По эту сторону молчания. 29. Книжки Акчурина

Достаточно было Оконникову заговорить об Акчурине, как тут раздался звонок. В другое время он обрадовался бы ему, но не сейчас, потому что почти разозлил Тамару Андреевну, и вот-вот мог разразиться скандал,  так что Акчурин был тут некстати.  Он будто споткнулся на полуслове и замолчал. Затем посмотрел на жену, чтоб проверить, что та делает. Она ничего не делала. Была еще причина, по которой он повернул голову в ее сторону. Она была написана на его лице. Он как бы спрашивал ее разрешения: можно говорить или нельзя.  Вид его, побитой собаки, говорил сам за себя: если она против, то, что ж, он подчиняется, но… В это «но» он вложил больше всего чувств, может быть, все, которые у него были. Тогда, снизойдя к нему, так  сказать, с высоты, где она почти под облаками, а он там, где есть, где и положено ему быть, на грешной земле, сжалилась над ним: «Ну, иди», - сказала она ему. Она была недовольна, и то, что сказала, через силу, стоило ей большого труда, но все ж разрешила. Оконников, делая вид, что ему все равно, даже не хочется разговаривать с Акчуриным, вышел в коридор. Здесь он перестал хмуриться, и по его виду нельзя было сказать, что этот разговор ему в тягость. Он улыбался, махал правой рукой, когда разговаривал с ним, хотя зачем: тот его все равно не видел.

-Я считал, раз она в больнице, то не надо спешить с книжками. Но сегодня утром она позвонила и тут же, так сказать, с порога спросила: «Ты думал, что я умерла?» «Ничего я не думал», - ответил на ее, прямо скажу, неожиданный вопрос я. Не потому что, странный (как я мог такое думать, хотя думал, но то было больше похоже на фантазии, воображаемое развитие событий, чем на надежду, мечту, наконец), а потому что не ждал, что позвонит, вернее, я был уверен, что это произойдет, но не так скоро, а когда-нибудь – в будущем. В тот момент я поймал себя на мысли, что лучше б она эти книжки выбросила. Мне так неприятно было слушать ее голос!  «Так вот, не надейся», - слышу в трубку. Я уже давно перестал надеяться. Нет, я, еще раз повторяю, не желаю ей смерти. Но мне хотелось бы, чтоб она оставила меня в покое. Мы уже десять лет как не живем вместе, а она то вдруг, и ни за что не подумаешь, что такое возможно, что снизойдет, приедет и спросит: «Ты собираешься давать деньги на свадебный подарок?» - (Это, когда Витя женился) или вдруг привезет колбасы: «А ты можешь позволить себе купить колбасу?»  Не могу. Откуда у меня деньги? Денег у меня нет. И так спросит, с такой интонацией, с таким даже не чувством, а старанием, и в нем (этом старании) весь ее многолетний педагогический опыт, как надо поучать, и, может быть, с хорошим намерением, а я это понимаю так, чтоб непременно унизить. И потом посмотреть, как это униженный выворачивается, чтоб и не ответить грубо, и сохранить лицо, то есть достоинство.

-Ну, а в этот раз? – поторопил приятеля Оконников.

-А в этот раз опять о книжках: когда, мол, заберешь, они мне мешают. Чем они ей мешают? Я уже спрашивал ее, мол, чем. Не говорит. Мешают и все.

-И когда? – спросил его Оконников.

-Давай завтра, - сказал Акчурин и назвал время.

-Хорошо, - согласился Оконников и положил трубку, так как тут в коридор вышла Тамара Андреевна.

«Ну, что? Поговорили?» - спросила она мужа. «Поговорили», - хмурясь, ответил тот. Стоит ли говорить о том, что опять началось: «Зачем он тебе нужен? Ты можешь прекрасно обходиться и без него. От него одни неприятности» - и т.д. и т.п.

В десять, как и договаривались, Оконников был у Акчурина. Тот жил на Школьной. Это в другом конце города. Когда Оконников позвонил в дверь, ему открыла Анна Ивановна: «Это ты, Петя?» Акчурин рассказывал ему, что та почти ничего не видит. Теперь он вспомнил об этом и посмотрел на нее с некоторым любопытством, чего раньше никогда не делал, обратив внимание на светло-синие глаза, при этом отдавая себе отчет в том, что так нельзя, некрасиво, потому что это для того, чтобы убедиться, что действительно не видит, хотя он ведь знает об этом, и как бы, проверяя, как это, когда, набравшись наглости, рассматриваешь, и можно вложить разные смыслы, хоть крути дули, хоть показывай язык, и ничего не получишь в ответ, никакой реакции.

-Я, - ответил он, хотя отвечать было необязательно: она почувствовала, что он, и в этом случае, ее чувствование было самым достоверным, таким, если б она видела, не его конкретно, а вообще, то есть весь мир был перед глазами (или в ее глазах).
 
У них малогабаритная четырехкомнатная квартира. Чтоб было понятно, что это такое, достаточно было заглянуть на крохотную кухню. Акчурин сидел за столом, придвинутым к стене, и, наклонившись над миской, жевал – место было только для Акчурина и стола.

-Он сейчас, - сказала Анна Ивановна, приглашая его пройти в гостиную.

Оконников вошел в открытую дверь. Мебель старая и казалась бедной. Ее не меняли со времени заселения квартиры, а это было очень давно.

От дивана исходил резкий запах амиака. Поэтому Оконников некоторое время стоял у двери, соображая, куда сесть: на диван, или в кресло, - и выбрал кресло. 

Рядом с креслом, у стены, стоял сервант с хрусталем и двумя десятками книг. Сверху (на серванте) портрет Акчурина. Художник изобразил его в кресле, в котором теперь сидел Оконников. Правая рука лежала на подлокотнике. Он кажется торжественным и строгим. В целом, получилось очень похоже: та же прическа, те же черты лица. И наивный официоз был очень кстати, так как в какой-то мере отражал его характер. Не лишней была ироничная (блуждающая) улыбка на тонких губах. Кажется, что он так любуется собой. Акчурин всегда заблуждался насчет себя и своей внешности. А однажды так почти рассмешил Оконникова. «Как я выгляжу? Похож я на алкоголика?» - спросил он его ни с того ни с сего. «Не похож», - сказал тот, хотя, как определить алкоголика, если он, к примеру Акчурин, уже не пьет и, так сказать, полон прекрасных устремлений  к будущему и уже строит разные, порой фантастические, планы, считая переворот в своей судьбе делом решенным, что, мол, теперь все будет по другому, лучше, и поэтому огонь в глазах, посвежевшее лицо, что может ввести в заблуждение, и пойди узнай, кто перед тобой (ни за что не узнаешь).
 
Тут появился Акчурин.

Он развалился на диване, и было непонятно: едут они к Ларисе, или же ему не до книг, а есть более важные дела, решение которых не терпит отлагательства. Дел у него не могло быть. Но он мог такого напустить туману, что казалось, что, действительно, без него не обойтись и там, и там, и всем нужен. Вот и теперь, когда Оконников спросил его, как дела, тот вспомнил своих покровителей.

-Неделю назад звонил Валера. Меня или не было, или же я пьяным валялся на диване. Что скрывать - валялся. Вот здесь, - он ударил кулаком по дивану. – Мразь! Это я о себе. Он звонит, а я пьяный. С ним разговаривала мать. Он просил, чтоб я перезвонил. А я не сделал этого. Спрашивается, почему? - Валерой он называл Валерия Петровича – чиновника из областной администрации.

-Почему? Разве это сложно. Набрал номер телефона и вот уже звонишь – пиии, пии, там отвечают, - тут Оконников рассмеялся.

-А потому, что сам не знаю почему. То мне казалось, что сейчас позвоню, и голос выдаст, что с перепоя. А мне не хочется, чтоб он думал обо мне плохо. Я ведь для него не то, что на самом деле. Он очень большого мнения обо мне.

-Ну, а позже? Кстати, можно и сейчас.

-Как ему объяснить, что не в тот день, а через неделю? Хотя можно придумать что-нибудь: что потерял телефон, а теперь вот нашел, - или что-то в этом роде. Но я не могу так сразу. Надо настроиться. И тут опять же все упирается в голос: одно слово, когда ты уверен, а другое, когда ты отчаянно рефлексируешь,и все больше не в свою пользу, а с критикой, и поэтому не говоришь, а мямлишь.

-Ладно. Все это психология. Она здесь не причем. Просто тебе лень.

-Точно, что лень. И это другая причина, по которой я не позвонил. Позвоню позже.

-Давай уже поедем, если мы едем. Мы едем?

-Конечно, едем. Сейчас оденусь, - сказал Акчурин, и с трудом оторвался от дивана.


Рецензии