Однажды в СССР. Книга первая

               

               Александр НИКИШИН
                Однажды в СССР
                Роман

                The Winner takes it All!
                («Победитель получает всё». Песня группы
                «Aбба», Швеция)

                «…А ухо не в порядке, делай зарядку
                И берегите уши для подслушиваний!»
                (Запрещенная поэма «О конвергенции».
                1975 г.)
               
                «Яйца видим только в бане.
                С Новым годом вас, рижане!»      
                (Рижский фольклор 1978 года)





КНИГА ПЕРВАЯ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК               

Глава первая
СЕКС С НАЦМЕНКОЙ
1.
Жарким утром 13 августа 1978 года двое молодых людей вошли в трамвай маршрута Межапарк - Рига Товарная. Один был высокий, худощавый, длинноволосый. Одет в дефицитный джинсовый костюм «Wrangler», коричневые тупоносые ботинки на платформе и голубой батник, распахнутый на груди.
Второй в сером мятом костюме и галстуке, на котором, если приглядеться, можно было обнаружить пятна явно гастрономического происхождения, был плотный, широкоплечий, ростом ниже, стрижен коротко, смотрел исподлобья и внешне был похож на борца или боксера, вышедшего на пенсию. Вид у обоих был несвежий. Судя по всему, они провели бессонную ночь не за чтением романа «Сестра Керри». Спор, который они продолжали, войдя в вагон, вызвал у пассажиров нездоровое любопытство - женщины какой национальности сексуальнее?
- …Вот ты упёрся! – горячился тот, что был в помятом костюме. - Жить с бабой другой национальности, это как иностранные марки собирать. Ты не собирал? А я собирал. И я тебе так скажу: это настоящий, полноценный кайф. Каждая новая марочка, если это не «Почта СССР» – счастье и удовольствие. Ты берёшь её щипчиками…
- Кого?
- Марку!.. И заходишься от восторга: о, Рио-Рио! О, Ямайка!.. Названия будят твою фантазию, расширяют кругозор, ты становишься духовно богаче. Так же и с женщинами, а особенно, с нерусскими.
- А с латышками?
Второй даже оскорбился:
- Ещё скажи: еврейки! Я ж тебе про иностранок...
- А если наша уехала на пмж в Америку? Не иностранка?
- Я тебя умоляю! Ты этих пмж видел? – помятый скривился. – Шлют фотографии с подписями, я лично читал. «Мы с Мосей богато живем на Брайтоне!» Задрипанная халупа, зато на столе водка Smirnoff и много-много колбасы! Правда, вся посуда из пластика!
- Да ладно!..
Эти двое не предполагали, что свидетелем их горячего спора был Виктор Аркадьевич Симбирцев, подполковник КГБ собственной персоной, курировавший вопросы идеологии. Знали бы, вылетели пробкой и бежали, не оглядываясь, от греха подальше. Но Симбирцеву не было до них дела. По правде говоря, разговор он стараляс не слушать и даже пытался продраться через страницы книги, которую взял с собой.
 В трамвае он не ездил давно и эта поездка была вынужденной. Утром позвонил водитель его персональной «Волги» и ноющим голосом сообщил, что на мосту через Даугаву у него полетел карданный вал и теперь он ждёт вторую конторскую «Волгу», чтобы отбуксировать машину Симбирцева на ремонт. Узнав это, подполковник не стал ждать замену и поехал трамваем маршрута №15. Чтобы не скучать, прихватил с полки серый томик, сунул его, не глядя, в финский «дипломат» с тисненой эмблемой будущей Московской летней Олимпиады. В трамвае повезло, нашёл место у окна. Вынул из книгу, и, увидев, что взял Бунина - абсолютно не подходящее чтение в общественном транспорте. Огорчился, но не сильно.
Бунина любил, особенно его рассказ «Солнечный удар». А вот первая фраза, которую выхватил из книги, очень не понравилась: «…Его внутренности бросили в помойную яму…»
С добрым утром, товарищ Симбирцев!
«Не понял, - подумал он, - какой же это Бунин!».
С удивлением взглянул на обложку: «Да нет, Бунин». Он оглянулся по сторонам: трамвай был набит битком. Лица у людей серые, безразличные. Рабочие, служащие. Держась за кольца и поручни, многие дремали на ходу. Царила общая обреченность. Почти как у Бунина:

«…Мозг погрузили в банку со спиртом, а сердце - в свинцовую коробку, которая заключена была в серебряный вызолоченный ларчик. Задача состояла в том, чтобы тайком вывезти тело… в аббатство Сельер, находящееся от Парижа в тридцати лье… Доставить нужно было не без хитрости, не стесняясь средствами и как можно скорее…»

Рассказ Бунина о похоронах Вольтера, ядовитого, желчного, неспокойного старикана, объявившего войну всем богачам и правителям мира, а заодно и общественному вкусу высшего класса, никогда не попадался на глаза Симбирцеву, который, надо сказать, читал много и в управлении слыл интеллектуалом. История с похоронами Вольтера заинтересовала Симбирцева, что-то где-то слышал про это, но как-то вскользь.
Боясь, что останки великого философа и просветителя растерзают религиозные фанатики за призывы уничтожить католическую церковь (века пережил вольтеровский призыв «раздавите гадину!», ее взяли на вооружение суровые лекторы общества «Знание», которые специализируются на критике религии), родственники решили схоронить его тайно. И как можно скорее. Тело туго-натуго спеленали свивальниками, надранными на скорую руку из простынь, из-за чего бедный Вольтер стал похож на египетскую мумию.   
Бедный, бедный философ! Вот вам – судьба…

  2.
…Двое, нависая над Симбирцевым, не умолкали не на секунду. Тот, что помладше, больше слушал, а второй говорил громко, ничуть не смущаясь, о таких вещах, о которых, по представлению Симбирцева, говорить на людях было просто неприлично:
-  Наши бабы против иностранок – как «запорожец» против «кадиллака»! Захожу я к ней…
- К иностранке?
- Да к нашей! - Он изобразил руками что-то, похожее на снеговика. – Я с цветами, при галстуке, весь праздничный, а она встречает – бигуди, старый мятый халат и щлёпанцы. Ой, говорит, ты посиди, а я сейчас! И на моих глазах начинает выдирать из башки газету с клочьями волос. Ну, как? Я развернулся – извините, говорю, мадам, забыл на улице кошелёк...
- Не вернулся?
- Свалил, хотелось бы по-честному. Ррзве иностранка в бигудях выйдет? Да никогда!
«…Грамотей, - подумал Симбирцев с непонятной неприязнью. – В «бигудях»!»

Не хотел признаваться подполковник, что злился он на себя. Серьезный человек, а в два уха слушает и слушает всю эту чушь не без интереса. Вот, в чем дело!

-…Или она в рваных спортивных штанах? С вытянутыми коленками! В халате во-от с такой дырой от раскаленной сковородки с пятном от пролитой на подол томатной пасты? В старых шерстяных носках из собственной собаки? А иностранки! Чулочки там, стрелочки, трусики - все новенькое, чистенькое…

- Да ладно, это, видимо, тебе лохушки попадаются...

- Была одна... Купила новые зимние сапоги какого-то нашего Урюпинска, не могу, говорит, с ними расстаться. Ложимся мы, значит, чувствую - воняет чем-то.
Принюхался - резиной! Как в лавке шиномонтажника. А это она свои сапоги-скороходы у кровати поставила! Ни о чем думать не мог, только о покрышках, ниппелях и домкратах…

«…Вольтер был одержим кошмарным страхом, что после его смерти тело его будет брошено, как падаль, что враги его правы, предсказывая огромный скандал, который могут учинить при его погребении религиозные фанатики. Надо, значит, было этот скандал во что бы то ни стало предотвратить…»

Симбирцев, снова и снова вчитывался в бунинский текст и ничего из прочитанного не понимал. Над его головой громким шепотом рассуждали об иных, запретных материях и он – как и все в вагоне - вынужден был это слушать.

- …А в сексе они вообще звери, не то, что наши! У-у! У меня знакомый в Будапеште.

- Да ладно!

- Точно тебе говорю. Ты их в дверь, они в окно... Да что тут сравнивать! Иностранки и наши - небо и земля, хотелось бы по-честному!
 
- Да мало ли что говорят. У тебя ж не было?
- Кто тебе сказал?
- Да ладно! Где?
- В чуме, хотелось бы по-честному.
- В каком еще чуме?
- …Не то бурятка, не то корячка! Короче, чума в чуме.
- Так это ж не иностранка!
- Какая разница? По Ивана Грозного это была самая что ни на есть заграница!
- И что ты там делал?

Симбирцев прислушался: сработала профессиональная привычка.

- Загорал. В сугробах! – съязвил плотный. – Вот, етить твою, любознательный! Шерлок Холмс! Конечно, работал, хотелось бы по-честному! Где я только не работал. Но не суть. Нацменка. Смешная, трубку курит, длинная и плоская, как весло. Лицо в морщинах и водку пьет как воду. Раздавили мы с ней пузырёк, хотелось бы по-честному, нельмой и оленининой заели это дело, захорошело так и всё меня забавлять стало: чум, шкуры, костерок этот посредине, ну и она сама персонально, как женщина.

- Да ладно!
- Вот тебе и «да ладно»! Дай, думаю, попробую, как там у нерусских это все устроено. Ясное дело, не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки… И говорю ей: «Се ву пле, мадам, не пора ли нам пора?..»
- А она?
- Невозмутимая, как тюлень! - тут он ещё ближе придвинулся к тому, что помоложе, – ничего, значит, не ответила, жопу на топчанчике отодвинула, ложись, мол и сама себе подол задрала.
- Ну да!

3.
- Вот тебе и «ну да»! Аж до самого пупка! Мне не по себе стало. И, знаешь, все по-другому! -  Тот, что пониже, стал говорить шепотом, заставив вагон затаить дыхание и напрягать слух. Симбирцеву повезло, что был рядом! - Трусов, сам понимаешь, нет, где их стирать? Что характерно, эта зараза даже трубку изо рта не вынула, и пыхтела ею, пока я на ней сопел: пух, пух! «В голове моей опилки, да-да-да!» Ни стона, ни крика, ни писка, ни тебе указаний каких, тишина, как в пустыне Гоби, хоть я и старался как мог, не хотел ударить в грязь лицом  перед восточной частью моей страны; все сделал, короче, прямо в неё, а она хоть бы хрен, ноль эмоций!..

- Ноль?

- Я тебе говорю, хотелось бы по-честному!

Симбирцев бросило в пот. Такие разговоры в общественном транспорте! Да еще с утра пораньше? Совсем пацаны без тормозов!

     «…на него напялили халат, на голову надели ночной колпак, на ноги - ночные туфли. А покончив с этим, потащили ряженые остатки великого человека вон из дому, во двор, посадили их в карету, - она была голубая, в звездах, - напротив велели сесть лакею, который должен был держать и не давать покойнику падать, а кучеру приказали гнать лошадей что есть мочи…»

-… Сполз с нее на медвежьи шкуры, тулуп скинул, жарко ж после физических упражнений; тут она трубку вынула и говорит: «Ты кончила, товарища?» Я говорю: кончила, кончила, все в порядке, Ворошилов на лошадке! «Лежи, - говорит, - товарища, отдыхай, будем чай пить». Ей богу! Встряхнулась, зараза, подол оправила и потопала, етит твою, снег в чайнике растапливать. Как скала! И, что меня просто добило - трубка в зубах! Так и не вынула! Прямо, как Сталин!..

- Взял бы и сказал ей: вынь.
- Это она нарочно. Мстит русским за Ермака, который Сибирь подмял…
 
«…Лакей, по прибытии в Сельер, был сам близок к смерти от страха, пережитого во время скачки до Сельера, в темной карете, лицом к лицу с качавшимся мертвецом. Однако доставлен был мертвец в Сельер в целости, в сохранности весьма быстро, и так же быстро было и доделано дело...»

- А дальше?

- Вылез я из чума по малой нужде, стою, хотелось бы по-честному, струйка журчит, кругом тундра на миллионы километров, тишина, олени пасутся, простор аж звенит. И кажусь я себе от обиды на неё и на этот мир каплей вот этой самой мочи. А что, думаю, молодец баба! На хрена, мол, суетиться под клиентом, страсти какие-то там, мордасти изображать, надрываться, тут силы надо беречь, чтобы выжить и не слететь с катушек, всё правильно делает, природа ей диктует такой темп жизни… Ты и Вселенная, как в космосе. Кстати, а ты никогда не задумывался: какой в невесомости секс? Там же никто ничего не весит?
 
- Это к Николаеву! Это ж он с Терешковой летал.

- Ну да, только в разных кораблях. Дистанционно, так сказать…

- Вербально!

- Непорочное зачатие. Ты её – фьить, а она – в иллюминатор!

Уж тут Симбирцев не выдержал. Его терпению пришел конец! Захлопнул книгу и уже рот открыл, чтобы окоротить балабола: кончай, мол, трепаться, но не успел. Тот, который постарше, с громким воплем: «Хватай мешки, вокзал отходит!», кинулся к двери, увлекая за собой второго.

Трамвай лязгнул, тормозя: «Улица Мельничная", "Дзирнаву иела»!

4.
«Мельничная», на всякий случай запомнил Симбирцев. Сработала профессиональная привычка. Молодые люди, толкаясь, с криками: «Дайте пройти! Да пропустите, мы выходим!», попытались покинуть вагон, но сразу это сделать им не удалось. В дверях случился затор. Навстречу людям, сдерживая поток, лез, не разбирая дороги, судя по всему, кто-то мощный и габаритный, опрокидывая людей по сторонам и блокируя выход. Симбирцев попытался его разглядеть и вытянул шею. Человека он разглядел не сразу. Сначала увидел огромную, судя по запаху, с помойки, коробку из-под телевизора «Темп», которую человек использовал в качестве тарана. Пассажиры требовали прохода, взывали к его совести, кричали и ругались, но тот, кто прятался за коробкой, только визгливо отбрёхивался и пёрся, пёрся с нею вперёд, пока не уткнулся в Симбирцева.

И только тогда разглядел его подполковник, когда, отдуваясь и бормоча что-то злое, тот ахнул коробку на пол, отдавив ноги соседям. Перед Путиным предстал старый, худой, потный и очень злой старик-еврей. Симбирцев, увидев, оторопел: Вольтер!

«Вольтер» глядел на Симбирцева с плохо скрытой злобой.

«Здрасьте, - подумал подполковник, – я ваша тётя!». Вольтер, вылитый Вольтер, каким его изображали в его книгах, только очень и очень побитый жизнью и беззубый! В гадкой, треснутой тюбетейке, чёрном засаленном двубортном пиджаке образца сороковых, мятых серых брюках той же поры, у которых сильно пузырились колени и в стоптанных башмаках. От «Вольтера» странно пахло: смесь нафталина, чеснока, соленого огурца, лука и солёной рыбы. И ещё чем-то таким, что вызывало тоску и взывало к состраданию.

Горящие, как угли, глаза бегали по сторонам, и весь он был на взводе, как курок пистолета. На Симбирцева смотрел почему-то недобро, видимо, сразу невзлюбил его. Чёрт поймёт такого рода людей, на что они могут так реагировать?  На Симбирцеве был костюм с иголочки, галстук, а в идеальной белизны манжетах накрахмаленной белой рубашки сверкали недешевые запонки. Что вызвала ненависть деда к Симбирцеву? Его опрятный внешний вид? Галстук и золотые запонки? Черт его знает.
Проходя мимо, он нарочно, всем каблуком грязных говнодавов наступил Симбирцеву на ботинок и хорошо вдавил.

Глава вторая.
ЭЙ, ВРАТАРЬ, ГОТОВЬСЯ К БОЮ!
Рига, тот же день. Полдень

1.
- Пятерку до понедельника! – дверной проём закрыла крупная фигура моего дружка Игоря Зилова. Таинственная личность. Где живёт, с кем живёт, никто про него не знает. Якобы оформил фиктивный брак с какой-то тёткой из угловой столовки, что на углу улиц Ленина и Дзирнаву («Мельничная»). Так просит в долг, словно это ты ему должен. – А лучше десяточку, хотелось бы по-честному.
Вчера ночью мы с Игорем хорошо покуролесили и у меня в кармане последний рубль. До получки ещё как до луны, и от Игоря я отбиваюсь руками и ногами, как новый кумир молодежи – Волонтир в роли десантника-прапорщика из фильма «В зоне особого внимания».
– Тебе ж премию дали. Как начальству!
- Если бы! Скотина заявила: «Тебе, Зилов, не полагается, ты на «летучке» сидел пьяный». А я не пьян был, я был с похмелья, две больших разницы! И свидетели есть! А он мне: «Ничего не знаю!» И не дал. Хохол упрямый, бендеровец!
Имя-фамилия «скотины», «хохла» и «бендеровца» - Николай Иванович Мищенко, в просторечии Кока-Коля - наш замредактора. Сидит на кадрах-финансах, следит за дисциплиной и порядком. Завхоз с широкими политическими полномочиями. Отвечает за всё – от унитазов до партвзносов. Держит нас всех – от уборщицы до секретариата – в черном теле. Гадкий типчик, я его не люблю. Когда-то работал на Рижской киностудии, потом его перекинули к нам. В журналистике ноль, зато всё про всех знает – кто с кем, когда, сколько раз и в какое место. Нос курносый, глаза-бусинки хитрющие, едкие, как хлорка, залысины, уши плотно прижатые, как у собаки. Зато одет наш Кока-Коля по «фирме». Дружит с «центровыми» и даже зубы чистит «Коллинзом»! Читает только Фолкнера, курит только «Мальборо» ни с кем никогда не делясь и наверняка, гад, слушает «Голос Америки».
Да он настоящий шпион, Мальчиш-Плохиш, стукач! Так многие считают в редакции, но до поры до времени помалкивают: как бы не остаться без премии или без работы. У Кока-Коли странная манера моргать часто-часто, когда о чём-то думает, и облизывать губы. Сидим на летучке, а он моргает и облизывается, моргает и облизывается. И что-то там в башке все время подсчитывает, анализирует, кумекает. Виден даже ход его мыслей по вздувающимся на висках венах.
- Убить его мало, Кока-Колю, - говорит Игорь, который очень надеялся на премию.
Зилов Игорь Сергеевич не только мой друг и собутыльник, но также и.о. (исполняющий обязанности) зав отделом промышленности газеты «Красный факел», в котором я работаю. Самого большого и самого серьёзного отдела после пропаганды. «Хотелось бы по-честному!» - его присказка, везде её вставляет. Если Зилова будет искать милиция, найдут в пять минут по внешним приметам: огромный мужик с пудовыми кулаками и рожа круглая, сковородой, красная, а нос курносый. Поллитру водки в руку возьмёт и спросит, не пряча за спину: «Ну, кто угадает, в какой руке? Тому налью полстакашки!».

2.
Кстати, как всегда - забыл представиться: Саша Кандидов. Со мной это бывает. Начну говорить, а только потом вспомню, что забыл себя назвать. Всё из-за моей дурацкой фамилии. Моя фамилия - мой крест и моя головная боль на всю жизнь. Если вы Иванов или Озолиньш и представляетесь: «Иванов» или «Озолиньш», - вам же никто и никогда не скажет в лицо какую-нибудь глупость по поводу вашей фамилии, а если я скажу: «Кандидов», то все сразу настораживаются, - ага, где-то я слышал вашу фамилию, вот только где, где, где? До печёнок достали этими «где»! Потом, покопавшись в помойке своих мозгов, всё там внутри перехреначив, вдруг озарятся: да вы случайно не родственник «тому» Кандидову из фильма «Вратарь»? Нет, но вы можете себе представить более идиотский вопрос: случайно не родня ли я вымышленному герою Антону Кандидову из советского кинофильма «Вратарь» тридцатых годов? Что, не помните этого фильма? Да ладно, просто забыли! Там ещё поют песню Исаака Дунаевского:

Эй, вратарь, готовься к бою.
Часовым ты поставлен у ворот.
Ты представь, что за тобою
Полоса пограничная идет.
Физкульт-ура,
Физкульт-ура, ура, ура, будь готов…

Ну и так далее про защиту наших священных рубежей от всевозможных гадов и врагов. Пропаганда чистой воды. Все в фильме положительные, хорошее борется с отличным. Кстати, мы с Кандидовым киношным похожи и внешне, и даже характерами – жизнерадостные идиоты, но очень обидчивые. Теперь, когда в миллион первый раз меня спрашивают про родство с этим «физкульт-ура», которого придумал Лев Кассиль, я с милой улыбкой, держа фигу в кармане, отвечаю: а как же, конечно ж родственник, дедушка мой! Футболист известный, Кандидов, друг Пеле, Гарринчи и Эйсебио, слышали про таких? И что вы думаете, эти дураки верят! Чуть ли не автограф просят.
Итак, я – Кандидов Александр Иванович, русский, не привлекался, холост, хотя все меня через раз пытаются женить, образование высшее, университетское, правда, чуть не исключили. Крутили в общаге пленку с Галичем и на словах: «И старуху-мать, чтоб молчала б..дь!» раскрывается дверь и в комнату врывается комендантша наша хромая с комиссией из особо доверенных; не защищай я честь университета в сборной по боксу, выкинули бы меня в два счета. Если еще будете такие песни крутить, пообещали нам, с университетом вы распрощаетесь.
Так, что ещё положено говорить? На оккупированной территории не был, т.к. родился через десять лет после окончания войны, хотя «лесные братья» шуровали в лесах Латвии до середины пятидесятых. Отец – моряк, родом из-под Тулы, мать – из-под Новгорода. Встретились в Латвии после войны, как многие пары. Латыши таких называют «русские оккупанты». Мне 23 года, работаю в газете «Красный факел». Короче говоря, ничего особенного, поэтому я лучше расскажу про моего дружка Игоря Зилова.
Он отличный чувак, если, конечно, закрывать глаза на его два миллиона недостатков. Первый и главный - он любит приврать. Надо или не надо – врёт и врёт. Врождённая привычка, что ли? Такие турусы на колёсах разведёт, такую лапшу на уши повесит – мама дорогая! Врёт направо и налево, зевая при этом притворно: чуваки, я третью ночь не сплю, тружусь в поте лица. Все: ух ты! А над чем трудишься? А он: да над романом из жизни молодёжи. В стиле «Остановиться, оглянуться» Жуховицкого.
И начинает со значением декламировать эпиграф к этой книге, словно сам его сочинил:

Остановиться, оглянуться,
Внезапно, вдруг, на вираже,
На том случайном этаже.
Где вам доводится проснуться.

 Какой роман, какой там «остановиться и проснуться», если на его квадратной роже, как на наскальных рисунках древних пещер буквально начертано: этой ночью где-то квасил, той – по бабам таскался, еле ноги приволок на «летучку». Синяки под глазами на всё лицо - в карты дулся до утра в катране на большие деньги, в подпольной квартирке, которую снимают для азартных игр! Зилов – не стопроцентный, а тысячепроцентный игрок. Совсем, как говорится, пропащий. Ф.М. Достоевский в кубе. Верит, как тот, что сорвет солидный куш и попадет в сказку. Есть выражение: «танцуют все!». А у Игоря коронное – «играем на все!». И во всё. Безразлично, вот что, лишь бы на интерес. Карты, шашки, шахматы, пинг-понг, нарды, да хоть и в «прятки»: нашёл – гони «рупь»! Ещё есть футбол с правилами, которые придумал он сам. Ногой с расстояния полметра загнать мяч в ножки табуретки; ставка – рубль. Если забил первый, рубль становится двумя, ставка удваивается; если забил следующий – учетверяется. Если снова забил первый – на кону уже четыре рубля, помноженные на два. И так до бесконечности. В такой футбол можно дуться часами, пока у кого-то не дрогнет нога. Удар с полметра – мяч летит в штангу! Ну, как вам? Тогда всё – только стреляться, потому что на этой ерунде легко профукать всю зарплату, что у меня с Игорем и было, после чего я перестал с ним играть вообще. И до сих пор не играю, несмотря на то, что он меня постоянно шантажирует: ах, не будешь играть? Тогда дежуришь в среду по номеру! А в среду сборная СССР играет с Германией!
В день выдачи зарплаты с Игорем нельзя стоять у кассы; увидит у кого в руках деньги, тут же подлетит: давай в «железку»! Правила игры проще простого: если на твоей купюре номер больше, ты выиграл. Ну, какой? Или начнет складывать номера машин. Едет «Волга», а навстречу ей «москвич». Тут же: «На кого ставишь? Я – на «Волгу»! У «Волги» номер 56-27 ЛАТ, а у «москвича» - 39-07 ЛАК. У «Волги», в сумме, 20, а у «москвича» - 19, Зилов победил, гони рубль! Телефон звонит, Игорь тут же: делаем ставки! Мужик звонит – трёшка, баба – «рупь»!
Кличку «Три Карты» он заимел, когда, по его же рассказу, просадил в «буру» целых 3 тысячи рублей. Если не врёт, у какого-то залётного шулера. Ранним утром, когда птички только просыпались, тот собрал карты и сказал: «Хорош, Игорь, давай рассчитываться! До 12 ночи отдаёшь, то 2 с половиной. После полуночи – все три...» Игорь, как он рассказывает, схватил такси, облетел всех, кого знал, назанимал, где только можно, у него ж зарплата 150 рублей в месяц, никогда ничего не копил, откуда взять финансовый источник?
За минуту до полуночи приехал к шулеру и бухнул перед ним авоську с деньгами: мой тебе должок! А там трояки, пятёрки, десятки. По его рассказу,  шулер этот, «скот безрогий, такая профура», посмотрев на часы, даже скривился от досады и ещё чего-то там долго нудел: «На паперти, что ли, трояки насобирал?».
Другой бы на месте Игоря остепенился, перестал бы играть, но не он. Это не в его стиле. Зилов у нас поклонник Ницше – «живи в опасности»! В ней и пребывает перманентно из-за карточных долгов. Так вот, он снова пошёл в катран, взяв с собой всю свою месячную зарплату, мой аванс копеечный, ещё чей-то, всё под честное слово… Поставил, короче говоря, эти деньги на кон и за ночь вернул проигранное!.. Пока играл, твердил, рассказывает, сквозь зубы, почти как Герман в «Пиковой даме»: «Три карты, бля, три карты, бля, три карты». Так эта кличка и  прилипла!..

3.
- Нет, но какой гад! – это Зилов про Кока-Колю. Никак не успокоится.
Пятёрку если в долг – то значит выпить-закусить, видимо, карманы его снова пусты, ночью проигрался, а если десяточку, то – опять в катран в надежде отыграться и даже взять «сверху». Привет от Фёдора Михайловича Достоевского. Его игрок рядом с Зиловым - игрочишко!
- Есть рубль, - говорю честно. – Но только до завтра, я и сам на мели.
Считаю в уме: сколько до получки? Раз, два, три… четыре дня! Кушать хочется, а денег почти нет. Я сижу в своем крохотном кабинете в здании редакции по улице Дзирнаву и, чтобы заглушить голод («…Буратино сидел в углу коморки Папы Карло и тихонько икал от голода…»), стучу на машинке с бешенной скоростью никому не нужный рассказ про подводную лодку и конец света. Чтобы пожрать, можно набиться в гости к кому-то из семейных дружков. Только вопрос – к кому? Тут все всё знают и понимают, поэтому проблем нет. Пожрать у товарища - норма жизни для многих корреспондентов «Красного факела». У меня зарплата 115, комнату снимаю за 40, остальное – комсомольские взносы. Шутка! Остальное нужно растянуть на целых 30 дней. В общем-то жить можно и на 30 копеек в день, - буханка хлеба и бутылка кефира, - если бы не всякие обстоятельства в виде этого списка: Блинову – 20 рэ., Наташка – 7 рэ., Славке Дижбиту – 25 рэ., 7 – Тане, 33 – Светке Фесенко, 5 – Дальке Трускиновской. Как целую зарплату вернуть с зарплаты?
Игорь вздыхает: «Ладно, пусть рубль». Берёт и тут же приглашает в недешевый «Дзирнавниекс» («Мельник»), через дорогу от конторы. Широким царским жестом. Крёз недорезанный! У него дрожат руки и сухо во рту. Молча глотает слюну, он голоден, и ему надо срочно опохмелиться. В кафе Зилов столкнулся с непростым выбором: на что потратить рубль? И выходило: или поесть, или выпить. Третьего не дано.
- Что мы тут имеем? – спрашивает, обхватив руками больную голову.  – Зачитай меню.
- Если на рубль, то выбор небольшой. «Сосиски молочные – 33 копейки», «яичница – 44 копейки», «яичница с ветчиной».
- Хочу с ветчиной.
- …64 копейки.
- Чёрт! А выпить?
- «Водка «Экстра», 100 граммов» - пролетаем, рубль 20 копеек, «коньяк армянский» - пролетаем, 2 рубля 100 граммов. Есть «Шампанское, 100 гр. – 68 коп.»
- Шампанского за 68 коп тогда. И сосиски.
- Не хватит ни фига.
- Вот, ёлки зелёные, - мрачнеет Игорь. – А что ещё есть выпить?
- Полно всего! Есть «Портвейн Таврический» - 43 копейки 100 граммов. Есть «Мускат», он дешевле, 41 коп. Возьми портвешок, тогда хватит на еду.
Игорь, который с меланхоличным видом макает в бесплатную горчицу оставленную кем-то чёрную горбушку, вдруг резко просыпается.
-  Мне-е? Портвейн! Да никогда! Даже по приговору нарсуда!
Что-то это мне напоминает? А, ну как же! «Никогда Воробьянинов не протягивал руки!» - «Так протянете ноги, старый осёл!». Я пожимаю плечами: наше дело предложить! Подлетел жизнерадостный официант в переднике. Широко улыбаясь, смахнул со стола крошки и отнял у Игоря остатки горчицы.
- Слушаю вас, товарищи!
- Мы тут по делу, шеф, - говорит Зилов, напуская, как говорится, тумана, - рассиживаться нам некогда. Принеси-ка, любезный, кофейку. Горячего. Две очень большущих чашки.
- Кофейку? Вам какого? -  Что-то перепутав, он начинает с самого дорогого. - Есть со сливочками, 30 копеечек чашка, есть с лимончиком – 20 копеечек чашка.
- Не люблю с молоком, - выходит из ситуации хитроумный Игорь. - Лучше вот этот – чёрный, за 14 копеечек. - Он тычет в меню пальцем-сарделькой. – Два раза!
С лица официанта сползает улыбка. Упавшим голосом он спрашивает:
- И это всё?
- Нет, не всё, ну что вы! - тут Игорь ловит кайф, играя в серьёзного посетителя. - Дай-ка мне, братец, фужерчик шампусика, граммчиков сто.
 – За 68 копеечек?
- Так точно! И сразу счёт тащи, мы спешим. Э-э, командир, быстро обслужишь, дам богатые чаевые. Теперь всё, хотелось бы по-честному!
Чаевые «богатые»! С рубля? Он весь в этом, наш Зилов, воображала и баламут. Но я его люблю, сам не пойму, за что. За баламутство, видимо. Когда шампанское уже плескалось в его желудке, и был выпит мутный кофе, он развернул счёт и выругался:
- Етит твою, откуда рубль 20? Я насчитал 96 копеек! Два кофе – 28 и шампанское – 68. Сколько?
- 96 копеек!
- Ну. А у него сколько!
-  Да ладно, Игорь, не переживай, - я лично терпеть не могу выяснение отношений с официантами и на всякий пожарный принимаю их сторону. - Сорок и сорок – рубль сорок. Кушал не кушал, музыку слушал! Это ж общепит. Обслужили быстро, взяли за срочность и качественное обслуживание. Не трепыхайся!   
Игорь смотрит на меня выжидающе.
- Чего таращишься? – говорю ему строго, понимая, что к чему.
- Дай двадцать копеек. С меня шикарный ужин.
- С чего бы это? Банк ограбишь? Или для разгона нашу кассу взаимопомощи? – говорю невесёлым голосом. У меня в кармане ещё полтинник, но ему конец, если я выужу его на свет божий. Игорь, когда видит деньги, теряет голову и спешит их потратить по принципу: один раз живём, гуляй на все! Пока не спустит до копейки, не успокоится.
- Нет, но какая сука этот Мищенко, - вздыхает он грустно. – Всем зав отделами премию дали, а мне – хрен! Чем я хуже других?
Никак не успокоится Игорь. Это не потому, что ущемлена его профессиональная гордость. Просто он хочет кушать, а денег нет. Всё банально!

4.
Игорь Зилов очень любит поесть. При всей его прижимистости он может спустить на это дело последние средства. Что меня всегда удивляло, он не любил питаться одиночку, ему нужна компания. Хотя бы я. Он так и говорит: «Кушать одному, - это как на горшке сидеть вдвоём». Ест и пьёт без разбору, большими количествами, как какой-нибудь Пантагрюэль, хватая все жадно и не отдавая ничему предпочтения. Спроси, что он только что съел, даже не скажет. Еда ему нужна не с точки зрения эстетики, а с точки зрения насыщения организма калориями для дальнейшей жизнедеятельности. Но с общепитом ему постоянно не везёт. С каким-то завидным постоянством он попадает там в скандальные истории.
Поздним вечером стучимся в стеклянные двери «Юрас перле» на взморье. Швейцар не пускает. Седой, неприветливый мужик в ливрее и фуражке, судя по всему, бывший старшина. А главное, тоже ведь, - русский, не латыш! Это те, как бараны упрутся: виетас нау, виетас нау («мест нет»)! И хоть ты им кол на голове теши! Мы стучим, а этот руки разбросал: мест нет! Да какой нет, видно ж в окно, что ресторан полупустой! Две-три ****и и десяток нетрезвых мужиков. Игорь голоден, он эту дверь готов снести, но швейцар, как скала: мест нет! Игорю надоела эта мудянка, «я, - говорит, -  сейчас устрою, я поставлю этого гада по стойке смирно»!
Р-раз и деду в харю, нет, не кулак - красное газетное удостоверение  с золотой надписью «Пресса». Тот через стекло: «О, понЯл, понЯл, сей же час!» Игорь стоит – грудь колесом, смотрит на меня свысока: учись, сынок, пока папа жив. Приоткрылась дверь, цепочкой звеня, высунулась рука дедова. Игорь: «Сколько надо ждать?», а рука - хвать корочки, и – назад! Заперся, гад и показывает Игорю десять пальцев – «гони, мол, шляпа, десятку, тогда верну. Или в милицию стукну, что вы тут служебным положением злоупотребляли…» Нет, но есть же такие кровососы! С дикими воплями сторговались на трешку…
Вид у Игоря на тысячу, а в карманах из-за игры в карты – ни копья. Как у Фёдора Михайловича Достоевского. Зарплату получил, зарплату отдал. Занял, проиграл, проиграл - занял. Раз признался, что был женат. Супруге зиловской надоело вечное безденежье, хлопнула дверью и ушла к другому, у которого нет вредных привычек, зато полно денег. Нет, она не была Анной Григорьевной, супругой автора «Идиота». Это та терпела мужнины закидоны. Чего ей это стоило, знала только она одна: «Он ушёл играть, а я ужасно как плакала». «Я плакала, проклинала себя, рулетку, Баден, всё». «Стала ужасно плакать». «Просто стыдно, не запомню себя в таком состоянии». А зиловская супруга плакать не стала,  собрала шмутки и отвалила, арриведерчи, Рома!
- Вечером обедаем в «Луне», - огорошил меня Зилов, сияя, как новенький пятак. – Я приглашаю! Только оденься поприличней, хотелось бы по-честному. Никаких джинсов, батников, всё строго, галстучек на шею и ботиночки чтоб блестели, как у кота яйца.
«Луна» - заведение центровое, напротив Бастионной горки, цены там кусачие. «Видимо, выиграл в карты», решил я. Ладно, оделся, галстук повязал, рубашка белая. Пошли. По дороге объяснил, что за повод. Оказалось, его нынешняя пассия отвечала на Рижской киностудии за массовку. В «Луне» не то Алоиз Бренч, не то Янис Стрейч, снимает эпизод «красивой» жизни где-то на гнилом Западе – наш резидент встречается в ресторане со своим шефом. И всё это на фоне жующей богатой публики. Мы сядем за соседний стол и в кадре нас будут кормить от пуза. «Просто везуха!», - шепчет мне Игорь. Напудрили нас, начесали и посадили рядышком. Напротив сели две бабушки в мехах и бриллиантах.
- Вы ухаживаете за дамой, - разъяснил помощник режиссера задачу Зилова. - Ведёте, так сказать, светскую беседу. Понимаете, о чём я? Протягиваете сигарету, даёте прикурить. Дама затягивается, вы предлагаете выпить вина, вот так поднимаете бутылку, только не высоко и, смотрите, не пролейте! Ради бога, никаких лишних движений! Неторопливо, аристократично! А вы, молодой человек, - это уже мне установка, - наливаете визави воду, протягиваете салаты, хлеб, рыбку и всё прочее. Она берёт и благодарит. Вы изысканно киваете в ответ. Ясна задача? Светская беседа, салфеточки, салфеточки под горло! Курим не часто, держим изящно, окурки в чашках не тушим! Не мне вас учить, джентльмены!
- Ясное дело, - говорит Зилов важно. – Не вам, хотелось бы по-честному.
И сглотнул голодную слюну. Подогнали свет, камеру, набежали люди с микрофонами и хлопушкой. «Сцена в ресторане! Дубль первый!», - сказал режиссер, и тут мы с Зиловым обнаружили, что сидим спиной к камере, и что в кадре будут только наши затылки. Зато бабушки в мехах – крупным планом! И вся еда – им. У нас тарелки пустые, зато у них – с верхом! Я ей рыбку, она, латышка – палдиес юмс («спасибо вам») - и начинает аристократично трескать под шумок. Вторая – буженинку и тоже – вежливо: «спасибо вам!». Игорь очень приветлив, удивительно щедр и заботлив: а вам что? а вам? Пожалуйста, это, пожалуйста – то. Дам обслужил и только решил налить себе и съесть кусочек чего-нибудь, тут же – вопль: «Стоп, мотор! Товарищ за столом слева, да-да, вы!  (Игорю!) Вы не едите, вы только изображаете процесс принятия пищи! И разговаривайте, разговаривайте, чтобы ваши головы были в движении! Трясите головами!».
И опять: «Камера! Мотор! Дубль второй!».
Сидим, трясём головами, как китайские болваны, глядя, как бабушки уплетают за четыре щеки принесенное официантом, слюни сглатываем, вилками шкрябаем по пустым тарелкам, бокалы поднимаем. Тот супы несет – бабкам полные тарелки, нам пустые, мы ж – спинами к камере, нам не обязательно, главное, головами трясти! Им – бифштексы, от запаха которых мы очень натурально качаем головами, нам – фиг! Официант Зилова еще и подкалывает: «Как вам наш супчик? Понравился? А салатик?»
Игорь терпел, терпел, а когда тот спросил, понравился ли ему «бифштексик», которого он не ел и даже не нюхал, ответил коротко:
- Пошел ты на три буквы!
- В смысле?
- На хер иди, козлина!
Бабки грохнулись в обморок.

Глава третья
СВИНЬЯ ДЛЯ ГЕНЕРАЛА
Рига, тот же день. 10 часов 00 минут

1.
…Ногу Симбирцева пронзила такая серьезная боль, что он даже вскрикнул: «Дядя, аккуратнее!» Человек огрызнулся на Виктора Аркадьевича с ярко выраженным еврейским акцентом: «Ой, прям оборался! Давит людЯм нохи и сам же орёт!» Симбирцеву бы забыть про инцидент, не начинать дискуссию с сумасшедшим в общественном транспорте, а то, что тот сумасшедший, он понял позже, но его неожиданно задела явная несправедливость. «Дядя, - спросил он, - а вы ничего не перепутали?». Не я вам, мол, а вы мне наступили на ногу, на мои шикарные югославские штиблеты, начищенные до блеска по старой курсантской привычке; Симбирцев вообще любил одеваться с иголочки, даже с лоском; расхристанный, неопрятный еврей и его крики вызвали у него отвращение, а заодно и мысль, что в трамвае он едет в первый и в последний раз; дед же, не желая его слушать, бурчал и бурчал что-то злое себе под нос. И сделал вторую ошибку Симбирцев, явно не готовый к общению с обыденностью рижского утреннего трамвая. Сказав примирительное «извините», уткнулся в томик Бунина, ставя точку в этой истории.
Но не тут-то было!
-…Ах, он сказал «звиняйте»? – вдруг громко, на весь трамвай сказал  «дедушка» дурным голосом. – Вы слышали? Сейчас мы будем плакать и рыдать от его «звиняйте»! Он думает, что мы намажем его «звиняйте» на хлебушек и будем им кормить наших бедных голодных деток! Из всех телевизоров мне каждый день говорят разные люди: «звиняйте», «звиняйте», «звиняйте», а жить всё хуже и хуже!
Народ в трамвае дружно закивал: хуже, хуже, намного хуже! «Психопат, -  подумал Симбирцев. – Вот, повезло!» Дед, возбужденный молчаливой поддержкой народа, заговорил и громче, и быстрее, и смелее.
- Нет, пусть мне разъяснят! – Дед глотал слова и взвизгивал на высокой ноте. - В сороковом годе я куплял кило бананов за два сантима. Сейчас я говорю моим внукам: «Детки, бананов нету, звиняйте дедушку и кушайте гнилую картошечку с магазина». Я иду у магазин и задаю вопрос: «Почему у вас картошки гнилые?» А мне говорят: «Дедушка, звиняйте, но если вам что не нравится, ехайте в ваш Израиль!» У меня на этажу нет воды, а мне опять: «звиняйте, у насоса нет напора». И так тридцать восемь годов подряд!
Народ согласно загудел: да, да, почти сорок!
- …У тысяча девятьсот сороковом годе, - вошёл старик в раж, - пришли эти красные звезды, которых мы ждать не ждали и стали своими штыками резать мануфактуру в моём магазине на Меркеля. Когда я сказал им: «Добренькие солдатики, зачем вы губите такой хороший товар, шёлк, шевиот, штапель?» мне сказали: «Звиняйте, товарищ жид, нам ничего не жалко, всё теперь народное! И ещё скажите спасибо, что вас не утопили в Даугаве, такого кровососа!». «Большое спасибо», сказал я им, и они пошли грабить соседа Мотрю. А что Мотря, если я сам остался у разбитого корыта на целых 150 тысяч латов! Без денег и без корочки хлеба! Теперь мне говорят из телевизора разные люди: мы тебе, товарищ жид, построили очень справедливое общество рабочих и крестьянов! Живи – не хочу. А я не хочу жить там, где даже нет докторской колбаски.
Придвинулся к Симбирцеву и, дыша ему в лицо ядовито, ка-ак заорет на всю Ригу:
- Куда вы ее подевали?!
 Вагон глядел на Симбирцева в десятки злорадно-радостных глаз, ожидая не столько ответа, сколько, по всей видимости, большого и громкого скандала; почему-то наш народ любит скандалы, когда они случаются с другими, хлебом не корми, подумал Симбирцев с неприязнью; он отвернулся к окну, думая таким образом  отвязаться от безумного старца. И опять не тут-то было! Нафталинный запах приблизился, стал острее, и он понял, что неугомонный дед, видимо, возжаждав с утра крови Симбирцева, не оставит его в покое.
-…Вот вы, звиняйте, сразу видно, очень и очень большой начальник, - старик перешёл тот на «вы», очень задушевно произнося «ш» вместо «ч» - «ошень», «нашальник», - ви носите на шее галстук и при вас золотые запонки. И вы, конечно, всё про всех знаете. Вот и откройте тайну бедному еврею: почему в магазинах нет покушать?  И кто скушал в этом городе всю дохторскую колбаску?»
 - Какую ещё колбаску? – отмахнулся раздраженный Симбирцев, но дед его не слышал; этот психопат, похоже слышал только самого себя.
- …Где моя колбаска! Где эти миленькие шпротики? В годы Ульманиса я ловил их простым сачком! Где свежая кура и где масло, которое тает от одного взгляда? Вы назвали его фашистом, но Ульманис был агроном, и он давал мне хорошо кушать. При нем за такое снабжение, какое сейчас, вам бы с руками оторвали голову! Я задаю простой вопрос: почему, когда пришла народная власть, чтоб она провалилась, всё вдруг куда-то подевалось? С утра до вечера по радио поют про в коммуне - остановка, в руках у нас бердовка. Но я не желаю петь песни на голодный желудок! Или, раз народная власть, не надо кушать? Пойти и лечь под трамвай? Нет, я хочу знать, - голос его тонко взвился к потолку, - кто и куда всё унёс и куда полОжил? И почему я бегаю туда-сюда по всей Риге в поисках колбасы из бумаги, когда мне пора на заслуженный отдых?
- Пора тебе, дед, угомониться, - хотел сказать Симбирцев, но встретив сумасшедший взгляд старика, понял, что никакие слова не дадут результата. Он редко козырял служебным удостоверением, но именно сейчас, надеясь на крепость этого аргумента, он вытащил красную корочку с золотой надписью «КГБ» и ткнул деду в чуть ли не в нос.
- Подполковник Симбирцев! – сказал он стальным голосом, от которого, знал по опыту, стыла кровь в жилах у многих. – КГБ СССР! Сядьте на место и закройте рот!
Что было дальше, Симбирцев даже предположить не мог! На деда его удостоверение произвело странное впечатление. Он просто озверел. С криком: «Шо ви тут тычете свой дурацкий мандат!» - он ловко вырвал из руки Симбирцева красную корочку и выкинул в окно. Сидящих рядом ветром сдуло в другой конец вагона.
- Ёпэрэсэтэ! – вырвалось у всегда спокойного и корректного подполковника КГБ. В два прыжка он оказался у кабины водителя и гаркнул тому в ухо:
- Стоять! Кому сказал, стоять!
Потеря удостоверения грозила неприятностями, и дед с его антисоветским бредом был уже на периферии внимания Симбирцева. Пробегая мимо тронувшегося трамвая, он снова его увидел; тот скакал за стеклом чёртом, махал тюбетейкой, строил рожки над плешивым черепом, гримасничал, паясничал, подскакивал и подпрыгивал, наставлял козу, показывал язык и, судя по всему, проходился по умственным способностям Симбирцева.
- Ну, погоди, маразматик! – он пригрозил старику кулаком и кинулся шарить между колёс припаркованных вдоль дороги машин. Удостоверение лежало в луже, и, когда он взял его в руки, с документа стала стекать грязная вода.
- Зараза! - ругнулся Симбирцев в сердцах; присев на корточки, он вынул из дипломата платок, расправил его и завернул в него мокрый документ.

2.
Это был явно не его день, и все шло кувырком. Чем дальше, тем заковыристее. И опять ничего не предвещало скандала. Да, у таксиста была нахальная, круглая, мерзкая рожа. Такая мерзкая, что, садясь в машину, Симбирцев подумал: не дать ли по этой роже заранее? Ну и что, а у кого из таксистов рожа приятная? На голове у того засаленная, замасленная фуражка с кокардой в виде буквы «Т» и какого-то дюралевого венка. В зубах «шеф» с очень важным видом катал обгрызанную, уже побуревшую спичку. На Симбирцева, голосовавшего у дороги, он глядел снизу вверх, поскольку сидел за рулем, но казалось – сверху вниз, такой у него был наглый, развратный вид, выражавший презрение к мнению окружающих.
- Кур брауцам, командирс? Едем куда?
- Угол Энгельса и Ленина.
- Гэбэ, что ли? Госбезопасность?
- Да нет, не гэбэ, - решил не афишировать себя подполковник и быстро нашёлся. – Магазин «Посуда».
Шофёр понимающе ухмыльнулся. Догадлив, подумал Симбирцев, опытен, реальный таксист-шоферюга, пробы негде ставить. Ехали молча. Водитель изредка кидал на Симбирцева взгляды, видимо, изучая или прикидывая, чего тот стоит, но молчал, не мешая Симбирцеву сосредоточенно думать о том, какой будет вид у припадочного старика-еврея, когда постучат к нему с ордером на обыск за длинный язык и за Ульманиса. Мигом излечит его псевдосумасшествие! А еще, вспомнив о потерянном томике Бунина, задумался о судьбе писателя. Что-то в его биографии есть схожее с Вольтером. Хотел лежать в родной земле, а похоронен черт-те где! Бунина ждали в Риге с 1934 года. В тот год, насколько изучил ленинградец Симбирцев историю Латвии, бывший агроном из Скрунды Карлис Ульманис, совершив настоящий фашистский переворот, взял власть в свои руки. Закрыл все оппозиционные партии, а также их газеты.
Кас ир, тас ир, сказал он («как есть, так есть») и ввёл по всей Латвии комендантский час. Через несколько месяцев после переворота начали убивать коммунистов – из окна политохранки скинули на булыжник улицы Гертрудес агитатора Фрициса Гайлиса, инсценировав самоубийство. Говорили, что Бунин не едет в Ригу после таинственной гибели певца Леонида Собинова; в номере отеля «Рига» тот умер от разрыва сердца. Из-за того, что советское полпредство запретило полицейским врачам делать вскрытие, просочилась информация, что «советского Орфея» убили чекисты, засланные из Москвы. Мотив высчитали латышские журналисты – Собинов встречался с православным архиепископом Латвии Иоанном, депутатом сейма, махровым антисоветчиком и антикоммунистом.
Он мог не ехать в Ригу из-за страха перед немецкой таможней. 27 октября 1936 года в немецком городке Линдау, на границе с Швейцарией Бунин первый раз столкнулся с методами её работы. Он был в Чехословакии, где улаживал издательские дела и читал лекции. Немцы подвергли унизительному многочасовому обыску престарелого писателя, даже раздели донага. Журналист Седых в письме к Мильруду, редактировавшему латышскую газету «Сегодня», писал: «…немцы, видимо, думали, что он проглотил какие–то бумаги или скрыл бриллианты в заднем проходе и поставили ему клизму!» Этот «таможенный досмотр» обернулся для нобелевского лауреата тяжелейшей простудой и сильным психическим потрясением.   
До Риги Бунин добрался только в 1938-м. Тут у него нашлись и недоброжелатели. Они распустили слух, что Нобелевскую премию он получил благодаря русскому писателю Гребенщикову, который снял свою кандидатуру с номинации. Впрочем, всё валили на советскую разведку. Те, кто любили Бунина, совершенно правильно опасались за его жизнь. Предполагалось, что за ним охотятся чекисты и что его, или убьют, как Собинова, или как Куприна увезут в Москву, заявив, что это было его желание. После «Окаянных дней», отрывки из которых печатала газета «Сегодня», Бунина в СССР ждала скорая расправа. Но в Риге Бунин думал не о том, как сохранить свою жизнь, а как на неё заработать. Утром 4 мая 1938 года в номере гостиницы «Рига» он принял корреспондента латышской газеты «Земгалес балсс» («Голос Земгале») и выступил с грозной филиппикой по поводу нарушения его авторских прав в Прибалтике: книги мои печатают, а где деньги? Но выразил искреннее восхищение Ригой, её европейским обликом и «той стремительностью, с которой в ней рушатся старые и возводятся новые стены». Ещё он поделился впечатлениями от поездки в Кемери, посетовав, что не увидел елгавский дворец.
Дворец! Что дворец, дворцов, что ли мало? Теперь в Елгаве вырос настоящий дворец – крупный завод по сборке микроавтобусов «РАФ», подумал Симбирцев. Ударная всесоюзная стройка! Когда б ещё латыши заполучили такое мощное производство! Уж точно, не Гитлер бы им строил. Бунин ненавидел советскую власть, и всё-таки, Симбирцев обожал Бунина. И за то, что пошел против Гитлера, но больше - за вот рассказ, который знал наизусть и читал в юности впечатлительным барышням, крутя им головы.
«…Поручик пробормотал: сойдём…
- Куда? – спросила она удивленно.
– На этой пристани.
– Зачем?
Он промолчал. Она опять приложила тыл руки к горячей щеке.
- Сумасшествие…
- Сойдём, - повторил он тупо. – Умоляю вас…
- А, делайте, как хотите, - сказала она, отворачиваясь. Они сошли в маленький, пыльный городок, он снял номер в гостинице. Утром она ушла, попросив не провожать…». А он не очень-то и хотел. Легко так пожелал ей счастливого пути, а потом понял, что с её уходом он потерял в жизни что-то очень-очень важное. И даже не знал её имени. Последняя строка в рассказе Симбирцева потрясла: «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет…».
 Могли ведь, могли взять Бунина в Риге и вернуть в СССР! Да хоть и в чемодане, не велика птица. Генерала Миллера, вон, чуть не в гробу на Лубянку привезли. Сработай коллеги получше, как миленького доставили   Бунина б в Москву. Очень даже не сложно. Укол снотворного в гостинице «Рига» и дело в шляпе! Сидел бы наш классик в личном особняке, как «красный граф» Алексей Толстой, писал бы во славу революции, печатали б его миллионными тиражами, выступал бы перед пионерами и школьниками, заседал в Верховном Совете и всё было бы хорошо, не пришлось бы великому человеку бедствовать на своей сраненькой дачке Бельведер в Грассе…
А с другой стороны – кто его тянул за язык клеветать на власть рабочих и крестьян? Ну, не принял ее и не принял. Сразу «Окаянные дни» строчить? Сиди и пиши себе про «солнечный удар», про чистую любовь. Нет, обиделся Бунин на свой собственный народ. На трудящегося человека. А у того с врагами разговор короток – нобелевский ты или не нобелевский - получи ха-ароший пинок под зад…
- …Тра-та-та, что за народ! - Таксист резко дав по газам, матерно ругнулся на пешехода, вывернувшего из-под колес. - Город самоубийц! Европа, культура! Где «Европа», какая «культура»! Он что, не видит, что я еду? Куда лезет, козлина? Это Рига, что ли, «Маленький Париж»? Большая деревня!
Симбирцев промолчал.
- Командировочный что ли? – кивнул таксист на «дипломат».
- Вроде того.
- Не латыш. значит? – и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Это хорошо. Слышь, зёма, анекдот хочешь? – Было впечатление, что собеседник ему нужен постольку-поскольку, так как он опять не стал ждать ответа Симбирцева. – Объявление на дверях гэбэ: «У нас ремонт, стучать по телефону». Ну! Как? Не я придумал.
«Ясное дело, не ты», - подумал Симбирцев, прикидывая, где мог видеть лицо таксиста. Не в картотеке ли информаторов?
- Латышей, я тебе так скажу, не люблю. Просто ненавижу. Люто. Убить иногда готов. А они меня. У нас это взаимно. Нет, а что это за нация? То под немцами, то под шведами, а выступают. Петр вон бабахнул по Старой Риге и все разбежались по лесам. «Лесные братья» отсюда пошли.
- Ну ладно!
- Вот вам и «ну ладно»! Зато самомнения до чёрта. Я ж для них «оккупант», сам-то я из Тулы, служил тут срочную. А ты где служил? – и опять, без паузы. - Кстати, не еврей? Вижу, вижу, не еврей, молодец… Евреев тоже ненавижу, гадкое племя, ростовщики, барыги, мацу жрут. Если за день русского не проведут вокруг пальца, последнее у него не утянут, день прожит зря…  Я тебе, земляк, по секрету… Ты ж в «Посуду» едешь? Так вот, там есть тайный ход в КГБ, кстати, самое высокое здание Риги.
- Почему это самое высокое? – сказал Симбирцев, выдав себя ненароком. Знал, что в Риге полно домов повыше, врал таксист.
- …А из его подвалов Колыма видна! Ха-ха-ха! - захохотал тот, очень довольный произведенным эффектом. Видимо, Симбирцев был не первый, кто попался на его удочку. - Между прочим, - сказал он, сверкая золотым передним зубом, - знаю триста синонимов слова «выпить». Могу на спор: ахнуть, жахнуть, залудить, трахнуть, бухнуть, засосать, лизнуть по писяшке…   
- Спасибо, не надо, - отрезал Симбирцев, думая об этом гаде-старике. Опасный тип! Социально опасный, беспринципный тип.
- Не надо, так не надо, - сказал таксист обиженным голосом, замолчал и молчал до улицы Энгельса. Подъехали к магазину «Посуда».
- Сколько с меня? – спросил Симбирцев, доставая портмоне из внутреннего кармана пиджака.
- Рупь и пятнадцать копеек, - соврал таксист. На счетчике было меньше.
- Трёшка, три рубля, - Симбирцев протянул таксисту «зелёненькую».
- А сдачи нет, - таксист, нагло ухмыляясь, перекатывал в губах спичку.
- И что?
- Ваша проблема, - таксист пожал плечами, - у меня по нулям, я только что с Ханзас, из парка. Сам сказал, что в «Посуду». Там тебе и сменяют.
У Симбирцева второй раз за день испортилось настроение. Даже не из-за денег. Захотелось укоротить хама и рука сама потянулась за удостоверением; он  представил, как перекосится рожа поганца, когда сунет ему в нос «корочки», но, вспомнив, чем это кончилось в прошлый раз, вынимать поостерегся. Выйдя, скомкал трёшку в шарик, и кинул на колени водилы:   
- Без сдачи, козёл!
Тот отъехал немного и, затормозив, высунулся в окно:
- От козла и слышу!
И дал газу, увозя, как оказалось, томик Бунина на заднем сиденьи. Из дефицитного пятитомника пятьдесят шестого года, купленного у «жучка» во дворе букинистического магазина на углу Ленина и Дзирнаву (опять она, Дзирнаву-Мельничная!) за целых пятьдесят рублей! Ах, как было жалко книжки! И еще ругал себя Симбирцев, что про похороны Вольтера не дочитал.

3.
Сплюнул вслед «Волге» и с напрочь испорченным настроением пошагал по булыжнику к большому зданию Комитета государственной безопасности по Латвийской ССР с балконами, атлантами и кариатидами, что высилось на углу улиц Ленина и Энгельса. Он шёл, думая о том, что надо бы привлечь к ответственности всех скопом - и гадкого старика, и хама-таксиста, номер машины которого он, ясное дело, записал в блокнотик на будущее, и этих двух молодых засранцев, так преступно-легкомысленно, даже пренебрежительно рассуждавших о таком больном для СССР вопросе, как национальный. Или, как его называли диссиденты – «пятый пункт».
Не предполагал Симбирцев, что главные неприятности в то недоброе утро ждали его в здании КГБ по Латвийской ССР, где он и работал. Старик и таксист сразу показались ему мелочью, по сравнению с тем, что случилось, когда он переступил порог своего кабинета. Симбирцев размышлял: выкурить перед началом рабочего дня сигарету «Элита» или выпить чашку кофе, когда ему сообщили, что «на проводе» Москва. Позвонил генерал Майский, куратор Симбирцева с Лубянки и наорал на него, едва не с матюками, что обнаружена антисоветская поэма, автор которой, судя по всему жил и работал в Риге. Полный, как выразился Майский, абзац. Изъята в Крыму у мичмана с подводной лодки Северного флота. Мичман был не простой, а, вот же, зараза, самый, что ни на есть, секретный шифровальщик. Отдыхал в санатории подплава и загремел под фанфары в вытрезвитель. Там у него и изъяли тетрадку с антисоветским произведением, которую по его словам ему передала в Риге «одна ****ь из газеты». Рукопись ходит по рукам, девчонка лично переписала её за ночь с плохо читаемой сотой копии. Имени мичман не помнит, в поезде «Москва-Симферополь» его хорошо пронесло после латышского «лукового клопса» (второе блюдо – мясо, тушёное с луком), поэтому часть поэмы он использовал в сортире для подтирки. Но и того, что сохранилось, хватало объективно лет на пять без права переписки.
О поэме, по словам Майского, уже узнал сам Ю.В. Андропов, он «рвёт и мечет» и если Симбирцев не обнаружит автора в двадцать четыре часа, то его, Симбирцева, карьере конец. Потому что, если о поэме узнает Суслов, плохо будет всем. Ни Симбирцеву не сносить головы, ни даже генералу Майскому.
- Короче, Симбирцев, - сказал Майский. – С товарищем Сусловым, как ты понимаешь, шутки плохи, он их просто не понимает. Я не знаю, почему, но Андропова просто трясёт от этой поэмы. Я его таким никогда не видел. Значит, так. Сегодня же начинай поиски автора. И вот, что. Платон, как говорится, друг, но кабинет с видом на Кремль, извини, дороже. Мне дадено на всё про всё две недели, тебе даю одну. Ты понял? Разобраться и доложить: так и так, товарищ генерал, автор сраной поэмы обнаружен и арестован. Текст тебе доставит фельдкурьер, читай и наслаждайся. Всё, бывай!
- Про что хоть поэма? – успел спросить Симбирцев.
- Сам не читал. Говорят, что-то страшное, клеветническое. Давно такого не было. О конвергенции. Как у Сахарова. Даже хуже. Но самое главное - где? В Риге, под твоим, Симбирцев, носом! И вот, что, подполковник. Кое-что тебе на закуску…
Что там ещё, вздохнул подполковник.
- Мы тут с товарищами посоветовались. Эта поэма очень сильно задела товарища Андропова. Уж не знаю, по какой причине. Боюсь, если ты не справишься, узнает Суслов, пожалуется на Политбюро, что мы маху дали, а там у Юрия Владимировича есть недоброжелатели, сам понимаешь. Скажут, что мы плохо работаем и такая начнётся мясорубка, что лучше об этом и не думать. Поэтому решено тебе в помощь откомандировать кое-кого. Мой человек, лучший и опытный агент! Он уже в Риге. Учитывая, так сказать, степень серьёзности дела. Оперативный псевдоним «Мадонна». В любую среду входит как раскалённый нож в масло! Мозги засрёт кому хочешь! Да, и вот ещё что… «Мадонну» не ищи, надо будет, тебя сами найдут. У агента самые широкие полномочия. Работает по собственному плану. Как Джеймс Бонд, если слышал, кто это такой. Раз-раз и ваших нет! Пойми, это не из-за недоверия к тебе. Дело, повторю, самое серьёзное, государственной важности! Ты даже не представляешь, какую свинью подложила твоя Рига: от твоей поэмы у всех поджилки дрожат. Всё, бывай, отбой!
Ту-ту-ту.
- От моей поэмы, - вспыхнул Симбирцев от незаслуженного упрёка.
Только бабы не хватало, подумал подполковник. А так всё у нас есть. И писатели есть, и читатели. Что понял из разговора Симбирцев? То, что поэма – вещь крайне серьёзная, вредная и что Майский ему не доверял, хотя и подслащивал пилюлю – «это не из-за недоверия к тебе». Или доверял, но не совсем. Возможно, просто подстраховывался? Это ж ни в какие ворота – прислать агента, которого он не должен знать и видеть. Который ошивается тут поодаль по «собственному плану»! Кто эта женщина и почему у Майского такая уверенность, что у неё всё быстро получится? Она что, знает Ригу, латвийские реалиии? Или Майский уверен, что ничего не получится у него, Симбирцева? Как бы то ни было, звонок Москвы Симбирцева огорчил и разозлил. Но ровно в той степени, в какой может разозлиться и оскорбиться на начальство подчинённый, а сын на отца. Понятно было одно: если генерал Майский отчитал его, как мальчишку, невзирая на его заслуги, опыт и звание, то дело, действительно, пахнет керосином.
Подполковник КГБ СССР В.А. Симбирцев в силу своего характера, образования, начитанности, а, главным образом, специфики своей работы, не верил ни в какие приметы. Ни в черных котов, перебегающих перед носом дорогу, ни в баб с пустыми ведрами, ни в то, что если надеть майку наизнанку, быть непременно битым. И если с утра увидишь лицо вдовы, то это к несчастью. Не верил он также ни в Иисуса, ни в Магомеда, ни в Будду, ни во вселенский разум, не верил в наличие инопланетян, снежного человека, филиппинских хиллеров, которые оперируют руками, не верил в то, что если встать с утра с левой ноги, все пойдет наперекосяк. Не боялся он сглаза, наговора и чужие проклятия в свой адрес воспринимал с усмешкой.
Кукиш с маслом вам, а не Симбирцев! Если бы его спросили: ваше кредо, Виктор Аркадьевич, то он, не задумываясь ни на секунду, ответил бы так: «опора на собственные силы» (теория чучхэ, Ким Ир Сен), а если развернуть эту мысль, то - на свой интеллект, интуицию и жизненный опыт. Жил по принципу «через тернии к звездам», имея ввиду, что две звезды на его погонах не предел. С начальством никогда не спорил, не говорил вышестоящему дураку, что он дурак, но и не льстил и не подхалимничал, старался себя не терять, но мог и валенком прикинуться, если это было нужно для дела. Дело, кстати, знал и считался в управлении, задача которого  состояла, если грубо и просто, в подавлении инокомыслия в глубинах советского народа, кадром  перспективным. Хотя иногда свербила подполковника заноза, что две звезды на погонах умаялись ждать третью, однако, в чьи-то козни на этот счет не верил.
Не верил Симбирцев и в то, что число «13» является несчастливым. Он был выше всех этих глупостей. Вызывая помощника взглянул на календарь – и что за день такой проклятущий? Столько наваливалось!
На календаре было 13 августа. «С чем вас и поздравляю», - подумал подполковник. И как после этого не верить в дурные приметы? Разряжаясь, вдавил с силой кнопку селектора, вызывая помощника…

Глава четвёртая
РОКОВАЯ ОШИБКА НАПОЛЕОНА
Дача редакции газеты «Красный факел». Юрмала, 2 сентября 1978 года.

1.
Кандидов думает о жизни, задрав ноги на спинку кровати.

31 августа 1918 года, - 60 с лишним лет назад! - вождь революции Владимир Ильич Ленин, выступив перед рабочими завода Михельсона с докладом о текущем моменте, вышел из корпуса, где изготавливались гранаты и в окружении плотной толпы слушателей подошёл к своей машине. Из-за спин выступила женщина в чёрном пальто и трижды выстрелила в Ленина из пистолета системы «Браунинг». Люди закричали: «Убили! Убили!» и - бросились врассыпную. Стрелявшую схватили, привезли в ЧК и допросили, - она назвалась Фанни Ефимовной Каплан, - а потом, если верить коменданту Кремля матросу Малькову, её расстреляли латыши из комендантского взвода – в кремлёвском тупике, под грохот мотора заведённой машины. Но так ли всё было на самом деле?
Тему для университетского диплома мне посоветовал профессор
 Арвид Григулис, народный писатель – о подпольной газете буржуазной Латвии «Яунайс коммунар» («Молодой коммунар»). За шесть лет после фашистского переворота Карлиса Ульманиса (1934 год) было выпущено не более десяти номеров. Редакторов издания или успевали схватить и бросить в тюрьму (Розенталь), или они бежали в Испанию на войну с франкистами (Бриедис), или их убивали, как Фрициса Гайлиса; каждый раз, когда прохожу под домом бывшей политохранки (когда-то Альберта, 1, ныне Фрича Гайля), инстинктивно пригибаюсь - из окна этого дома и выпрыгну на булыжник герой-подпольщик, не выдержав «демократических» пыток палачей Карлиса Ульманиса.

Точь-в-точь, как пастор Шлаг в «Семнадцати мгновениях весны».

Хотя район бывших Альберта и Элизабетес, наряду со Старой Ригой привлекал толпы туристов и я многих иногордних девчонок сюда приводил в порядке психологической обработки перед предложением переночевать у меня. Тут все очень и очень настраивало на эротические фантазии. Застроен районо пузатыми архитектурными тортами в стиле «модерн» с немыслимым количеством разнообразных каменных излишеств, которые приводили людей в восторженный экстаз. Автором этих чудо-зданий был Михаил Эйзенштейн, отец кинорежиссера Сергея Эйзенштейна («Броненосец «Потёмкин»), большой талант и оригинал, имевший 40 пар лаковых ботинок для разных случаев жизни – для выхода в театр одни, для приёмов другие, третьи ещё для чего-то.

Романтический флёр этом району придавали каменные лики женщин, запечатлённые на фасадах зданий Эйзентштейна. Официально – его любимая жены Корецкая, его воплощенные в камне фантазии, итоги поисков идеальной женской красоты. Людская молва утверждала, что всё это - еврейские штучки, что это изображения красоток, взаимностью которых пользовался оригинал в лаковых ботинках, и я эту легенду не развенчивал, а наоборот, брал на вооружение - все преходяще и уходяще, а мы с тобой, дорогая (имя вставить), пока не превратились в камни, должны прямо сейчас приступить к разгадке вечной тайны человечества - что у меня в штанах, а у тебя в трусиках под юбочкой, или мир рухнет, придавив нас этими каменными бабами. Ну как-то так. Или - с вариациями.   

Вот, черт, опять меня не туда занесло! Стоп, стоп, стоп! Сейчас не тот контекст!

Ещё двое смелых героев-подпольщиков нашли убежище в Москве, но в 1940 году вернулись и издавали уже легальные партийные газеты. Григулис позвонил в КГБ и выхлопотал для меня разрешение рыться в архивах времён буржуазной Латвии. Там-то в закрытой для публики газете «Сегодня» я и раскопал сенсационные данные о Фанни Каплан! Что «Володик», как она называла В.И. Ленина, её безумно любил, и что на теракт её подвигла ревность к Крупской. Сталин требовал смерти Фанни, но Владимир Ильич твёрдо сказал: «Нет! Я не позволю, чтобы это роскошное тело рвали на куски в кошмарных подвалах нашей чрезвычайки»!

В этой же газете печатали отрывки из книги «Рассказы о Ленине» белогвардейца Иванова-Ивановского, который эмигрировал в Париж. Здесь, по его словам, он «несколько раз встречался с этой чаровницей», как он называл Каплан. Она вышла замуж за американского бизнесмена Трахтнера и любила отдыхать на Гавайях. Катаясь на яхте по волнам Тихого океана, Каплан и Иванов-Ивановский говорили о России, о Ленине и о революции. Белогвардеец был без ума от этой женщины – он заставил и меня заинтересоваться ею!

Каплан на самом деле звали не Фанни, а Фейга. Это потом ей поменяли имя товарищи по партии. Отец её носил имя Нахим, был учителем из мещан. В семье кроме Фанни росли ещё семеро - 4 брата и 3 сестры, и прокормить столько ртов простому учителю было трудновато. В 1911 году он забрал детей и увёз их в США искать лучшую долю. Всех, кроме Фанни. Её он забрать не мог, она к тому времени отбывала каторгу. Ещё в 16 лет она с головой окунулась в революцию, считая царский строй несправедливым и преступным. В разгар революции 1905 года она, Арон Шпайзерман и Маня Школьник подготовили покушение на киевского генерал-губернатора Клейгельса.
 
В последний момент, опасаясь слежки, решили сменить объект теракта и совершить покушение на Черниговского губернатора генерала Хвостова. Фанни должна была кидать бомбу, но только на следующем этапе, если объект уцелеет и попытается бежать. В спешке всё пошло кое-как, генерал был только ранен, Шпайзерман и Школьник схвачены. Первого повесили по приговору суда, а Школьник получила 20 лет каторги.

Каплан удалось уйти от преследователей, но ненадолго. По рассеянности она не вынула химический запал из самодельной бомбы, которую хранила дома. Кислота разъела оболочку, и рукодельный снаряд взорвался. Фанни получила тяжёлое ранение в голову. Над правой бровью остался большой шрам от осколка, и всю жизнь её будут мучить головные боли. Военно-полевой суд Киевского гарнизона приговорил Каплан к смертной казни через повешение, но, учитывая юный возраст террористки, казнь заменили пожизненной ссылкой на Акатуе.

2.
На суде эта страшная женщина держалась вызывающе, издевалась над судьями, доводя их до бешенства своей иронией. Сделала попытку бежать из следственного изолятора. Была поймана и по новому приговору отправлена на каторгу пешком по этапу в ручных и ножных кандалах. Освободила её революция 1917 года, которую она не одобрила, считая, что Ленин и большевики повели себя как простые заговорщики и уголовники. Пошла в партию эсеров, требовала возврата Учредительного собрания.
Идея убить Ленина родилась у самой Каплан, когда она поняла, что делиться властью большевики не станут ни с кем. Не дожидаясь решения ЦК партии эсеров, сама сбила группу из идейных соратников, в которой, кроме неё, было двое мужчин и девушка по имени Маруся. Интересна дискуссия о выборе оружия для покушения. Матрос-эсер Пелевин, специалист по экспроприации, старый каторжник: «Зачем бомбы? Зачем револьверы? Ненужный риск! Старикашку нужно просто отравить! Как крысу!». Рудзиевский: «Гораздо приличнее найти надёжного врача и привить главарю красных опасную болезнь». Маруся: «Я на всё согласна. Надо только устранить его: он безумен, он погубит Россию! Как угодно надо устранить! Даже кирпичом из-за угла! Он вредный, опасный человечишка»! Сначала Каплан планировала бросить в Ленина бомбу. Но её отговорили, и она выбрала браунинг, маленький, но надежный.

 Окрылённый, я помчался к Арвиду Григулису сообщить о моей находке! Пока ехал, чего только не напридумывал. Что напишу книгу о покушении на Ленина, сценарий, пьесу, все обо мне заговорят. Классик латышской литературы по мере моего рассказа мрачнел всё больше и больше, а когда я закончил, сказал:
- Фамилию Каплан при мне не упоминать. И советую, товарищ Кандидов, об этой женщине вообще вам забыть. Иначе ни о каком дипломе не может быть и речи.
Хау, сказал Гойко Митич! В смысле – всё, проехали, забыли про Каплан .
      
3.
Но не дали, не дали мне забыть эту гадкую фамилию – Каплан! И вот, ровно 60 лет спустя после покушения на Ильича, другая Каплан, зараза по имени Илона, поразила уже меня, - в сердце, в печень и в селезёнку сразу. И, судя по всему, тоже - отравленными пулями, иначе чем объяснить ту боль, которую вызывают у меня воспоминания о нашей первой ночи и о нашей жизни? А сообщницей у неё была другая зараза - моя коллега по редакции Милка-Королева, она-то ей и помогла, изменив до неузнаваемости мою привычную холостяцкую жизнь. Вот кого бы я точно придушил без жалости не дрогнувшей рукой, так это её, Милку, жопу старую, хотя какая она старая, ей лет 30, не больше! Курит и горбится, поэтому и выглядит старше. И выпить любит. Это ж ей спасибо надо сказать за Илонку, та была её подружкой, я уж не знаю, где и как они сошлись, Илонка была намного младше, слушалась её во всем, а Милка её, как шестерку, как Золушку – иди туда, подай то, унеси это, принеси сигареты, унеси окурки, то разогрей, это остуди, кофе свари, плохо сварила, давай чай, почему холодный; она-то мне её и сосватала!
И случилось это всё на второй день сентября, кажется, в субботу, когда у евреев шабад и вообще работать нельзя. Даже в лифте не ездят. Чтобы кнопки не нажимать. Почему я про евреев заговорил? Да потому что девушка, которая приехала в тот день на дачу навестить Милку, была еврейкой.
В тот злополучный день погода показала нам всем большой-пребольшой кукиш. Весь август было жарко, светило солнце, мы ждали «бабье лето», а тут вдруг именно 2 сентября полил дождь, нудный и бесконечно-тоскливый. Я  запомнил число, потому что в тот момент, когда полил этот сраный дождь, я подумал: будь я помладше, второй день шёл бы в свою любимую школу №2 имени А.С. Пушкина. Из-за дождя теперь срывался пляж, волейбол и пиво. А главное - срывались девочки, которых можно было той горячей осенью десятками кадрить на Юрмальском взморье – кто только не мял своими ляжечками и спинами здешний приморский песок, со всего Советского Союза красотки (флички, как их зовут на рижском наречии), слетались сюда бабочками на огонь ночного костра – позагорать якобы, а на деле – пофакаться (тоже рижский слэнг, означающий секс) вволю!
Когда льют дожди, на даче у нас тоска, скука, глушь-Саратов. Чтобы не заскучать, есть две формы существования. Или заниматься «этим делом» с утра до вечера без перерыва, как кролики, если, конечно, есть с кем, или работать, если есть над чем. Судя по скрипу кроватей за стеной, «этим делом» уже занимаются многие сотрудники редакции.
На мне чёрный из специальной резины плотно облегающий тело костюм легкого водолаза с капюшоном, который я натянул на голову и теперь смотрю на мир сквозь узкую прорезь для глаз. Ноги обуты в мягкие полусапоги на специальной подошве из полиуретана; этот материл гасит шум, когда идёшь по металлу и в такой обуви ходят у нас все. Слышу запах хорошего бразильского кофе, думая по ходу дела: хоть какое-то разнообразие для органов обоняния. Запахи у нас всегда однообразны: постоянно несёт чем-то перегоревшим-перебродившим с кухни, пахнет отработанными маслами, человеческим потом, грязными носками, бьёт в нос сурик железа, которое везде; кисло шибают в нос батареи, их сейчас заряжают; зато наверху, где курят, просто рай и воздух ночи такой густой и так насыщен запахами моря и недалекого берега, что его, кажется, можно есть ложками. Увы, рай скоротечен и нас гонят взашей, торопя.
Вы, наверное, решили, что я с ума сошёл? Я просто забыл сказать, что в тот субботний вечер я писал очередной фантастический рассказ о гибели цивилизации. У меня таких рассказов накопилось с десяток ещё с университетских времен, но такие рассказы не нужны никому, если ты не Айзек Азимов и дело происходит в пределах СССР, а не где-нибудь в Америке, где живет наш потенциальный противник; пишу я исключительно для себя и для развлечения слабонервных девчонок. Пишется легко, так как почти все сюжеты, вы не поверите, мне просто снятся, герои там, их реплики рождаются во сне, и тут только успевай записывать, не ленись!
И почему-то мне снится именно гибель цивилизации, я не пойму, по какой причине. Атомные взрывы, космические войны и прочая фигня. Иногда, правда, снится июнь 1941 года, война, немцы, я бегу от них, прячусь, даже стреляю, мне страшно. А в тот раз я писал рассказ про нашу подводную лодку, которая готовится пальнуть ракетой с атомными боеголовками по Соединенным Штатам Европы, это я такую страну изобрел. Матрос у боевого пульта, сидя в глубоком кожаном кресле, тупо глядит в экран, по которому пульсирует обратный отсчет: 10, 9, 8, 7, 6..., держит большой палец на красной кнопке с надписью «пуск»… Он знает, что его задача нажать её по команде, и больше у него нет других задач. Всё остальное после отстрела ракеты Р-29 с разделяющимися  боеголовками сделает командир; дав команду «срочное погружение!», он поведёт субмарину назад через Гибралтар в океан, спеша уйти от глубинных бомб кораблей эскадры Объединенного Европейского флота, патрулирующих Лазурный берег. Матрос до рези в глазах смотрит в экран и вдруг его охватывает безотчётный страх: на экране происходит что-то непонятное и необъяснимое: единица застревает и пульсирует, не исчезая!.. Матрос тянется к телефонной трубке межотсечной связи, чтобы доложить на главный пост о ЧП командиру, и тут на него обрушивается страшный грохот и треск, - это долбанула дверью моей комнаты соседка - Королева, красота расписная собственной персоной; подшофе хорошо так, ноги на ширине плеч, руки «в боки», в зубах сигарета коптит, - садо-мазо, чёрт побери, с доставкой на дом! Не надо, барышня, вы не по адресу!

4.
- Милка, - ору я, радуясь, что всё-таки сохранил дар речи,  - ты что, тра-та-та, совсем спятила, психопатка!
Слова выговаривает очень четко, а на ногах стоит не очень.
- Кончай долбёжку, дятел! – говорит заплетающимся языком. – Вся Юрмала уже поверила, что ты ахрененно ба-альшой писатель, дом ходит ходуном и уже готовят памятную доску, что ты нас тут посещал. Но вот, что я скажу тебе, дорогой коллега! Не надо изображать потный вал вдохновения, все свои и все все понимают! Строить из себя живого классика! Будь скромнее и к тебе народ потянется! – Сказала и потащила меня за собой. - Пошли, пошли, по 100 граммчиков за абрамчиков! Шабад, как говорят евреи, что по-русски означает: кончай работать, пора хряпнуть!
- Да занят я, Мил!
- Все заняты!
- Да у меня работа!
- А у меня коньяк!
- Я рассказ пишу!
«А у меня салями», - сказал Штирлиц.
- Какой, к чёрту, рассказ, идём, Шурик, не ерепенься, с хорошей девочкой познакомлю! Пальчики оближете, товарищ Саахов! Ей рассказ и почитаешь, она любит это дело, в смысле, крепкую мужскую прозу! – с иронией так, гадюка, издевательски – и про большого писателя, и про крепкую прозу. Что ж, все журналисты мечтают стать писателями, но не все могут. Она точно не может, но не потому, что не хочет, как говорит, а просто нет таланта, вот и злится. Мне только теперь по прошествии времени ясно, что она из профессиональной ревности всё это затеяла – как так, кто-то что-то там строчит, страница за страницей, и значит, гонорар получит, а она всю субботу коньяк дует, да со Стасиком своим, таксистом, кувыркается! Покувыркаются и опять дуют! Очень насыщенная жизнь у отдела культуры!
Милка - не падшая женщина в прямом смысле этого слова. Она – что-то вроде гетеры из истории Древнего Рима, дамочка с интеллектом, разве что не играет на лире. Её вечно подвозят на чёрных «Волгах» и приглашают в шикарные рестораны высокостоящие люди. Но иногда вдруг её, как девушек Достоевского, тянет в «народ», к простым слесарям или таксистам. Тогда она посылает на фиг тех, кто на «Волгах», завязывает с ресторанами, варит макароны, пьёт водку и ведёт бурную сексуальную жизнь с простыми людьми. Отходит от светской, богатой приключениями жизни, вкушая, как сама излагает, прелести простой растительной жизни.
Хотел по-товарищески отослать гетеру подальше, но потом мозгами пораскинул: а чего не зайти? Хочет с кем-то познакомить. Ну зайду на полчаса и уйду, если что. В смысле, если знакомство покажется бесперспективным. И без особой, правда, охоты, поплёлся я в комнату напротив. Эх, Саня-дураня, никогда и ничего не делай без охоты, поперек своих желаний! Спотыкаюсь в коридоре о какой-то таз и не иду, а лечу в Милкину дверь, думая в полёте так: ой, зря лечу! Дурная примета, что споткнулся, а что упал – вообще, конец света! В истории много есть этому подтверждений.

5.
В районе литовского Ковно (ныне Каунас) император лично проводил рекогносцировку местности. Утром под прикрытием трёх рот французской легкой пехоты его понтонеры в этом самом месте наведут мосты через Неман и  его 500-тысячная Великая Армия вступит на территорию России. Из-под ног наполеоновского коня (подарок царя Александра II), вылетел заяц и сделал кульбит. Лошадь испугалась и резко дала в сторону. Император, который очень плохо ездил верхом, упал наземь, но поднялся с такой быстротой, что был на ногах прежде, чем к нему подоспела помощь. У маршалов, скакавших за ним, в головах мелькнула мысль: дурная примета, нельзя идти в Россию.
Князь Невшательский коснулся руки Коленкура: «Плохо дело. Нельзя переходить Неман. Падение императора – дурное предзнаменование. Его  нужно остановить». Но Наполеон выше примет, суеверий, предрассудков. Он сам диктует миру свои законы. Никого не слушая, он идёт на Москву, приближая финал драмы главной драмы своей жизни.
Ну и чем закончилась эта история? – задаю себе вопрос. И сам же отвечаю: дурак ты, Кандидов, на фига ты поддался на Милкины уговоры, дал себя уговорить? Какого чёрта ты не поверил примете! Сидел бы за машинкой, стучал бы себе буквочку за буквочкой, в ус бы ни дул и ни тебе вопросов, ни проблем не было бы ни тогда, ни потом, не знал бы ты этой стервы Илонки с гадкой фамилией Каплан, не страдала бы потом душа и не выпрыгивало бы из грудной клетки сердце от воспоминаний.
Но это я сейчас так говорю. А ровно через десять секунд, сделав шаг вперед, я просто потеряю голову и потом очень и очень долго не смогу её найти. Споткнувшись, я перелетаю Милкин порог и пикирую на кареглазую брюнетку в углу, фиксируя по ходу полёта: так, года 22-23, хороша собой, но откуда взялась и чья? Брючки-клёш, каблучки высокие, свитерочек шерстяной с воротником под горло, а под свитерочком – мама мия! – Софье Лорен с её прелестями просто отдыхает – как только свитерочек не треснул, выдержала как нитка – её высокие груди пренахальнейшим образом пёрли наружу; мне сверху видно всё, ты так и знай, подумал я, совершая посадку прямо в её теплые объятия! Глянула на меня с любопытством и быстро потупила очи долу. Меня это завело сразу, с пол-оборот. Я-то знаю по опыту: если женщина не смотрит вам в глаза и прячет взгляд, это неспроста. Это страстная натура. Такая может растаять от одного прикосновения.
Сердце моё забилось, загрохотало в своей клетке - тук, тук, тук. Как пулемет системы «Максим».
Пулемет «Максим». Год выпуска 1883 выпуска. Изобретён Хайерем Стивенс Максимом. Американец, он уехал в Англию, когда на родине не признали его талант и его детище массой 64,3 кг., общей длиной 1067 мм., длиной ствола 721 мм., калибр 7,62 мм., со скорострельностью – 600 выстрелов в минуту, начальной скорострельностью пули 740 м. в секунду и с пулемётной лентой на 250 патронов. Кто-то умный сказал, что изобретение дурацкое и никому не нужное, есть винтовка и хорош. А «максим» прошёл англо-бурскую войну 1899-1903, Первую мировую и Вторую мировую. В Россию попал в 1887 году, год спустя его лично опробовал Александр III, это было 8 марта, женский день. Впрочем, женским он станет позднее благодаря Кларе Цеткин и Розе Люксембург.

Сердечный перестук в моей груди был остановлен Милкой. Эта стервоза просто ввинтилась между нами. Густые волосы девушки приятно пахли дефицитным импортным шампунем; локон щекотнул мою щеку.
- Разошлись по углам! - Королева, хватает нас за руки и тянет по сторонам. – Аллё, красавцы! Ещё не знакомы, а уже обнимаются! Илона, детка, я тебя не узнаю. Тебя не учили, что прижиматься к незнакомому человеку неприлично?
 И мне досталось:
- И ты, Кандидов, хорош руки распускать!.. Илона, это – Кандидов, Кандидов, это – Илона. Я тебе о нём рассказывала. Бабник стопроцентный, будь осторожна. Отвернёшься – сбежит, оставив с дитём на руках. А так – всем хорош. «Золотое перо»! Что в штанах – золото или серебро – не знаю, но бабы к нему лезут в окна… Жмите друг другу ручки и дуйте к себе, благословляю!.. Нас со Стасиком пару часов не трогать, у нас секс-разминка!
Девушка от смущения зарделась. И мне не по себе от Милкиной солдатской прямоты. Ишь, старая сводня! Только теперь, выпустив из рук незнакомку, я увидел в углу Стасика, Милкиного хахаля. Простой работяга, кажется, таксист. На нем Милкин  китайский халат, на голове фуражка таксиста, а во рту горит золотой зуб. Возлежит на ложе, как какой-нибудь Юлий Цезарь, а перед ним на столике широкий ассортимент винно-водочной посуды.
- Выпьем, Чеховс? – это он меня, «интеллихента», так задирает. Нарочно суёт «с» в конце русской фамилии, как это принято у латышей; но сейчас это выстрел точняком в Милкин мозг: кто в доме хозяин, я или мыши? Но у Милки не забалуешь, её реакция молниеносна.
- Нет, не выпьет, он занят, у него гости! Кандидов, давай к себе, идите оба!.. Илона, ты что тут стоишь пень-пнём?
- Мил, а мне домой надо, - слышу не совсем уверенный голосок моей новой знакомой и думаю с тоской: видимо, придется плестись до станции Дзинтари через весь лес, провожать её в ночи. Но с Милкой неподчинение карается по всей строгости закона.
- Илонка, ты что, дура? Куда ты на ночь глядя! Никуда тебе не пушу, ночуешь у Шурика. Если тебе нельзя сегодня, он ляжет на пол. Ты не волнуйся, он безопасный, да он почти импотент, а когда материал пишет, вообще бесполый. Или под окном в гамаке?..
- Да, Шурик? – это она мне.
- Ты что, русского языка не понимаешь, козёл? Какой «по полной»? – это уже не мне, а Стасику, который делает мне смелое предложение «налить по полной». Испытывает, герой-партизан, Милкино терпение!
- Стас, в глаз дам! Через мой труп!
У Стасика мужская гордость и он берется смело возражать Милке:
- Женщина, тихо! Смерти ищешь?.. «Не пьют на небеси, а тут кому ни поднеси», - и,  видимо, для подержания интеллигентного разговора стал рассказывать, как подвозил одного «деятеля» из КГБ.
- Такой шустряк! Мне, говорит, в магазин «Посуда», и я, говорит, мол, не местный. А я-то вижу, какой он не местный. Я их «не местных», как облупленных - за версту носом чую, гэбуху! Рубль, говорю, пятнадцать, копеечка в копеечку, как на счётчике. А он мне  трёшку кидает: сдачи не надо, это тебе на бедность! Ах ты, думаю, козёл! Знаешь, еле сдержался, хотел ему прямо в глаза резануть правду-матку: «Если вы «слуги народа», вам можно всё? Унижать простого таксиста «чаевыми»? Не выйдет! Сдал ему сдачу до копеечки! Бери, говорю, сдачу, фараон, мне твоих денег не надо!
Милка – вижу краем глаза - сейчас треснет от злости.  Красная, как после бани, ведь всё не по её сценарию. «Стас, - говорит она голосом, не предвещающим ничего хорошего Слушай, ну совершенно обнаглел… Кто, - говорит, - тебе поверит, рожа немытая, что  сдачу ты сдал! Нищего, - говорит, - ограбишь! У ребёнка мороженое! Не верю, - говорит, - ни единому твоему слову...»
  -«Ни единому слову»! – оскорбляется Стасик. – Да он мне книгу подарил, видала? Это тебе, говорит, Стасик, за высокую культуру обслуживания. Прямо взял и подарил. Потом, говорит, надпишу. Во, гляди!
  И достаёт из-под задницы томик Бунина. Трамвайным билетом заложена страничка с рассказом про смерть Вольтера. Вольтера? Неужели в Риге интересуются Вольтером, сумасшедшим философом, воевавшим со всем миром, высмеявшим пороки власти и тупых, жадных богачей! У меня с этим стариканом давние счеты. Вы даже не представляете, что для меня значит этот психопат с носом, как у Буратино! Это ж мой кумир, как для кого-то «Битлз» или «Пинк Флойд»!

6.
Во-первых, не путайте Вольтера с этим психопатом Робеспьером, который не только призывал к тотальному террору, но и тысячи людей отправил на гильотину. Зато 27 июля 1794 года сиятельные дружки спровадили туда же его самого - под предлогом, что революция должна пожирать своих детей, мол, какая это, на хрен, революция, если по-другому? С ним в тот раз человек двадцать казнили - до кучи. А может, чтобы не обвинили в сведении личных счётов с этим палачом.

Вольтер – он много к чему призывал. «Раздавите гадину!» - это он так по попам прошелся. А так он хороший, он - писатель и просветитель, и я его люблю, как любил бы родного дедушку, будь он у меня. У Вольтера ядовитая улыбка, но добрая душа. И работы у него не как «Война и мир», «Буденброки» или «Записки Пиквикского клуба», на тысячи и тысячи страниц, нет. Этот умный, достойный уважения человек, объективно предполагая, что его великое наследие будут изучать студенты всего мира, писал романы коротко и ясно, чтобы в ночь перед экзаменом мы их успевали, если не прочесть, то хотя бы перелистать.

Так вот, одно из его лучших произведений - недлинный философский роман -  называется «Кандид, или Оптимизм», вникаете? Там всё зашифровано, сплошь раблезианская насмешка над властями, католической церковью, которая спалила на кострах инквизиции тысячи, как они говорили, еретиков, а на самом деле тех, кто был ей чем-то неугоден. Да над всем миром он смеётся, у него полно всяких там аллюзий, зашифрованных и завуалированных пенделей и подзатыльников. Пруссаки у него - «болгары», французы - «авары», все гады и распоследние твари, воюют насмерть друг против друга, и только один Кандид хороший и стойко переносит все испытания, пройдя огонь и воду. Потому что не злобный, не завистливый, а деньги и слава ему по фигу. Прямо Николай Островский, «Как закалялась сталь», всё для других, ничего для себя; вещь по тому времени очень смелая, и не случайно Вольтера законопатили в Бастилию и даже хотели казнить…

Ну, что, ещё не уловили связь? Ну, последняя попытка! Три, два, один… Я же - Кандидов, а любимый герой Вольтера - Кандид, т.е., «простодушный». У нас, выходит, фамилии фактически одинаковые! В университете, где я учился, никто мою фамилию не ассоциировал с мифическим вратарём Кандидовым, там вообще никто спортом не интересовался, кроме нашего факультетского Кинг-Конга Витьки Хартмана, культуриста и на вид прирожденного убийцы, но тот и без тренировок накачанный, как дирижабль. С Кандидом зато ассоциировали все, кому не лень. До него мы добрались на втором курсе университета, и, когда подступились к Вольтеру, о котором я раньше только слышал, каждая свинья норовила обозвать меня «простодушным», ткнув в меня пальцем.

- Ну-ка, что там читают «слуги народа»? – говорит Стасик и раскрывает книгу. - «…Что до сердца и мозга, то они претерпели гораздо более многочисленные приключения. Мозг, «который отличался необыкновенным объемом», взял себе аптекарь Митуар…». – Та-ак, я не понял! Как это «взял»? Так прямо взял и понёс? Ни фига себе, дикари! «…Некоторое время он извлекал из него большие радости для своего тщеславия: показывал его публике – всем желающим созерцать сии останки г. Вольтера».

Уставился на меня задумчиво:
- А что это за имя «г»?
- Гэ, Стасик, – это господин!
- Господи-ин. Какой он, на фиг, господин, если его потрошат, как дохлую кошку? Ну что это за фигня, а? «…Будучи, однако, человеком культурным и боясь за судьбу «дивной реликвии», он решил принести её в дар государству. Но тогда судьба ещё более жестоко посмеялась над Вольтером: к несказанному удивлению и ужасу аптекаря государство почему-то смутилось; стало благодарить, кланяться, но взять мозг отказались… И мозг пустился странствовать…». -  Муть какая-то, - поёжился Стасик, - некрофилы!
Назвав книгу «идиотской», он её закрывает и кидает в дальний угол. – Моральные уроды! Как представлю, что с моими мозгами так...
- О, Стасик, не переживай, - говорю ему, думая о судьбе гения, - твоим мозгам ничего похожее не угрожает.   
       Илонка за моей спиной прыснула и ладошкой прикрыла рот. Оскорблённая Милка, почуяв издёвку, накинулась на меня орлицей. Мол, если ты не исчезнешь  отсюда в пять секунд, за свои мозги бойся! Получишь по мозгам! Ишь как она за своего Стасика! Жизнь готова отдать! И на Илонку накинулась: а ты что ты тут стоишь, изображая невинность? Тебе, мол, было сказано открытым текстом – иди к Кандидову!
        - И книжку эту сраную забирайте. Нечего людям мозги пудрить. У Стасика тонкое душевное устройство.
- Это же Бунин, Мила.
- Плевать мне на твоего Бунина!
Илона,  пожала плечами. По поводу душевного устройства Стасика или по поводу Бунина? Надо же, подумал я, читает Бунина тургеневская барышня!
- Ну что, по сто грамм, - говорит Стасик-камикадзе. Совершенно игнорирует присутствие Милки и её угрозы. Видимо, знает, где и когда порвётся нить её терпения, высчитал, как долго можно строить из себя главного распорядителя банкета. – Коньяк, Саня, это напиток богов! Расширяет сосуды, обновляет кровь! Леонид-ильичёвский, четыре звезды!
- Не богохульствуй! – говорю, подставляя свой стакан и рискуя нарваться на Милкину обструкцию. А та уже бьётся в падучей.
- Стасик, - кричит, - скотина безрогая, ты оглох?
- Если скотина, то я - оглохла, - умничает тот.
 Доумничался, деятель.
- Моё терпение иссякло! – кричит Милка Стасику. - Если ты, свинья паршивая, нальёшь ему хоть каплю, пойдёшь домой, к жене своей толстожопой! Немедленно! Понял?
Понял. И все мы поняли, что у Милки хотимчик чешется.
      
7.
Что-то меня задело тогда в этой девушке по имени Илона, тронуло, торкнув в самое предсердие. Нет, честно, какая-то она была удивительно притягивающая, манящая, как манит в ночи огонёк дальнего костра и ты идёшь на него, не задумываясь, кого там встретишь, зачем туда идёшь, тебе это по большому счёту безразлично, тебя просто надо туда, и ты идёшь, и идёшь на этот призывный огонек.
Мне тогда показалось, что она не была похожа ни на кого из моих девчонок. Что она вообще с другой планеты, где живут люди совершенные, гораздо лучше нас, земных. Тихая, задумчивая, несуетная, она была для меня загадкой, волновала кровь. Лишнего слова не скажет, смотрит с хитринкой; Милка, её старшая подруга рядом с ней просто дворняга какая-то, брешет и брешет на дурака Стасика, как будто завели ключом и завод никак не закончится…
Со мною, как писал классик, творилось что-то небывалое. Никогда в жизни не испытывал я такого чувства к женщине, хотя влюблялся, наверное, миллионы миллионов раз.

           Стоит тебе,
           Дорогая,
           Лишь слово сказать, и дорогою горной
           Через Тибет, словно вьючный осел, я
           Отправлюсь покорно.

 Вот уж точно – попался, как… Нужное подчеркнуть: как рыба на крючок, как осёл на морковку, как муха на варенье, как ворона на блестящую херню, как мартышка на очки, как кур в ощип (или во щи?), как мышка на сыр, как мишка на мёд, да и просто, как мудак! Кстати, стихи латыша по имени Чакс.
Надо бы глаза отвести, ан нет, не получается, пропал Хома Брут, влип, очкарик, так и тянет взглянуть, куда не надо, не может сдержать любопытство  пан семинарист, уж больно откровенно-нахально, не по-здешнему лезут в глаза прелести паннычки. Я даже не про грудь, что я, грудей не видал, что ли, за свою бурную жизнь!
Меня совершенно мистически в ней притягивало абсолютно всё, от макушки до пяток, как сказал бы какой-нибудь не искушенный в нюансах графоман, но, умри, лучше не скажешь, - губы, руки, плечи, наклон головы, завиток волос над ушной раковиной удивительной формы; в тот момент я мог отдать голову на отсечение, что в этой девушке вообще нет изъянов, что она само совершенство, что она просто идеальна во всем, что самая-самая.
И во всем необычна, словно бы пришла в этот дом из другого, лучшего, фантастического мира. Что я могу сказать: дофантазировался, мудило грешный! Долбанутый пыльным мешком Герберт Уэллс, череп профессора Доуэля!

8.
У «свиньи паршивой» замедленная реакция на вопли подружки. Он не понимает, что Милка не просто баба, Милка – гетера. Но ему что гетера, что мегера, что мадера, что холера, один чёрт. Недооценивает Милку, пролетарий! Откуда ему знать, что древнегреческие и древнеримские гетеры оказывали влияние не только на мужиков, распаляя умело их похоть, но и на общественную жизнь своего времени, на его моду, искусство, театр и литературу. Это были женщины образованные, хорошо воспитанные, которые могли на равных общаться с сильными мира сего.
(Про милкино воспитание не будем, а то, что на равных со всеми – про неё, точно. И что палец ей в рот не клади – откусит, тоже).
Гетеры из гречанок многого добились в жизни. Аспазия стала женой Перикла, правителя Афин, гетера Таис Афинская имела влияние на самого Александра Македонского. А вот русская гетера Милка не оказывает никакого влияния на таксиста Стасика, которому до фени, что в Древнем Риме, копировавшем повседневную жизнь греков, институт гетер сохранился. Их называли «bonae meretrices», подчеркивая сексуальное мастерство небожительницы. Выход гетеры из дома обставлялся очень пышно и напоминал триумфальное шествие императора в миниатюрной форме. Точнее, это был не выход, а вынос. Гетера, как правило, возлежала на носилках под роскошным балдахином на плечах у слуг-эфиопов (это про Милку, она может все выходные проваляться на кровати голой с томиком Ахматовой). Гетеру сопровождали толпы поклонников, рабы с гигантскими опахалами из павлиньих перьев, евнухи, музыканты-флейтисты, шуты и десятки рабов. На ней были богатые одежды и дорогие украшения. Как правило, голову этих дам украшали диадемы из золота из драгоценных камней, в руках они держали зеркала в роскошной оправе или свитки последних басен Федра.
Стасику хорошо и без всех этих отягощающих крохотный мозг знаний!
- А чё «не богохульствуй»? – кричит он мне весело. - Про Ильича-то? Товарищ Брежнев, всегда «за»! Одобряю! Курс партии – курс народа, а я и есть – на-род! Простой советский человек, хочу прожить я цельный век. В достатке и в радости. Как в стихотворении:
         Шекспир купил кило сельдей
         И пригласил к себе ****ей.
         Не может быть, кило сельдей!
         Не для себя ведь. Для ****ей.

Пьём, Шекспирс!
- За ухо льём! Нет, но вы видали: «пьём»! – Милка от злости почти потеряла человеческий облик и уже просто шипит. – Это когда-нибудь кончится или нет?
Тут хитрован Стасик, уловив мохнатыми радарами угрозу, поворачивает свою тыкву, и расплывается в сладко-шоколадной улыбке:
- Ми-илочка! Иди к своему Стасиньке, он и тебе нальёт коньячку!
Милка чуть не задохнулась:
- Он мне нальёт! Нет, но вы видали? Мой коньяк - и он же мне нальёт!  Приймак! Жиголо! Приживалка драная!
- Ми-ила, ну при людях такое, зачем, крошка?
Слушаю не без зависти перепалку двух влюблённых сердец; я ж знаю, что у них любая самая страшная ссора гасится в конце концов на скрипучем, разбитом диване, а сам – нет-нет, да на Илонку взгляну. Она стоит рядом, лукаво  улыбаясь чему-то своему и мне кажется, что я чувствую её запах, слышу её дыхание и даже ощущаю кожей тепло её тела. Кто ты? Ангел, сошедший на землю? Или дьявол в облике ангела?
Откуда ты, из какого мира?

9.
Когда я пишу о том, что Илонка при первой встрече вся была такая манящая, недоступная, такая вся воздушная, парящая, волнующая, такая фантастически притягательная, что я глаз не мог отвести от этой милой, нежной и таинственной незнакомки и всё такое, я, конечно же, брешу, как сивый мерин, как последняя лживейшая тварь; вся правда жизни в том, что увидев её, я тут же просто по-свински, по-жлобски захотел её иметь с раздвинутыми ногами, лежащей на спине на моем диване, возжелал, как последний паскудный самец самку и только это правда, а всё остальное – чушь, бред сумасшедшего, литературная дымзавеса и опиум для народа. Какая воздушная, какая к чертям собачьим, манящая, недоступная, если я мысленно раздел её за минуту сто миллионов раз, сорвав с неё и свитерок и брюки, и даже всё, что было под брюками; какой там сорвал, я даже мысленно вошёл в неё десятки раз и спереди и сзади, а потом, после всего, прижимая к своей груди её лохматую голову, баюкал мою уставшую сучку…   
               
                Юбочку
                Выше  колен
                Я задрал ей –
                Глазами.
                Она же сидела напротив,
                Холодная,
                Точно трамвайные поручни
                При двадцатипятиградусной стуже.

И это мой любимый Александрс Чакс. А ей, я почувствовал это, уже через секунду всё со мной стало ясно-понятно, и хотя я видел, что ей неудобно было, некомфортно от моих слишком уж откровенных, оценивающих и раздевающих её, как она потом скажет, наглых взглядов, но я-то видел, что она не из тех, кто будет разводить турусы на колёсах, что это опытная, все знающая и понимающая женщина, и, хотя изображает из себе недотрогу, на самом деле просто ищет свою выгоду, резона пойти со мной.
Она потом скажет, что и в мыслях не держала, что мы когда-нибудь будем вместе, что это просто наваждение какое-то, стих на неё нашел, что она мне отдалась, а точнее, стечение самых разнообразных и поганых обстоятельств. Но глазки в пол опускала очень правдоподобно, невинно так – ангел, да и только! Этот ангел скоро таким чёртом предстанет!
В общем, я втюрился в неё с первого взгляда, и она это поняла. И, по-моему, была готова обсудить эту тему. Но что-то меня остановило, что-то меня стало тащить назад, я как-будтоборолся с дьявольским искушением, с наваждением – ой, не связывайся, парень, с этой бабой, уйди с дороги, да хоть в лес убеги, на сосну заберись и там пережди сиюминутное влечение. Как уж я сумел, не знаю, но, вылив в себя залпом целый стакан коньяку, не садясь, не закусывая, - задом, задом, я бежал к себе, давая по ходу дела объяснения: занят, мол, материал горит и всё такое, невзирая на матерные вопли Милки и гудение Стасика. Заперся у себя, а меня аж трясёт, словно под током и девчонка та перед глазами стоит, хоть ты тресни! То в жар, то в холод! На диван сел, чувствую, в брюках что-то не то, кажется, тронь, взорвусь, изойду, на хрен, спермой!
В дверь барабанить стали. Королева сперва:
- Иди к нам! Кандидов, я сейчас грязно выругаюсь! Ну не будь свиньей!
Ушла, потом опять вернулась, но уже с угрозами:
- Ну, Саня-сраня, ты не жилец! Ты мне весь кайф сломал!
Потом опять – Христа ради:
- Шурик, забери от меня Илонку, я тебя как мужик мужика прошу, не будь бабой!.. Ну, мешает же! Хочешь, за тебя по номеру отдежурю?
Во, как Стасик распалил её, на всё готова, даже газетные полосы до утра за меня читать! Великая сила любви! Потом таксист ногами забухал:
- Иди, Достоевскис, ёкалэманэ, харэ бумагу переводить, на подтирку не хватает. Иди, по второму нолито!
Нет, я затаился, ну вас, думаю, всех до единого в одно место, ни за что не открою. Что-то ведь чувствовал, дискомфорт какой-то, какие-то осложнения, видимо, предвидел в своей будущей судьбе… Лег на диван, подушку на голову положил, углы подоткнул и - заснул. Проснулся оттого, что в дверь тихонько так, звонко застучали ноготки: тук-тук-тук. Так делала моя подружка Регина, наша новая корректорша, но она тут откуда?
- Саша-а? Вы там или нет?
Не Регина – Илонка! Голосок тоненький, как у первоклашки: козлятушки-ребятушки, отзовитеся, отопритеся!.. Хороша, думаю, первоклашка с такими форсами! Ей в «Плейбое» сиськами трясти! Но ни фига, даже ей не открыл – что-то удержало, предчувствие какое-то… Но бабу захотелось смертельно, сладу нет! А главное – дождь, поздний вечер, кого сейчас найдёшь! Все ****и в «Юрас Перле», но в кабак на 50 копеек не сходишь, а больше нет. Занять на даче не у кого, до аванса целая неделя – откуда у наших романтиков вольной жизни деньги? Сегодня пришли, завтра пропили! А как без денег в кабак?
Дверь стукнула – ушла! Ну и хорошо, баба с возу, кобыле легче. Или зря не открыл? А если это сама судьба стучалась в двери? Если небеса послали мне её в оплату за что-то хорошее, что я сделал для людей. И сам же себя урезонил: а что хорошего ты сделал для людей, Кандидов? Перетрахал Юрмальский пляж и написал десяток рассказов? Таких «оригиналов» – пол-страны! Отойди в сторону, пусть она идёт себе мимо своими красивыми стройными ногами с немного худыми икрами, покачивая крутыми бёдрами и грудями. Отвали от греха подальше, с такими, как она, просто так, быстренько, раз-раз и на матрац, не бывает!   


Глава шестая
СВЕТ В КОНЦЕ ТУННЕЛЯ
Рига. 15 августа 1978 года. Здание КГБ Латвийской ССР
 
1.
В 1963 году в Лондон летел Юрий Гагарин с женой Валентиной. Что-то случилось с их самолетом, и он вынужден был сесть в Риге. Гагарин изъявил  желание увидеть город, о котором много слышал. Был оперативный звонок в КГБ Латвийской ССР и просьба выделить людей для сопровождения космонавта «номер один» в его прогулке по городу. Уже через полчаса «девятка», - девятый отдел, - был на ногах в полном составе. Всё прошло гладко, хотя и опасались, что какой-нибудь латыш-недобиток, бывший шуцман или эсэсовец, вытворит кульбит и совершит покушение на первого в мире космонавта. Это ж какой позор на весь белый свет - в Риге! Гагарина!

Охраной "космонавта №1" занимались ребята, с которыми Симбирцев часто пересекался по работе. «Девятый» отвечал за охрану партийных, советских и прочих высших чинов, как местных, так и посещающих Латвию. Она же координировала работу с Министерством иностранных дел в дни приезда иностранных делегаций. Размещалась «девятка» на одном этаже с десятым отделом. «Десятка» - это архив и оперативный учёт. Так сказать, особстатья, потому что в этом отделе работает старший лейтенант КГБ Любовь Ивановна Симбирцева, яркая и статная блондинка, на которую заглядывался буквально каждый.

 А вообще КГБ Латвии состоит из 11 отделов. Отделы, в свою очередь, подразделяются на отделения. Первый занимается разведкой. Тут готовят нелегалов для работы за границей, как правило, латышей, которых внедряют в эмигрантские латвийские круги США, Австралии и Германии. Нелегалы поставляют в том числе информацию о настроениях эмигрантов и о возможных провокациях на территории Латвии. Отдел занимается также внешней контрразведкой, работой с эмигрантами, проводит мероприятия научно-технической разведки.

Второй отдел - контрразведка. 11 отделений, занятых охотой на резидентов, присмотром за иностранцами, а также охраной секретной информации на режимных объектах, в частности, на железнодорожном (вокзалы, пути сообщения), воздушном (аэропорты) и морском транспорте (Рига, Лиепая, Вентспилс).

Третий – особый отдел. Осуществлял связь и взаимодействие с особыми отделами армии, флота и МВД. Четвертый насчитывает пять отделений и осуществляет   контрразведывательную деятельность на транспорте (железные дороги,  порты и аэропорты). Шестой отдел - экономическая контрразведка, осуществляет мероприятия по обеспечению тайны научных исследований и разного рода экономических данных. Объекты промышленности.

Седьмой отдел, который располагается в здании по улице Менесс (сотрудницы КГБ краснели, произнося название улицы на русском: Менесс иела - улица Месячная), осуществлял наружное наблюдение. В его подчинении находятся 150 высококлассных, проверенных специалистов. Это надёжно законспирированные сотрудники, которым можно доверить любую работу.

Восьмой отдел - шифровально-дешифровальный.

Одиннадцатый отдел - следственный, где осуществляется работа с подследственными, готовятся материалы для передачи в суд. В составе КГБ Латвийской ССР числятся также отдел «Р» (радиоконтрразведка), информационно-аналитический отдел, отдел оперативной связи и мобилизационный отдел. В комплексе зданий по ул. Кришьяна Барона, 119 находятся службы, осуществлявшие глушение радиостанций вероятного противника («Радио Свобода», «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкая волна»), сеющих смуту и уже задолбавших Симбирцева с «нарушением» прав и свобод несчастного еврейского населения СССР. Мощные рижские «глушилки» трудятся без устали, покрывая днём и ночью всю европейскую часть Союза ССР.

Исключение составляло «Радио Люксембург» - не глушили в связи с аполитичностью станции. Сотрудники КГБ охотно слушали эту волну и даже тайком переписывали на катушечные магнитофоны, выдаваемые для записи допросов, западную музыку. В принципе, вся рок-бодяга Запада, даже «Биттлз» в СССР под официальным запретом. Главлит имеет инструкцию ДСП (для служебного пользования), где представлен полный список поп-групп и исполнителей, запрещённых к упоминанию в прессе: «Кисс», «Лед Зеппелин», «Пусси Кэт», «Секс пистолс», «Ди Пёрпл», Оззи Осборн, Мэнсон. Зато гостей Риги вгоняет в изумление дикий рок в самом центре города, где-нибудь под часами у кафе «Луна» или на Бастионной горке. Рок грохочет из «ВЭФов» гривастых хиппарей, фланирующих с развязными курящими девчонками в мини-бикини, и гости пожимают плечами: ну что вы хотите, Европа! Подобное не может позволить себе ни «центровая» улица Горького в Москве, ни «Бродвей»-Невский в Ленинграде, а уж эти места являются настоящей клоакой антисоветской шушеры. Так создаются легенды о том, что Латвия - почти Запад.

Пусть латыши этим тешутся, думает Симбирцев, лишь бы не плакались на жизнь.

2.
Подполковник Виктор Аркадьевич Симбирцев работал в пятом отделе, который занимался идеологической борьбой. Если точнее – борьбой с идеологическими диверсиями противника. Отдел создали в 1967 году. На него возлагались обязанности по контролю деятельности церквей разных конфессий, творческой интеллигенции, студентов вузов Латвии, среди которых агентура постоянно выявляла инакомыслящих. «Отказники» тоже шли по этому ведомству. Отдел работал в тесном сотрудничестве с районными отделами КГБ по всей Латвийской ССР. Каждый оперативник имел в своём распоряжении «актив» агентов – от 10 до 20 человек. Симбирцев гордился местом службы: это была мощная, широко разветвлённая структура, способная выполнить любое поручение партии и вышестоящих начальников.

Центральный аппарат КГБ Латвийской ССР, в штате которого числился Симбирцев, находился на пересечении улиц Ленина и Энгельса. Размещались его службы в развесёлом по внешнему виду здании розового цвета с колоннами, тремя грустными атлантами, кучей балкончиков в стиле барокко, портиками и эркерами в стиле ро-ко-ко. Есть ещё росписи и барельефы в стиле модерн. На одном плывёт Парис в лодке, а за его спиной взмывают к небу белоснежные лайнеры и тянутся к облакам трубы заводов. Черт те что и сбоку бантик, короче. Этот доходный дом для богачей строили еще в 1912 году. На первом этаже располагался самый известный цветочный магазин Риги, где царил настоящий парижский шик и где в любое время года можно было купить пармские фиалки. Этот символ лесбийской любви пользовался в Латвии большим спросом. Утонченные латышки искали в сексе новизны, которой не могли им дать мужики, озабоченные лишь одним - как заколотить лишний мильончик латов. Естественно, чтобы выжить в то дикое буржуазное время, которое так правдиво описал и Вилис Лацис, и Григулис. Да и в фильме "Долгая дорога в дюнах" это все есть, про то, что любимое блюдо латыша в те годы - его коллега, а латыш латыши - волк.
 Чего-чего, кстати говоря, а людей с нетрадиционной ориентацией в республике  даже и теперь, в советское время, достаточно - и в театрах, и на Рижской киностудии. Он в кино брутального эсэсовца изображает, очень, кстати, натурально, а сам - как бы это поточнее выразиться, не мужик, а самая натуральная баба, только в брюках. Тоже – Запад? Многие из них работают  на КГБ очень даже охотно, играются в разведчиков.

Зато не боятся вылететь с работы за свои пристрастия.

Новоселье КГБ отметило в 1940 году, когда в Ригу по просьбе трудящихся Латвии вошли советские танки. Губа была не дура у квартирьеров НКВД, предтечи нынешней конторы. Выбрали для размещения именно это розовое здание на углу тогдашних Стабу (Столбовая, ныне Энгельса) и Бривибас (Свободы, теперь Ленина), попросив его богатых жильцов собрать вещички и освободить помещение в 24 часа.

Туристы толпились и возле углового дома на Ленина-Энгельса, восхищаясь отделкой фасада, плывущим в небе Парисом, лепными изысками и классической статью атлантов. Обязательно кто-то задавал вопрос: а нельзя ли попасть внутрь? Или, а что там теперь? Услышав, что КГБ, бежали аж до Даугавы, проклиная свое любопытство!
   
После освобождения Латвии от фашистов внутренняя часть здания  подверглась коренной переделке. Построили бомбоубежище, столовую, залы перегородили, превратив в многочисленные кабинеты. Ходят слухи, что в пятидесятые годы от здания КГБ до порта прорыли тоннель на случай экстренной эвакуации. Ещё говорили, что отдельный выход из здания есть в магазине «Посуда». Но это не больше, чем легенды. От бывших владельцев осталась кое-какая дорогая дубовая мебель, светильники в стиле «модерн», а на входе в вестибюле, где бюро пропусков и приёмная – зелёный линолеум толщиной в палец с оранжевым и желтым орнаментом; толстый линолеум гасит любые звуки, и тут всегда стоит тишина, хотя множество людей носится туда-сюда с бумагами и поручениями.

Камеры подвалов углового дома проектировало еще гестапо. Вверх на допросы людей возили лифтом. Или водили по винтовой лестнице. Камеры были за толстыми стальными дверями с лязгающими замками и глазками с пуленепробиваемыми стеклами. Есть на двоих, есть на четверых с кроватями в несколько ярусов. Есть и «одиночки». Одна из них с нетерпением ждет автора «Конвергенции». Не сегодня, так завтра Симбирцев организует вселение сюда писаки. К гадалке не ходи!      
            
         
                ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 14/156.
Подполковнику КГБ ЛССР В.А. Симбирцеву.
Секретно! Форма 22. Доставка: Рига.
Отправление: Москва.
ВНУТРЕННЯЯ ОПИСЬ
Документы, находящиеся в деле № 17/988, 1978 год.
Порядковый номер... Номер документа и дата… Отправления-доставки... Входящего… Подготовленного...
Порядковый номер документа: №1. Вид и краткое описание документа: Общая тетрадка в «клеточку». Обложка коленкоровая. Производства фабрики «Латвияс папирс» («Латвийская бумага»). Надписи на обороте: «Тетрадь для заметок». Арт. 5602-У, Цена 30 коп. ОСТ 81-112-77». Пятна от кофе, замятые края. На первой странице тетрадки заголовок: «Поэма. О конвергенции». Авторство текста не указано. Текст написан от руки, шариковой ручкой. Судя по почерку, рука женская. Паста красного цвета. Некоторые строки зачеркнуты и густо замазаны или заштрихованы. Большая часть страниц изорвана. Текст сохранен лишь фрагментарно.
 Доставлено: Старший лейтенант КГБ И.П. Петров. Личная подпись. Дата 17 августа 1978 г.
Вручено: Подполковник КГБ В.А. Симбирцев. Личная подпись. Дата 17 августа 1978 г.

О КОНВЕРГЕНЦИИ.
Поэма. Посвящается академику Са…
…окопы… детишки в какашках…
Стоит кабак, дураком-дурак.
Кто туда попал, тот там и пропал.
Шлюхи зацелуют, мОзги провернут,
Кошелечек склюнут, в постель уволокут.
Объятья липкие, губки душные,
Ну и влип же ты…
…Подошел старичок,
Поправил паричок.
Постоял, посопливился,
головой покачал.
Народ застроптивился,
народ одичал…
…Рубильник на себя,
погасло светило.
Разбегайся, ребятня, ворам подфартило.
Им ночка – сахар, только и живут.
Вот и кровью запахло,
и на помощь зовут.
Бежит девчонка,
за ней – громила.
Девчонка – галчонок,
В громиле – сила.
Схватились у окошечка:
«Не плачь, крошечка!
Кричать будешь – убью.
А нет – отблагодарю.
Дам конфетку, не плачь, детка!
У меня потенция,
А ты, мля, конвергенция!

3.
…Да, мурманский мичман обдристался капитально! И в переносном, и в прямом смысле. На столе перед Симбирцевым – разорённая, измятая общая тетрадка в «клеточку» - послание от генерала Майского, привет от мичмана Северного флота. Явно не до чтения было шифровальщику-неудачнику. Нет, чтобы рвать аккуратно страница за страницей. Так ведь, вот свинья, ничего святого – куда пятерня попала, оттуда и тащил: уловить последовательный ход поэмы было невозможно. От титульного листа остался только заголовок с оторванным на полуслове посвящением: «Академику Са…».
«Понятно, какому «Са…», - подумал Симбирцев. – Ясно, что Сахарову – именно этот небожитель, не пренебрегавший, впрочем, и мирскими радостями, ввёл в российский словесный круговорот омерзительный, как реклама кока-колы, термин – «конвергенция». Оно-то, видимо, и повергло в страх московских шефов подполковника. В чём-чём, а в поэзии Симбирцев знал толк. Читал много: и то, что можно, и то, что нельзя. Нередко оставшись один, декламировал по памяти любимые стихи Пушкина:

Под голубыми небесами,
Золототкаными коврами,
Блестя на солнце снег лежит.

А тут – бред сивой кобылы, торжество графомании:
…громилы нету,
пошел по свету.
Кого ограбит, кого порешит,
жизнь его не балует,
вот он и спешит...
Что за хари, что творится?
What the matter?
А вот и полиция!

Да уж, высокая поэзия. Выше только Домский собор. Или башня телецентра на Закю сала (Заячий остров). Тредиаковский куда как лучше писал, хотя жил очень и очень давно и словарный запас у поэтов тех времен был поменьше… Мелкая, дешёвая подначка, если не сказать больше, тонкий намёк на толстые обстоятельства. Дескать, поменяй «полицию» на «милицию», переведи «what the matter?» на «что случилось?» и будет ясно, что и почём… Нет, Москва просто ополоумела. Другого слова не подобрать. Ну что они тут нашли криминального? «Стоит кабак – дураком дурак»? Из-за чего поднят такой вой? «Разбегайся, ребятня, ворам подфартило»? В чём тут, как скажут евреи, цимес по-ихнему?
Стоп, подполковник, ты нарушаешь свои же правила: с начальством не спорить, дурака дураком не называть. Но что делать? Звонить генералу? Чтобы что сказать? Товарищ Майский, я тут полистал, что вы прислали, почитал, херня всё это на постном масле, не стоит вашего внимания? Может, выброшу в мусорное ведро? А что ответит генерал, даже гадать не надо. Хорошо, если просто: Симбирцев, да я тебя самого в мусорное ведро, а так есть много идей по поводу той лексики, которую генерал может использовать.
Чем приходится заниматься взрослым людям, какой ерундой, думает Симбирцев, листая бумаги на столе.   
- Ну и что тут тянет на большой шум? – говорит скептически.
Так, это, оказывается, не всё! В тетрадке сохранились ещё два фрагмента. Спасённые от вероломного мичмана, они были написаны почему-то не стихами. Из другой оперы, что ли? Но в той же тетради и одна рука водила. Бред сумасшедшего. Стихо-проза, значит. Или прозаический стих? Ну есть же «белый стих», тоже стих. Только «белый стих» всегда почему-то смахивает на графоманию. А тут, видимо, надоело человеку искать рифму, кончился завод, ну и хрен с ней с рифмой, пусть будет прозой! Оригинально. Одно из двух: или у писаки времени не было, или малый не поэт. Понял, что ерунду затеял, а выкинуть жалко. Записал прозой, потом, мол, в стих отолью, в мощную бронзу тяжёлых строк, в этакую «маяковщину» – ух! Как-нибудь так: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я - гражданин Советского Союза!». Умри, лучше не скажешь! А уже не отливаются строки, поезд ушёл, всё временное – самое постоянное!.. Ну да ладно. Та-ак, глянем-ка на это чтиво из подполья.
«…Подземным Раем правил Король. Он был страстным охотником до женского пола и не пропускал ни одной пары женских ног. Когда его везли в машине по улицам королевства, он приказывал надевать ему на голову пластмассовое ведро и связывать руки, чтобы не соблазниться очередной юбкой. Правда в этом ведре он незаметно прогрыз две дырки и каждая поездка кончалась тем, что через девять месяцев королевский акушер провозглашал о рождении очередного (двадцать девять тысяч семьсот двадцать пятого) принца.  А дочка у него была почему-то только одна и он ее любил больше всего на свете и мечтал на ней жениться, чтобы она не досталась никому…».
Тут мичману, видимо, приспичило, и, судя по всему, историю какого-то секс-маньяка короля он спустил в унитаз. Зато был цел большой фрагмент другой бодяги про войну миров в стиле Герберта Уэллса. Симбирцев зажег сигарету и принялся читать про то, что наладить жизнь под землёй было очень непросто. Это потребовало гигантского напряжения сил многих поколений. Надо было привыкать к искусственному солнцу и к еде из сланцев и сталактитов. Воду черпали из внутренних озёр, но часть их быстро обмелела и беднейшую часть населения Внутреннего Рая пришлось приучать к соляной кислоте, которой тут было в изобилии. По всем каналам райского телевидения врачи, близкие к власти, доказывали преимущества кислоты перед водой, благотворность её воздействия на организм и потенцию. Народ в это верил плохо и в разных концах Внутреннего Рая стали вспыхивать бунты.
Потом они переросли в революцию, произошла смена строя, власть взяли в свои руки перевопроходцы и гасители лавы (лаву гасили водой, осваивая новые и новые подземные территории), люди простые, не искушённые и не вороватые. Это их и сгубило. Пока те митинговали, вспоминали трудности роста, ушлые ребята из молодых да ранних, взяли подряд на изготовление денег и в один прекрасный день оказалось, что всё в Раю на корню скуплено, в том числе и гвардия. Она-то и привела к власти Королиссимуса, когда-то простого погонщика вагонеток; он одним из первых понял силу и власть денег. Судачили, что просветила его супруга с Верхней Земли, где давно молились золотому тельцу.   
Маму принцессы сотрудник Корпуса Общей Безопасности под прикрытием статуса дипломата провёз через таможенные посты и многочисленные погранпункты в обыкновенном чемодане без досмотра. Она была прекрасной хозяйкой, с утра до вечера мыла и намывала в модуле дипломата, готовила еду из щебня и картона, варила супы из дефицитного мяса земляных червей-мутантов, разъевшихся до размеров троллейбуса.
В один прекрасный день кортеж Королиссимуса из 77 машин застрял на углу 123-го и 77-го уровней из-за похоронной процессии – 37 вагонеток! «Предлагаю расстрелять регулировщиков, - влез с предложением Жрец Общей Безопасности. – Чтоб в следующий раз знали». «Какой ты кровожадный, жрец! – возразил Королиссимус, который опаздывал в биллиардную. – И бесхозяйственный. Всё б тебе стрелять, шуметь на всю ивановскую! А патронов не жалко? А моих ушей? Возьми и повесь, зачем стрелять? По-нормальному, на светофорчиках, у дороги, без шума и пыли».
Но семнадцати регулировщикам не суждено было оказаться повешенными в тот вечер. Королиссимус увидел как 77-й уровень перебегает девушка с продуктовой сумкой и отвлёкся. Молодого тогда ещё Королиссимуса заворожил белый цвет её зубов (зубы у жителей Внутренного Рая или чёрного цвета или коричневые) и нежная бледная кожа, напомнившая что-то приятное из детства. Может быть, цвет манной каши? Он погнался за ней в окружении 150 гвардейцев охраны, которые страшно топали сапогами, чем сильно напугали девушку. Она чуть богу душу не отдала, когда её окружил частокол из мужчин в чёрном. Но Королиссимус умел понравиться женщинам. Извинившись и шаркнув ножкой, предложил ей незамедлительно проехать во дворец и стать королевой. Та возразила: а куда я сумки дену? А дипломата, с которым живу? Сумки подержат гвардейцы, а дипломата повесим, обрадовал её Королиссимус. Через полгода белокожая красавица родила дочку, но умерла при родах, оставив как память о себе томик стихов, привезённый с Верхней Земли.
С этого проклятого томика всё и началось! Королиссимус готов был рвать на себе волосы, думая о том, что, вот, старый дурак, недоглядел и не кинул книгу в топку! Стихи его дочурка заучила наизусть, после чего стала совершенно невыносимой и нервной. Задирала отца и требовала отменить закон, запрещающий писать стихи. Отец отказался наотрез, объяснив, что все беды от гадов-стихотворцев. Один вон написал:

Пусть ни один сперматозоид
Иллюзий никаких не строит
Поскольку весь наш коллектив
Попал в один презерватив.

Думали, это Корпус цветущего здоровья выпустил про радости контрацепции, а когда вчитались – мама моя, стихи-то про смену строя! Так зашифровать! И кто бы мог подумать? Повесили поэта за ноги. Одна тут, другая – там. Но стишата гнусные ещё долго жили, даже дети их заучили, легко ж усваивается разное дерьмо, потом пришлось калёным железом выжигать по буковке.      
Тогда принцесса заявила, что выйдет замуж только за поэта. Отца это страшно напугало, хотя он ничего не боялся, зная, что его окружают одни трусы. Высшим Королевским указом правом писать стихи был наделён только Королевский гимнаст, который был старше принцессиного папы на целых 30 лет! Хорошенький зять, с которого песок сыпется! Сейчас был занят писанием семнадцатого варианта Государственного гимна Внутреннего Рая! Всё время надо что-то менять в тексте, жизнь под землёй не стоит на месте. Когда запретили религию, стали спешно выкидывать слово «бог». В гимне было: «Богом любимые эти места». Гимнаст два месяца искал замену. Теперь звучит так: «Роком ценимые эти места». Когда развенчали прежних властителей Внутреннего Рая, пришлось опять менять слова. Была строка: «Мы с вами ходили на Солнце в атаку, товарищи Примус, Портнягин, Сурков». Всех пришлось удалять к чёртовой матери, выжигать калёным железом! Теперь гимн звучит так: «Когда мы в атаку ходили на Солнце, товарищи вспомним об этом всерьёз». Потом Франца Примуса реабилитировали, доказали, что на него спьяну «стукнул» дворник. Вернули гроб с телом семье, имя вернули школе, в которой учился до Большой Перемены и переименовали паровоз, ходивший по Второму Диаметру. Раньше он был номер 17, а теперь «номер 17 имени товарища Примуса». Строку гимна пришлось переделать: «Когда мы в атаку ходили на Солнце, товарищ мой, Примус, припомни, когда?». Все школьные учебники пришлось изъять и переписать от руки текст гима.
Королиссимусу нравился первый куплет, который не подвергался изменениям и ревизии последние сорок лет и был как монолит. По той простой причине, думал Королиссимус, что в нём не упоминались отцы-основатели, в биографии которых историки всегда могли найти негативные явления. Он иногда напевал его, когда был в хорошем настроеним.

Мне от этой жизни ничего не надо,
Только бы на свете был Подземный Рай,
Ты моя надежда, ты моя отрада,
Солнца нам не надо, Родину давай!

В подземном царстве стихи приравнены к порнографии, изготовлению фальшивых денег и мужеложеству, распространённому, кстати говоря, в гвардии; за поэзию грозит высшая мера пресечения – виселица. Раньше вешали на Королевской площали рядом с дворцом Королиссимуса. Теперь площадь называют в шутку «Парнас». Последнего поэта вздёрнули на Парнасе три года назад, после чего принцесса и сделала своё заявление. Пресекает любые разговоры о женитьбе, совершенно не интересуется мужчинами. В Подземном царстве, где все живут со всеми, - а чем ещё заняться, если из-за отсутствия топлива солнце стали гасить уже в полдень, - это как быть прокажённым. Пришлось дать задание Корпусу Общественной Пропаганды запустить слух, что у принцессы роман чуть ли не со всей гвардией, что она невоздержанна в связях, что жила с Главным Королевским иллюзионистом, с молодым заместителем Старшего Гвардейца в звании генерала, Главным Королевским артистом балета, Главным Королевским ювелиром, который работал с ценной породой камня под названием «цемент» и с Главным Королевским акробатом по кличке Саня-Сатана.
Хотя, конечно, никаких романов и быть не могло, они не поэты и принцессу не интересовали. Пропаганда перестаралась и приписала принцессе связь с Заслуженным Экскаваторщиком Подземного Рая. Уважаемый человек, ветеран войны против лавы, кавалер звезды Красного Экскаватора, но ведь в маразме, сто лет в обед, какой с ним секс! Всё время вспоминает, как в поте лица строил Второй Диаметр, как все лишения встречал с улыбкой, а на идеологических встречах с молодёжью, всегда несёт одну и ту же ахинею: вам бы, засранцы, те трудности, какие испытал я! Взвыли бы! Женщинами, кстати, не интересовался вообще, так как давно перестал отличать их от мужчин…
Бедная, бедная принцесса Виктория! Знала бы она, что ждет этих мужественных ребят через короткое время! Красавицу-принцессу отец отчаялся выдать замуж, она отвергала женихов пачками и каждый гвардеец в тайниках своей души лелеял надежду, что предпочтут его. Принцесса была хорошенькая и в отличие от женщин Внутреннего Рая имела не тёмную, а светлую кожу. Она вообще была не от мира сего. О принцессе сочиняли огромное количество небылиц. Что, якобы, бледность кожи не природная, а от ванных из спермы гвардейцев. Будто бы каждое утро целый полк возбуждали фотографиями дефицитных товаров с Верхней Земли - красными бутылочками с Пока-Молой, банками с вареньем, джемом и длинными мясными палками бурого цвета, которые под землёй называли «арбаса». В раю «арбасу» делали из глины, но по форме она была похожа на ту, что с Верхней Земли. Ходили слухи, что пробовали им показывать голых красоток из журнала «Нью Лук», который выходил наверху на языке нового мира, но гвардейцы ими брезговали. Они предпочитали местных – с плохими зубами, удлинёнными туловищами и ушами на затылке.
28-й Образцовый пехотно-десантный полк имени Принцессы Виктории, гвардия Внутреннего Рая, успел занять командные высоты и обрушить ураганный огонь из миномётов «Крюшон» по позициям врага.  Но уже через двадцать минут полк смела с лица земли атака лавины «Торнадо» и «Аяксов». Над полем боя ветер кружил голубые нашейные платочки с инициалами «П.В.» - принцесса Виктория.
Битва за выход из Рая достигла своего апогея! Руководство Внутреннего Рая приняло решение использовать атомную бомбу...».


Рецензии
Удивительно, что никто не поднял руку на Ваше! Первый голосую ,,за,,! Замечательно интересно! Спасибо! Разослал вацапом свои восторги😀
Жаль что нет аудиоварианта. Послал бы и родителям!

Юрий Игнатюгин   19.04.2020 12:36     Заявить о нарушении
Спасибо, дорогой Юрий! Не будем заглядывать далеко вперед, надо выжить сегодня. Берегите себя.

Александр Никишин   19.04.2020 20:39   Заявить о нарушении
Дорогой Юрий, более того. Я решил оплатить анонс романа Однажды в СССР, а местные распорядители его сняли. Он идет вразрез с политикой проза.ру. Вот я и ломаю голову - роману скоро 50 лет, как он может с кем-то сегодня идти вразрез? И что это за "вразрез" такой?

Александр Никишин   20.04.2020 18:55   Заявить о нарушении
Тут все доморощенные и описыватели, а Вы не вписываетесь в самодеятельные! Я уже Вам, как-то возражал, что фантазии без знания предмета не могу читать. И вот Вы мне преподали. Ваш роман сочинён. И это не умаляет в моем представлении его интересности. Спасибо за Симбирцева и Зилова. Детектив продолжается....

Юрий Игнатюгин   20.04.2020 22:41   Заявить о нарушении