили, что перед ними опустившийся филолог. Почему филолог? Все-таки, что не говорите, а одежда очень даже красит человека.
Неизменными в его гардеробе оставались только ботинки. Для меня было загадкой, почему бомж до сих пор продолжал носить крохотули, в то самое время, когда соседи специально для него выставляли к мусорным ящикам удобные кроссовки всех мастей? Тем не менее бомж не расставался со своими ботинками, при этом, как мне казалось, стал хромать в них еще сильнее.
Однажды проходя мимо мусорной площадки я увидел, как бомж кормит воркующих перед ним голубей. Панчо Вилья снова меня удивил. В моем понимании бездомный обязан сожрать любое летающие или ползающие. Но бомж не просто кормил голубей, он отламывал от заплесневелого батона только хорошие куски хлеба, а пораженные зеленым налетом выбрасывал обратно в мусорный контейнер. То есть он еще и заботился о здоровье птиц. Птицы отвечали бомжу нежной воркотней. Голуби без боязни сгрудились прямо у его ног, били крыльями, запрыгивали друг другу на головы, когда очередной кусок летел в центр голубиного столпотворения.
Мне захотелось что-нибудь сделать для бомжа. Я подошел ближе и протянул ему сто рублевую купюру. Панчо Вильо взглянул на деньги, сверкнул глазами и, не отрываясь от своего занятия, выдал:
- В жизни своей не побирался и милостыни не просил.
Сказал, как отрезал. А я, задумчиво почесывая за ухом, не зная, что сказать, отошёл в сторону. Мне даже стало стыдно, что я вот так к нему фамильярно. Да еще и со ста рублями.
А Панчо Вилья как ни в чем не бывало продолжал крошить батон, получая судя по всему от кормления голубей если не релакс, то детский восторг от процесса.
Детский восторг у зрелого крепкого мужчины. Когда в следующий раз мне пришлось наблюдать такую радость, я невольно задумался, не является ли идиотом этот самый Панчо Вилья?
Случилось это с наступлением зимы. Навалило снега, грянули морозы за двадцать. Бомжа я стал встречать крайне редко. Возможно потому, что сам со всех ног спешил оказаться дома в тепле. А может бомж с наступлением морозов облюбовал какой-нибудь незапертый подвал или коллектор теплотрассы и сам стал изредка выбирался на стылую улицу. Выходил только лишь чтобы пополнить припасы да обойти владения и, если этого было нужно, то еще согнать со своей территории непрошенных чужаков.
Не могу сказать, что я как-то скучал без Панчо Вилья, просто проходя мимо мусорных контейнеров и завидев нетронутые, в человеческий рост штапеля макулатуры, занесенные снегом, я невольно задавался вопросом: а где бомж? А бомж пережидал морозы.
Когда наконец в воздухе перестало трещать, а под ногами яростно скрипеть, бомж наконец покинул свое теплое убежище и снова объявился на помойке. Три дня Панчо Вилья разбирал и утаскивал макулатуру. Ещё день перебирал сваленные в кучу шабалы. Наконец на четвертый день довольный бомж сыпал на снег перед стайкой воробьев, голубей и галок найденные в контейнере семечки подсолнечника.
А с наступлением темноты случилась фиеста. Тем вечером я припозднился и, решив срезать путь, возвращался другой более короткой дорогой. Спешил, как вдруг, проходя мимо детской музыкальной школы, увидел, как кто-то с воплем и улюлюканьем скатывается на пятой точке с ледяной горки. Разобрать в темноте лицо или пол катающегося было не реально. Только неразличимый силуэт на фоне белого, утоптанного снега.
Темное пятно съехало вниз, громко засмеялось, а затем, совершенно по-детски нетерпеливо взобралось на гору, чтобы спуститься вниз снова. И опять со смехом, криками и улюлюканьем. «Поздновато дети развлекаются» - подумал я тогда. Потом пригляделся. Нет, это не ребенок. Может пьяный? Я подошел ближе. В этот самый миг по ледяной стреле мимо меня визжа как от оргазма пронесся Панчо Вилья. Он затормозил у снежного бруствера, весело смеясь вскочил на ноги, и, не обращая на меня никакого внимания, схватив треснувшую детскую ледянку, побежал наверх.
- Эге-гей! Расступись народ! Дорогу! Ракета на взлет! – орал и гоготал бомж.
Он скатывался и поднимался, взбегал наверх и снова скатывался. И, наверное, не было в этот вечер никого счастливее в целом свете, каким был этот странный человек.
А вокруг не было ни души. Один лишь я, раскрыв рот от удивления, все смотрел и смотрел, как зрелый мужчина с клеймом БОМЖ (лицо без определенного места жительства), наплевав на угрюмое, отвергнувшее его общество, радостно развлекался на ледяной горке.
Я пошел дальше, но еще долго до меня доносился счастливый смех кайфующего на спуске Панчо Вильо.
В конце зимы бомж пропал. Стояла первая в году оттепель, но он ни разу не появлялся у своих контейнеров, ни разу не обошел свою территорию и ни разу не снес в приемку собранную макулатуру. Бомж просто исчез. Потихоньку в его отсутствии к помойке потянулись шакалы. Сначала осторожно озираясь, затем быстрыми набегами, а дальше все смелее нападали они на богатый «кагат». Рылись, рвали, дербанили, дрались, жадно пожирали найденное тут же у контейнеров, откидывали ненужное и несъедобное, бросая отходы прямо на проезжую часть. Пили все что горит, отвинчивали головы голубям, когда везло и удавалось их словить. Однажды зачем-то запалили контейнер. Пластиковый ящик занялся черным дымом. Удушливая гарь, подхваченная ветром, затянула улицу. Огонь потушил прибывший пожарный расчет. Растаявший от высокой температуры контейнер, бесформенной массой сплавился с асфальтом и коммунальные службы очень долго не могли ликвидировать последствие поджога.
Не появился бомж и с приходом весны. Не пришел даже тогда, когда появились листья на деревьях, а каштаны выкинули свои цветочные свечки.
Я встретил Панчо Вилья только в конце мая. Холодный циклон накрыл большую часть территории страны. Месяц выдался очень холодным. Часто шли дожди. Не короткие весенние - с громом, озоновым запахом и радугой. С неба били мелкие ледяные жалящие капли. Обложные тучи затянули непроглядной хмарью все небо до горизонта. На улицах царила слякоть и стало казаться, что в город после зимы вновь пришла поздняя осень.
Шакалы рылись в баках. Под их ногами чавкала грязь. Тянуло смрадом. Грязная, еще не опохмелившиеся алкашня негромко переругивалась, выплевывая в пространство резкую матерную брань. С неба посыпал дождь. Один из шакалов поежился под упавшими холодными каплями, что- то хрипло крикнул остальным. Другие, как по команде, уперлись в самый полный контейнер и через минуту перевернули его, вывалив содержимое прямо на тротуар. В тот момент, когда шакалы бросились разрывать полные полиэтиленовые пакеты, в конце улицы появился бомж.
Он медленно передвигался, переставляя поочередно костыли, которые врезались ему в подмышки, сильно задирая плечи вверх. Костыли явно были не по его росту. К его забинтованным ступням примотали тапочки, смятые в тонкий блин. Привязанная к ногам больничная «одева» выполняла роль подошв, чтобы марля оставалась целой и по возможности чистой. На том месте, где должны были быть пальцы, слои бинтов аккуратно вычерчивали квадрат и, отметив обрубки, продолжали линейку, скрываясь под привязанными тапками. Желтые разводы на обрубках, говорили о том, что раны еще не затянулись, а продолжали саднить и выделяли из ампутированных мест сукровицу. Любое движение при таком положении вызывает ноющую нестерпимую боль.
Бомж подошел к помойке и остановился. Капюшон парки скрывал его лицо, лишь склоченная борода, на которой каплями свисал дождь, торчала из-под непромокаемой материи. Шакалы не обратили никакого внимания на подошедшего. Они яростно разрывали мусорные пакеты, стремясь как можно быстрее все обследовать и, собрав ценное, убраться восвояси с мокрой и промозглой улицы. Бомж молча наблюдал, как «какбылюди» рвут целлофан, запускают в отходы и очистки голые руки, по которым стекает что-то зловонное и желтое. Он стоял не двигаясь. Просто стоял и смотрел. И глядя на эту застывшую в неподвижности фигуру, чуть сгорбленную, с широко расставленными в сторону костылями, мне стало бомжа очень и очень жалко. Я подошел к нему ближе и заговорил:
- Привет. Вижу досталось тебе…Я тут подумал, ты ведь только с больницы, верно? Может помощь требуется какая? Ну там, не знаю, препараты какие или таблетки? Опять же перевязка каждый день – два. А еще питаться надо. Ты…, только скажи, постараюсь помочь чем могу...
Но бомж молчал. Молчал и не двигался. Застыл словно его заморозили. Мне стало не по себе. Я подошел еще ближе и заглянул под капюшон. Бомж никого не видел. Своими темными глазами он смотрел сквозь меня, сквозь шакалов, сквозь улицу, город, небо. Сквозь весь этот мир, далеко-далеко за горизонт. Туда где тепло. Где на землю проливается крупными весенними каплями дождь, - так глядя на землю от счастья плачет небо….
Измученное исхудалое лицо было мокрым от слез. Панчо Вилья тихо плакал.


Рецензии