Однажды в СССР. Книга вторая

               



ОДНАЖДЫ В СССР



КНИГА ВТОРАЯ
ПО СЛЕДУ ЗИЛОВА

Глава первая
ПОД ДИКИЙ ХОХОТ ОБЕЗЬЯН
Редакция газеты «Красный факел». 12 августа 1978 года

1.
- Пятёрку до понедельника! – в дверях кабинета возникает мой закадычный дружок Зилов. Где живёт, с кем живёт, никто ни фига не знает. Говорят, якобы, оформил фиктивный брак с какой-то тёткой. Так просит в долг, словно это ты ему должен. - Или десяточку, хотелось бы по-честному.
От Игоря я отбиваюсь руками и ногами.
– Премию ж тебе дали. Как члену редколлегии!
- Кому дали, а кому и нет. Эта скотина, знаешь, что заявила: тебе, Зилов, не полагается, ты на летучку пришёл пьяный. А я был не пьян, я с похмелья. Он мне: ничего не знаю, не дам! И не дал. Хохол упрямый, бендеровец!
Фамилия у «скотины» Николай Иванович Мищенко, в просторечии Кока-Коля - наш замредактора. Сидит на финансах и кадрах, следит за дисциплиной и порядком. Завхоз с широкими полномочиями. Всех в «Красном факеле» держит в узде и в чёрном теле – от уборщицы до секретариата. Противный типчик, я его и сам не люблю. Когда-то работал на Рижской киностудии, потом его перекинули к нам. В журналистике ноль, зато всё про всех знает – кто с кем, когда, сколько раз и в какое место. Нос курносый, глаза-бусинки хитрющие, едкие, как хлорка, залысины, уши как-то не по-людски плотно прижатые, как у собаки. Одет зато наш Кока-Коля по фирме. Он дружит с фарцой и потому даже зубы чистит пастой «Коллинз», английской, что ли? Читает только Фолкнера, курит только «Мальборо» ни с кем не делясь никогда и наверняка слушает, гад, «Голос Америки».
Да он настоящий шпион, Мальчиш-Плохиш! А если не забирают его, тогда он точно – стукач! Так все и считают в редакции, но до поры помалкивают, как бы чего не вышло. У Кока-Коли странная манера моргать часто-часто, когда о чём-то думает, и облизывать губы. Сидим на летучке, я за ним слежу от нечего делать, а он моргает и облизывается, моргает и облизывается. И что-то там в башке все время подсчитывает, анализирует, кумекает. Виден даже ход его мыслей по вздувающимся на висках венах.
- Убить его мало, Кока-Колю, - говорит Игорь, который очень надеялся на премию.

2.
Зилов Игорь Сергеевич не только мой друг и собутыльник, но также и.о. (исполняющий обязанности) зав отделом промышленности газеты «Красный факел», в котором я работаю. Самого большого и самого серьёзного отдела после пропаганды. «Хотелось бы по-честному!» - его присказка, везде её сует. Если Зилова будет милиция искать, найдут в пять минут по внешним приметам: огромный мужик с пудовыми кулаками и рожа круглая, сковородой, красная, а нос курносый. Бутылку водки в руку возьмёт и спросит, не пряча за спину: «Ну, кто угадает, в какой руке? Тому налью полстакашки!».
У Игоря, конечно, много недостатков. А как он врёт! Какие турусы на колёсах разведёт, какую лапшу на уши повесит! Направо и налево, зевая притворно: ночь не спал, тружусь в поте лица над романом из жизни молодёжи. Какой роман, если на его квадратной роже как на наскальных рисунках древних пещер написано: этой ночью где-то квасил, той – по бабам таскался, еле ноги приволок на «летучку». Синяки под глазами на всё лицо - в карты дулся до утра на большие деньги в катране, подпольной квартире для азартных игр!
Зилов – стопроцентный игрок. Совсем пропащий. Как Ф.М. Достоевский. Есть выражение «танцуют все!». А у Игоря коронное – «играем на все!». И во всё. Безразлично, вот что, лишь бы на интерес. Карты, шашки, шахматы, пинг-понг, нарды, футбол, баскетбол, разве что не в «прятки». В день выдачи зарплаты с ним нельзя стоять у кассы; увидит, у кого в руках деньги, тут же подлетит: давай в «железку»! У кого номер больше, тот и выиграл. Или начнет скадывать номера машин. Едет «волга» с номером 567 ЛАТ, а навстречу «москвич» - 397 ЛАК. Тут же: «На кого ставишь? Я – на «москвич»! У «волги», в итоге, сумма 18, у «москвича» - 19, Зилов победил, гони рубль!.. Телефон звонит, Игорь тут же: мужик звонит – трёшка, баба  – рубль!
Кличку «Три карты» он заимел, когда, по его же рассказу, просадил в «буру» целых 3 тысячи рублей у какого-то залётного шулера. Тот ему, как закончили, а было ранне утро, птички только просыпались, поставил условие: до 12 ночи если отдаёшь, то 2 с половиной тысячи. После полуночи – все три. Игорь, как он рассказывает, схватил такси, облетел всех, кого знал, назанимал где только можно, у него ж зарплата 150 рублей в месяц, никогда ничего не копил, откуда взять финансовый источник?
Ровно в полночь приехал к шулеру, бухнул на порог мешок денег: мой тебе должок! А там трояки, пятёрки, десятки. Шулер, скот безрогий, такая профура, посмотрел на часы, даже скривился от досады и ещё чего-то долго нудел: «На паперти трояков набрал, что ли?».
Другой бы на месте Игоря после такой встряски остепенился, перестал бы играть, но не Игорь. Это не в его стиле. Он у нас поклонник Ницше – «живи в опасности»! В ней и пребывает перманентно из-за карточных долгов. Так вот, Зилов снова пошёл в катран, взяв с собой всю свою месячную зарплату, мой аванс копеечный, ещё чей-то, всё под честное слово, поставил эти деньги на кон и за ночь вернул проигранное!..
Пока играл, твердил, рассказывает, сквозь зубы, почти как Герман в «Пиковой даме»: «Три карты, бля, три карты, бля, три карты». Ему, как это ни странно, помогло, ну а кличка прилипла!..

3.
- Нет, но какой гад! – это Зилов про Кока-Колю.
Пятёру если в долг – то это Игорю выпить-закусить, видимо, карманы его снова пусты, ночью проигрался, а если десяточку, то – опять в катран в надежде отыграться и даже взять «сверху». Привет от Фёдора Михайловича Достоевского. Его игрок рядом с Зиловым - игрочишко!
- Есть рубль, - говорю честно. – Но только до завтра, сам на мели.
Считаю в уме: сколько до получки? Раз, два, три… Аж четыре дня! Кушать хочется, а денег почти нет. Я сижу в своем крохотном кабинете в здании редакции по улице Дзирнавас и чтобы заглушить голод, стучу на машинке с бешенной скоростью рассказ про подводную лодку и конец света. Буратино сидел в углу коморки Папы Карло и тихонько икал от голода. Чтобы пожрать, можно набиться в гости к кому-то из семейных дружков. Только вопрос – к кому? Тут все всё знают и понимают, поэтому проблем нет. Пожрать у товарища - норма жизни для многих корреспондентов «Красного факела». У меня зарплата 115, комнату снимаю за 40, остальное – комсомольские взносы. Шутка! Остальное нужно растянуть на целых 30 дней. В общем-то жить можно и на 30 копеек в день, - буханка хлеба и бутылка кефира, - если бы не всякие обстоятельства в виде листочка на столе: Блинову – 20 рэ., Наташа – 7 рэ., Дижбиту – 25 рэ., 7 – Тане, 33 – Гале, 5 – Дальке Трускиновской. И вернуть надо с зарплаты!
Игорь вздыхает: ладно, пусть и рубль. Берёт и тут же приглашает «за угол», в кафе на углу Ленина и Дзирнаву. Широким царским жестом, Крёз недорезанный! У него дрожат руки и сухо во рту. Молча глотает слюну, он голоден и ему надо срочно опохмелиться. В кафе Зилов столкнулся с непростым выбором: на что потратить рубль? И выходило: или пожрать, или выпить. Третьего не дано.
- Что мы тут имеем? – спрашивает, обхватив руками больную голову.  – Зачитай меню.
- Если на рубль, то выбор небольшой. «Сосиски молочные – 0,33 копейки», «Яичница – 0,44 копейки», «Яичница с ветчиной».
- Хочу с ветчиной.
- …64 копейки.
- Чёрт! А выпить?
- «Водка «Экстра», 100 граммов» - пролетаем, рубль 20 копеек, «коньяк армянский» - пролетаем, 2 рубля 100 граммов. Есть «шампанское, 100 гр. – 0, 68 коп.».
- Шампанского за 68 коп тогда. И сосиски.
- Не хватит.
- Вот, ёлки, - говорит Игорь. – А что еще из алкоголя?
- Есть «Портвейн Таврический» - 0,43 копейки 100 граммов. Есть «Мускат», он дешевле, 41 коп. Возьми портвешок, тогда хватит на еду.
Игорь, который макает в халявную горчицу оставленную кем-то черную горбушку, вдруг просыпается.
-  Мне-е? Портвейн! Да никогда! Даже по приговору нарсуда!
Что-то это мне напоминает? Из классики? А, ну как же! «Никогда Воробьянинов не протягивал руки!». «Так протянете ноги, старый осёл!». Я пожимаю плечами: наше дело предложить! Подлетел жизнерадостный официант в переднике. Улыбаясь, смахнул со стола крошки и отнял у Игоря остатки горчицы.
- Слушаю вас, товарищи!
- Мы тут по делу, - говорит Зилов, - рассиживаться нам некогда. Принеси-ка, любезный, кофейку. Две очень больших чашки.
- Кофейку? Вам какого? -  Что-то перепутав, он начинает с самого дорогого. - Есть со сливочками, 30 копеечек чашка, есть с лимончиком – 20 копеечек чашечка.
- Нам вот этот – чёрный, за 14 копеечек, - Игорь тычет в меню пальцем-сарделькой. – Два раза!
С лица официанта сползает улыбка. Упавшим голосом он спрашивает:
- И это всё?
- Нет, не всё, - тут Игорь ловит кайф, напуская на себя важность и ощущая себя серьёзным посетителем. - Дай-ка мне фужерчик шампусика, граммчиков сто.
 – За 68 копеечек?
- Так точно! И сразу счёт тащи, мы спешим. Э-э, командир, быстро обслужишь, дам богатые чаевые. Теперь всё, хотелось бы по-честному!
Чаевые богатые! С рубля? Он весь в этом, наш Зилов, понтярщик и баламут. Но я его люблю, сам не пойму, за что. За понты и баламутство, видимо. Когда шампанское уже плескалось в его желудке, и был выпит мутный кофе, он развернул счёт и выругался:
- Етит твою мать, откуда рубль 20? Я насчитал 96 копеек! Два кофе – 28 и шампанское – 68. Сколько?
- 96 копеек!
- Ну. А у него сколько!
-  Да ладно, Игорь, не переживай. Сорок и сорок – рубль сорок. Кушал не кушал, музыку слушал! Это ж общепит. Обслужили быстро, взяли за срочность и качественное обслуживание. Чего ты?
Игорь смотрит на меня выжидающе.
- Чего таращишься? – говорю строго, понимая, чего он хочет.
- Дай двадцать копеек. С меня шикарный ужин.
- С чего бы это? Банк ограбишь? Или хотя бы кассу взаимопомощи? – говорю невесёлым голосом. У меня в кармане последний рубль и если я выужу его на свет божий, ему конец. Игорь, когда видит деньги, теряет голову и сразу их тратит по принципу: один раз живём, гуляй на все! Пока не спустит до копейки, не успокоится.
- Нет, но какая сука этот Мищенко, - никак не успокоится из-за премии. – Всем зав отделам премию дали, а мне – хер!

4.
С общепитом Зилову не везёт перманентно. В истории попадает с каким-то завидным постоянством. Поздним вечером стучимся в стеклянные двери «Юрас перле» на взморье. Швейцар нас не пускает. Седой, неприветливый мужик в ливрее и фуражке, судя по всему, бывший военный. А главное,  тоже ведь, - русский, не латыш! Это те, как бараны упрутся: виетас нау, виетас нау (мест нет)! И хоть ты им кол на голове теши! Мы стучим, а этот - тоже: мест нет! Да какой нет, видно ж в окно, что ресторан полупустой! Две-три ****и и десяток нетрезвых мужиков. Игорю надоела эта мудня, я, говорит, сейчас устрою, я его поставлю по стойке «смирно»! Р-раз и деду в харю, нет, не кулак - красное газетное удостоверение, надписью «Пресса» вперёд, ясное дело. Тот через стекло: о, понятно, понятно, сейчас! Игорь стоит – грудь колесом, смотрит на меня свысока. Приоткрылась дверь, цепочкой звеня, дед - хвать корочки, и – назад! Заперся, гад и показывает Игорю десять пальцев – гони, говнюк, десятку, тогда верну. Или в милицию стукну, что вы тут служебным положением злоупотребляли. Нет, но есть же такие кровососы! С такими воплями на пятёрку сторговались…
Вид у Игоря на тысячу, а в карманах из-за карт – ни копья. Как у Фёдора Михайловича. Зарплату получил, зарплату отдал. Занял, проиграл. Раз признался, что был женат. Супруге зиловской надоело вечное безденежье, хлопнула раз дверью и ушла к другому, у которого нет вредных привычек, зато полно денег. Нет, она не была Анной Григорьевной Достоевской. Это та терпела все мужнины закидоны игрока.  Чего ей это стоило, можно прочесть в дневнике: «Он ушёл играть, а я ужасно как плакала». «Я плакала, проклинала себя, рулетку, Баден, всё». «Стала ужасно плакать». «Просто стыдно, не запомню себя в таком состоянии». А эта просто собралась и ушла, арриведерчо!      
- Сегодня обедаем в «Луне», - огорошил меня. – Я приглашаю!  Оденься поприличней, хотелось бы по-честному.
«Луна» - заведение центровое, цены там кусачие. Видимо, выиграл в карты, решил я. Ладно, оделся, галстук повязал, рубашка белая. Пошли. По дороге объяснил, что за повод. Оказалось, его нынешняя пассия работала на Рижской киностудии. В «Луне» не то Алоиз Бренч, не то Янис Стрейч,  будут снимать эпизод красивой жизни где-то на гнилом Западе – встречу нашего резидента с шефом на фоне жующей богатой публики. Мы сядем за соседний стол и в кадре нас будут кормить от пуза.
Напудрили нас, начесали и посадили рядышком. Напротив сели две бабушки в мехах и бриллиантах.
- Вы ухаживаете за дамой, - разъяснил помощник режиссера задачу Зилова. – Ведёте, так сказать, светскую беседу. Понимаете, о чём я? Протягиваете сигарету, даёте прикурить. Дама затягивается, вы предлагаете выпить вина, вот так поднимаете бутылку, только не высоко и, смотрите, не пролейте! Ради бога, никаких лишних движений! Неторопливо, аристократично! А вы, молодой человек, - это уже мне установка, - наливаете визави воду, протягиваете салаты, хлеб, рыбку и всё прочее. Она берёт и благодарит. Вы киваете в ответ. Ясна задача? Светская беседа, салфеточки, салфеточки под горло! Курим не часто, держим изящно, окурки в чашках не тушим! Не мне вас учить, джентльмены!
- Ясное дело, - говорит Зилов важно. – Не вам, хотелось бы по-честному.
И сглотнул голодную слюну. Подогнали свет, камеру, набежали люди с микрофонами и хлопушкой. «Сцена в ресторане! Дубль первый!», - сказал режиссер, и тут мы с Зиловым обнаружили, что сидим спиной к камере, а что в кадре будут только наши затылки. Зато бабушки в мехах – крупным планом! И вся еда – им. У нас тарелки пустые, зато у них – с верхом! Я ей рыбку, она, латышка – палдиес юмс, спасибо вам - и начинает трескать под шумок.
Вторая – буженинку. Игорь только решил налить и положить кусочек чего-нибудь, тут же – вопль: «Стоп, мотор! Товарищ за столом слева, вы не едите, вы только изображаете процесс принятия пищи! И разговаривайте, разговаривайте, чтобы ваши головы были в движении! Трясите головами!».
И опять: «Камера! Мотор! Дубль второй!».
Сидим, трясём головами, как китайские болваны, глядя, как бабушки уплетают за четыре щеки принесенное официантом, слюни сглатываем, вилками по пустым тарелкам шкрябаем. Тот супы несет – бабкам полные тарелки, нам пустые, мы ж – спинами к камере, нам не обязательно, главное, головами трясти! Им – бифштексы, от запаха которых мы очень натурально качаем головами, нам – хер! Официант Зилова еще и подъёбывает:
- Как вам наш супчик? Понравился? А салатик?
Игорь терпел, терпел, а когда тот спросил, понравился ли ему бифштекс, которого он не ел и не нюхал, ответил коротко:
- Пошел ты на ***!
Бабки грохнулись в обморок.

    5.
Но это фигня по сравнению с шикарным ужином в «Чебураксе».
- Вечером налопаешься от пуза, - шепнул Игорь на утренней летучке. – Там всё очень серьёзно, даже страшно. Стол заказали мои друзья из ОБХСС, уже все оплачено.
Я удивился: с чего бы это ОБХСС («Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности») в ресторан понесло? За какими-такими хищениями?
- Тебе какая разница? – возразил Зилов. – Везде ж воруют! Мне позвонили, пригласили. Попросили сделать репортаж. Ты и напишешь, а я отдохну: всё путем, как у людей, хотелось бы по-честному.
Ну, ладно, думаю, есть-то хочется.
ОБХСС заказал шикарный свадебный стол, оплатил его, как положено, в кассу, в назначенный срок прибыли жених с невестой и куча гостей (50 человек и мы среди прочих), все за стол сели чинно,  официанты – фыр-фыр, забегали, загоношились, наливать кинулись винцо-водочку, закусочки накладывать, колбаску «салями», карбонадик, нарезочку, селёдочку «под шубой», груздочки маринованные, рыжики солёные, холодец с хренком, рыбку белую осетринку, палтус, рыбку красную форель слабосоленую, жюльенчик, лобио, сациви с искорками красными граната, огурчики соленые и малосолёные, капустку квашеную базарную с клюковкой, салатик «рассолс» под майонезом провансаль с колбаской и венгерским горошком, свеколку тёртую с изюмчиком и грецкими орешками, салатик сырный с чесночком; все красиво, чинно-благородно и душевно, ничего делать не надо, всё за тебя уже по тарелочкам раскидано быстро-быстро; Игорёк посмотрел на меня покровительственно, мол, где б ты так подхарчился без меня, - и потянулся к рюмке.
Но тут – ёпэрэсэтэ! - встаёт главный опер под маской тамады и вместо «Горько!», выдает, гад, доставая красные корочки: «Контрольная, бля, закупка, ОБХСС! Всем отвалить от стола и не ****еть!», имея в виду официантов. Те – врассыпную!
- Вы со стороны жениха или невесты?
- Мы со стороны ОБХСС!
Один только, самый смелый и, видимо, больше всех похитивший, на стол кинулся, как на фашистский дзот, грудью, якобы плохо ему стало, скатерть зубами ухватил и на пол тянет. Ну, тут его – за руки, за ноги, и - в сторонку!
 Йес, йес, ОБХСС, как в «Джентльменах удачи»!
Жених с невестой (капитан Янис и старший лейтенант Дзидра)  невозмутимо достают из-под стола чемоданчики, ставят со стуком среди тарелок. А в чемоданчиках – весы портативные, всякие колбочки, коробочки и ящички с бегающими цифирками... Невеста эротично так стягивает с голых до плеча ручек белоснежные перчатки, откидывает в угол фату, которая парит какое-то время сбитой чайкой. Это взвесили, то надкусили, на это капнули, то на спиртовке подогрели и дали под конец  заключение: обман на половину суммы банкета, недолива цистерна, недовложений тонна, почти все просрочено, что подванивало, то подморозили, что испортилось, то перемололи, замешали в салатики с майонезом «провансаль»… Утруска, усушка, салаты из вчерашних объедков, вино пополам с водой, вода не «боржоми», а из-под крана, водка из-под полы, «крутка», а в бутылке не шампанское, а шипучка подслащенная за рупь…
Игорь попытался вилкой захватить белый грибок, да чуть не получил по башке от невесты:
- Рокас ност! Руки убрать! Вещдоки не трогать!
Сидим мы с Игорем за столом, как прикованные к галерам рабы, таращимся на вещдоки, и, понимая, что с харчами мы пролетели фанерой над Парижем, исходим слюной.
- Сранка наизнанку – витиевато ругнулся Зилов. – Жрать охота, а денег нет. Слышь, как у тебя с наличностью, хотелось бы по-честному?
- Есть рубль, - говорю упавшим голосом, мысленно с ним прощаясь.

6.
Вышли мы из-за стола, как обосранные, стоим и не знаем, что дальше делать. Подошёл жених-капитан:
- Свейки, чалли! (привет, ребята!). Страдаям? (Работаем?).
- Так точно! – ответил Зилов. – Аж жопы в поту!
- Молодцы! По обвесу-недоливу - завтра. Я для репортажа все цифры подготовлю. Спасибо, товарищи!
- И вам, от всей души! – ответил Зилов, стараясь не встречаться со мной взглядом. Вынул из кармана мятую пачку «Элиты», достал последнюю сигарету. Закурил, дымит задумчиво, что-то опять затевая.
- Идём, - говорит, - я придумал.
Ну, думаю, конец нам, раз придумал на голодный желудок. Вышли из банкетного зала в главный. Тысячи три квадратных метров, не иначе! Тут дым коромыслом, а народу – тьма-тьмущая! Пьют, галдят, пляшут, гуляют люди со вкусом, а главное - едят!
- Слушай сюда! – Говорит Игорь шёпотом. – В том углу тоже свадьба, видишь? Да вон же невеста в фате! Где-где! Да где жених пьяный! Все уже под шафе, кто там на хер разберет, по приглашению ты или так?
- Ты про что?
- Про то! Как музыка заиграет, мы с тобой в вихре танца движемся по направлению к столу. Музыка закончилась, садимся и едим. Спокойно! Если чего спросят, все вопросы ко мне, я отвечу. Понял?
Авантюрист!
Тут как врезало по ушам: «ахама-ахама-мама», забабахала «Бонни М»! Свадьба с визгом снялась со стульев, кинулась прыгать и дрыгать конечностями, видно, затекли за столом, который, ясное дело, ломился от яств. И жениха подтащили, установили в центре, подпёрли невестой, чтобы не завалился. Ну и мы тут как тут! Два зайца из-под ёлки, прыгаем в круг и тоже орём: «ахама! ахама-мама!». Смешались в толпе потных тёток с халами на головах и в домашних халатах, похожих на платья, или это платья такого фасона, как халаты, фиг отличишь; тут же, судя по разговорной речи, рабочие люди пляшут, животики вываливаются через брючные ремни, точь-в-точь, квашня для пирогов; со стороны невесты девчонки скачут, со стороны жениха – мальчишки тяжёлыми ногами перебирают. Все - никакие!
Игорь прыгает высоко-высоко, выше всех, видимо, от голода обрёл прыгучесть Валерия Брумеля. Разве что под потолок не улетает, как на батуте. Девчонки его обступили, визжат, скачут, он их крутит-вертит, но ориентации не теряет и, гляжу, плюхается с кем-то за стол, вроде как потанцевали, пора и выпить. Гляжу – целую бадью оливье к себе тянет и ложку берет в правую руку.      
Иду по стопам Зилова курсом на бадью и тут же натыкаюсь на  мощные и злые спины, судя, опять же, по лексике, рабочих людей. Из-за них едва-едва торчит макушка не мелкого Зилова. И слышу такой вот текст:
- Вы тут по какому праву?
- Да идите вы на хер, вы чего, приглашён я, хотелось бы по-честному!
- Кем? Назовите себя!
- Не назову, вы меня обидели.
- Ах, его обидели! Нет, товарищи, вы слышали? Моё место занял! Я говорю: вы кто? А он: дед Пихто, я, говорит, отец невесты. Интересно, а я тогда – кто?
- Откуда я знаю, кто ты!
- Товарищи, я вспомнил, где я его видел! «Их разыскивает милиция»! Висит! Брачный аферист, вот он кто! Держите его, зовите дружинников! Попался!
- Нет, пусть скажет, гад, какой он невесты отец! Сейчас мы ее мать, ****ь, спросим – а ну, кто этот тип? Давай, давай, объясняйся!
- А я почём знаю! Объясняйся! Да я первый раз вижу эту пьяную рожу! Никто.
- Это у кого рожа пьяная! Ты мне наливала?
- Ах, первый раз? Значит, не желаешь сознаваться? Ах, никто? Так что же этот «никто» на свадьбу твоей дочери припёрся?
- Как это «моей»? А твоей – нет, что ли?
- Извини, я теперь и не знаю, чья она, твоя дочь! Моя – не моя? Сейчас выведем вас на чистую воду. Эй, ты кто, признавайся! Давно Катьку знаешь?
- Какую Катьку? – орёт Зилов. – Не знаю я никакую Катьку!
- Дай ты ему в глаз! Он не знает!
-  Да я же говорю – его разыскивает милиция! Вязать его, товарищи! Ремнями! Только туго, чтоб не вырвался!
Игорь и слова сказать не успел, схватили его крепко и держат. Сейчас будут убивать! Так, твоя очередь, Кандидов, говорю я себе и выхожу вперёд:
- В чём дело, товарищи?
- Ещё один! Сообщник! Держите второго!
На меня навалились, душно воняя перегаром, скрутили руки за спиной, ахнуть не успел!
- Оба попались! Ишь, деятели! Хитрые ребята! Танцевали, главное дело, у стола, думали, умнее всех. Спецы по чужим сумочкам! Женщины, проверьте, все сумки целы? Карманы проверьте!   
- Дайте хоть выпить перед смертью, - попросил Зилов отца невесты. Завязанный ремнями, он был похож на Гулливера, пойманного лилипутами.
- В тюрьме напоят! И накормят! – ответил кто-то язвительно, и эта фраза сыграла в тот вечер роковую роль. Тут же началась дискуссия: от сумы и тюрьмы не зарекайся, что мы, нелюди, что ли, у них и так теперь проблем будет выше крыши, дайте им на дорожку стакан!

7.
Русский человек, ну до чего ты мудр! И до чего ж ты опрометчив. Короче, налили нам выпить. Как оказалось, по первой.
- Руки-то отпустите, - жалобно попросил Игорь. – Не зубами ж стакан держать!
 Отпустили, войдя в положение. Выпили мы на глазах гостей. И закусили. Потом выпили без закуски. Ещё и ещё. А потом ещё. Уже и с гостями чокнулись, и с невестой взасос поцеловались. Гости на нас уже не глядят - мы теперь родня. Помню, что шампанское мешали с водкой, а водку с коньяком, с вином и с пивом. Помню, отец невесты лез к Игорю с поцелуями и, наливая помногу, громко кричал: «За Катьку, такую бабу! Она ж, ****ь, святая! Двадцать лет мне голову морочить и не проболтаться!». Катька лезла к Игорю, рыдала на его груди: «Куда ты исчез двадцать лет назад? Какой ты гад! Я так страдала! За дурака вышла, чтоб тебя забыть!». Зилов плакал и просил прощения от моего имени «за всё, что я им сделал плохого».
Невеста кричала: «Папочка нашёлся!» и целовала Зилова взасос. Жених радостно хлопал в ладоши и кричал: «Горько!», забыв, где он и кто. Когда Игорь сделал попытку встать, чтобы сходить в сортир, он оступился и упал под стол.
А больше я ничего не помню. Кажется, мы спровоцировали полномасштабную драку – стол на стол, столы на столы, зал на кухню, кухня на гардероб, гардероб на зал; кто-то кого-то ахнул посудой,  грохнуло оземь зеркало, обдав Зилова весёлым, ярким дождем. Свадьба прорывалась на выход, отбиваясь от дружинников и официантов, которые требовали доплаты за зеркало. Впереди шёл Игорь, похожий одновременно на Пересвета и Челубея с известной картины, посвящённой Куликовской битве, и расчищал путь к спасению. Когда принимал лишнего, он лишался всяческих тормозов – задних, передних, внутренних и внешних, зато раскидывал всех, кто попадался на его пути, зажигая в людях бунтарский огонь. Всё вокруг него звенело, ревело, выло и визжало. Меня удивило, что в прорыв вместе с нами шло много людей - грузины-торговцы с Рижского рынка, молодые и старые проститутки, моряки дальнего плавания, дальнобойщики с рейса Рига-Владивосток, какие-то фарцовщики в джинсовых костюмах, колхозники, хиппи, школьные учителя, отмечавшие день рождения, офицеры-сапёры и даже пожарные в касках. Это было похоже на штурм Зимнего дворца или на погрузку в Ноев Ковчег во времена Потопа Или на детский калейдоскоп за 75 копеек. Покрутил и внутри всё синее, круглое. Ещё покрутил – зелёное и в квадратик. Напоминает галлюцинацию.
Последней каплей зиловского калейдоскопа стал милицейский «бобик». Он влетел в зал, завывая сиреной и разбрасывая по сторонам брызги мигалки и многие отрезвели, но не от вида милиционеров, которые бросились в атаку на наши ряды, цокая подковами, а тем, что в помещение заехала с улицы машина с грязными колесами.
Мне показалось, что это очень необычно для заведений общепита.
Раздался предупредительный выстрел в потолок, все взвыли дружно и   полетели с лестницы, спотыкаясь об уснувшие там и сям тела. Мы с Зиловым в первых рядах, впадая на ходу в летаргию.

8.
Пробуждение было необычным по всему. Например, по месту пребывания. Я проснулся где-то. Из-за боли в голове никак не удавалось открыть глаза и поэтому я медленно пошарил по себе рукой – в костюме я или нет? Но так и не понял. За стеной кто-то визжал и выл. Было жутко. Где я? В аду? В сумасшедшем доме? Рядом лежало чье-то горячее, крупное тело, постанывало. Женщина? Собравшись с силами и превозмогая боль в голове, попытался пощупать тело, чтобы определить возраст, вес и социальное положение. Рука скользнула по толстым складкам на животе, спустилась ниже и вдруг наткнулась на необычное препятствие. Я проявил настойчивость и определил, что препятствием был мужской член! В ужасе я убрал руку и открыл глаз, кажется, правый. Открыв, чуть не заорал от неожиданности – на меня таращилась рогатая рожа! Я хотел испугаться, но не получилось. Медленно открыв второй глаз, я увидел много других рогатых рож, они висели по стенам. Слава богу, это были не черти, а животные, понял я, хотя и не сразу. За стеной продолжало твориться что-то невообразимое, там явно кого-то мучили и пытали. Орали и визжали так, что кровь в моих жилах стыла, а голова разлеталась на мелкие кусочки.
- Пи-ить! Ка-атя, пи-ить! - услышал я оттуда, откуда только что выдернул свою руку. Медленно повернув голову, я увидел голого Зилова. Он лежал с закрытыми глазами и стонал от боли. Я сделал попытку вспомнить навыки разговорного русского языка. Тяжело ворочая горячей сухой паклей во рту, я спросил его через силу.   
- Игорь, ты жив?
Игорь пошевелил пальцами левой ноги.
- Пи-ить! Ка-атя?
- Какая я тебе Катя! Зилов, надо бежать! Мы попали на фабрику чучел.  Нам отрежут головы и повесят на стены...
- Пусть, - ответил Игорь, с трудом прознося слова. – Катя, дай… мне… водки. Лучше даже… шампанского… Два… Богатые чаевые… Одна нога…
- Какого шампанского! Вставай, скотина, бежим отсюда!
- Хотелось бы… Где репортаж?
- Какой репортаж, ты чего?
- Ре-пор-таж. Ты мне обещал.
- Да иди ты в задницу, репортаж!   
 Я сделал попытку встать, но голова перевешивала. Взял брюки и попытался в них влезть. Ноги не лезли в брючины, застревали. Оказалось, это пиджак. Брюки же были на несколько размеров больше, чем я носил до этого. И я подумал: ёпэрэсэтэ, как же я за ночь-то похудел! Наверное, килограммов на тридцать! Брюки с меня упали, едва я перестал их держать и я понял, что они не мои, а Зилова, который был толще меня в два раза. Тут открылась дверь и с солнечным светом, рёвом и визгом с улицы, порог переступила миловидная женщина в белом халате. Санитарка! С уколом в мозг! Я отважно накрылся брюками.
- Привет, лётчики-вертолётчики! – весело сказала та, и я почувствовал в её голосе латышский акцент.
- Здрасьте! – сказал я вежливо и, напрягшись, задал несколько простых  вопросов. – Вы кто? И где? А какой это город?
- Я – Дайна, вы в зоопарке. А город? Рига, столица Латвии. Есть ещё  вопросы?
Тут из-за спины выглянула вторая девушка в белом халате. В руках несла большой поднос с грудой сырого мяса.
- А это кто?
– Сильвия!
Тоже латышка, подумал я и понял: нам конец. Нас поймали и перемелют на фарш!
- А мясо зачем? – спросил, оттягивая финал моей безалаберной жизни. Вдруг захотелось начать всё сначала, стать маленьким и спрятаться под половиком.
- Это не вам, это - львам.
- А мы козлы, что ли?
- Настоящим львам! Которые в зоопарке.
- Зоопарк – это кафе? Или станция?
- Нет, - смеясь, ответила та, которую назвали Сильвией. – Зоопарк – это зоопарк. Слышите, как зверушки есть просят?
Так вот, кто вопит-шумит, понял я, наконец-то.
- А мы с ним - кто? – я кивнул на труп Зилова.
- Вы-то? Сказали, что вертолётчики. Потеряли хеликоптерс, а теперь его ищете.
- И где мы его потеряли?
Девчонки дружно засмеялись.
- Сказали: упал в Киш-озеро! Ваш майор. А почему он не встаёт?
- Майор? Наверное, был ранен, - отвечаю  машинально, пытаясь понять, о каком майоре идёт речь. – И теперь страдает.

9.
Оказалось, «майор» - это Зилов. Утром рано, когда нам удалось выбраться из «Чебурагса», он тормознул «жигули» с Дайной и Сильвией, которые ехали на работу в зоопарк, и сказал, что нам тоже на Киш-озеро, как раз рядом с зоопарком. Что, мол, там мы оставили свой вертолёт. Этот гад назвался майором, а меня представил только младшим лейтенантом. Сказал, что прилетели из Анголы, где помогали строить социализм товарищу Агостиньо Нето, воевали против войск ЮАР, главного логова апартеида, защищали столицу страны Луанду. Ну и заблудились в Риге. С горя напились, просим посадки.
По дороге Зилов пообещал девчонкам фантастический, просто заоблачный африканский секс на земле и в воздухе, чем их, видимо и взял. Когда мы прибыли в зоопарк, добудиться нас не было никакой возможности. Почему Зилов раздет догола, ни Сильвия, ни Дайна не знают. С него сняли только верхнюю одежду. Нырял в озеро и потерял трусы, предположили латышки. В поисках вашего хеликоптера, в смысле, вертолёта?
- А секса ни с кем не было? – спросил я с надеждой. Потом отбивайся:  не я отец вашего ребенка, идите вы в баню!
Девчонки захохотали: мы не знаем, может между вами что и было, мы не подсматривали! Нет, сказал я, мы не голубые, хоть и лётчики, и петлицы у нас цвета неба. И ещё объяснил, как оживить майора-самозванца.
- Его надо заправить горючим. Желательно коньяком, - сказал я, вызвав новый приступ хохота. Хорошие девчонки, смешливые. А самое ценное, кроме миловидности и покладистого характера, у них оказался и коньяк. Преогромные запасы!
- Слонский коньяк, - сказала Дайна, поднося полумёртвому Зилову стакан с бурой жидкостью. – Или как по-русски, Сильва, ка та бут криевиски? Не слонский? Слоновий!
У Зилова не было сил защититься, он только перебирал пальцами, поэтому садистка-латышка безнаказанно влила в моего друга отраву. И хотя в своем белом халате она была похожа на медсестру военного госпиталя времен войны, а Зилов - на героя-партизана, подстреленного врагом из рогатки, но тут, как я понял, глядя на жидкость, гестапо! А мы были практически беззащитны перед латышками-палачами.   
- Из слона, что ли? – спросил я про коньяк, дрожа от страха.
Слава богу, коньяк был настоящий, ничто жизни моего друга не угрожало. Оказывается, слону в неволе, как и другим крупным животным, таким, как жираф, верблюд, гиппопотам, объяснила Сильвия, полагается по ведру коньяку в день. Чтобы не было стресса, чтобы настроение у них было весёлое, а главное, чтобы легко думалось о продолжении потомства в своих клетушках. Точь-в-точь, Зилов! Он и пьёт по той же причине.
Вот как всё легко и просто разъяснилось!

10.
- Эй ты, балабол, - толкаю я Зилова в бок, когда мы остались одни, спровадив  девчонок варить нам кофе. – С какого мы ещё вертолёта? Какой хоть модели? Я знаю только Ту-104 и автомат Калашникова!
Ответа не было, Зилов опять заснул. Свежий коньяк лёг на старые дрожжи.
- Эй, враль, какой у нас вертолёт! – пихаю я его в бок, пытаясь добудиться. И вдруг услышал, не поверив своим ушам.
- Боевой вертолет поддержки… Ми-24, - Зилов говорит тяжело, словно ему вкололи в жопу сыворотку правды. – Не имеет западных аналогов… Широкий набор фигур высшего пилотажа – бочка, штопор, мёртвая петля…
- Какая еще петля? – я просто обалдел, Зилов явно сошёл с ума!
-… Бронирование боковых кабин и капотов двигателя... Установка бронестекла спереди и бронеспинки сидений экипажа… Экипаж - 2 человека, может взять на борт десять десантников…  Пулемёт калибра 12,7 миллиметров под носовой частью фюзеляжа…
И опять заснул.
- Эй, - пихаю я его в бок, - ты с ума сошёл?
- …Четыре противотанковых ракеты АТ-2 «Своттер», - Зилов пробудился и снова забубнил как робот. - Узлы подвески для контейнеров с 32 ракетами калибра 57 миллиметров, контейнеры с 23-мя пушками ГШ-23… ракеты «воздух-воздух», Р-60… Несёт до 1500 килограммов свободнопадающих бомб… Пулемет АК-47 может вести огонь через окна кабины…
Какой на фиг пулемёт, Зилов!
 - …Крейсерская скорость 270 километров в час… максимальная – 335… Динамический потолок 4 500 метров… Дальность полета с запасом топлива во внутренних баках 500 километров… Вес – 8 200 килограммов… Внешняя полезная нагрузка 2400 килограммов… Размер несущего винта – 17,3 метра.
- Слушай, - спросил я Зилова, когда тот пришёл в себя. – Откуда ты знаешь размер несущего винта?
- Винта? От чего?
- Ты сообщал секретные сведения! О каком-то Ми-24. Откуда они?
- От верблюда, - соврал он и хитроумно перевёл разговор. – А кто орёт за дверью? Какие-то люди.
- Звери! Ты даже не представляешь! Мы в плену у самцов. Они думают о продолжении потомства, а самок нет.
- Кто именно?
- Тигр и слон. Выбирай меньшее зло.
- А коньяк откуда?
- От верблюда, - сказал правду, а Зилов не поверил. – Это его порция. Откуда у тебя сведения о вертолёте?
Зилов делает вид, что не слышит. Оглядываясь по сторонам с диким  видом, он пытается влезть в брюки и бубнит под нос:
- Наливают с утра. Просто звериный рай. Рай зверей. Слушай, попроси у доктора коньячку. Стаканчик. Он мужик добрый, мартышек лечит. Смотайся, а!..
- Какой мужик?
- В белом халате тут шастал. Не доктор разве, не Айболит?

11.   
Допился Зилов до чертей! Девушку от мужика не отличит. Зато когда прозрел, вообще превратился в зверя:
- Садись за репортаж, Кандидов!
- Какой репортаж?
- О рейде ОБХСС, ёпэрэсэтэ! Мы же как договаривались: ты пишешь репортаж, а я культурно отдыхаю. Всякому овощу всякий фрукт, - сказал и сам не понял, что сказал. – Хотелось бы по-честному!
- Где я тебе буду писать? Лёжа на полу? В клетке?
- А где хочешь, твои проблемы! Обещал, делай. Пойду к девчонкам, скажу, что готовишь шифровку в Анголу. Пиши! Сто пятьдесят строк, когда вернусь!   
Вот гад!
Пошарил по полкам, нашёл какие-то бланки: «забор крови», «масса животного», «ветеринарный врач». Перевернул - чисто! Как это ни странно, текст полился из меня рекой, как будто кто-то мне его диктовал. Заголовок я придумал быстро – «Свадебный марш Мендельсона. Исполняет оркестр ОБХСС». Главный, правда, прямо в полосе поставит свой вариант, как он считал, похлеще – «Мошенники получили по рукам». Зилову репортаж понравился, а особенно то, что под ним было две подписи – моя и его. Гонорар, то есть, пополам!
- Молоток, Кандидов! Скоро кувалдой станешь! Классный репортаж! Воткнём фитиль Петьке Байлю.
- А при чем тут Петька? – спросил я, хотя понимал, что задаю вопрос зря: Петьку Байля, заведующего отделом информации, Зилов терпеть не мог. Конкурент!
Репортаж решили обмыть. Помню, что Зилов всех уговаривал поселиться в пустой клетке, где, хотелось бы по-честному, будем питаться коньяком остаток жизни и заниматься продолжением человеческого рода! В общем, мы застряли у девчонок. До утра понедельника. Покинуть зоопарк не было сил. Это, конечно же, была отмазка. От таких симпатичных научных сотрудников так просто не уходят!
Вы не занимались сексом в зоопарке? Когда вам говорят: не бойся, милый, это визг макак? А это чавкает гиппопотам, а пищат летучие мыши? Не обнимали за грудь весёлых ласковых латышек под стон совы и уханье гориллы? Не целовали их под рёв тигров и посвист сапсана? Не раздвигали им коленки под вой волков, блеянье коз, маралов и баранов, под ржание зебр, посвист сурка, шуршание гюрзы за стеной и дикий хохот обезьян?
Э-э, тогда вы ничего не видели и не слышали в жизни! Советую попробовать, незабываемое впечатление! Лично я не променял бы ни на какие хоромы продавленный диван с пружинами, впивающимися в спину в коморке старшего научного сотрудника Сильвии!
Вот честное пионерское, никогда! Только не пойму, что за информация попёрла из впавшего в коматоз Зилова? Или он, хотелось бы по-честному, сошёл с ума от беспробудного пьянства? А может, он американский шпион? Агент ЦРУ? ФБР?
Или инопланетянин-разведчик?

Глава вторая.
«ТОВАРИЩ ПОДПОЛКОВНИК, НАШЛИ   
ГЕРМАФРОДИТА!»

1.
Симбирцев откинулся на спинку кресла: бр-р! Херня-то какая эта ваша конвергенция! Но что такого страшного нашёл в этой блевотине генерал Майский? Детский сад. Страна будущего! Единственное, принцеска-плакса кое на кого смахивает. Может, тут собака зарыта? Чёрт бы их подрал, этих паркетных шаркунов! Их не Сахаров, не конвергенция взбудоражили. Кто только на этой ниве не испражняется, всех не заткнешь! А тут другое. Понятно теперь, из-за чего Майский брызжет слюной, и требует крови писаки, по какой причине окрысился даже на Симбирцева. Тут же дочка «дорогого Леонида Ильича» собственной персоной, которую старый папа спешит выдать замуж! Всё правильно, жизнь ведь кончается. Симбирцев знал, какую штуку проделало ЦРУ на саммите в Женеве. Умудрились через специальный рукав взять анализ кала Леонида Ильича. И сделали выводы. Не в нашу, ясное дело, пользу. Короче, у Генерального секретаря ЦК КПСС имелся весь букет старческих болезней! Альцгеймер – самое простенькая из них. Отсюда и звание Героя Советского Союза для штандартенфюрера СС Штирлица после просмотра фильма и «здравствуйте, немецко-фашистские товарищи», и «сиськи-масиськи», над которыми все потешаются, ну, не выговаривает генсек слово «систематически», и «Азебарджан».
А тут ещё Галина Леонидовна, опять же с её кобелями! Циркач, иллюзионист, кинорежиссер, - всё её амуры, фавориты принцессы. Все угадываются на раз-два-три – Чурбанов, Игорь Кио, Милаев, Марис Лиепа. А какие страсти! Просто мексиканские сериалы, о которых Симбирцев много слышал, но никогда их не видел. В 22 года влюбилась в силового акробата, который был старше её на 20 лет. Тот прибыл в Молдавию с цирком «Шапито», где и жили Брежневы. Влюбил в себя девчонку, приучил к украшениям, дорогим напиткам, стильной одежде западных марок. С женой разводиться не стал, и Галина на гастролях была любовницей ему и мамкой для его детей. Потом был иллюзионист, этот на 15 лет её младше. Леонид Ильич, узнав, что в ЗАГСе их брак скрепили  всего за два часа, разбушевался и потребовал всё отменить. Четыре года дочка встречалась с бедным иллюзионистом тайно.
Как коммунисту Симбирцеву были омерзительны все эти «сигналы» про дочку первого лица партии, которая спекулирует бриллиантами, золотом, шмутьём. Что водится с цыганом по имени Борис; тот носит на шее цепь из золота толщиной в палец, кличка у него «Борис Бриллиантов» и она покрывает его делишки. И с Юрием Соколовым, директором знаменитого «елисеевского», была замечена, естественно, ушла из-под раздачи, когда накрыли эту мерзкую лавочку. И это дочь генсека! Все знают и все молчат. Как воды в рот набрали. Ни слова! Только: уря, уря, да здравствует! Какой повод даёт это для критики партийного руководства! Особенно на национальных окраинах, в той же Латвии! Ну и где хвалёная принципиальность КГБ? Вон как Майский скачет, да просто из штанов выпрыгивает, не дай бог, которого нет, уличат, что за дочкой «самого» не уследил.
- Тьфу, пропасть! – мысленно ругнулся Симбирцев и стал читать очередной  фрагмент глупой этой бодяги. Вернее, то, что осталось от мичманской задницы.

2.
«…Цвет флага Внутреннего Рая очень практичный – ярко-белый, как свежевыстиранная простыня. В центре изображение Красного Экскаватора, как символа достижений Внутреннего Рая. Он-то и прорыл тут километры тоннелей, ставшие со временем площадями и уровнями! Сейчас стоит в Музее Лавы. Когда на Совете Жрецов обсуждали цвет флага, из этого как раз исходили – многоразовое использование. Хочешь, вешай, хочешь, спи на нём, хочешь, пиши лозунги. Одобренным лозунгом дня, рождённым в недрах Корпуса Пропаганды, был «Даёшь конвергенцию! Срастим Верхнюю и Нижнюю Земли!». Это была хитрая уловка для завоевание Верхней Земли. С этими транспарантами разрешили вылезти из-под земли сотне сотрудников специальных служб, замаскированных под учёных, которые булут обсуждать  условия конвергенции на ближайшие двести лет. Перед дорогой их плотно покормили, выдав сверхнормативные запасы «арбасы» и ароматного чая из крысиных хвостиков. На «посошок» налили по 150 граммов дефицитной «шпаловки», национального напитка Внутреннего Рая, произведённого из хорошо пропитанных шпал. Напиток изготавливали на Королевском алкогольном заводе №1. Тут шпалы перерабатывали в опилки, которые загружали в специальный чан, добавляя дрожжи из перемолотых насекомых, крыс и червей. Крыс тут было много, несмотря на то, что их мясо считалось во Внутреннем Раю деликатесом, и на них шла безудержная охота.
Из-за дрожжей напиток в народе прозвали «клопомор». Замоченные опилки какое-то время подвергали брожению. Потом чан плотно закрывали крышкой, закручивали болтами и ставили на открытый огонь. Пар, пройдя через змеевик, и, охладившись в дефлегматоре-холодильнике, превращался в итоге в чистейшую жидкость, которая валила с ног, и на которую Высший Совет Жрецов ввёл монополию, после чего достать её можно было только по большому блату и ею награждали передовиков.
Дали в дорогу и сухой паёк – рагу из ракушек, специальный хлеб длительного хранения из асбеста. Но и всё равно, увидев гастрономическое изобилие Верхней Земли, а особенно, белые зубы местных женщин, их гладкую кожу, агенты тут же перебежали к врагу. Изменили, подлецы, Раю,  нарушили присягу, сменяли родину на понюшку табаку! И тут же сели строчить мемуары про подземный террор. За деньги! Надо сказать, что Жители Верхней Земли, которые жили припеваючи, встретили первых внутрян с радостью, тепло и сердечно, разглядывали их, трогали. Обсуждение условий конвергенции шло с большим энтузиазмом – кто кому и что должен? Верхние люди жили легко, расслабленно, кушали хорошую еду, пили не солярку, как под землёй, а настоящую воду из родников и поэтому желали добра всем. Им хотелось получше узнать о гостях из подземелья. Тех поили волшебной, тонизирующей Пока-Молой, водили по заводам и магазинам и с сочувствием восприняли их желание получить политическое убежище. Агенты не остались в долгу и стали распространять всякие ужасы о том, как унижают и обижают в Раю одноруких, одноногих и кривоносых. Платят половину зарплаты, а кривоносых вообще не берут на работу пока не выправят носы!
От этих рассказов стыла в жилах кровь!
Как такое можно? Ложь, вероломство, цинизм! Что же это делают с простыми людьми! Короче, власти Верхней Земли потребовали наверх всех бедных и обделённых одноруких, одноногих и кривоносых. Права человека, свобода выбора и выезд на ПМЖ из дыры! Должен быть у людей свет в конце тоннеля! Нижние ставят условия: мы вам их, а что вы нам за это? Короче, дипломатические отношения стали худо-бедно устанавливаться. Пошли гонять туда-сюда одноногих, одноруких и кривоносых. Мы вам одноногих, а вы нам – курицу, индейку, яйца, мясо вот этих странных с рогами и хвостом, молоко и чипсы. И сметану! Вы нам – кондиционеры, генераторы, паровики и кузнечные прессы, мы вам – одноруких. Да сколько угодно, забирайте! Баба с возу, кобыле легче. Меньше народу, больше кислороду! И кривоносых забирайте, у нас их – до чёрта! И всё у хлебных мест, поэтому и хлеба нет. Берите, берите! Наивные жители Верхней Земли! Всё у них просто. Жалеют одноногих, одноруких и кривоносых, а их – тысячи, тысячи и тысячи. Откуда их столько? Ноги им, что ли, нарочно ломают и носы скривляют?

3.
Ну и пошло, поехало, конвергенция в действии! После репортажей по ТВ многие жители Верхней Земли кончали жизнь самоубийством – прыгали в окна, совали пальцы в розетки или головы в духовки: вот первый миллион страшных как смерть внутрян лезет через щели в земной коре, через дыры и норы -  голодные, холодные, с чёрными от копоти зубами, немытые, нечёсаные, точь-в-точь, шахтёры! Обнимаются, целуются, плачут! Свобода! Плохо одетые, с авоськами, сумками и полиэтиленовыми стиранными в мыле и порошке пакетами со стёртыми рисунками! Всё метут, как пылесосы! Полки магазинные сразу опустели, так они и полки откручивают и стёкла из окон вынимают, двери с петель. Конечно, тут им хорошо: воздух, еда, вода – всё  настоящее, природное, а не как внизу – из асбеста, да из гальки речной, да из коры берёзовой! Плюхнулись в воды не до конца высохшей Атлантики и ловят сказочный, непревзойденный кайф. Но не долго они так радовались.
Верхние жители только руками разводят: что делается! Гости  вытоптали их поля для гольфа, клумбы и газоны, которые те оберегали столетиями, сожрали финики вместе с пальмами, черешню вместе со скворечниками и насвинячили с такою страшной силою от мыса Доброй Надежды до Новой Земли и от Лондона до Сан-Франциско через всю Европу и Сибирь, что верхним жителям стало страшно. И они спохватились!
Вот тогда-то для гостей настали тяжёлые времена, потому что их, легко узнаваемых в толпе по нелеченым зубам, мятой одежде и плохим манерам (неумение есть сразу вилкой, ножом и ложкой, держа их в одной руке), стали хватать за шиворот и силой запихивать назад, под землю. Уже без разбора, не спрашивая имени и не глядя, как раньше, одноногий ты, однорукий или у тебя всё на месте.   
И куда только девалась хвалёная вежливость верхних людей? Все эти их рассуждения о воссоединении семей одноруких и одноглазых. Им теперь ничего не надо! Послушайте, что они говорят внутрянам? Куда прётесь? Свиньи подземельные! Топай в свой ад! Осади! И где же конвергенция, которую вы нам предлагали? Где забота об одноногих, одноруких, куда всё девалось? Но и нижние пошли на принцип! Ах, нас не хотят? Нас, таких хороших, не желают видеть? Так мы вам покажем Пуськину Хать! Их – назад, а они – лезут. Их по головам палками, а они – лезут. Кто уже азарта ради, дадут нам по зубам или мы им, а кто уже и жить не может без свежего воздуха и Пока-Молы. Пока всё происходило возле Главной Дыры, верхние так не дёргались. Но потом случилось такое, что не приведи, господь! Агенты Верхней Земли показали свой звериный оскал. В одну прекрасную ночь они заварили кровавую кашу. Напали на своих пограничников у Главной Дыры и всех убили. Переодели в лохмотья жителей Внутреннего Рая, отпилили им ручки-ножки, вымазали зубы углем и сфотографировали для газет подземелья: вот, как встречает Верхняя Земля наших одноруких и одноногих! За что они сложили свои головы? Взяли и спровоцировали широкомасштабную войну, надеяся выиграть ее сходу.
Хроника боевых действий:
«…17-й Королевский корпус имени Красного Экскаватора, развернув маршевые колонны, вышел на оперативный простор и был уничтожен в считанные минуты. Лазерные установки Верхней Земли изрезали 22 тысячи солдат войск внутрян, как капусту. Над полем боя долго стоял запах жареного мяса и слышались крики и стоны.
69-й Образцово-показательный полк имени Подземного Рая, полёг, едва колонны развернули белые шелковые знамёна и вышли на марш. Всё пространство возле Главной Дыры было завалено обезображенными человеческими телами. Был уничтожен до единого человека и 130-й мотострелковый дивизион имени Совета Жрецов. Лучи лазера били с вышек у главного входа во Внутренний Рай. Вышки установили сто лет назад, когда подземные жители, ошалев от нехватки воздуха и еды, сделали первую попытку выйти наружу.
27-й секретный батальон спецназа Корпуса Общей Безопасности, проделав шурф в километре от Главной Дыры, зашёл в тыл лазерному дивизиону Объединённых войск Верхней Земли и забросал гранатами со слезоточивым газом экипажи вышек. В ход были пущены ножи и пистолеты и сто тридцать два ракетчика отправились к праотцам. Спецназ развернул лазеры против Объединённой Флотилии Верхней Земли и за короткий срок на дно океана ушли 7 вражеских крейсеров - «Револверс», «Даймонд», «Васко де Гама», «Каролина», «Либава», «Темза» и «Фройндшафт», два вертолётоносца «Эскуриал» и «Эсперанца» со всеми моряками и три десантных баржи с бортовыми номерами 787, 987, 772. Их просто разрезало на части тонким злым лучом.
В ответ на эту атаку с острова Готланд в Балтийском море командование Верхней Земли подняло в небо 150 бомбардировщиков «Торнадо» и «Аякс», оснащённых лазерными прицелами и самонаводящимися ракетами; смелые лазутчики вместе с вышками были перемолоты в фарш, не успев даже открыть ртов.
Тем временам, воспользовавшись замешательством противника, в атаку под бой тяжелых барабанов из толстой крысиной кожи двинулся стройными рядами 28-й Образцовый пехотно-десантный полк имени принцессы Виктории, гвардия Внутреннего Рая, в основном незаконнорожденные дети монарха.  Чёрные мундиры, голубые каски, белые, начищенные до блеска сапоги и шёлковый нашейный платок цвета глаз принцессы Виктории; она шефствовала над гвардей и та, обожая её, хранила портреты принцессы в нагрудных карманах мундиров.
Принцессу, правда, считали взбалмошным, истеричным и капризным созданием. Она отказала 17 тысячам из числа лучших и перспективных женихов Внутреннего Рая, отвергнув самые лестные предложения руки, сердца, денег и продуктов. Народ её осуждал, искренне считая, что богачка «заелась». И во всём, конечно же, винили не папу её, а маму, уроженку Верхней Земли. Двадцать лет назад её прихватил оттуда ответственный человек из Корпуса Общей Безопасности, который участвовал в конференции по восстановлению дипотношений между Верхней Землёй и Внутренним Раем, которые были разорваны тысячу лет назад из-за спора – в каком направлении двигаться человечеству? К Солнцу и Вселенной или как жители Внутреннего Рая, вниз под землю, к её ядру? Споры привели к длительной, затяжной войне, которая унесла жизни половины человечества. Тех, кто ратовали за движение под Землю, к истокам, называли «дети ада», их подвергали пыткам, избиениям, а самых активных пропагандистов жизни под землёй убивали, как бешенных собак.
И тогда их сторонники назло всем спустились в заброшенные угольные шахты Вайоминга и замуровали все всходы и выходы. После чего их вожди ввели запрет на любое упоминание о Верхней Земле, этом исчадии скверны и порока. Так начиналась великая история великого Внутреннего Рая.

4.
Телетрансляция с поля битвы: армия Верхней Земли терпит поражение за поражением! Диктор надрывается: волшебная, Пока-Мола у верхних на исходе, в умах бойцов брожение и недоумение! Еще чуть-чуть, ещё поднажать и победа будет за нами! Самая малость. Но и жители Верхней Земли смекнули: если не отобьются, им хана, не пожалеют их. Придут люди с низу и поотрывают им головы. И тогда пошли они на крайние меры, которые сами же и осуждали много раз – взяли дуст и начали травить внутрян, чтобы побольнее наказать за вероломство. А чтобы и следующим поколениям было неповадно, стали закачивать в дыры, проделанные внутрянами, нехороший газ.
Но – перестарались, дали газа больше, чем надо и Земля лопнула. Пухла, пухла и в один прекрасный момент – р-раз и треснула по швам! То-то удивились бы инопланетяне, существуй они на свете! Весь космос в осколках цивилизации – вот летит со свистом фрагмент Останкинской башни, а вот плитка мозаичная от Эрмитажа, камни от башни Пизанской, а эта железная хитросплетенная конструкция от Эйфелевой, звезда летит рубиновая с башни Московского Кремля, фрагменты пирамиды Хеопса и башка от Сфинкса рядом, вот перила от моста через Темзу, тут же зубцы от кремлевской стены Пскова, колонна театра парижской Оперы и фрагмент росписи его потолка руки художника из Витебска Марка Шагала, искусственный член, выполненный с большой похожестью на настоящий, кусок каменной руки Христа из Рио-де-Жанейро, тут же пустые банки от волшебной Пока-Молы, за ней чья-то парадная форма с Орденами Красного Экскаватора, большой фрагмент двери дачи вместе со всем барахлом, которое там годами копилось: старый велосипед без колёс, тазы, лыжи без креплений, дырявые баки для белья, пустые бутылки, банки, спущенные ржавые колёса от «жигулей», стремянки без ступенек, промасленные тряпки, газеты, ящики, ведра, баки, сгнивший скворечник, внутри которого на бумаге лежит мумия давно засохшей галки, а среди всего этого добра летит…».
Что летело, Симбирцев так и не узнал, дальше было оборвано. Так, подумал он, дураку мичману снова приспичило. Не понравился ты, видимо, Милде – символу Латвии, вон и заставила тебя дристать всю дорогу! Теперь догадывайся, что там, етит твою мать, летает «среди всего этого добра»? Из первопрестольной, кроме говна ничего не прилетит. Если не будет результата, полетишь ты, Симбирцев, в космическом пространстве вместе с дачной дверью, зубцами кремлевской стены, засохшей галкой и с искусственным членом!
И с отвращением принялся дочитывать.
«…Когда началась газовая атака жителей Верхней Земли, тот смелый гвардеец, что добровольно вызвался принести секрет Пока-Молы, чтобы излечить принцессу, снял с себя рубашку, помочился на неё и приложил к носу. Дышал мочой, чем и спасся. Он прочитал где-то наскальные тексты о жизни разных народов и о таком дедовском способе выбираться живым из каких-то газовых камер. Потом вылез из-под горы отравленных, взвалил на спину сейф, в котором  хранились секреты Пока-Молы за миллион лет её производства и пошагал к Дыре во Внутренний Рай.
Добрался, обходя патрули, до дворца, где жила принцесса и под покровом ночи влез в окно, рискуя сверзнуться в пропасть. Спрятался за занавеской опочивальни, рассчитывая преподнести сюрприз: она войдёт, а он ей шкаф с секретами Пока-Молы! И скажет: я видел наверху 300 сортов колбасы, но ничто не поразило мое сердце так сильно, как твоя красота и твоя бледная кожа! Готов на всё, лишь бы с тобой, неважно где – наверху или в подземелье, потому что у настоящей любви нет границ. И вдруг к нему подходит Жрец Общей Безопасности (откуда он взялся?) и говорит: где секрет Пока-Молы? Гвардеец  ему: в сейфе. А где сейф? Да вот же он. Тот: давай его сюда! Гвардеец ему: нет, жрец, не отдам, я люблю принцессу и я на ней женюсь, Королиссимус обещал её руку тому, кто принесёт секрет Пока-Молы.
Вот я его и принесу, говорит Жрец Общей Безопасности, и толкает гвардейца в пропасть. Тот летит и слышит оглушительный грохот. Это лопнула Земля, как один большой воздушный шар, перекачали её дураки газом, перестарались! Вот вам и конвергенция! И триста, а кое-где и все 400 сортов колбасы. И одноногие, однорукие и кривоносые. Последнее, что зафиксировал гвардеец перед тем, как расшибиться в лепёшку, был летящий по небу Жрец Общей Безопасности и огромный фюзеляж космолёта с эмблемой в виде ковша Красного Экскаватора, который вылетал через Большой Экспортный Тоннель, а в иллюминаторе – два испуганных лица - какого-то парня и девушки, очень похожей на принцессу. Кто же эти счастливцы, успел подумать храбрый гвардеец и провалился в тартарары.
 
5.
А в космолёте летели принцесса и последний поэт Внутреннего Рая. Обвили друга руками и их губы слились в жарком поцелуе. Он срывал с неё одежды в поисках долгожданной дырочки между её ножек, а она с него, чтобы ласкать то, что нахально лезло из его штанов. Они не смотрели в иллюминатор и не видели, что от Земли не осталось ничего, лишь пыль. Космолёт же летел и летел, прорезая просторы Вселенной под их сладострастные крики и стоны, и в его чреве зачинали новые Адам и Ева иную, лучшую жизнь.
Пройдёт ли человечество тот же путь – от Эдема и от искушения нового Адама к изгнанию из нового рая, от Всемирного потопа, Вавилонской башни и Исхода до Холокоста, убьёт ли новый Каин нового Авеля и скажет: «Разве я сторож брату моему?», обагрится ли кровью новая дорога человечества или это будет светлая дорога к счастью? Никто не знает. Такая вот штука коварная, эта любовь! Не случись того, что случилось, все бы к хренам погибли на планете Земля. Да здравствует, поэтому, любовь! Аминь!».
Симбирцев, дочитав отрывок, откинулся на стуле:
- Уф, херня-то какая весёленькая! Конвергенция, етиомать!
Понятное дело, не для психики московского начальства такие писания! Кстати сказать, с кого это наш герой сдирает так страстно одёжку?. Выходит, что с Галины Леонидовны? Видел он её, когда наезжала в Ригу. Как пошутил кто-то из «девятки», рассказывая о посещении дочкой Брежнева варьете «Юрас Перле» на Рижском взморье: была бы парнем, цены б ей не было. Копия папы, только в юбке и лифчике. Вот уж генная инженерия сработала, так сработала! Брови мощные, подбородок тяжёлый, а главное – походка папина! А матерится, как рассказывала «девятка», изощрённо! Принцесса?
Единственное, что примиряло коммуниста Симбирцева с Галиной Леонидовной Брежневой, так это то, что во многих её пороках был виноват сам отец. И то, что характер несносный, и что, по слухам, конечно, разгульную жизнь вёл. Будто бы после войны привёл в дом ппж – походно-полевую жену, представить своей супруге Виктории Львовне!
Нарочно не придумаешь! Ясное дело, дочка переживала за мать, после чего папа, видимо, потерял для неё авторитет, несмотря даже на то, что в папртии оказался на первых ролях. Вот и выросла настоящей оторвой! Потому-то и пила, и вела себя как мужик. По той же причине не мучилась и угрызениями совести, изменяя направо и налево, если верить слухам, своим кавалерам. Жила женой с одним, спала любовницей с другим, вторым, третьим. Нет, сказал себе, Симбирцев, о женщинах в другой раз. Женщины для него – больное место. Но это его главная тайна.

6.
Жизнь его не балует,
Вот он и спешит.

Нет, но ерунда, конечно, редкостная - эта поэмка! Или её часть, не важно. Внутряне, конвергенция, закачали газ. Дешёвое подражании всем этим Саймакам, Азимовым, Крайтонам. Мир будущего без будущего. И ведь что интересно, писаку-то искать придётся, раз Майский требует. Хотя, положа руку на сердце, не видел Симбирцев чего-то уж слишком криминального в этой поэмке. Из-за чего весь сыр-бор? Правда, были утерянные листы. Но что там такого, чего нельзя предположить, имея на руках сохранившиеся фрагменты? Да ничего! Если, конечно, мичман, прочитав на горшке, не обалдел и не рассказал на допросе. Короче, задача поставлена, ищем писаку!
Где - вот вопрос? Первое: университет, филфак. На филологическом факультете мутят воду какие-то засранцы – то рукописный журнал затевают, рижский, ****ь, «МетрОполь», то пьесу поставят про США «Под кожей статуи Свободы», а статуя – Милда со звёздами, сюжет развивается в Риге и всё наоборот: там, мол, хорошо, тут – кошмар, чуть ли не на Домской негров вешают в иносказательном смысле. Или устроят сомнительные «вечера поэзии», с чтением стихов якобы неизвестных поэтов – Гумилёва, Мандельштама, Иванова. Это кому, интересно, неизвестных? Знаем, читали, ещё тогда, когда вас, говнюков, и на свете не было! «…Или бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвёт пистолет!». Вот как писали эти «неизвестные»! «…Так что сыплется золото с кружев розоватых брабантских манжет!». А что вы можете, дурачьё? «Научите меня продавать, научите меня предавать уцененные скупками души»? Продавать – тут вам, торговцы в храме поэзии и карты в руки. Впрочем, этот уже свалил в Землю Обетованную. А может, и лёг в неё – туда ему и дорога. Нет, целую поэму, да ещё про конвергенцию – у нынешних кишка тонка.
Однако, вонь оттуда идёт, хоть нос затыкай! «Дзинтарс», бля, одеколон для настоящих мужчин! Другой вопрос: куда разбредаются выкормыши филфака? Основная их масса, слава богу, оседает в маленьких провинциальных городках, там не до отличий ямба от хорея и не до конвергенций. Им бы картошки и дров на зиму запасти… Однако иным удаётся пробиться на киностудию, в телецентр, в редакции газет. Есть Агенство печати, но туда без рекомендации партийных органов врагу не просочиться. Это же спецвойска экспортной журналистики, эквилибристы и затейники пера! Темы поднимают зубодробительные, дают прикурить Западу! Любое обвинение в адрес СССР отведут, дав отповедь даже там, где и сказать нечего. Лихо отбиваются от провокаций по поводу неисчислимых бед убывающего латышского населения. Что там брякнули в «Нью-Йорк таймс»? Латыши влачат жалкое существование в ветхих строениях с печным отоплением? А русским дают квартиры со всеми удобствами? Враньё! Тут же – АПН с перьями наизготовку к бабушке Мирдзе: бабушка, не хотите ли переехать из вашего ветхого жилья в современную квартиру? Прямо сейчас! Да вы что, детки? Мне уже на кладбище пора! Из-под пера ребят из АПН выходит: «Вот, что говорит бабушка Мирдза, которой исполнилось 100 лет в обед. Детки, ну зачем мне ехать куда-то? Я так люблю свой старый дом, меня из него калачом не выманишь! Печка, а что печка? А как уютно зимой, когда бьётся в тесной печурке огонь, а на поленьях смола, как слеза? И дровишки трещат! А когда паровое отоплением, там и трещать-то нечему? И водопровод не нужен, в колонке чистейшая вода, без всякой хлорки. Главное, чтобы не было войны!».
Западная пресса ополчилась на мясокомбинат в Лиепае: вонь от него, окна не открыть! Тут же спецназ АПН отливает пулю: сегодня Лиепайский мясокомбинат производит столько высококачественной колбасы в день, сколько ее не производила вся буржуазная Латвия за целый год! Ветеран труда Озолиньш: «До 1940 года мы видели колбасу только в витринах богатых магазинах. Сейчас она доступна по цене даже пенсионерам». А то, что где-то там подванивает, так уж лучше пусть подванивает, чем голодать. Как голодают люди в бедных кварталах Ньй-Йорка! Но высший пилотаж - лётчики Дарюс и Гиренас. В тридцатые годы совершили перелет из Европы в США. Какой там Валерий Чкалов, до него! АПН, дезавуируя достижения буржуазной Литвы, сокрушается не без намека: вот, на обратном пути самолет Дарюса и Гиренаса упал из-за технических неполадок, и разбился недалеко от Вильно. Из-за чего? Из-за  плохой подготовки летчиков в буржуазной Литве? Из-за халатности американских техников, готовивших машину к полету? Росчерк лихого пера и - нет достижений, только слёзки! Уметь надо! Папа, а что такое спецпропаганда? Видел, как комар ссыт? Так это ещё тоньше!
Не любит Симбирцев безпринципность, что тут поделаешь. Такие методы идеологической работы его раздражают, хотя он всё понимает: с волками жить, по-волчьи выть.

7.
В партийную «Советскую Латвию» пацанов вряд ли возьмут, подумал Симбирцев, - там народ проверенный, туповатый, писать не умеют вообще, зато надежны, как броня Т-34. Пролетарии умственного труда, инженеры нечеловеческих душ, верные (и вечные) перья родной Коммунистической партии. Сейчас там горячая страда – бурно освещать всенародное обсуждение новой книги Леонида Ильича Брежнева «Целина» («Новый мир», №11). Вышли «Малая земля» и «Возрождение», принесли они хлопот Симбирцеву. Завалили его отдел «сигналами» с мест: анекдоты про книги Брежнева, шутки, разные недвусмысленные высказывания. Да просто тоннами!
«Похороним Ильича на целине, засыплем малой землёй, лишь бы не было его возрождения». «Брежнев – великий агроном, собрал с малой земли огромный урожай». Да уж, 15 миллионов тираж. Никакому Александру Чаковскому с его «Блокадой» и не снилось!

Остановите Брежнева,
остановите Брежнева!
Прошу вас я, прошу вас я,
Сожгите книгу «Малая земля»!

Искать на радио? Нет, не тот уровень. Какая там, на хрен, журналистика-публицистика? Пародии поэта Иванова: «…Дорогие радиослушатели, я нахожусь в цехе завода «ВЭФ», где собирают самые популярные в СССР радиоприемники. Рядом со мной стоит мастер Бутылкинс. Скажите, товарищ Бутылкинс, с каким чувством вы идёте на свой любимый завод?». А тот похмельем мается, ему бы, наоборот, с завода, а не на завод. Стоять трудно, а говорить и вообще – кранты! Мы тут, с ребятами - тыр-пыр, восемь дыр. Спасибо, товарищ, я вижу, вас переполняет чувство гордости за ваше прославленное предприятие! Удачи вам в выполнении столетнего плана!». А того уже след простыл, он уже у пивной бочки догоняет по своему плану.
Вот и определились главные адреса поиска писаки: университет, редакции. Если не партийная «Латвия», значит, «Красный факел» или «Ригас Балсс» («Голос Риги»). Не латыш, это ясно. Русский. Или – еврей. Какой-нибудь жирненький маменькин сынок, Абрамчик, купивший освобождение от армии, всезнайка-энциклопедист, иронический словоблуд, обиженный на однокурсницу, которая, - вот же, стерва - не дала! Привел в дом, пока папа-мама жопы грели в Болгарии или в Друскининкае, думал, что даст. А та «продинамила»! Она ж, действительно, пришла за «Мастером и Маргаритой», издательства «Художественная литература» 1973 года выпуска с предисловием К.Симонова, читающий же у нас народ! Абрамчик хвалился, что есть, что папа-стоматолог купил за 50 рэ, вставив челюсть очередному барыге. Обиженный и неудовлетворённый, накатал маменькин сынок пасквиль на нашу реальность, не думая, что всё, хана и ему, и его папаше, и семейной кубышке с денежками, зарытой в огороде. Дадут на полную катушку, будет папа как взмыленный бегать по коридорам присутственных мест, совать следователям по карманам. И чем больше будет совать, тем будут больше хотеть ещё. А сыночку – что, стишки писать ему - не хер делать, он таких стишат тысячу напишет, фантазия богатая, а потом получит Нобелевскую премию и ты его будешь звать не «Абраша», а «Абрам Байронович», и гордиться, что знаком.
Симбирцев с удовлетворением разглядывал вычерченную им схему – кружочки, стрелки, вопросительные и восклицательные знаки – охота на писаку была в самом разгаре.

8.
Вызвал помощника, проверить на нём себя. Крастиньш был для него чем-то вроде спарринг-партнера на ринге, он отрабатывал на нём удары, проверяя точность и силу своей аргументации. Зачастую - просто мешком, набитой опилками «грушей».      
- Слушаю вас! – вошёл, вытянулся, молодцевато щёлкнул каблуками.
Подбородок вздёрнут вверх, руки по швам, носки врозь. Ему шапку меховую и – в Лондон, на охрану Букингемского дворца! Интересно, туп или надёжно придуривается? Играет в солдатиков? Этот будет землю рыть, подумал Штирлиц, глядя на Холтоффа, - так, что ли? Помощники – такой народ, сколько их не корми, что называется… Глазами тебя едят, ты ж начальство, изнемогают от служебного рвения, а где-нибудь в кругу своих и доверенных, махнув стакан и закусив колбаской, обязательно вспомнят «шефа» и бросят: «Как я с таким мудаком столько лет, не пойму!».
А на самом деле уже давно вцепился мысленно тебе в холку и только и ждёт команды, чтобы сжать клыки.   
- Что по конвергенции?
- То, что автор или журналист или учитель филологии, подтверждает эксперт из Латвийского государственного университета имени Петра Стучкаса. Преподаёт русскую литературу.
- Имя эксперта?
- Профессор Шмулевич.
Ну, ясное дело, раз русская литература, то непременно – Бродский или Шмулевич! – подумал Симбирцев с неожиданной злостью. Почему не Иванов, не Сидоров? А потому, что тем родной язык до фени, как и всё русское. Им подавай западную масс-культуру, их ценности! И пока те хернёй страдают, шмулевичи разные и подминают под себя исконное, чтобы потом подороже толкнуть. Симбирцев не был антисемитом, но количество еврейских имен, проходивших тайно или явно по делам здешнего КГБ, его не то, чтобы настораживало, однако настраивало на определённый лад, а это Симбирцева раздражало.
Крастиньш подтвердил его догадку, что писака, скорее всего, работал в газете. Как тот сформулировал: судя по стилю письма и строю слога. Во, бля, профессор кислых щей Крастиньш, знаток русского языка! Обратил Крастиньш внимание и на использование редких в повседневной жизни слов, таких, как «подфартило», «светило», «крошечка», «атавизм». Вроде как набраться их негде, только на Яня Райниса, в стенах университета.
И сделал своеобразное заключение профессор Крастиньш:
- Лексика автора и слова-паразиты, употребляемые им, характерны для определённой профессиональной среды.
- И что это за среда? – спросил Симбирцев с непонятным раздражением. Он вроде как со стороны глянул на их диалог и ему вдруг показалось, что они заняты какой-то полной херней, какой-то ахинеей вроде перетягивания каната и что это обсуждение надо немедленно прекратить, пока не услышал кто-нибудь, проходя мимо и не высмеял.
А потом понял, из-за чего он взвился под старинную люстру – представил, как будет докладывать генералу Майскому о словах-паразитах и тот заорёт на него: вы все там в Риге паразиты законченные, живёте на чужой счёт, жрёте дармовой хлеб!
- Это люди с образованием выше среднего, незаконченным высшим и высшим. А также аспиранты.
- И кандидаты наук, и профессора, - оборвал его Симбирцев.
- Так точно! Слава богу, не рабочий класс.
Тут уж Симбирцев расхохотался от души:
- В смысле репутации класса-гегемона? Или вы рады, что легче искать среди десятка интеллектуалов, чем среди тысяч рижских рабочих?
- Так точно! Рабочих много.
- Да их не просто много, Август Карлович! Их до черта! Как саранчи! Они везде! А трудового крестьянства еще больше! И, что характерно, те прячутся по хуторам. Это ж сколько бензина надо, будь писака комбайнером из Бауски! Просто повезло несказанно! «Радуйся, веселись, получай сифилИс»!

9.
- Не понял, товарищ подполковник! – обиделся помощник. – При чем тут сифилис?
- При том, Август Карлович, что интеллигенция наша больна. Как и  наш автор.
- Или авторша?
Ух ты, подумал Симбирцев, Цветаева-2? Новая версия!
- Женщина? Не думаю. Женщина никогда не напишет «лежит девчонка, задрав юбчонку». Она её непременно одернет, проходя мимо. Ей будет неприятен такой образ. Она же себя в этом видит, вы поймите! Как у Ахматовой: «…Я на правую руку надела перчатку с левой руки». Ах, перепутала! Так расстроилась, что целый стих накатала, оправдываясь за беспорядок в форме одежды. Если по-простому.
Крастиньш глядел на него с интересом, пытался, видимо, понять, шутит шеф или серьезно. Пытливый молодой человек, подумал Симбирцев. Нет, автор точно не женщина. Из рижских поэтесс на такое способна, пожалуй, только Эрика Маслобоева, знойная красавица, поэтесса-бунтарка. Но или от больших чувств, или когда в разладе с собой и окружающей реальностью. Сейчас она, по сведениям Симбирцева, пребывала в состоянии расслабленной неги, влюбившись в кого-то её, как она считает, достойного. Весьма капризная девица!
- «…Только в спальне горели свечи равнодушным жёлтым огнем», - вдруг продекламировал Крастиньш.
- Не понял, - сказал Симбирцев, крайне удивлённый тем, что услышал.  – Вы что-то сказали про огонь. Вам зажигалку?
Крастиньш усмехнулся. Та-ак, а помощник-то не дурак, насторожился Симбирцев. Хотя нет, дурак. Взял и выдал себя с головой. Ахматову он знает! Ну знай про себя. С таким надо держать ухо востро. Но по ложному следу повести себя не дал.
- Был я, Август Карлович, в Армении. У ереванских коллег. И затащили меня в шалман, что рядом со стадионом «Раздан» угощать хинкали. Хинкали – с мою голову, точно! Угощали, угощали, всё под водочку, с тостами за советскую власть, за дружбу народов, красиво, знаете ли. И тут под занавес обеда несут, значит, фирменное блюдо. Самое дорогое, самое дефицитное. Только для избранных, для особо почётных. Отгадайте с трёх раз, что это было?
- Мясо хоть?» – Крастиньш сглотнул слюну. Явно не обедал. Ну и молодец, подумал наблюдательный Симбирцев, горит человек на работе. Поощрим, если с конвергенцией всё закончится успешно.
- Мясо? Да, мясо. В общем и целом.
- Для самых почётных гостей?
- Только для них, ни для кого больше.
- Это сердце?
- Оп-па! Интересная мысль! Чьё? Жены директора столовой? Начальника КГБ Армении? Нет. Ещё попытка.
- Язык? Да, язык?
- Слушайте, Крастиньш, да вы поэт! Ай да Райнис, сукин сын! Прямо как в восточной сказке про какого-нибудь Хоттабыча, честное слово! Иносказания, символы, двойное дно в чемодане. Сердце, язык, важные компоненты гостеприимства. Или – наоборот. Как латыши говорят: сирди ледус, мути медус? Так?
- Так точно! На сердце лёд, на языке – мёд. Почти без акцента!
Вот они все такие, эти латыши, подумал Симбирцев с неодобрением. Говорят одно, думают другое, делают третье. Это не мы, русские, правду-матку рубим, где не попадя, не держим камней за пазухой. А эти тихой сапой, но своего не упустят. Не полюбил Симбирцев Латвию, как ни старался. Холодная, равнодушная, хоть и та же Балтика. Надо отсюда уезжать и чем скорее, тем лучше. Но и в Москву не хотелось, ну её к черту, большую деревню! В Ленинград мечтал вернуться Симбирцев, домой, на свою Удельную, на Чёрную речку, где погиб Пушкин на дуэли, где знаменитые Суздальские озёра и где дача, на которой повесили попа Гапона, по вине которого произошло «кровавое воскресение» в 1905 году. Тут по башке день и ночь идут и идут бесконечные поезда на Финляндию и обратно, сотрясая его девятиэтажку. Но в окно выглянешь, Питер в дымке, тут же напротив, через железную дорогу - «скворешня», психбольница Скворцова-Степанова № 3, а дальше, в перспективе - трубы дымят Путиловского, шпиль Петропавловки виден и пушка палит ровно в 12–00, - хорошо! Всё своё, родное! Вспомнил вдруг битком набитую, прокуренную пивнушку на углу Загородного проспекта и Звенигородской улицы у Витебского вокзала, рядом с театром юного зрителя, куда бегал в юности. О, пивнушки Ленинграда – отдельная статья и Симбирцев по ним скучал. Даже не по ним самим. Ни в одном городе мира в пивном ларьке не спросят: «Вам пиво подогреть или холодное?»; нигде такого нет, а в Питере есть. Местный колорит? Или что-то другое? Нет, а кому охота в промозглую погоду дуть холодное и ленинградские добрейшие  киоскерши грели пиво на плиточках, а очередь спокойно, понятливо и терпеливо ждала.   

Город над вольной Невой,
город нашей славы трудовой.
Слушай, Ленинград, я тебе спою,
задушевную песню свою.

Вот странно, никогда не интересовался, кто автор песни? Так бывает, когда песня народная. Вспомнил родной Питер, дом свой, двор, где резались мужики в «козла» с утра до вечера и слеза навернулась: надо с Ригой завязывать!.. Налил себе воды из графина, выпил.
- Да уж, Август Карлович, спасибо, как говорится, за комплимент. Ещё лет двадцать в Риге поторчу и буду шпрехать по-латышски лучше вас. Но нет, не угадали. Последняя попытка.
Крастиньш почесал большую, как ведро голову и радостно, как жеребенок при виде мамки, вскинулся:
- Отгадал, отгадал!.. Мозги!
Симбирцев восхитился про себя: «Блеск! Логика на высший балл! Для любимого дружка и серёжка из ушка? Да какой там, вместе с ушком! А также язык, мозги и сердце! Очень символично. Ответ офицера, который далеко пойдет по карьерной лестнице». Покачал головой: не мозги.
Но тут терпение Крастиньша иссякло:
- Сдаюсь! Нет, а на самом деле? Честное слово, не знаю!
Не спеша, растягивая удовольствие, Симбирцев его и огорошил:
- Яйца, дорогой друг, обыкновенные яйца!
- Чьи? – испугался этот исполин и интуитивно сжал колени. Симбирцев заметил это. Видимо, получал когда-то, помнит ощущения. Интересно, где и от кого?

10.
- Барашка, коллега! Яйца барашка! Ну что вы так побледнели? Может, нашатырчику? Кстати, женщинам это блюдо не положено, не по статусу. Шутка!
- Ну и как на вкус?» – поморщился помощник брезгливо.
Симбирцев пожал плечами, ответил весело:
- Честно? А чёрт их знает! Не стал есть. Из мужской, говорю, солидарности. Уговаривали меня, а я так и сказал: не буду именно по этой причине! Поэтому насчёт женщины должен вас разочаровать, товарищ Крастиньш. Если такое писала женщина, то она – мужик. Потому что любой психоаналитик вам скажет, что про оторванные яйца женщина не напишет. Мужчина – да. И то только по принципу: напишу, и меня минет чаша сия! Природный вековечный страх заставляет такое писать. Это ещё господин Зигмунд Фрейд, проживавший в Вене до первой мировой, утверждал. Так что автор – мужчина.
- Или гермафродит? – пошутил Крастиньш.
Симбирцев который раз за вечер посмотрел на него с любопытством. Какой-то бенефис на дому!
- А вы что, знакомы с такими людьми? Я, например, не встречал, сколько живу.
Крастиньш смутился:
- Это я так, товарищ подполковник. Слово просто интересное.
- И гомосексуализм, между нами, девочками, тоже слово интересное. Что ж теперь? Не заблуждайтесь, он нормальной ориентации. А насчёт интересных слов, их много на заборах Риги. Кстати, сколько в штате обычной редакции трудится народу?
- Человек 30-40, в среднем. Если взять нештатников…
Симбирцев махнул рукой:
- Начнём с тех, кто в штате. Прошерстить придётся человек 200-250. То, что не латыш – уже хорошо, упрощает дело.
Крастиньш ухмыльнулся. Интересно, подумал Симбирцев, что хотел этим сказать долговязый внук красного латышского стрелка? Что латыши святее римского папы и на такие гадости, как эта «Конвергенция», не способны? Или – другое: что русские – в своём амплуа?
- Русских газет и журналов менее десятка, я брал справку в отделе печати ЦК: «Горизонт», «Даугава», «Ригас Балсс», «Красный факел»… Но если знать возраст автора или его национальность, диапазон поиска можно сузить. Так?
- Так точно! – рявкнул Крастиньш и щелкнул каблуками.
Точно, Холтофф из «Штирлица», подумал Симбирцев. Как там было: этот будет землю рыть. Но ретивость Крастиньша Симбирцеву не приглянулась: много шуму из ничего. Извечный конфликт формы и содержания.
- Вот идите и сужайте! – сказал холодно. - И не забывайте докладывать. Кстати, поторопите наших информаторов из редакций. Что-то они вяло реагируют на наши сигналы.
Оставшись один, Симбирцев задумался. Нет, не о Крастыньше, мальчишку этого, любителя бряцать шпорами и грохотать о паркет саблей, он забыл сразу, как только за тем закрылась дверь. Симбирцев был тёртый калач и в своей работе не раз сталкивался с проблемами, в тысячу раз более сложными, чем поиски писаки-невидимки. Но на прежнем месте все было понятнее и проще. Когда Симбирцев работал в Ленинграде, поступил сигнал, что в багажнике дипломатического «вольво» помощник консула Финляндии вывезет матёрого диссидента. Симбирцеву, как специалисту по открыванию любых замков, была поставлена задача: пока сотрудница КГБ, переодетая в форму таможенника, будет отвлекать дипломата, проверяя документы и задавая вопросы, незаметно и быстро вскрыть багажник и убедиться, что внутри кто-то есть. Или, если он пуст, просто уйти в сторону. Целую неделю во дворе Большого дома на Литейном он практиковался с замком такой же «вольвухи» и добился феноменального результата в 20 секунд. Замочек, в принципе, так себе, раз плюнуть, кот начхал, Симбирцев вскрывал и сейфы, и замки дорогих квартир, где надо было установить прослушку, но когда ехали на таможню, по рации передали новость, от которой Симбирцева кинуло в жар.
А новость была такая: не исключено, что человек в багажнике вооружён и может выстрелить Симбирцеву прямо в лоб, как только тот вскроет багажник. Пот тёк ручьём по широкой спине Симбирцева. Времени на переориентацию задания было едва-едва. Но он сумел справиться с волнением, и операция прошла успешно. Открывал багажник правой рукой, держа в левой железную плиту. Если бы диссидент выстрелил, Симбирцев успел прикрыть плитой голову, так он рассчитал. Слава богу, вспомнил не верующий Симбирцев, багажник оказался пустым, и не пришлось рисковать жизнью.

11.
Там всё понятно, там был реальный враг, как на фронте, а тут? Какой-то сопливый школяр, Симбирцев почему-то уверен, что автор был молодым человеком, он чувствовал это по тексту. Какой-то молокосос   сумел поднять на ноги сотрудников КГБ сразу двух столиц, Риги и Москвы. Сотни людей в погонах сбиваются с ног, не спят, не едят, не видят семьи, ищут этого засранца-борзописца, который сейчас где-нибудь в кафе на Домской или в Планетарии травит девчонкам анекдоты, надувается кофе, флиртует и чувствует себя хозяином жизни. Что-то подсказывало Симбирцеву, что этот именно так.
Бойкий, расхристанный, не ограничивающий себя ни в чём. Таким разве может быть старик? Может, если он спятил, сбрендил, сошёл с ума. Рифмы простые, хлёсткие, кстати, первые из пришедших в голову. «Уши не в порядке, делай зарядку!», «космонавт здоров, как мильён коров», «схватились у окошечка, не плачь, крошечка», «бетон не пачкай, крепись, собачка», «старичок поправил паричок». Тьфу, срань болотная! Абсолютный пофигист, крякнул Симбирцев, снова перечитывая остатки поэмы, побывавшей в мозолистых от регулярных занятий онанизмом руках мичмана. Текст лепит по принципу: писатель пишет, читатель читает и хер с ним, с читателем!
Чем больше Симбирцев вчитывался, тем для него становилось очевиднее: автор – пацан! Годков этак 25. Баб любит и бабы, судя по всему, отвечают ему взаимностью. На основании чего сделал такое предположение Симбирцев? Да вот по этой милой фразочке про «долгожданную дырочку принцессы». Вряд ли человек, которому женщины говорят «нет, вали отсюда», напишет «дырочка». Дыра, дырища, сосуд зловонный и срамной!
Кстати, кстати, проведём-ка эксперимент! Вызвал Крастиньша и огорошил вопросом: какая у вас ассоциация со словом «дырочка»? «У меня-то? – латышский богатырь пожал крутыми плечами. – Входное отверстие в черепе. Если долго ловили какого-нибудь гада. Ну и поймали…». «А ещё?». «Ещё? Точно в «десятку»! Было всё время «молоко», а тут – бац, и в самый центр мишени!». «Всё?» - спросил Симбирцев. Крастиньш задумался, думал долго, а сказал, мечтательно глядя на погоны Симбирцева: «Ну, на погонах… Для новой звёздочки. Если шилом». «Можно и шилом, - согласился Симбирцев. – Было бы неплохо». И покосился на свой левый погон. «Всё?». «Так точно! Надо ещё?» «Ладно, не напрягайтесь, - сказал Симбирцев и поинтересовался. – А как у вас с личной жизнью?». Не просто так поинтересовался, а сказав себе: ну и дела с этим парнем! Как с таким работать на интеллектуальном фронте, если у него пуля в голове? А с личной жизнью у помощника, как он и предполагал, оказалось неважно, не было у того постоянной девушки.
«Когда приспичит, иду в ресторан», - сказал Крастиньш.
«Это ещё зачем? – удивился Симбирцев. – Залить желание водочкой?».
«Знакомлюсь».
«А вы не в курсе, что случайные связи до добра не доводят?».
«Так я подстраховываюсь!» - ухмыльнулся Крастиньш.
«Презервативы, что ли, берёте?».
«Да нет, паспорт требую!».
Оп-па! Симбирцев представил, как это происходит. Вот сидит милая, красивая латышка. Подходит латыш Крастиньш. Достает табельное оружие, взводит курок и говорит: «Рокас уакша, руки вверх! Ну-ка ваш паспорт, хочу поближе познакомиться!».
«Да-а, это мудро», - сказал Симбирцев, не то в шутку, не то всерьёз. Дураков не сеют и не пашут.
«А что про дырочку, товарищ подполковник! У меня вон в общежитии крыса дыру в стене прогрызла. Такого размера, что башмак, майта, утащила!».
«Майта - это что?» - спросил Симбирцев. Оказалось, «стерва» по-латышски. Поговорили. Просто сексуальный ликбез на дому. Начали с дырочки, а стервой закончили.

12.
Опять и опять листал Симбирцев страницы поэмы, но уже с чёткой мыслью убедить себя в своей правоте. Представить, что фразу «рубильник на себя, погас огонь, лезу к тебе, в страсти, что конь», написал какой-нибудь забубённый, немытый и нечёсаный диссидент-антисоветчик, он не мог. Нет, никак не вязался строй письма, хулиганский стиль поэмы с образом настоящего диссидента с его истерическими реакциями, криками «Коммунистов на фонарь!», топаньем ног; от жутких проклятий в адрес советской власти у Симбирцева от таких трещала голова и вечерами после допросов он пил цитрамон пачками.
Тяжёлые, мрачные люди, в глазах которых пылала ненависть – это были враги очевидные, значимые и Симбирцев, подписывая протокол допроса, за которым следовала отправка в психбольницу или заключение под стражу, испытывал чувство почти глубокого удовлетворения – ещё  один инакомыслящий нейтрализован, и дело можно сдать в архив. А теперь ищу какого-то засранца-пацана, подумал Симбирцев с неясным чувством обиды на генерала Майского и посмотрел на часы – двенадцать ночи.
- Имеем право на лево.
Напевая под нос:
Пропел гудок заводской,
Конец рабочего дня
И снова у проходной
Встречает милый меня.
Достал из шкафа бутылку «Арарата» и гранёный стакан. Налил до краёв, аккуратно, на блюдце порезал на дольки лимон и произнёс тост:
- Что я тебе скажу, «невидимка». Нет, не так. Что я тебе скажу, засраный ты пацан? За нашу будущую встречу! А она не за горами, я иду к тебе. И знаешь, почему? Потому что по логике жизни, всё тайное рано или поздно становится явным. За то, чтобы рано!
Но выпить не получилось. Распахнулась с грохотом дверь и в проёме  возник всклокоченный, неуставной Крастиньш – без звонка, без стука, без кителя – ну, спасибо, хоть в башмаках и в брюках.
- Товарищ подполковник! – орёт с порога. - Товарищ Симбирцев! Виктор Аркадьевич, ура!
- Что вы орёте, как медведь в жаркую погоду? – стакан с коньяком завис у носа Симбирцева. - Мы высадились на Луну? Дают премию? Мы выполнили Продовольственную программу? Вы что расшумелись?
- Нашли, товарищ подполковник, нашли!
- Кого?
- Его! Гермафродита, тьфу, простите, конвергенцию! Агент  «Котик» сообщает.
Агент «Котик». Молодая женщина. Нуждалась в деньгах. Попала в историю с перепродажей импортных шмоток, была сильно напугана. Ценный кадр.
- Кто он?
- Игорь Зилов, газета «Красный факел»!
- Так прямо и сообщает, что именно - автор?
- Никак нет! Но – газетчик и пишет стихи. Позволяет антисоветские высказывания.      
- Слава тебе, господи, - сказал неверующий подполковник КГБ Симбирцев и опрокинул стакан в горло. Коньяк приятно обжёг желудок. – Хоть что-то.
Крастиньш глядел на шефа с завистью.
Ну и где хвалёная генеральская «Мадонна»? – подумал Симбирцев. – Эта его майская роза, протеже, Джеймс Бонд в юбке? Видимо, очень глубоко законспирировалась. Наверное, на случай войны. А теперь вылезти не может. Но от мысли, что он переплюнул самого генерала Майского, удовлетворения не было. Непонятно, почему.
- Август Карлович! Всё, что есть по этому Зилову – мне на стол! Срочно!   
На металлическом календаре-вертушке на столе Симбирцева была дата: 9 августа 1978 года. Расследование шло ударными темпами.
 
В.А. Симбирцеву!
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 100/8.
               
Агент «Котик» сообщает, что 8 августа 1978 г. в помещении секретариата редакции газеты «Красный факел» сотрудники газеты восхищались передачами «Голоса Америки» и «Би-би-си», в частности, выступлениями Севы Новогородцева.
И.о. зав. отделом промышленности И.С. Зилов говорил следующее (цитируется по записи): «Вот, у кого учиться надо, хотелось бы по-честному! Все толково, грамотно, ни слова лишнего! Не в бровь, а в глаз! Настоящая пропаганда! А что пишем мы? «Реализуя решения партийной конференции района, обсуждая тезисы съезда партии, знатный животновод Ивар Иванов… на спор с быком-производителем трахнул сорок коров! Коровы дружно мычат «спасибо» и дают по ведру молока в день. Честь и хвала животноводу, награда нашла героя! Голландский бык-осеменитель, купленный за валюту, посрамлен! Да здравствует наше советское сельское хозяйство! Из полей доносится: налей! Ура, товарищи! Побольше бы таких Иваров». Собравшихся было около 10 человек, все смеялись его шутке, и никто не возразил по существу вопроса.
Подобное о советской журналистике И. Зилов высказывает постоянно. Агент «Котик» сообщает, что автором антисоветской поэмы «Конвергенция» могут быть двое дружков – Зилов и Кандидов, которые являются штатными сотрудниками редакции.
Оба известны своими симпатиями к так называемым ценностям буржуазной культуры, склонны к глумлению над нашими достижениями, постоянному ерничеству. Фигура Зилова в качестве автора предпочтительна по чисто техническим причинам – он легко владеет рифмой, шутя переиначивает, как правило, в пошлую форму, стихи советских авторов и др. классиков, например: «Отговорила роща золотая… шершавым языком плаката». «Над седой равниной моря гордо реет буревестник… в старомодном ветхом шушуне». «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда… то как зверь она завоет, то заплачет как дитя». Книгу Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» он называет «ОБКОМ звонит в колокол», песню «Нас утро встречает прохладой» поет так: «Нас утро встречает ПРИКЛАДОМ», а «Гори, гори, моя звезда» поет: «Гори, гори, ГОРИСПОЛКОМ».
Кандидов же в роли стихотворца возможен, но в меньшей степени. В «Красном факеле» известен случай, когда редакционные мужчины – по разнарядке или по жребию – писали стихотворные приветствия женщинам по случаю 8 марта. Кандидов должен был поздравлять сотрудниц корректуры, среди которых была Лена Жукова, любознательная до мужчин и сексуально озабоченная девица. Кандидов поздравил ее открыткой с таким текстом:
Большого тебе счастья, Лена,
Чтоб счастье было до колена!            
На такие строки Жукова обиделась и открытку порвала. Так что, автором поэмы, скорее всего, может быть Зилов Игорь Сергеевич.

Глава третья.
ЛЮБОВЬ КАК РАДУГА НАД ПОЛЕМ…

1.
Какой-то дурак сочинил: «Любовь как радуга над полем пахнет мятой и дождем». Нет. но нарочно не придумаешь! Такое ощущение, что автор размножился в пробирке. Любовь пахнет потными подмышками, спермой, табаком и кофе с утра и перегаром ночью!
Наши поэты все кастраты и все боятся говорить про любовь и секс. Сидят и трясутся. Или сочинят такое, от чего тошнит. Туманят людям мозги, вуалируют реальность. В жизни вс просто: есть она и есть он. И есть между ними отношения, секс. А писаки такого навставляют между ними – мама дорогая!  Станки, вагонетки, трактора, социлистические обязательства, комсомольско-молодежные бригады. И вообще ничего не поймешь, где он, а где она, все уже однополые и никакой тебе страсти или близости в помине нет. Если меня вдруг арестуют и спросят: ваше любимое периодическое издание? Откуда вы набрались крамолы? «Новый мир», «Иностранная литература» или «Наш современник», я отвечу, не побоясь: «Плейбой». Это не измена родине, это такой цветной литературно-художественный журнал из США с голыми глянцевыми американскими бабами – «мисс июнь», «мисс июль», «мисс октябрь», и за этих «мисс» в твоём багаже можно получить очень больно по шапке. Или работу потерять. Или вылететь пулей из рядов Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодежи (сокр. ВЛКСМ). «Плейбой» привозит тайно, рискуя собственной задницей, мой друг – матрос Костя с торгового корабля «Корунд»; он возит лес и железо на Кубу, сахар с Кубы, станки в Африку, бананы из Африки, ещё что-то куда-то и заходит в порты Германии, Англии, Южной Америки.
Но все его рассказы об экзотических странах, которые он посетил, незамысловаты: там всё есть, у нас нет ни хера. Он - фарцовщик, перепродаёт втридорога джинсы, мохер, парики из искусственных волос, часы, ботинки на платформе, батники, блейзеры; зарубежная экзотика ему, скажем так, до дверцы; парадокс в том, что он сын полковника КГБ, который нещадно порет его ремнем по голой жопе, пытаясь отучить спекулировать. Ничего не помогает. Как говорит по этому поводу сам Костя: ребёнка надо воспитывать, пока поперёк скамьи лежит…
Он учился в университете на параллельном потоке. После практики  Костя мне сказал: да ну её в задницу, советскую журналистику! Весь месяц писал о выполнении Продовольственной программы, аж похудел. Представил, что так будет всегда, плюнул и пошёл матросом в пароходство. На Костю я смотрю с затаённой завистью, но не потому, что у него денег много; Костя весь мир повидал и даже видел за бугром фильм, о котором я только мог прочесть в журнале «За рубежом»: мы бросили  бомбу на Нью-Йорк, те ответили нам адекватно, короче, «война в Крыму, всё в дыму», все всех поубивали, но спаслась одна американская подводная лодка, и в конце фильма моряки её экипажа медленно идут по разрушенному городу, на них сапоги с мягкими подошвами и стоит кругом тишина, никого нет, ни единой живой души и тогда им становится понятно, что человечеству хана, они последние, а женщин для продолжения рода нет. Кошмар, одним словом!..
Ещё он, кстати, видел гастроли «Песняров» по США, как их там принимали, почти, как «Битлз». И «Битлз» этот гад видел по телеку и даже «Лед Зеппелин»! Счастливый человек, но, как бодливой корове бог рог не даёт, так и Костя, ему кроме денег вообще ничто не интересно. А фарца – дело выгодное, прибыльное и не пыльное, если, конечно, не возьмёт за жопу милиция; кто ж от выгоды откажется? Папа Кости, прошедший войну во фронтовой разведке, не разделяет любви сына ко всему «фирменному»; если бы узнал, что сынок за номер вражеского «Плейбоя» берёт с меня по 10-15 рублей при моей зарплате в 115, он одною пулей убил бы нас обоих из своего табельного «тт»

2.
К чему я всё это рассказываю? Я покупаю «Плейбой» не потому что я секс-маньяк какой-то и не из-за красивых голых девушек в разных пикантных позах – спереди, сзади, сбоку, сверху, разве что не изнутри; в журнале печатает свои рассказы Курт Воннегут, которого я обожаю! Книги этого лохматого чувака, похожего на Эйнштейна, фиг достанешь в магазинах. За «Колыбелью для кошки» в переводе Райт-Ковалевой очередь мёрзла и мокла чуть не от Ленина до памятника Свободы! Его охрененный роман «Завтрак для чемпионов, или Прощай, чёрный понедельник!» печатал журнал «Иностранная литература»; я его вообще зачитал до дыр, щедро оставив на нём следы моих гастрономических пристрастий - килек в томате, кофе, тушёнки, колбасы и сала; журнал измят и растерзан, словно им кого-то били. Потому что в нём настоящее!
У Воннегута иронии и сарказма хватит на всю советскую литературу и на всех писателей СССР. У нас, могу поспорить, никто, даже такой отвязный плейбой, как Аксёнов, не сможет писать о жизни так, как это делает Воннегут, просто пупок развяжется: «…Девчонки изо всех сил старались прятать свои штанишки, а мальчишки изо всех сил старались подсмотреть… Кстати, первое, что выучил Двейн в школе, ещё совсем маленьким, был стишок; его надо было орать, когда случайно на переменке, во время игры у какой-нибудь девочки виднелись трусики».
Этот стишок знает любой американский мальчишка:

Англию, Францию видим в книжке,
А у девчонок видны штанишки!..

Что, разве у нас в детстве не так было? Так и было, чего врать; только не орали мы, как резаные, стишков, но морды наши, я помню, расплывались в идиотских улыбках, когда удавалось поглазеть на трусики у девчонок, и я прекрасно помню толкотню пацанов и горячечный шёпот: «Зырь, зырь, Саня, всё видно у Ленки Кругловой! И у Таньки Нейперт! Зыкански!», тоже хорошо помню, он врезался в память; на переменах мы устраивали нашим девчонкам засаду под главной лестницей, откуда было удобно за ними подглядывать; те, с визгом скатываясь вниз, высоко задирали коленки, подбивая ими школьные мрачного коричневого цвета платьица с белыми передничками и снизу их трусики были видны очень даже хорошо. Но при этом мы были чисты и непорочны как ангелы.
Помню, как с Вовкой Мерзляковым (кличка Мерзлик) я пошёл на каток и там была девочка, в которую он был беззаветно и безответно влюблён. Красивая, в зелёной юбочке и в узких брючках красного цвета.
Он гонялся за ней по льду, пытался её задирать и всё кончилось тем, что они столкнулись и упали; она внизу, а Валерка просто распластался на ней и руки на её груди. Девочка разозлилась, ведь он помял её юбочку, столкнула с себя Мерзлика и говорит: «Дурак безногий!».
Встала и дальше поехала по кругу. А Мерзлик лежит в позе эмбриона, поджав колени и не дышит. Как мёртвый. Я подъехал и говорю: «Что с тобой, Вовка? По яйцам, что ли, дала?». А он: «Слушай, я кончил».
Такой был у нас секс в тринадцать лет, такими мы были.

3.
Половой акт я увидел впервые в пятнадцать лет. Вот, как я это помню. Я, правда, даже не знал, что это именно половой акт. С семьёй мы жили на Узварас иела (улица Победы), а во дворе, где мы играли в «футик» (футбол), стояли одноэтажные бараки. Говорили, что до 1940 года в них жила прислуга хозяина дома. Когда он бежал ва 1940-м в Швецию, прислуга перебралась в наш дом с четырёхметровыми потолками. В доме были две большие залы, но их перегородили и сделали 6 квартир на двадцать человек. В бараке и жила Лорочка, которую в дом не вселили в наказание, что спала в войну с  немецкими солдатами. Меня это всегда удивляло: какая радость спать с солдатами? Они наверняка храпят и не моются. Сапоги там, оружие маслом пахнет, каски как вёдра, а потом – фашисты ведь, оккупанты.
Лорочке было лет 60, а выглядела на все 90 из-за лица, распаханного морщинами. Зато фигура у неё сохранилась девичья, ноги стройные и длинные, и все, кто за ней шли, обманываясь, кокетничали: «Девушка, а, девушка! Давайте познакомимся!». Она оборачивалась, и люди сходили с ума: «Бабка, ****ь, куда внучку дела!».
Ещё она носила мини-юбки, вернее, половинки от мини-юбок и высокие-высокие шпильки. Седые волосы прятала под красную шляпу с большими полями и со спины была просто кинозвезда, Джина Лолобриджида или Брижит Бардо! И в таком виде шла ночью в Приморский парк знакомиться с моряками, не важно, военными или гражданскими, видимо, как мы думали, одной было скучно сидеть дома. Или просто общительная была. Однажды с Мерзликом мы шли по Узварас и видим, как Лорочка с морячком шмыгнула в свой барак. Обычно она завешивала окна простынёй, но в этот раз, видимо, не нашла простыню и мы, подкравшись, увидели, как Лорочка посредине комнаты согнулась в поясе и уперла руки в коленки. «Чтобы полы помыть, наверное», - подумал я. Морячок, подойдя к ней сзади, зачем-то задрал ей на спину юбку и встал за Лорочкой, расставив ноги на ширину плеч. «Будут танцевать «Летку-енку», - подумал я, гоня плохие мысли. – А юбку задрал, чтобы не помять». Тут морячок приспустил свои штаны. Видимо, чтобы не мять тоже. А вот потом был непонятный эпизод. Он припал к Лорочкиной спине, и, обхватив за живот, стал её пихать. Туда-сюда, туда-сюда. Пихнёт, а она назад, как на качелях. И так он пихает и пихает, пихает и пихает, взад-вперёд, взад-вперёд, а сам держит крепко, видимо, чтобы не дать улететь. Лорочке, судя по всему, страшно, вдруг он отпустит и она головой воткнётся в стенку, поэтому она ему что-то кричит, всё громче и громче, видимо, о чём-то предостерегает.
Ничего не понять, какой-то Тяни-Толкай, но сердце бьётся так, что в ушах звон стоит, и оторваться нет сил. «Слушай, - говорю я Мерзлику, - вот что они играют?».
У того глаза круглые и слюни текут: «Дурак ты, - говорит, - Кандидов! Сам ты «играют». Он её раком ****». «Чего-о?» - говорю, а он меня в бок толкает: «Тише, счас кончат! Оба орать будут!». Моя реакция была странной: неужели это и есть тот самый секс, о котором можно говорить только шёпотом? То самое, из-за чего люди живут, сходят с ума, женятся, чему посвящают стихи и песни, снимают кино и пишут картины? Честное слово, мне стало до слёз обидно за весь мир! За всех моих любимых героев, любивших и боровшихся за любовь. За красавца Ла-Моля и королеву Марго. За капитана Блада и Арабеллу Бишоп. За д;Артаньяна и милую Констанцию Боанасье. За Петрарку и его Лауру. За Мастера и Маргариту. За Тристана и Изольду. За Ромео и Джульетту. За всех героев Ремарка сразу и даже за Наташу Ростову. За всех! Они-то за что боролись? Чтобы туда-сюда вот так гадко пихаться?
Вид орущей Лорочки вызвал у меня что-то вроде потрясения, и я вдруг разрыдался, как последняя девчонка. В моей голове родился план мести. Умываясь слезами, достал из кармана диафильм «Кавказский пленник» про Жилина и Костылина, заточённых в подвал черкесами, и, не давая себе отчёта, что это я, собственно, делаю, поджёг его и кинул в открытую форточку лорочкиного окна.
Но как же понесли нас ноги, когда под визг и крики: «Пожар! Горим!», мчались мы с Мерзликом! Быстрее любого Борзова!
- Ты чего, псих? – спросил меня Мерзлик, когда мы остановились, обессилев. – Зачем ты её поджег? Что она тебе плохого сделала?
А я ничего ему не смог объяснять.            

4.
В классе десятом мы узнали, что есть на свете половые извращенцы. К нам пришли одноклассницы и говорят: мы боимся, тут маньяк у школы, когда мы идём домой, он нас обгонит, плащ распахнёт и свою штуку показывает! Мы-то дураки, даже не поняли сначала, о какой «штуке» идёт речь, а когда поняли, что про эту, страшно возбудились и разозлились. Мы-то тогда не понимали, что человек просто больной, что ему лечиться надо, уколы там делать, примочки какие. Поэтому мы просто его крепко отдубасили с Мерзликом на пару. Прикрылись девчонками, как живым щитом и спрятались среди них. Маньяк выбежал из-за угла, он был в шляпе и в плаще, человек, как человек, не поймёшь, русский или латыш. А тут он плащ распахнул и стал быстро-быстро дрочить с дьявольским хохотом. Девчонки завизжали и кинулись врассыпную и Мерзлик оказался один на один с тем, который в шляпе и с членом в руках. Ну, надо знать Мерзлика. Он большой, сильный и спокойный, как слон. «Что, - говорит, - дядя, дрочим?». А тот встал, как вкопанный посреди улицы Падомью (Советская) и не знает, что делать – знакомиться и руку подавать или взять в руку своё хозяйство и бежать в кусты?
Ну, я первым из ступора вышел. «Мерзлик, - кричу, – оторви этому гаду яйца, зажарим на сковородке!». Этот в шляпе ещё попытался сопротивляться, ногой хотел лягнуть Мерзлика в пах, но промахнулся, тот ловко отстранился и подсек типу опорную ногу. Тип со всего размаха бухнулся спиной на асфальт,  быстро перевернулся, встал на карачки, ну и получил хорошо по жопе – Мерзлик его так отфутболил по копчику, что тот, видимо, долго не сможет сесть на пятую точку. С того дня и перестал ходить наперевес со своей колбасой, видимо, понял, что так нельзя делать, объяснил ему Мерзлик доступно. Мне его, правда, жалко стало, дурака, когда узнал, что он просто  больной, а не нарочно. А что с ним делать прикажете? Кастрировать?
Так мы постигали мир секса, через такие вот «случайные связи». И русские, и латыши. Не верьте, что латышки развратные и начинают заниматься сексом с 14 лет. Такие же, как и мы, целомудренные. Потому что и писатели-латыши не больно-то спешили открывать им глаза на мир секса. Всё то же самое у латышей, абсолютно. Все говорят: о, Латвия – это Европа! Тут вольнодумства рай, тут иные нравы, свобода духа, доступная любовь, кофе пьют на улице, как в Париже и любая тебе даст за так. Фиг вам, намучаетесь уговаривать! Тут всё не так просто. И местные писатели о любви пишут не свободнее, чем их собратья  где-нибудь в Чебоксарах или в Дагестане. Видимо, не выходит! И где прочесть, как правильно детей делать, как женщину любить, чтобы ей было хорошо и она от тебя не ушла? В СССР разве про такие штуки кто напишет? Да никто и никогда! Только в пособии медицинском и отыщешь. Все такие щепетильные, но при этом говорят, что не пишут, потому что боятся, что т а к о е не напечатают, хотя это и есть настоящая, реальная жизнь с мясом и кровью, а не с булочками с маком. Куда не кинь, про всё написали, наваяли, настрогали, наварганили! Про бронепоезд 14-69 написали, про домны и цемент написали, про корабли военные и гражданские и даже на подводных крыльях. Есть про нефтяные вышки, заводы и пароходы, про сталеваров и колхозников – пруд пруди, про войну полки ломятся, латышский поэт Зиедонис даже вон про ящики с картошкой написал. Но так, как Воннегут про трусики у девчонок или про первый секс Мерзлика на катке, никто написать не может, хотя все только и думают, как бы трусики с какой-нибудь стащить!
Лучше всего – с Илонки. Я, кстати, младше её всего на несколько месяцев. Я – октябрь, она – май. Я курю, она – нет, только иногда, когда настроение испорчено. Ей 23 года, она чистокровная еврейка, чем гордится и меня все пугают – не вяжись с жидовкой, будут с ней проблемы. А я говорю: шли бы вы в жопу, и мечтаю о новой с ней встрече. Она красивая, стройная, статная, с полными чувственными губами, похожая на еврейку Элину Быстрицкую в роли казачки из «Тихого Дона». У неё  роскошная копна черных непослушных волос, карие глаза и удивительно красивая грудь какого-нибудь секс-символа Голливуда. Но про это говорить не надо, она ж комсомолка!

Глава четвертая.
КТО ТАКАЯ «МАДОННА»?
Утро 11 августа 1978 года. Управление КГБ по Латвийской ССР. Кабинет В.А. Симбирцева

1.
В октябре 1975 года из Челябинской психиатрической больницы общего типа бежал диссидент Лев Убожко 1933 года рождения, выпускник МИФИ. Ранее был арестован по статье 190-1 УК РСФСР за распространение «Хроники текущих событий» и письма ещё одного известного антисоветчика Амальрика (автор книги «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года»), писателю Анатолию Кузнецову, сбежавшему в Англию. Свердловский областной суд приговорил Убожко к трём годам лишения свободы. Он не назвал ни одного контакта, как с ним не бились следователи. Убожко содержался в колонии Омской области вместе с уголовниками, которых умудрился сделать не только своими слушателями, но и союзниками. Он даже читал им написанную в камере  работу «Однопартийная система – тормоз развития Советского государства», и те кивали бритыми черепами: да, точно, всё, в натуре, правда! После этого ему инкриминировали «антисоветскую агитацию и пропаганду», поместив в Ташкентскую психлечебницу с диагнозом «шизофрения параноидальной формы». Потом – в «психушку» Челябинска: вот оттуда он и «сделал ноги». Симбирцева, как перспективного сотрудника КГБ, имеющего успешный опыт общения с интеллектуалами-диссидентами, откомандировали в группу следователей, в задачу которых входило выявить и нейтрализовать контакты Убожко с внешним миром. Но из этой затеи ничего не вышло, как Симбирцев с ним не бился. Не помогли ни интеллект, ни врождённая интуиция Симбирцева, ни знание людей. Убожко смеялся ему в лицо:
- Зря стараешься, гэбэшник! Убей лучше сразу, ничего тебе не скажу!
Перелистывая в очередной раз дело Убожко, Симбирцев вдруг заметил, что они ровесники с упрямым зэком, но это обстоятельство отнюдь их не сближало. Дело было в том, что Симбирцев безумно устал, а у диссидента был цветущий вид, его энергия била ключом. Врачи-предатели вместо инсулина пичкали Убожко витаминами. Он везде умудрялся стать любимцем лекарей. Симбирцев не имел ни малейшего желания разбираться ещё и с ними, он передал эту информацию другому следователю, а с Убожко понял простую вещь: таких, как этот псих - единицы. Обычный человек не сможет так долго выдерживать напряжения, он сломается и сдастся, чтобы хотя бы выспаться.
Убожко невозможно было сломить. Он не боялся никого и ничего. Это был враг, матёрый и опасный, не чета безымянному хулигану, сочинителю «Конвергенции». Почему хулигану? Чёрт его знает, видимо, это интуитивно, ответил бы Симбирцев, потребуй кто доказательств этой версии. Это вам не Убожко, который орал на допросах про «красный фашизм» и обещал развесить коммунистов на стенах Кремля. После него Симбирцев валялся с головной болью в номере ведомственной гостиницы с малодушным желанием всё бросить и попроситься назад в Ригу.
Видимо, генерал Майский не забыл Симбирцеву отсутствия результата с Убожко. Может, потому и в Москву не звал, что был недоволен итогом его работы. Теперь ставил перед Симбирцевым новую задачу и от результата, как понимал подполковник, зависела степень лояльности «старины Мюллера» к нему самому.   
Потому-то и лез Симбирцев, что называется, из мундира, не жалея ни себя, ни подчиненных.   

2.
- Я навёл справки по Зилову, - докладывает Симбирцеву Крастиньш.
- Ну и?
Крастыньш пожал могучими плечами:
– Ничего по нему нет.
 - В смысле?
 - В редакции вообще ничего. Абсолютно.
- Нет в отделе кадров? А по учётам проверили? Где-то ведь живет?
- В редакции с грифом «Без права проверки». А в той категории  партийные и советские деятели, прокуроры, выборные депутаты…
Симбирцев жестом остановил помощника:
- Погодите! Это что ж, по-вашему, в молодежной газетке «Красный факел» трудится член ЦК КПСС? Прокурор Российско й Федерации? Депутат Верховного Совета?
Крастиньш пожал плечами, не понял шутку: а я, говорит, не знаю.
- Ничего нет. В отделе кадров редакции сказали, что был принят в штат по звонку откуда-то «сверху». Но откуда – точно не знают. Чуть ли не из Москвы. Нареканий и замечаний нет. В отделе кадров сказали, что все вопросы к главному редактору. Без вашей санкции я не стал. Если вы скажете, наведу справки.
Симбирцев присвистнул: ни хрена себе, Зилов!
- Товарищ подполковник…
Лейтенант замялся, не решаясь сказать.
- Ну же, говорите!
- Идея у меня есть. Как будто спорная на первый взгляд. А может и нет. Я вот подумал, прикинул. Если все так строго, может, этот Зилов и есть – агент «Мадонна»?
- Кто-о? Какая еще мадонна? Вы не выпивали?
- Да нет же! Протеже генерала Майского! Потому и законспирирован, и не подлежит проверке. А кличку дали, чтобы отвести внимание. Все думают, что женщина, а он – мужчина.
- Ну да, - махнул рукой Симбирцев, - суперагент ЦРУ и КГБ, которому покровительствует Римский папа и лично товарищ Громыко. Сочините версию серьёзнее.
Крастиньш пожал плечами, сделал обиженное лицо. Но, с другой стороны… Да, Симбирцев хотел сначала высмеять идею помощника, но задумался: а кто их знает, этих московских джеймс бондов, аналитиков, владеющих разными штучками-дрючками? Придумают такое, ковыряя в носу, что сам чёрт ногу сломит. Хорошо, предположим самое невероятное: Зилов – агент «Мадонна». Мы его не тронули, проверке не подвергли. Непонятно, правда, на каких основаниях. А если не «Мадонна»? Майский звонит: где результат? А я ему – подозрение пало на Зилова, но он ваш агент, мы ничего не могли. А он мне: ка-акой, твою мать, агент! Ты что, Симбирцев, белены объелся? Да я его знать не знаю! Мой агент – баба, а не мужик! И сидеть тебе в Риге до пенсии, кушать латышскую еду, которую ты никак принять не можешь (картошка, творог и селёдка? горох тушёный, копчёности и кефир?), забудь про свою Удельную, забудь про Ленинград, про Летний сад и танцы в Доме офицеров! Что, хороша перспективка?
Ничего хорошего. Симбирцева этот внутренний монолог о спасении собственной шкуры разозлил. Все эти рассуждения, что Майский скажет, как посмотрит… Ты для себя реши: всё правильно делаешь? И не найдя ответа, разозлился ещё сильнее. А разозлившись, принял решение.
- Значит, так, - сказал Крастиньшу. – Мужик ли, баба, Мадонна или   Мария Магдалена, да хоть чёрт с рогами и копытами, - наше дело сторона. Наше дело искать. Поэтому, берите ручку и пишите. Открыть по нему дело оператиной проверки. Наружное наблюдение – раз. «Светлана», чтобы все телефонные разговоры Зилова за неделю у меня на столе. «Татьяна». Пусть парни наведаются сначала в кабинет, покопаются в бумагах, а потом и к нему на квартиру, да в грязном белье, так сказать. И пусть ищут, как следует, не халтурят! Что-то мне кажется, будет в этом толк. А если кто в Москве начнет скандалить, что ж, будем отбиваться до последнего кирпича, мол, выполняли приказ «Ни шагу назад!», наша совесть чиста. Такие «не подлежащие проверке» тоже могут быть не без греха.
Вечером того же дня Крастиньш доложил:
- Виктор Аркадьевич, наружное наблюдение за объектом установлено.
 - Где сейчас Зилов?
- В зоопарке. У слона.
- Где-е? Что он там делает?
- Пьянствует, товарищ подполковник. Со слоном!

Подполковнику КГБ В.А. Симбирцеву!
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 179\16.
 5 отдел КГБ СССР по Латв. ССР.
г. Рига. Секретно!
Запись беседы заведующего отделом промышленности газеты «Красный факел» И.С. Зилова с корреспондентом газеты А.И. Кандидовым в помещении редакции по адресу: ул. Дзирнаву, 30. 12 сентября 1978 года.
Установка инв. № 3888553.               
 Расшифровка магнитной записи.
 Дело оперативной проверки И.С. ЗИЛОВА.
 С.Б. № 925. Том 3. Архивные папки №№ 17, 18, 19.  Расшифровка по времени: с 17.00 до 18.30. Кассета № 3332.

« - Вообще-то, Кандидов, хотелось бы по-честному, ты хоть и порядочная свинья, но я тебе завидую белой завистью. Жить с женщиной другой национальности, это как почтовые марки собирать, каждая новая марка – счастье, открытие. О, Берег Слоновой Кости, Катар, Джибути! А тут – Индонезия, Куба, «Монгол шуудан», Коста-Рика, английский пенни… Всё другое, краски яркие, она и подмахнёт не так, как наша, подмышки у всех по-разному пахнут… Это тебе не «Почта СССР», тут другой кайф, хотелось бы по-честному. Нет, разве? Илона чем пахнет? Не чесноком ведь?
- Сам ты чесноком!
- Во-во, пошли оскорбления! А я откуда знаю, хотелось бы по-честному? У меня вот все бабы русские, мне нечем хвастаться, никакой экзотики. Все пахнут одинаково, кто борщом, кто «Красной Москвой», кто «Клима». Нет, стоп, вру, была одна нацменка, то ли бурятка, то ли корячка-раскарячка! Или монголка? А может – анголка? Короче, чума! В смысле, в чуме, помню, в этой, как её, а, в командировке дело было, в Сибири лет несколько назад.
- А где ты работал?
- Я-то? Да я везде работал! Где я только не работал и кем только я не был! Но не суть. Смешная, бля, трубку курит, молодая, длинная, как весло, и как весло плоская. Лицо в морщинах и водку любит. Ну, выпили мы с ней бутылку на двоих, хотелось бы по-честному, нельмой и оленинкой заели, тут меня всё забавлять стало: чум, шкуры, костерок этот посредине, ну и она сама персонально, как женщина; дай, думаю, попробую, как там у них с этим делом, как там устроено, как агрегат внутреннего сгорания работает, как у нас или по-другому? Ясное дело, не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки… Слышь, говорю, товарищ далёкий, хотелось бы по-честному, давай познаем друг дружку, сблизим Запад и Восток? Раз, раз и на матрац!.. А она такая невозмутимая, как тюлень. Ничего не сказала, жопу на топчанчике отодвинула, место мне на шкурах освободила и подол задрала. Трусов, сам понимаешь, нет, где их стирать? Нет, всё, как у наших, горячо, влажно, вот только трубку изо рта не вынимала, зараза и пыхтела ею, пока я на ней сопел: пух, пух, Винни Пух! Ни стона, ни крика, ни указаний каких, тишина, как в пустыне Гоби, хоть я и старался как мог, не хотел ударить в грязь лицом перед народами восточной части моей страны; кончил, короче, прямо в неё, а она хоть бы хрен, ноль эмоций! Я сполз, штаны подтянул, тулуп скинул, жарко ж после физических упражнений; тут только она трубку вынула и говорит: «Ты кончила, товарища?». Я говорю: кончила, кончила, все в порядке, Ворошилов на лошадке, а Буденный на коне, приезжали ко мине! Она мне: «Ну, лежи, товарища, отдыхай, счас будем чай пить»… Встряхнулась, подол оправила и потопала, етит твою, снег в чайник набирать, растапливать. Как скала! Трубка в зубах, кино, «Клуб кинопутешествий», бля, хотелось бы по-честному, колонизация Сибири Ермаком, «Последний из удэгэ» или  «Земля Санникова»!.. Я из чума вышел по малой нужде, стою, хотелось бы по-честному, струйка журчит, кругом тундра на миллион километров, тишина, олени пасутся, простор такой, что кажусь себе каплей вот этой самой мочи. Вот, думаю, молодец баба! На хрена, мол, суетиться под клиентом, страсти какие-то там, мордасти изображать, надрываться, тут силы надо беречь, чтобы выжить и не слететь с катушек, всё она правильно делает, природа ей диктует такой темп жизни… Ты и Вселенная, как в космосе. Интересно, кстати, как оно в невесомости с бабой? Как в замедленной съемке, раз там никто ничего не весит? Он в неё, а она – фьить и – в иллюминатор!
- У космонавтов спроси!
- Нет, если для жизни, то русскому - русская, это понятно, чего обсуждать. Хотя экзотика для сравнения не помешает. Я вот всю жизнь мечтаю трахнуть негритянку. Нет, как это так – всё черное? А жениться на ней, видеть её по ночам, или, наоборот – не видеть её в темноте, как невидимку – бр-р, на хера мне такое счастье! Ты, надеюсь, не женишься на своей жидовке?
- А если и женюсь, то что?
- Плохо, если так. На хрена тебе с ней проблемы?
- Да нет никаких проблем, откуда ты взял?
- Нет, так будут.
- Чего это вдруг?
- Ты, парень, евреек не знаешь! На все способны. Ты же русский человек, выкинь ты её из головы, хотелось бы по-честному! Не твой это вариант, это я тебе говорю. Это ж экзотика, как та в чуме, Винни-Пух. Что и детей будешь с ней делать?
- И детей.
- Евреев плодить?
- Слушай, что ты мелешь с утра пораньше?..
(неразб.) …а то, что ты, как с ней связался, перестал работать! Только и думаешь, как побыстрее к ней свалить, а дело тебе – по боку! Ошибки стал делать, писать хуже. Тлетворное еврейское влияние! Ходишь измочаленный! Ты, может, обрезание уже сделал? Не сделал? А откуда я знаю твои планы? Я на тебя в отделе рассчитываю, а ты придёшь и скажешь: всё, надоело тут жопу просиживать в вашей газете, херней страдать, уезжаю с еврейкой в родной Биробиджан! А оттуда - в Китай. Я новость вчера слышал, обалдеть. Их китайский генсек тоже написал трилогию в пику нашему.
- Да ладно!
- Честно говорю. И знаешь, какие названия? «Мало земли», «Воздержание» и «Цель иная». (неразб). …ничего, да! Нет, я тебя понимаю, я б тоже уехал, будь я моложе. Куда глаза глядят. В Иваново, например, там баб просто как саранчи, мечта! Поить будут, кормить, развлекать танцам живота, накинув на голое тело свои замечательные ткани. Ничего не делай, ходи из дома в дом, води хороводы.
- Тебя-то что держит?
- Меня-то? А хер его знает. Запах латышских берёзок-осинок, кофе в Планетарии. Ну и карты, потому что под запретом. Я б в Лас-Вегасе играть не смог! Хоть калачом меня мани! Не хочу я, чтоб под жопу пихали: играй, играй, играй! Не по-нашему, не по-советски.
- А как по-советски? Не играй, не играй?
- Дурак, ты ничего не понимаешь. Когда нельзя, тогда и приятно. Представь: катранчик подпольный, миленький такой, уютненький, дым коромыслом, дышать нечем, окна фанеркой забитый, мебели нет, все шёпотом говорят, денежки шуршат, как мышки в валенке. Экзотика, адреналин, то, что доктор прописал! А потом…
- Стук в дверь – милиция! Гони, Зилов, выигрыш!
- Ну ладно, с ними я всегда могу договориться… У нас там, кстати, пара ребят следователей играет, и ничего. Да и не могу я никуда ехать, пока того еврея не наказал, который меня без штанов оставил. На 3000 рублей! Ты подумай: бегает от меня, животное! Я говорю: эй, кацо, когда решающую сгоняем? А он: какую-такую решающую? Мы уже всё решили, ты мне вернул, по-честному, ничего не должен! Я говорю: а ты мне должен! Он: что я тебе должен? Я ему: самоуважение моё вернуть. Поставь, говорю, хоть половину, не будь гадом, если все не хочешь! Он: это я подумать должен, денег нет, рисковать не буду. Рисковать чем? Мои же деньги! Их и поставь, какой тебе риск? Тьфу, жидовское племя!..
- Слушай, а что ты в Сибири делал?
- Я-то? А тебе зачем?
- Ну, интересно! Командировка?   
- Вроде того. Поправлял здоровье, отдыхал от разных проблем…».
 
Глава пятая.
СИМБИРЦЕВ РАЗМЫШЛЯЕТ

1.
Ничего не понимаю, говорит себе Симбирцев, читая распечатку беседы Зилова с его корреспондентом. Ерунда какая-то. Этот Зилов вообще смахивает на гоголевского Ноздрёва – врун, болтун и хохотун. Как мог на него показать агент? Этот его секс в чуме, чего стоит описание!  Просто какой-то невнятный, мутный типчик, но уже точно – не антисоветчик! Какая он, к свиньям, «Мадонна»? Что я, своего не отличу, думает Симбирцев, но решает подстраховаться и, вызвав Крастиньша, протягивает тому листки: изучите и скажите, что думаете по этому поводу? А у того вообще завиральные выводы:
- Товарищ подполковник, судя по расшифровке, Зилов выдаёт себя не за того, кем является. У меня сложилось чёткое ощущение, что он из нашего ведомства, только другое управление. Может, контрразведка? Из распечатки следует, что он прощупывает этого парня на предмет отъезда на Запад. Как мне кажется, решает задачу женить Кандидова на еврейке и внедрить его. А сейчас просто прощупывает. Всё вроде в шутку, но какая-то серьёзная подоплёка.
- Да? – спросил Симбирцев, который не чувствовал за россказнями Зилова никакой подоплёки и поэтому слушал невнимательно, думал о своём.
- Очень серьёзный персонаж! – говорит Крастиньш.
Но почему этот «серьёзный персонаж» не вдохновляет Симбирцева? Читая распечатку его беседы, он вдруг вспомнил, как гоголевский городничий принял Хлестакова за птицу высокого полета. Прибежали эти два дурака Бобчинский и Добчинский и стали наперебой вопить: чрезычайное происшествие! Неожиданное известие! Я сказал: «э», нет, это я сказал: «э-э»! «Другую уж неделю живёт, из трактира не едет, забирает всё на счет и ни копейки не хочет платить!». Чиновник из Петербурга, ревизор! А этот хлыщ и сам не понял, каким чудесным образом его вознесли на небеса, стали деньгами ссужать. И честно упирался поначалу, мол, я заплачу, мне пришлют деньги, и только потом вошёл во вкус, стал требовать. Но самый дурак – это, конечно, Городничий! Вот уж, на воре шапка горит! Помилуйте, просит Хлестакова, не погубите! «Жена, дети маленькие, не сделайте несчастным человека. Если вы имеете нужду в деньгах, то я готов служить сию минуту!». А тот и рад: покорнейше благодарю, я вам тотчас пришлю из деревни. А Городничий: ну, слава богу, деньги взял! Дело, кажется, пойдёт теперь на лад. Я-таки ему, вместо двухсот, четыреста ввернул.
Очень любил Симбирцев и телеспектакли по пьесе, и фильм Гайдая «Инкогнито из Петербурга». Его всегда удивляло: кто бы ни играл Хлестакова и Городничего, успех обеспечен! А какие легендарные были Хлестаковы! У Станиславского - Михаил Чехов, у Мейерхольда – Эраст Гарин. В Малом театре в 1949 году его играл Игорь Ильинский. В  Ленинграде в 1972 году видел товстоноговскую премьеру – Хлестаков Олега Басилашвили такое выделывал, что они с женой Любой хохотали до слёз! Игорь Горбачев – тоже Хлестаков прекрасный! А Кирилл Лавров в роли Городничего? Это же просто «лабарданс!». Папанов играл Городничего у Гайдая, поговаривают, Плучек в Сатире ставить будет «Ревизора» с ним и с Мироновым. Шикарный будет спектакль! Кстати, Гафт мог бы запросто сыграть Городничего, фактурный мужик. Гениальная пьеса, просто гениальная! Сам поворот сюжета простейший – «сосульку, тряпку принять за важного человека»! Николай I, пишут, на спектакле хохотал, не мог остановиться. А что оставалось? Сказать: нет, так не бывает, клевета на общественный строй? Бывает, ещё как! Так людям головы заморочат аферисты разные, точь-в-точь «Тараканище» Маршака, любимая книга детства, тот же сюжет! Все вдруг испугались его усов, а, испугавшись, разбежались. Хорошо воробей прилетел. Так и бывает в жизни: брякнет дурак про ревизора или про тараканьи усы и – все верят, идут на поводу. Да хоть и весь народ. И ещё один сюжет, похожий, возник в голове Симбирцева. Возник и пропал. Что-то на эту же тему. Когда кого-то приняли не за того, кем он был. И Симбирцев давал голову на отсечение, что сюжет – про Зилова!
Точно – про Зилова! Но какой? А ведь это ключик к разгадке тайны этого деятеля. Вот чёрт, час от часу не легче! – память подвела Симбирцева и он этим крайне недоволен. Надо, надо ехать домой, отдыхать, видно, перегрузил башку «конвергенцией»! Но не даёт покоя забытый сюжет. И подполковник, вместо того, чтобы ехать отдыхать, отпускает помощника и, восстанавливая ход своих мыслей, вновь и вновь перечитывает текст технической записи. Анализирует речь Зилова, то, как тот ведёт разговор. Отчёркивает красным речевые обороты. Группирует на листке используемые прилагательные, чтобы потом сравнить их с текстом «Конвергенции». Симбирцев читает и курит свои болгарские одну за другой. Когда курит, думается лучше. Или ему так кажется. Мы вообще живём в мире неясных фантомов и условностей. Думаем, что нам это полезно, помогает, а на самом деле – или привычка, или пофигизм. Главное, чтобы хуже не было. А вот кому будет хуже, так это Зилову, если он окажется автором поэмы. Точно Зилов? Нет, но за каким хером писал бы он свою «конвергенцию»? Не похож он на писаку. По всему – не похож! А может прав Крастиньш - с двойным дном человек?

2.
Конвергенция! Живи автор в Москве или Ленинграде, где гнёзда этих инакомыслящих (кстати, откуда словцо взялось?), всё это его фрондёрство растворилось бы без осадка в общей массе разных «хроник текущих событий», «метрополей», «коллективных писем» на деревню к дедушке Константину Макаровичу. Никто бы и не заметил. Ясное дело, он не диссидент, зря генерал так тревожится, нет тут в Латвии инакомыслящих уровня Убожко, а если есть, сидят тихо до поры, забившись по хуторам и маленьким городкам. И, в основном, бывшие. Кто служил при Гитлере в СС, кто был в «лесных братьях», отсидел в Сибири, вернулся. Вот эти воду мутят, ничему их жизнь не учит. Передают по наследству свои Железные кресты, прячут по подвалам и чердакам серебряные пятилатовые монеты 1929 года, портреты Карлиса Ульманиса, старые книги, газеты типа «Тевия» («Отечество»). Держат как обереги от Советской власти, как символ свободы. Сколько «сигналов» принял за четыре года работы в Латвии! Дом снесли в Чиекуркалне – награды, газеты и фуражка с кокардой армии буржуазной Латвии! Полы вскрыли в Мадоне или Приекуле – тот же набор, крест к кресту, газета к газете. Нет, как будто эти клады один и тот же человек зарывал.
В центре Риги высится памятник Свободы, символ Латвии. Построен в 1935 году на деньги, собранные местными жителями. В руках у женщины, которую зовут Милда, три звезды. Когда Симбирцева перевели в Ригу, коллеги-латыши устроили экскурсию. Его тогда насмешила шутка, что памятник обзывают рекламой «трёхзвездочного». На самом деле три звезды символизировали три части Латвии: Курземе, Видземе и Латгале. Курземе, рассказывали Симбирцеву коллеги, это там, где Юрмала, пляжи, река Лиелупе (большая вода), ресторан «Юрас перле» (морская жемчужина). Видземе – где знаменитый «РАФ» (сборка микроавтобусов), а Латгале, - это в сторону его родного Ленинграда, по Псковской трассе, там, где Резекне, а южнее -  Даугавпилс.
В КГБ к памятнику относились со скрежетом зубовным, больно много с ним было хлопот. Символизировал он режим диктатора Ульманиса, двадцать лет независимости, которую дал Латвии Ленин в двадцатом, как принято считать, по договоренности с красными латышскими стрелками, сделавшими в России революцию. По разным датам у памятника ошивались крепко  пронафталиненные «бывшие» и происходили инциденты. В конце-концов, запретили носить к постаменту цветы. Чтобы запрет имел законную видимость, городские власти по просьбе КГБ превратили площадь вокруг памятника в конечную развязку для троллейбусов. Установили заграждения, понавесили запрещающих знаков. Работники ГАИ быстро отбили охоту шнырять по проезжей части с букетиками. Ничего не знаем, только для транспорта! Платим штраф! А если кому охота по ночам цветочки возлагать, так и хрен с ними, кто эти цветочки увидит? А утром их всё равно на помойку выкинут!
Симбирцев узнал, что автором памятника был некий Карлис Зале. Учился в Санкт-Петербурге и дружил с самой Верой Мухиной, кстати, Симбирцев этого не знал, уроженкой Риги, лауреатом пяти Сталинских премий, одна из которых была за «Рабочего и колхозницу» для советского павильона на Парижской выставке 1937 года. Этот шедевр она создала почти в тот же самое время, что и Зале свой. Сравнивая два творения скульпторов, Симбирцев не мог отделаться от мысли, что в памятнике латыша есть что-то зловещее, непонятное его славянской душе, пугающее и даже отталкивающее. Но что? Пропорции? Да нет, всё вроде здорово, и  пропорции нормальные, и цвет стеллы. Но никакого сравнения ни с мухинским дуэтом у входа на ВДНХ, а уж тем более, с толстухой Катькой на Невском, в «Катькином сквере», как питерцы называют место рядом с памятником. С легкой улыбкой на устах, в вёселом окружении фаворитов и военначальников, таких узнаваемых из истории и понятных - Потёмкин, Дашкова, Суворов, Державин, Орлов.
А на памятнике Зале? Спросил латыша-коллегу про фигуры: какой-то Лачплесис, разрывающий медведя (опасный символ, медведь же всегда олицетворял Россию), кто-то цепи рвёт (какие цепи, кто кого заковал в них?), мать-Латвия, аллегории Труда, Праздника песни, Стражники Отечества (какие, опять же, стражники?). Что-то чужеродное, мрачное и враждебное Симбирцеву чудилось в этом сооружении с надписью «Тевземей ун Бривибай!» (Отечеству и свободе). Свободе? От кого? Даже не хотелось узнать, кто эта Милда на макушке? С кого лепили? Проходя мимо памятника, испытывал дискомфорт и от барельефов по периметру – солдаты в фашистских касках, похожие на людей СС, щетинились в него штыками.
-  Нет, товарищ подполковник, не бойтесь, это не эсэсовцы, - объяснил коллега-латыш. – Те же латыши. Вас каски вводят в заблуждение. Их в первую мировую наши стрелки носили. Гости Риги пугаются: у вас тут фашисты на памятнике! Ветераны войны и труда требуют замазать их Красочкой. Я думаю, это будет правильное решение.
- А что народ скажет? – спросил Симбирцев.
Коллега пожал плечами: об этом стоит задумываться? Как скажем, так и будет. Но теперь, по прошествии времени, Симбирцев считает, что латышские товарищи недооценили опасности, которая исходит от этого памятника. Сколько «сигналов» о возложении цветов, о попытке прорваться к постаменту с антисоветскими плакатами, когда в Риге гостям правительственные делегации из скандинавских стран! Нет, явная недоработка местых кадров.   
А эти чёртовы латы, деньги буржуазные, они ж везде! Да любую латышскую семью возьми, прячут! Ждут смены строя, ой, многие ждут! Но за это ж не привлечёшь. Сложно в Латвии! Всё тут держится на нашем военном присутствии. В Добеле – танковый полк, в Тукумсе -  бомбардировочная авиация, в Даугавпилсе – военные училища, в Лиепае – военно-морская база, лодки в Вентспилсе… Приекуле, Бернаты, Гробиня,  Вайноды, Резекне, Бауска, Елгава, Рига (Межапарк) – везде ж войска, на каждом километре. В 1969 году в Скрунде построили мощнейшую РЛС – до 7 500 объектов в день фиксирует. Уникальная система по обнаружению вражеских летательных объектов. Уйди мы отсюда, латыши взорвут её к чертовой матери на второй же день! Чувствовал, чувствовал ленинградец Симбирцев молчаливую враждебность латышей. Особенно в общении со стариками и особенно в первые годы проживания в Риге. Он тогда ни слова не понимал на их языке и его шокировало, когда спрашивал что-то по-русски, а ему с вызовом отвечали по-латышски. Как к настоящим оккупантам отношение, думал с неприязнью. Это действовало первое время на нервы. Однажды попросил старика показать, где кинотеатр «Палладиум», Люба там ждала с билетами на «Рукопись, найденную в Саргосе». Тот: «Я, я! Лудзу, лудзу, кунгс. Эс юмс вис парадишу!» (да, да, пожалуйста, пожалуйста, господин, я вам всё покажу). Сядете в троллейбус номер 10, проедете три остановки, там и будет кинотеатр. Симбирцев сердечно благодарил, а оказалось, что кинотеатр за углом, этот сучий Сусанин местного производства нарочно показал не туда, куда надо!
Старики-латыши смотрели на него как на пустое место, узнав, что из Ленинграда, из России. Иной раз хотелось взять за шиворот, тряхнуть или двинуть, как следует от обиды. Нет, но что плохого им сделал! А главное, научились выплескивать негативные эмоции – на Лиго-Яня и на своих Праздниках песни. Такого действа в России не увидишь: тысячи и тысячи, сшив себе народные костюмы, добровольно строятся в колонны и топают, распевая песни в Межапарк, где десятками тысяч поют хором и танцуют без устали. Мы им – танки, они поют. Мы им радары – они танцуют. Прыгают, заразы, как козлики, задирая колени!
Хотя, если сравнить с соседней Литвой, в Латвии просто рай, тишь-гладь, да божья благодать. У литовских коллег, что ни день, то «чп» на весь мир – четыре самосожжения подряд! Пацаны сжигают себя во славу свободной Литвы! Угоны самолетов за границу. Одни только Бразинскасы чего стоят, папа и сын, убившие стюардессу Курченко, те, что угнали Ту-104 в Турцию. Тоже - во славу Литвы убили девочку? Ксендзы литовские письмо строчат в Верховный Совет СССР – отняли молитвенники, мешают службе, лишают веры. Моряк-литовец пытался сбежать в США. Ну и на закуску - литовские врачи-психиатры выступили против КГБ: «карательная психиатрия»! Не заскучаешь!
Лучше б они, как и латыши, песни пели.

3.
Симбирцев давно понял, что, конечно, все эти Праздники песни не что иное, как демарш, что тем самым латыши подчёркивают свою исключительность, непохожесть на нас, русских, дают понять, что как нация они едины и рано или поздно пойдут на баррикады, как пить дать, пойдут, под лозунгами самоопределения. Судьба империй. Мы для них всего-навсего оккупанты. Много в Латвии тех, кто искренне верит в идеи социализма? Из тех, кто жили тут до 1940 года, верят далеко не все. Верят такие, как Пельше Арвид Янович, Восс Август Эдуардович, представители партийного руководства Латвии, потому что их сюда из Москвы привезли, из Омска, дети тех, кто делали революцию в России, да там и остались. Латышского в них – только фамилии. Пельше тот вообще отличился, рассказывают. После полёта Гагарина в космос предложил переименовать Ригу в город Гагарин! Большой был бы шум среди местных!   
Вспомнил любимый «латышский» анекдот генерала Майского. Отец говорит сыну: «Янис, иди полей яблоню соляркой!». Сын на это: «Папа, зачем поливать яблоню соляркой? Она ж завянет!». «Яблоня завянет, зато пулемёты не заржавеют!». Сразу не все понимают. Особенно те, кто не знаком с реалиями Прибалтики, этой милой, как всем в России кажется, высокультурной территории, почти Запада. Какая яблоня, какая солярка? Пока не объясняешь, что после войны латыши зарывали тут оружие до лучших времен, не понимают. Сколько его дожидается своего часа на хуторах? Но кто-то головастый, может из-за бугра, надоумил: Праздники песни – оружие более эффективное. Что даст один автомат? Так, пукалка. А тут – тысячи и тысячи в едином порыве посылают безнаказанно на хер советскую власть. Будь моя воля, думал Симбирцев, я бы эти пляски-песни латышам запретил. Или их куда-нибудь подальше от Риги, эти праздники. Хотите петь? Пожалуйста, куда-нибудь в лесочек. В дубраву, на полянку, под Цесис, например, километров за сто от столицы. Там и славьте свою великую нацию! А тут вы мешаете. Как кому? Троллейбусу, трамваю, мамочкам с колясками. Отдыхать людям после трудового дня, туристам мешаете город осматривать, создаёте проблемы. Но, думая так, прекрасно понимает Симбирцев, что процесс неостановим, как неостановимо утро  после ночи и весны после зимы. Как запретишь эти демонстрации латышского духа? Только если Ригу танками оцепишь. Не отнять у латыша Праздник песни – это тебе не испанская коррида и не бразильский карнавал. Это всё глубинное, укоренившееся в народе. Но что? Непротивление злу насилием? Советской власти? Как в Индии Джавахарлал Неру? Тот всё не «противлялся», да не «противлялся», а потом англичанам – за всё хорошее, видимо - так дали под зад коленом, что те летели в Индийский океан, проклиная всё на свете!
А ведь у всего есть истоки. И у любого действия есть свои теоретики,  инициаторы, те, кто плодят разрушающие общественную ткань идеи. Воплощая их в стихи, воззвания, программы. Плоды фантазий, движения умов, продукты больного воображения, тщеславия, честолюбия, самолюбия, самолюбования. Идеи Вольтера стали хворостом в костре Французской революции, запылавшей губительным пожаром якобинского террора. Стишки Рылеева были на устах вышедших на Сентатскую в декабре 1825 года. Чаадаев, Радищев, «разбуженный» Герцен с его «Колоколом» - не их ли идейки питали народовольцев, террористов-бомбистов? Направляли их и двигали ими? Горький с острова Капри призывал к революции высоком слогом «Песни о буревестнике». Гейне, Гёте, Байрон. Вот тебе и «слово изречённое есть ложь»! Слово бьёт больнее кулака, оно страшнее дыбы и пистолета. Кто сказал о поэтах: «Вы сеете зубы дракона»? Много, много вреда от писак, от борзописцев разных мастей, не принимающих существующий миропорядок! И разве здесь, в Латвии, что-то по-другому? Разве не писатели и поэты мутили и мутят воду?      

4.
13 февраля 1906 года из жандармского управления Лифлянской губернии (тогдашнее КГБ) в департамент полиции города Риги фельдъегерской почтой был прислан список «неблагонадёжных» граждан, находящихся в розыске. Да просто бандитов и диссидентов, если говорить сегодняшним языком. Среди прочих там был и помощник присяжного поверенного Иван Христофорович Плиекшанс – 41 год, лютеранин. На него была составлена «объективка»: рост 2 аршина 7 вершков, телосложение – среднее, волосы тёмно-русые, борода чёрная, усы с рыжим оттенком, брови тёмные, редкие. Волосы ото лба сильно отступили, зачёсаны назад, без пробора, глаза серо-голубые, средней величины, зрение хорошее, лоб выпусклый, кожа бледная, на шее, на левой стороне, сзади, небольшое родимое пятно. Последнее время жил в городе Дуббелне Рижского уезда Лифляндской губернии, откуда исчез в начале февраля 1906 года в неизвестном направлении вместес женой Эльзей Плиекшане, проживавшей вместе с ним.
Полиция «прошляпила» опасного преступника, успел помощник  присяжного поверенного эмигрировать за границу, сменив имя и документы. Досье на него было объёмистое: социал-демократ, неоднократно арестовывался, пять лет провёл в ссылке под Вяткой, состоял членом боевых дружин. В 1905 эти дружины жгли дома богатых немцев на Рижском взморье, убивали жандармов, устраивали стачки, забастовки и демонстрации. Из Талси, Тукумса, Лиелварде, Рембате, Кокнесе, Пиебалги, Лиепаи были выбиты казаки, власть перешла в руки террористов и подрывных элементов, среди которых было много тех, с кем ранее контактировал Плиекшан. В 1905 году даже Рига перешла в руки рабочих и Плиекшан был выбран в Федеральный комитет, вершил судьбу города и кстати обсуждал вопрос о несостоятельности политики русификации, которая, по мнению интеллектуалов, озлобляла латышей. На этот вопрос власти дали быстрый и чёткий ответ. Прибывшие из Санкт-Петербурга казачьи части, решительность временного генерал-губернатора Папена, вояки, начальника 45-й дивизии, его приказ «патронов не жалеть!» и, главным образом, передвижные виселицы, собиравшие по дорогам Латии свой щедрый урожай, не сразу, но вернули этот край в нормальное жизненное русло; тему русификации закрыли.
Лично Плиекшанс ни в кого не стрелял и бомб не бросал. Его оружием было слово и это было подрывное, призывающее к бунту против власти, антигосударственное слово, заслуживающее виселицы:
Где поток в ярости разливается,
Все устои жизни рушатся,
Любая преграда ломается,
любые узы рвутся,
И падают мрачные стены тюрьмы.

Когда Симбирцева перевели в Ригу, коллеги знакомили его с городом. Два объекта, по странной внутренней логике, вызвали у Симбирцева непонятную негативную реакцию – знаменитая Милда в центре, символизировавшая годы независимости Латвии и ещё один памятник неподалёку от Планетария – некоему мужчине, не то с грустью, не то с плохо скрытым презрением взиравшему на пробегающих мимо прохожих. Скульптор сумел запечатлеть его взгляд - колючий, неприятый, пронизывающий. Так, во всяком случае, Симбирцеву показалось. Он даже поёжился.
«Что за памятник? Кому?» - спросил коллегу по работе. «Яну Райнису, - был ответ. – Нашему поэту и просветителю». Это и был тот самый, сбежавший от полиции, Янис Плиекшанс, «…телосложение – среднее, волосы тёмно-русые, борода чёрная, усы с рыжим оттенком, брови тёмные, редкие».
- Каждый латыш его знает и чтит, - пояснил коллега. - Как у вас, русских, Пушкин, так у нас Райнис!

5.
Коллега-латыш из КГБ сказал это с нескрываемой гордостью. Симбирцев не придал значения: ну, национальный поэт, о чём говорить. У каждого малого народа свой Пушкин. Или Байрон. Свои Шота Руставели, Тарас Шевченко, Абай, Хетагуров, Венцлова, Анар, Мустай Карим, Петрусь Бровка, Янка Купала, Леся Украинка, Муса Джалиль. Их пестуют, прославляют, превозносят до небес. Иногда и преувеличивая их заслуги в  мировом литературном процессе. Прошло время, Симбирцев втянулся в работу и начисто забыл про Райниса. Но однажды это имя вновь всплыло и не где-нибудь, а в деле о самиздате. Был 1975 год, 35-летие со дня добровольного вхождения Латвии в состав СССР. На стол Симбирцева лёг рукописный журнал, посвящённый этой дате. Латышского Симбирцев не знал, затребовал перевод. В одной из статей шла речь о жене Райниса, «великой латышской поэтесе Аспазии» (ну, конечно, конечно, великой,  подумал Симбирцев с иронией, тут что ни поэт, то Шекспир! А имя-то какое звучное, хлёсткое – греческой куртизанки, ставшей женой Перикла). Летом 1940 года, когда части Красной Армии входили в Ригу, Аспазия разразилась злой критикой в адрес СССР. А был бы жив Райнис? Одобрил бы оккупацию Латвии наш великий поэт - шумели авторы самиздата? И сами же отвечали с гордостью: нет, никогда! Ну да, подумал Симбирцев, кидался бы под танки, как чехи в Праге в 1968-м!
Симбирцев не поленился, заказал в библиотеке книги Райниса. «Вей, ветерок!», «Посев бури», «Любовь сильнее смерти», «Огонь и ночь», «Играл я, плясал», «Далёкие отзвуки тихого дня», «Индулис и Ария», «Ave sоl!», «Золотой конь», «Тихая книга»… Кипа была до потолка, библиотекарь с удивлением смотрела на Симбирцева, не понимая интереса подполковника  к классику латышской литературы. За последние пять-десять лет Райниса брали один-два раза. Читать Симбирцеву было непросто. Где-то трудно, где-то просто скучно и неинтересно, если не знать латышских реалий. Но что заставило восхититься - чёрт те сколько успел человек! Пьесы, трагедии, стихи… Учился в Санкт-Петербурге, отец столяр у немецкого барона… Одних переводов на латышский – солидный список, в котором  «Фауст» Гёте, Шекспир, Гейне, Шиллер, Хауптман, Лессинг, пушкинские «Борис Годунов» и «Моцарт и Сальери», Лермонтов, Брюсов, Горький с его «Песней о буревестнике». И, кстати, перевёл «Интернационал», за что ему отдельное спасибо от рабочего класса Латвии.
Вчитался Симбирцев в книги Райниса, заставил себя, пересилил. Надо же знать врага, чтобы с ним бороться! И понял, что Райнис фигура далеко неоднозначная и противоречивая. Нервический строй письма выдавал человека импульсивного, увлекающегося. Умеющего повести за собой. А потом впасть в уныние, разочароваться, или мучиться. Из-за женщин, к примеру, как у того же Бунина, который разрывался между чувствами то к одной, то к другой. И ещё понял Симбирцев, что в идеологической борьбе для советской власти фигура Райниса, мягко скажем, не полезная. Да, он шёл против немецких баронов, ратовал за свободу латышского народа. Но и против русификации Латвии шёл, хотя кто-то выдаёт это как борьбу с самодержавием. И вот, что ещё заметил Симбирцев. Всё, что писал этот  представитель «младолытышей» (течение в среде прогрессивных латышских литераторов, отвергавших немецкое влияние в культуре Латвии), сегодня звучало не просто актуально. Звучало весьма и весьма двусмысленно. Резало ухо подполковнику.

6.
Счастье, распорядись нами!
Дай нам нашу страну!
Один язык, одна суша,
одна земля наша.
Впервые прочитав эти строки, Симбирцев крякнул: ну и как это понимать? «Дайте нам нашу страну?». Какую страну? Латвию? «Один язык, одна земля наша?». Язык только латышский, всё для латышей, а нелатыши  – прочь отсюда? Назад, в Россию? Даже не двусмысленно, а очевидно. Не объясни, что написано в начале века, Москва тотчас поставит диагноз: да этот парень, Райнис ваш, он же воду льёт на мельницу здешнего инакомыслия! Вот и думает теперь Симбирцев, что если Праздники песни – это тихое неповиновение властям, скрытый демарш против русского населения, то Райнис - предельно открыт и избыточно откровенен! Какие ещё воззвания, какой самиздат? Да он во стократ страшнее и изощрённей самиздата! В борьбе за здешние умы Райнис победит любой самиздат, рассуждает Симбирцев. Райнис же - везде! Его творчество с малолетства изучают в латышских школах, его штудируют в вузах, пьесы во всех театрах Латвии, любую афишу возьми. И это при том, что его писания от первой до последней буквы пронизаны темой латышского махрового национализма. Райнисовский Лачплесис (Разрывающий медведя) идёт против немецких баронов. Героически борется за свободу с врагами-рыцарями. Всё произведение подчинено этой теме, утверждают критики. Ой ли, только ли этой, дражайшие коллеги? Да он вообще против любого ига, он против «порабощения» латышского народа, в том числе и «большим русским братом». Не оттого ли у латышей эта непреходящая любовь к Райнису? Улицы его имени, бульвары, площади, вузы, памятники, музеи его имени?

Время, сверкая, ведёт нас к государству всех народов,
Которые, как в игре, окружают Балтийское море,
И всем народам протягивает братские руки.

Каким-таким братским народам? Литовцам и эстонцам? Антисоветчина чистой воды, если вслушаться, призыв к отделению от СССР, к созданию большого Балтийского государства латышей, литовцев, эстонцев, как кое-кто тут мечтает. Даже не как намёк на самоопределение, а как философия жизни, направление для движения народа, программа на будущее. Но – это Райнис, официально признанный поэт и только руками разведёшь. Классик, гордость народа! И что делать? Специфика национальной окраины? Попробуй тут, возрази, подними эту тему! Сразу же: извините, товарищ, Райнис у нас в школьной программе, всё согласованно с Министерством просвещения Латвийской ССР. Человек боролся с царским режимом, состоял в социал-демократической партии, эмигировал, спасясь от царской охранки, от казематов Петропавловки. Всё правильно, всё так. Но только из эмиграции в 1920 году вернулся Райнис не в Советскую Россию, а в буржуазную Латвию. Их с женой Рига встречала цветами, как Москва Горького в тридцатых. Райнис, встав на колени, целовал со слезами на глазах красное знамя, кто-то развернул на перроне. А потом? Человек, изрёкший когда-то: «Свободная Латвия в свободной России», баллотировался в президенты независимой Латвии, был министром просвещения в буржуазном правительстве. И награждён высшей наградой «свободной» Латвии – Орденом Трёх Звёзд 1 степени. Не дождался 1940 года, когда Латвия добровольно вошла в состав СССР, умер за одиннадцать лет до этого события. Хорошо, не Ульманис нагруду вручал. Теперь утверждают, что был бы против ввода советских войск, грозил бы кулаком русским танкам, вступающим в Ригу.
А случись так, что грозил бы, всё было бы проще. Записали бы в реакционеры и ходить его стишкам исключительно в запрещённых списках, как Мандельштаму или Гумилёву, никаких тебе школ, никаких памятников, никаких бульваров и улиц имени Райниса. Как-то странно он умер, думал Симбирцев, на самом распутье – ни вашим, ни нашим - в 1929-м году, в возрасте 59 лет. И до фашистского переворота Ульманиса не дожил (всего-то пять лет!), и до вхождения Латвии в состав СССР – тоже. Как теперь поймёшь, на каком берегу человек, на чьей стороне? Но по тому, что Симбирцев читал, впечатление было самое отрицательное – не наш он, Райнис, не наш, опасен он для юных сердец, для вступающих в большую жизнь латышских ребят и девчонок, не туда зовёт  их классик! И куда заведёт – неизвестно.
Но как вырвать это знамя из рук местных экстремистов? Будь воля Симбирцева, он бы вырвал. Аккуратно подверг бы цензуре творчество Райниса. Убрал бы национализм, упадничество, критику по поводу царской русификации, стенания о гибели латышского языка и культуры. Пусть будет любововная лирика, исторические сочинения, переводы. Вполне хватит! Остальное – за борт, на свалку истории, мелкими тиражами. Для сумасшедших критиков и тех, кто интересуется. Пусть роются. А на его постаменте написать: «Райнис. Перевёл на латышский язык слова «Интернационала». Чтобы было понятно, на чьей он стороне. Вполне хватит, достаточно! Коротко и ясно, оттого и прекрасно! Иначе, недалеко до беды. Полетят в советскую власть стрелы из далёкого прошлого, не укроешься!
Обижают народ чужие люди!
Точат острые ножи, режут живую плоть,
Раздирают на части любезный моему сердцу
Латышский народ.
Сколько земли под солнцем греется,
Сколько помнят люди землю, -
Столько живут латыши на этой земле,
На том же месте у Балтийского моря,
Этой земле, их земле – пять тысяч лет.
Ну да, «обижают чужие люди»! Кто его обижает? Немцы? Так их тут нет. В 1945-м дошли до Берлина, разобрались с ними. Кто еще ? Шведы? Те тише воды, ниже травы после Полтавы в 1709-м. Кто еще? Не финны ведь и не поляки. Значит, мы, русские – «оккупанты». И вот это – про обиженный народ -  в школах? Детям? С младых ногтей про то, что «раздирают на части» разлюбезный поэту латышский народ. Есть такое у Пушкина, Лермонтова? Проскочит иногда «жид», «армяшка», «злой чечен», но это ради образа, не для того, чтобы народ обидеть. И чего после этого удивляться, что тут националист на националисте? Да власти их сами плодят, день за днём, поколение за поколением! Иделогическая обработка! Ох, не доведёт он до добра латышский народ, этот Райнис, этот бунтарь Плейкшан, улизнувший из рук жандармерии, думал Симбирцев, не доведёт. Случись что, с его именем на устах пойдут латыши за свою независимость. Будут биться до последнего. Чувствовал это подполковник нутром. Запретить бы эти  стишки и дело с концом! Забыть Райниса-националиста от греха подальше. Как говорится, не буди лиха, пока спит тихо.   
Такая у Симбирцева точка зрения на творчество Райниса. Кстати. По делу о рукописном журнале взяли человек пятнадцать университетского молодняка. Среди них была ярко-рыжая, лет двадцати-двадцати двух, студентка филфака, третий курс. Симбирцев сначала даже решил, что крашеная. Нет, цвет волос был натуральный. Зато взгляд – как дуло револьвера. Про себя Симбирцев  окрестил ее «Ева Браун». Нет, фашистка да и только, хотя грех так говорить. Дай ей автомат, «шмайсер» тот же – все сорок пуль в Симбирцева выпустит.
На первом допросе отказалась отвечать по-русски: я не понимай ваш язык.
- Язык Пушкина?
- Язык оккупантов!
Оп-па, какие речи! Но Симбирцев спешить не стал, проявил терпение: ваше имя, отчество? А та в окно уставилась и делает вид, что не слышит. Всем своим видом показывая: я тебя, русский, презираю! Эх, вызвать бы отца, как там его, - Симбирцев полистал личное дело этой засранки по имени Айва Яновна Бендрате; да чтоб тот ей - ремнем по заднице, да прямо в кабинете! Симбирцев вдруг разозлился: да это папеньке ее всыпать надо, кого он   воспитал? Законченную антисоветчицу! Всё внутри Симбирцева клокотало, но виду он не не подал.   
- И как же вы, Айва Яновна, диплом-то получили? – спросил участливо. - Об окончании школы, если не знаете русского? Вам же преподавали, вы экзамен, поди, сдавали. Или ваши учителя проявили, скажем так, политическую  близорукость?
Девчонка резанула его взглядом, зло прикусила пухлые губы и молчала, всем своим видом демонстрируя высочайшее к нему презрение. А ведь красивая, подумал Симбирцев, разглядывая её незаметно. Высокая, статная. Давно не девочка, это ясно, у латышек за этим самым задержки нет, говорят, что и в четырнадцать начинают. Эх, дуреха ты, дуреха! – подумал Симбирцев. – Вместо того, чтобы улучшать генофонд латышского народа, будешь на зоне робы  шить, да от «ковырялок» отбиваться. Да и не годик, а поболе. И, как говорится, поделом. То же мне, Вера Засулич, со взором горящим! Спиридонова вторая! Те  против самодержавия шли, за счастье народа, а эта? Лицом хороша. А ум-то короток. Такая, если что втемяшется, ни перед чем не остановится.
- Переводчика вам вызвать? – спросил Симбирцев деловито.   
 
Глава шестая.
ЗИЛОВ И ОБРЕЗАНИЕ

1.
В истории еврейского народа были времена, когда за обрезание подвергали мученической казни. Так было при Антиохе IV Эпифане, сирийском царе македонского происхождения. Правил он в 175-169 годах до н.э. и проводил курс на эллинизацию Иудеи, хотел евреев сделать греками со всеми выходящими из этого последствиями. И запретил иудеям обрезание. Если матери нарушали запрет, убивали и тех, и других. Но за ними шли новые, и несли своих детей! Иудеи в вопросе принципов могли поспорить даже с первохристианами, с которых, как известно, снимали кожу за веру. Запрет привёл к восстанию Маккавеев и разрушению Иерусалима.
Обрезание производят детям на восьмой день после рождения. Всегда  утром, чтобы всё было, как у Авраама, который выполнял Божественное предписание. Это объяснимо и с точки зрения здоровья матери и ребёнка:  на восьмой день он уже окреп, встала на ноги и его мать.
Как осуществляется самый главный иудейский ритуал? Дитя приветствуют словами: «благословен приходящий» (барух ха-ба), а у сефардов исполняют пиют, благословляющий тех, кто соблюдает завет. Ребёнка из рук матери передают мохелу, опытному человеку, который делает обрезание многие-многие годы и набил руку. Он кладёт дитя на так называемое «кресло Илии», а затем на подушку, которую держит на коленях «сандак»; сандак в обряде участвует еще с древних времен и даже царь Давид выступал в этой роли. Само слово «сандак» возникло от греческого «синдикос» (адвокат), а евреи, жившие в Германии, называли сандака «гефатер» (от «год-фатер», крестный отец). Со временем стали называть его «кватер». Задача сандака крепко держать младенца за ноги, пока тому делают обрезание, т.е. наносят круговой надрез особым скальпелем, удаляя срезанную кожу крайней плоти. Эта часть операции называется при‘а, а следующая носит название мецица - это когда мохел отсасывает выступившую кровь. До середины 19 века кровь отсасывали ртом и только позже с одобрения раввинских судов мецица стала производиться при помощи тампона или через трубочку, содержащую абсорбирующий тампон. В конце обрезания делают перевязку и отец ребёнка в этот момент произносит бенедикцию (молитва, благословляющая Бога). Затем ребёнка передают или ему, или самому почётному гостю, а тот, кто делал обрезание, подняв бокал с вином, пьёт,  благословляя Бога. Затем читают молитву за здоровье ребенка, оглашая его имя; нарекать ребенка во время обрезания - древний обычай, упоминаемый в Новом завете. По древнему еврейскому обычаю дают несколько капель сладкого вина и ребёнку. Церемония после этого переходит в застолье, на котором выставляют праздничное угощение; всё завершается исполнением особых гимнов.

2.
Чего ни сделаешь ради любимой женщины, раз уж - еврейка! Приходится изучать историю еврейского народа. Чтобы не ударить в грязь лицом перед её еврейскими дружками. А то будет как в анекдоте. «Я вышла замуж за еврея». «Ну и как он?». «Ну очень коротко обрезали, половину, наверное».
Как я собираю информацию? Да по крохам, по крупицам, нигде ж ничего нет. Народ есть, а прочитать про него – негде, всё под запретом. Кого не спросишь, пальцем у виска крутят, мол, нашёл, тоже, тему - обрезание! Если честно, евреи меня никогда не интересовали. Ну, есть и есть. Я был сам по себе, они - сами по себе и наши дороги не пересекались. Нет, естественно, я слышал все эти анекдотики «про абрамчиков», нудёж, что кругом одни евреи, что они «лучшие места расхватали», никогда, правда, эти разговоры меня не вдохновляла, я их не поддерживал, не вступал в дискуссии ни по поводу отъезда евреев, ни по поводу «пятого пункта». Слышал много о жертвах Холокоста и, сожалея о гибели людей, всегда думал о том, как, почему тысячи и тысячи шли добровольно в печи, а не бросались на своих палачей? Не рвали их зубами и ногтями? Один ведь хрен погибать! Или эта такая еврейская жертвенность?
Считалось, что еврей мухи не обидит. Ноет, что всё болит, всё плохо. Я про советских евреев. Которые в Риге живут или в Биробиджане. Но вот этот советский еврей, продав в СССР всё, что можно, переезжает на постоянное проживание в Израиль и – откуда что берётся! Воинственность просыпается, плечи, бля, распремляются, тут он от слова «армия» в штаны дул, а там берёт автомат и смело идёт воевать за Землю Обетованную. В газетах пишут: «израильская военщина». А из кого она, если не из тех, кто из Союза? И главное, воюет, всё им по хрену, даже жизнь! Какая-то мистика, тайна. Или они тут притворяются ангелами, будучи демонами?
Вселившись к Илонке, я обнаружил, что, во-первых, евреев очень много. Подозрительно много. Раньше их просто не замечал, а сейчас вижу, что они на каждом шагу. Выйдешь в коридор: один еврей в сортире, другой в ванной моется, на кухне две еврейки языками чешут, а возле кладовки дядя Лазарь лезет в трусы к тёте Саре. Та отбивается не агрессивно и шипит, как сало на раскалённой сковородке: «Да ты с ума сошёл, кобель! Детям же в школу уйти!». А тот сопит, возится с её гардеробом, и шепчет так громко, что на улице слышно: «Сейчас хочу, Сарочка, мне потом на работу!». Во, любовь еврейская! В браке двадцать лет, а он всё за ней по квартире гоняется, зажимает, где только можно! Картина маслом?
Еврейская тема, как волна цунами, встаёт и встаёт стеной. У меня теперь свой «еврейский вопрос», а ответов никто не даёт, ищи ответы, где хочешь. Хочешь, в библиотеку иди, хочешь, проводи опрос населения, как перепись: что вы знаете об еврее? Нельзя объять необъятное, я много чем интересовался в жизни, но только не евреями с их бытом и историей. Ну, есть и есть, чего их выделять? Мало ли кто есть в СССР, какие народы и народности! Чеченцы есть, у них тоже интересная история, сколько лет с русскими воевали, один Шамиль чего стоит со своим сопротивлением царю, это хорошо описал Толстой в «Рубке леса». Есть лопари, которые жрут тухлую селёдку и от этого кайф ловят, есть каряки, якуты. Да много кого есть! Хватать энциклопедии и сидеть, выписывать – кто, что, зачем, так ведь и жизни не хватит. Читать на завтрак Переца Маркиша, а на ужин какого-нибудь Моше Даяна. Не собирался я их в микроскоп разглядывать. Но жизнь – богаче.
В день вселения к Илонке я услышал её диалог с забавным дедом по имени Абрам; тот большой оригинал и вместо ермолки носит тюбетейку. Случайно услышал. «Он у тебя обрезан?» - спросил дед, имея ввиду меня. «Дедушка, да он вообще-то русский!». «Ну, русский и что? И русский может сделать обрезание!». «Дед, оставь в покое, не нуди!». «Еврейка не может жить с не обрезанным, не имеет на это прав!». «Дед, сейчас не ветхозаветное время, иди в баню!». «Что ты, что ты! Когда обрезание, всегда то время! Иди и скажи ему!». «Не буду я этого говорить!». «Тогда я ему скажу!». «И ты не смей! Не позорь меня! Будешь тут порядки устанавливать!». «И буду, я тут самый старший!».
И я после подслушанного, задумался: а что это за фигня такая – обрезание? Нет, то что с членом что-то там евреи делают, что-то режут, это я знал. Но на фига, чего они этим добиваются и что демонстрируют, для чего? Вам смешно, а мне – нет. Неприятное словцо и пахнет от него не то инквизицией, не то пыткой средневековой! Как в народе говорится? С волками жить, по-волчьи выть? Раз, думаю, меня это касается, разузнаю про обрезание. Пообщаюсь со знающими людьми, знатоками человеческих душ.

3.
Заметил странную закономерность: нет дня, чтобы не обсуждался и не мусолился еврейский вопрос. Да везде, куда не ткнись! Что-то неладно в датском королевстве, если все только про евреев и говорят с утра до вечера, даже по программе «Время». Видно, еврейский исход, который идёт где-то незаметно, исподволь, вне пределов моей видимости, основательно действует на людей с неустойчивой психикой. Заходит в мой кабинет Игорь Зилов и с порога ошарашивает:
- Ну, как, Абрам Кандидов, сделал обрезание?
- Чего-о? – говорю, не веря своим ушам. Его-то какое собачье дело?
- Не чего, а чему? Члену своему! Не моему ж! В угоду своей еврейской принцессы, хотелось бы по-честному! Не поставила тебе условие: или я, или – под ножик? Как в песне:
      
            Ах ты, Ваня, милый Ваня,
            Слышишь, ножик точится,
            Сделай, Ваня обрезанье,
            Так в Израиль хочется!

- Слушай, - говорю я Игорю, - я даже представления не имею, что это за херня такая, обрезание?
Зилов пожал плечами.
- Ну и хорошо, что не имеешь. Как Мальчиш-Кибальчиш, меньше знаешь, крепче спишь! Я тоже много чего не знаю. Да и на хера знать про такие страшные вещи? Я понимаю, ради какой-то пользы. Ты б, скажем,  затеял производственный роман о токаре-еврее, тогда да. Какой-нибудь «Обрезанный и покинутый». А прообраз главного героя – Илонкин папа.
        - Остряк, да? Илонкин папа – гинеколог.
       - Если б ты не сказал, я б не догадался! – говорит Игорь. - Ясное дело, гинеколог. А кто ж ещё? Не крановщик же. Нет, умеют они жить! Совмещать приятное с полезным. И денежки текут ручьём, и девушки под рукой. Обзавидуешься! А у нас с тобой? Нет, хотелось бы по-честному, как мы, русские люди, живём? Вот ты меня спрашиваешь про обрезание? И что я тебе отвечаю? Спроси, например, про похмелье! Расскажу! Та-акая зараза, мама дорогая! Про триппер, как лечить – тоже рассказать могу. Геморрой? Плиз! Про то, как от алиментов бегать. Вот она, реальная судьба русского человека! А ты говоришь – гинеколог! Представь: я – гинеколог! И денег у меня полный карман!
         Он надул щеки и повернулся в профиль.
         - Представил?
          Я пожал плечами: представить полный карман денег у Игоря не выходило.
          - А я про что! Но тебе, Саня, я просто удивляюсь.
          - В смысле?
          - В том-то и дело, что без смысла! Ты прямо камикадзе! Как так: с  еврейкой жить и не знать про обрезание? Етит твою, это ж небезопасно! Я б на твоем месте глаз не сомкнул, бздел бы лежал, держа руки на пульте. А вдруг она в порыве чувств, да секатором, пока спишь – чик-чик по одному месту; проснулся, и ты навсегда иудей!
          Что за характер! – думаю я. Нет, Зилова только могила исправит! Не рот – помойка! Ради красного словца ни отца родного, ни мать не пожалеет. А того уже несет и несет под горку, не остановить бурный поток. Открой, говорит, Кандидов, мне тайну обрезания, раз среди пейсатых крутишься, как голый среди волков. Приди и скажи: так, мол и так, Игорь Сергеевич, докладываю, вернувшись из еврейского тыла: обрезание это такая милая штучка, полезна она для того-то и того-то, для желудка там, для печени, а делают его так-то и так-то, и последствия этого дела вот такие… Дескать, не желаете ли попробовать?
- Так надо вопрос ставить, раз я начальство! Распустил я вас!
- Да пошёл ты! – говорю. – «Три карты»! Прав Петька,  нет у тебя тормозов!
Он махнул рукой:
- У дружка твоего есть, еврейского!
Обиделся на кличку «Три карты». Сидит, сопит.
- Пошли, пива выпьем, - предлагаю.
- Я занят, - говорит сердито. – Нет, ну хорош номер! Я ему помочь хочу, а он в позу встает. Раз так, сам и думай! Русская спесь! Я что, сторож херу твоему? Хочешь – делай, хочешь – не делай, хозяин – барин!
- Что значит - «делай»! – злюсь я. - Не собираюсь я ничего делать, с чего ты взял? Мне просто интересна вся эта, ну, не знаю, как назвать, механика, экзотика, обоснование историческое, понял? Это ж тысячелетие существует!
- Муравьи еще дольше живут, ими займись! Змеи, жабы. Нет, его тянет к жидам порхатым, в сети к Мойше и Абраму, в их грязные, волосатые лапы, пропахшие чесноком и деньгами русского дурака Раскольникова.
- При чем тут Раскольников? Где там евреи?
Игорь махнул рукой: какая разница!
- Нет, просто щемящая тема! Пойдет на первую полосу: «Борцу за права жидов  Кандидову А.И защемило яйца в московском метро»! Атас, летит матрас! Анджела Дэвис рижского разлива! Дурак ты парень, Кандидов, Олег, на хрен, Попов, обоснователь! Экзотика ему нужна! Вваливается в кабинет, волосы дыбом: хочу стать жидком, готов отдать свои причиндалы на алтарь отечества, ибо я изнемогаю от любви! В синагогу  предложи, по сходной цене.
- Минуточку! – уточняю я. - Мой кабинет и ты ко мне ввалился!
- Какая, на хрен, разница! – кипятится Игорь. Что-то его задело, но что – не ясно. - Нет, но я ко всему был готов – деньги там в долг, сигаретку, по сто грамм, но чтобы вот так явно - про член? Чтоб еврейство принять? Ну, знаешь, на работе такие дела, в советской газете! Естественно, хотелось бы по-честному, что я должен думать? «Отговорила роща золотая шершавым языком плаката». Нет, это какой-то «Вий» прямо на дому. Кругом жиды, только успевай от них отбиваться. Этого повесили, этого до самоубийства довели. Брики, Пастернаки.  И ты, Кандидов, туда же. Смотри, брат, доведет тебя жидовка до вишневого сада.
- Какого еще сада?
- Маркиза де Сада. Будешь искать пятый угол, увидишь небо в алмазах!


4.
Есть у Игоря сомнительное хобби, за которое я обзываю его мародёром от литературы; из любого классического стихотворения сделает гадкую пародию или хохму. Бедный В.В. Маяковский, слышал бы революционный трибун, что делает с его нетленными стихотворными строчками литературный хулиган Зилов, повременил бы стреляться, а скорее всего, прострелил бы ему и печень, и легкие, да всё, что только можно. И был бы прав! Нет, ну что это за свинство? Берёт Игорь стихи Маяковского:

А вы ноктюрн сыграть смогли бы
На флейтах водосточных труб…

Ломает глашатаю революции ручки-ножки, голову откручивает-отвинчивает, как какой-нибудь фашист недобитый, «лесной брат», а потом вот таких уродцев плодит на замену:

А вы ноктюрн сыграть смогли бы
На мышцах ваших ягодиц?
Но нет, так не годится,
Не эта ягодица!

Что интересно, с пеной у рта, да на голубом глазу будет доказывать  куколкам-практиканткам, пассиям полка Игорева, что это - «ранний Маяковский», очень-очень ранний, еще даже «неподцензурный»! Переписывает, гад, историю советской поэзии! У писателя Иммерманиса есть роман «Тобаго» меняет курс», по нему ещё кино ставили на Рижской киностудии. У Игоря – «Собака меняет вкус» или «Собаку имеет скунс». Маяковский говорит с пафосом: «Ленин и теперь живее всех живых», а Зилов его редактирует: «Ленин и теперь жалеет всех живых», - точно говорю, сядет он за литературное хулиганство. Суток на 15, если не больше!
 
Правда, от его творчества народ в восторге! Все гогочут, как психи, как будто ничего смешнее в жизни не слышали, какой там Аркадий Райкин, кстати, уроженец Риги (родился в доме на улице Авоту, о чём в СССР ни одна собака, кажется, не знает, все его считают кто ленинградцем, кто москвичом, а кто одесситом), но тому как до Луны до игоревой славы в нашей конторе. Думаю, так он мстит судьбе, что не стал ни поэтом, ни писателем, а с утра до вечера строчит передовицы для «Красного факела», статьи и заметки, подтекстовки и «информашки» на первую полосу, далекие от литературы и жизни: «Комсомольско-молодёжная бригада строителей-монтажников Яниса Лусиса, встав на предпраздничную вахту, посвящённую… (вставить по желанию: Дню дурака, Дню донора, Дню кочегара), добилась повышения производительности труда на 100  процентов!». Теперь все на инвалидности, ёрничаю я.

Но самый главный его недостаток – никогда не признает, что он в чём-то не в курсе. Будет упираться до последнего, психовать, ругаться, но стоять до конца, как защитник Брестской крепости. И с чего это он по евреям прошёлся? Да ещё  так зло и недобро?   

5.
- Слушай, - говорю, -  Баламут Болтунович, чем тебя евреи обидели? Денег не дали?

А тот раздухарился, меня не слушает, свое гнет.

- Скрутит тебя жидовка в бараний рог! Ваньку православного. Уже скрутила,   невооруженным глазом видно. Я как Ванга, жопой чую лажу. Хана парню. Наверняка стоит перед фактом: необрезанному не наливать! Обрезайся, говорит она, и дело с концом! Или вали к Маруське, а я тебе больше не дам. Не так, разве?

- Дурак ты, Зилов!

- О, ну если вопрос не стоит, чего тогда дёргаться? Живи с таким, какой мама дала!

Ясное дело, не знает ничего, но сказать не может, не умеет признавать себя побеждённым. Но при этом берётся умничать. Я, говорит, всё про обрезание знаю. Проще пареной репы! Климат, говорит, в Иерусалиме жаркий, Азия, юг, курорт, пустыня, жара, песок. И, чтобы не мыться, они и режут себе на фиг! На то они и евреи. Это какой-нибудь Моисей бородатый, ветхозаветный, хотелось бы по-честному, придумал, чтобы воду экономить. «Как в наши дни вошел водопровод, сработанный рабами Рима»! Или кто другой, Авраам, например.
 
- Стой-ка, - говорит Зилов, - их кто по пескам водил? Моисей?

- Ну.

- Он и обрезал! Как пить дать. В целях гигиены. Всё, ребус разгадан!

Нет, говорю я Зилову, всё это чушь. Я слышал, что наоборот. Что этот обычай быд до Моисея и что у него как раз и не было возможности обрезать тех, с кем он скитался по пустыне. И сам он был не обрезанным. Услышав эту информацию, Игорь делает обиженное лицо.   

- Ну и чего? Если знаешь, чего ко мне пристаёшь? Я тебе так скажу. По-товарищески, по-комсомольски. Мой тебе ветхий завет. Поаккуратней, Кандидов, с еврейским вопросом, хотелось бы по-честному! Парень ты пытливый, взгляд у тебя острый, но, бля, в карты когда проигрываешь, то  зарываешься, удваиваешь, утраиваешь, думаешь, что разом всё вернешь. А это в корне неправильно. Значит, слабохарактерный, доверчивый и охмурить тебя – два пальца об асфальт! Окрутят тебя раввины в два счёта, обрежут и в Израиль в чемодане. Кстати, Илонка не предлагала за кордон?

- Пока нет.

- Скоро предложит, жди. И будет, как у Владимира Семеновича: «Ах, милый Ваня, мы с тобой в Париже нужны как в русской бане лыжи».
 
6.
Тут я лукавил, предлагала. Но другого выхода у меня нет: отвечу – да, тогда всё – заголосит, запричитает и весь разговор скомкается. А для меня этот разговор важен и я это понимаю. Раз ты завёл подругу еврейку, надо же что-то  знать про эту нацию. Иначе, какой смысл было сходиться?
 
Если, делает заключение «Три карты», тебя за бугор ещё не приглашали, значит, к тебе, Кандидов, пейсатые только приглядываются, принюхиваются, соображают, будет им от тебя польза или нет. Если, баламутит он, увидят пользу, поймут, что на Западе тебя можно задорого втюхать, всё, кранты: ты, говорит, Кандидов, их навеки и с потрохами! Они, говорит, люди беспринципные, смотри, сколько их бежит из СССР, и все за пользой.

- Индустрия бегства! Еврейские Олимпийские игры! С бабками, дедками, с  репками. И с мышками-норушками - в корзинах, картинах, картонках. А гои - в качестве собачонок. Какой-то дикий спорт – кто быстрее удерёт! Всё продают до гвоздя и – вперёд, нах Израиль, в Землицу Обетованную! А спроси их: на хера вы снова в пустыню-то, что вы опять ищете, вашу мать, в краю далёком, почему не сидится в краю родном, на русской милой завалинке? Пулю от Гамаль Абдель Насера в широкий еврейский лоб? Из нашего «АК-47»? Не ответят, ведь! Какой-то массовый психоз, как при Гитлере. Кто-то шибко умный банкует, мутит воду, играет краплёными картами, пропаганду такую разводит, что и самому впору ехать – жвачка, кока-кола, колбаса трёхсот сортов, прямо искушение Святого Антония. Деньги под ногами, согнись и подыми! Как крысы с корабля…

- С тонущего бегут крысы.

- Ну, это вопрос спорный, кто тонет, мы или они? Я тут как-то задумался: нормальные люди едут, на Пушкине и Толстом выросли, да возьми хоть коллег, да хоть из нашей газетенки засраной, - ведь пол-редакции уехало! Все были люди как люди, как русские люди, ели-пили, бабы там, водка-селёдка, хотелось бы по-честному! Но ведь неспроста и они уехали, люди-то с мозгами. За колбасой? Да колбаса эта им по хрену! Не иначе, у евреев есть теория под это дело, обоснование, чтобы так массово срываться. Нет, ну сам посуди: чего ради опять в пустыню? Чтобы сорок лет путешествовать, туда-сюда порожняк гонять? Америка, Австралия, Израиль? Вот неугомонный народ!.. Чтобы через 40 лет назад вернуться?..

Помолчал, чего-то там в голове выстраивая и заключил:

- Я так думаю, Кандидовс, нет дыма без огня. Везувий тоже, дымил, дымил, как паровоз, а потом как дернул и всех пеплом засыпал. И Помпеи, и Брюллова с его картинками. Может, у них информация какая, знают, что завтра тут катаклизм долбанёт, вулкан проснётся под Великими Луками и вся страна моя родная уйдет, как Атлантида, под воду. Может, это за бассейн «Москва» расплата, а может, за Сталина. Ни хрена мы не знаем, нет у нас данных. Живём одним днём, водку пьём, без руля и без ветрил куда-то движемся. А эти о вечности думают. Не случайно, любимый персонаж еврейских детей Вечный Жид. И каждый мечтаем им стать.

- Ты-то точно о вечности не думаешь, - говорю я, глядя, как он, доставая сигарету, варварски раздирает третью «Ту-104» за день.

- Да уж, работаем, себя не жалея! На износ! Даём стране угля, мелкого, но много, как Стаханов. Ты говоришь, «Три карты». А я и не помню, когда последний раз пульку писал. Когда колоду рукой трогал. Завалили делами по самый кадык, задыхаюсь!

Короче, балагурит Зилов, уедут все евреи из СССР, мы тут в один день чухнемся, оглянемся по сторонам, - мать моя, а над головами у нас километры пепла и грязи!

- И пропадет русский народ, как-будто и не было его! Будут нас потомки по кускам вынимать и делать описи: череп и.о. зав отделом газеты «Красный факел» Игоря Зилова, правильный и красивый. Так, а этот грязный и рваный башмак носил некто корреспондент Кандидов, нехороший человек, «редиска».

Мой тебе совет, говорит он мне, не то в шутку, не то всерьёз, - с евреями держи ухо востро! Как скажут: всё, парень, пора обрезание делать, считай, финиш, тебе никуда не деться! И пошагаешь ты с ними, хотелось бы по-честному, по выбранному ими маршруту. Хорошо, если в Нью-Йорк, а если в пустыню?

- Сейчас тебе сколько?

- Двадцать четвертый.
Игорь чешет пятернёй огромную свою башку.

- Плюс сорок. В 64 (есть такой шахматный журнал, кстати) вернёшься домой, загорелый, довольный, будешь как Лоуренс Аравийский в лучах славы греться, на весь мир. Не путать, кстати, с Лоуренсом Оливье, а этого с салатом «оливье». Выступишь как специалист по пустыне, флоре её и фауне, варанчикам там всяким, саксаульчикам, змейкам гремучим, напишешь большую книгу «Моя пустыня» или «Горячий песок», как бы её назвал член Союза писателей СССР – ну, к примеру, Бондарев. Или Коротич. Или «Обожжённая жопа» - как какой-нибудь Стивен Кинг или Сидни Шелдон. Кстати, для раздела «Фольклор пустыни» дарю безвозмездно пару анекдотцев, используй! Собака, хотелось бы по-честному, бежит по пустыне, мокрая от пота, язык болтается до земли: «Если через час, ебитская сила, не встречу дерева, обоссусь!». Как?   

- Ничего.

- А второй политический, за него по жопе дадут. В Сахаре начали строительство социализма.

- Смеяться?

- И тут же начались трудности с песком.

- Второй не очень весёлый. Как и вся история евреев.


 7.
- Слушай, Дарвин, Чарльз Гарольдович! – говорит Игорь. - Вот ты дотошный, етит ангидрид, Паганель, «Дети капитана Гранта»! Евреев решил пожалеть? Тебе-то это на хрена? Из-за подружки только?

Чего, говорит, их жалеть? Мне, говорит, их не жалко. Деньги ссужают под адские проценты, а еврей еврею не ссужает, щадят друг друга. Какой-нибудь шибздик из пейсатой братии цены на золото диктует, всему миру, как это? Я бы, говорит Зилов, тоже так хотел: выхожу в белом фраке на Уолл-стрит и говорю громко: сегодня, бля, унция золота будет стоить как эшелон с русской пшеницей, не ниже! Что, плохо, разве? – пытает он меня. И денежки в свою мошну!

- Ты, кстати, не хитришь? Может, репортаж задумал? Как евреи 40 лет по пустыне шастали, развлекаясь среди песков и верблюдов со своими сарами, жопы кололи об саксаулы?

Я отмахнулся, уставать я начал от его щуточек.

- Тогда не пойму, откуда у хлопца еврейская грусть?.. Нет, хотелось бы по-честному, чем тебя манит эта тема? Хочешь в Илонкину душу заглянуть? Да хрен тебе, никогда она гою не откроется, ползать будешь на брюхе, землю есть, а душу тебе не откроет. Дать даст, в любую дырку-щелку, но так, как русская – душа нараспашку, чтоб и в горящую избу, да чтоб и коня на скаку остановила, – на-ка, выкуси! Ты с ней другой крови, парень.

Знаешь, говорит он, у меня вообще-то к евреям много вопросов: что, где, когда? Я, говорит, если по-честному, даже толком не знаю, сколько они там в песках ошивались?

- Сорок лет? А может, сорок минут? «Сколько время? Два еврея, третий жид, по верёвочке бежит»! Есть такая считалочка, видимо, по поводу. Побегали там, размялись, руками-ногами помахали, и – по домам, по киббуцам своим! А может, в картишки на песке резались? В «буру», в «секу» или в преф. Пасьянчики раскладывали? Или – в «очко»? И кто сейчас проверит, если это хрен знает, сколько веков назад было и ни кино тебе, ни фотографий. А если – блеф, как в покере? Нет, всё на вере! А какая вера к еврею, если он существо веро-лом-ное? Сегодня – одно, завтра – другое. Как Троцкий! Они ж сами эту историю в мир и запустили, и все теперь евреев жалеют, с ними носятся: ах, бедненькие, сколько ж вы  натерпелись в этой длительной командировке? Сколько карточных колод истрепали!

 Мы их, говорит, жалеем, а они под шумок прибирают и прибирают к рукам должности, посты, финансы – и так по всему миру, кроме Китая, там, говорит, свои тараканы. Чуть что, тут же хипеш, недовольство: мы в пустыне сорок лет, имеем право, как ветераны, хотим без очереди!

- И все: да-да, очень несчастный народ! – Игорь изображает на лице  сострадание.
– Пусть, пусть без очереди, надо помочь, надо! Отдадим им последнее! Будем играть не то, что без одной, вообще – без карт! А у них – шесть тузов сразу. Нет, хотелось бы по-честному, что, русские не скитались в той же, на хрен, Сибири неоглядной? Та же пустыня, только заросшая деревьями. И  латыши по домам не сидели, когда сюда Красная Армия пришла. Вмиг разбежались по лесам, да по норам, попрятались. Все эти айзсарги, шуцманы, стрелниеки. Им не легче было, должен тебе сказать, их мой батька с пулеметами оттуда выкуривал.

Тычет в меня пятернёй:

- Вот ты спроси простого человека: за что он не любит еврея?

- Простой человек, за что ты не любишь еврея?

Зилов растянул рожу в улыбке: я, говорит, не простой! Ты, говорит, будешь смеяться, но бабка моя была чистопородной жидовкой. Дед русский, рубака-казак, влюбился в неё по уши. Красивая была, видимо, и в сексе что-то волокла-соображала, ну, не секс-бомба, конечно, но всё ж таки. Короче, дед всё бросил и бежал с ней на Украину с Дона. Отец его теперь полукровка, а мать, как он говорит и вообще хорошо устроилась – хохлушка! Такой вот букет из миллиона алых роз. Ты, говорит, на рожу мою русопятую не смотри, внутри я почти еврей! Мне бабка в детстве все уши прожужжала и про Исход, и про Землю Обетованную. А самое страшное воспоминание - её рассказы про Казни египетские! Когда, говорит, тебе всего пять лет и тебе рассказывают, как сонмища лягушек падают с неба прямо в кастрюли с супом, тут не только аппетит пропадает!

- Я их возненавидел, ну их к псам!

- Кого? – спрашиваю Зилова. - Евреев?

- Да лягушек, какой евреев! Под ногами лопаются, в постель лезут. Ночью просыпался и орал от страха.

Он закрыл глаза, словно вспоминая свои детские страхи, потом тряхнул своей огромной башкой и выдал:

- Хотя, кстати, есть один еврей, который мне, мягко говоря, очень не нравится…
- Петька?
- Байль, что ли? Да ну, какой Байль! Несерьёзный человек, между нами, девочками! Затеяли мы с ним спор по еврейскому вопросу, и он, Байль этот, на меня окрысился: ты, говорит, Зилов, махровый антисемит, ты параноик, твоё место в психбольнице!
-  Он же «звезда» первой величины, гордость конторы!
- С чего бы это первой?

У Игоря с Петькой свои счёты, между ними идёт давняя и затяжная борьба за первенство. Петька со всеми через губу, всех раздражает своей  безапелляционностью, а Игоря – первого. Зилов - любитель поспорить, один чёрт на какую тему, спорит, что называется, до усрачки, но Петька его частенько срезает. Да ещё позорит перед всеми: тебе, говорит, Зилов,  в школе надо было лучше учиться, а не пальцем в носу ковырять!
         
8.
Недавно Петька на радость Игорю получил по шапке за скульптора Эрьзя, написал тот о нём, конечно, здорово, как умеет, на доску лучших его материал повесили, а потом пришло указание «сверху»: повесить самого Петьку, Эрьзя проходил по спискам антисоветчиков. Петьку надо видеть – большой, толстый, вальяжный, борода с ранней проседью, волосы лохматые в разные стороны, небрит, не чёсан, не мыт, а в зубах зато всегда трубка дорогущая и табаком вкусно пахнет, «Кэпстан», что ли? Вылитый Лев Толстой, разве что не босой. Живёт по заветам сэра Уинстона Черчилля: перед сном стакан хорошего коньяку, сигара и никакого спорта. Вокруг него, как пчёлы вокруг клевера, вьются девчонки-практикантки: Пётр Семёнович, расскажите, Пётр Семёнович, покажите! Школа мастерства на ходу! Игорь, может со зла, а, может, нет, утверждает, что практику они проходят не только в петькином отделе, но и в его кровати на грязных простынях.

Чуть что с еврейской тематикой не так, Петька первым на дыбы: да вы, русские, да вы такие-сякие, чем вы лучше! У Зилова с ним затяжная война. Оба, главное, похожи друг на друга, как два брат, оба упрямые, независимые, но позиции всегда занимают диаметрально противоположные, до разрыва дипломатических отношений. Но зуб у Зилова был не на Петьку.

Тебе, говорит, расскажу, раз ты у нас засланный в еврейский тыл казачок, тебе, Кандидов и карты в руки, спасай Россию.

- Был у меня на катране, ну, это подпольная квартира такая для игр, партнёр один, еврей, оставил, собака, без штанов. То ли шулер, то ли карта ему пёрла в тот вечер. Спустил я, короче, всё, что было, даже носовой платок и носки. Я ему говорю: Семён, того Семёном звали, побойся бога, ну не души, скинь хоть сто рублей! Скости, говорю ему, должок, не будь жидом! Хочешь, говорю, хоть в жопу поцелую!

- Поцеловал?

- Иди ты!.. А этот обрезанный, знаешь, что ответил?

- Ну?

- Гуляй, говорит, Вася, у нас, говорит, бог с тобой разный. И я, говорит, ни копья тебе не уступлю, хоть ты умри. На хрена, говорит, вам, русским, деньги? Не вижу смысла вас жалеть. Всё равно, говорит, пропьёте или проиграете.

-Дал бы ему в глаз - и всех дел!

-Ни фига, шеф, так не принято среди солидных игроков. Я у него спрашиваю: хорошо, Семён, хотелось бы по-честному, а тебе на кой ляд деньги, Шейлок ты наш, скупой рыцарь печального образа?.. В оборот пустить? Ссудить под процент? А он усмехнулся и знаешь, что сказал: а для того, чтобы так, как ты, не унижаться ни перед кем в мире. Вы нас, евреев, унижали веками,  пятым пунктом, как клеймом, одаривали; нацисты, говорит, звездой Давида, а вы, говорит, совки грёбаные, этим. И вам меня не достать! Вот, говорит, комбинация из трёх пальцев в сопатку – тебе и твоей власти! Деда моего, говорит, в девятьсот пятом сожгли под Бердичевым погромщики, отец в лагерях товарища Сталина сгинул, меня в детдом, как в тюрьму законопатили. Я, говорит, теперь за них живу, никому ничего не должен и всё у меня есть, на всех я клал с прибором, и теперь ты мучайся…

- Я ему говорю: слушай, кацо, или как там тебя, если тебе тут не нравится, езжай в Америку, в Израиль, все же едут! А он: э-э, нет, я что, дурак, что ли? А адреналин? Где я там возьму адреналин? Там меня живо скрутят – ссуда, дом, банк, кредитная история. И всё – нет меня, живи и плати по процентам до самой смерти! Понял, чего им надо? Андреналин! Нет, хотелось бы по-честному, что за народ, евреи эти, всё до копейки с меня снял, даже на троллейбус не оставил! А ты говоришь: Моисей, Авраам. Я бы с ними играть не сел, ну их к чертям собачьим!
Кто о чём, а вшивый об игре в карты. Это про Игоря. Не, ну о чём говорить с этим баламутом?
 
Глава седьмая.
СИМБИРЦЕВ И ЗИЛОВ

1.
Главный редактор «Красного факела» Симбирцеву не понравился: стареющий франт с ухоженными ногтями, вкрадчивой речью, глазами с поволокой и платочком в нагрудном кармане американского дорогого  блейзера. «Всегда на цыпочках и не богат словами», - вспомнилось грибоедовское. И, наверняка, «ходок», любитель «клубнички». Странно, а ведь делает интересную газету. Вопреки, что ли?
Кофе угостил, конфетки выставил в изящной вазочке, пододвинул пепельницу. Слушаю вас, товарищ Симбирцев. Что интересует? Отношения в коллективе? Отличные, дружеские, рабочие, всё подчинено графику газеты, все выкладываются, нареканий нет. Нареканий-то нет, мягко заметил Симбирцев, но за последние годы из «Красного факела» отбыли за рубеж никак не меньше дюжины сотрудников. Редактор пожал плечами: из редакции за рубеж никто не уезжал. Люди сначала увольнялись. А уезжают с «пятым» пунктом, это проблема общая, не в его, так сказать, компетенции. На что Симбирцев намекнул, что в компетенции редактора избавиться от кандидатов на отъезд, сделав это заранее, тихо и мотивированно. Собственно, слукавил Симбирцев, он здесь ради этого. В превентивном, так сказать, порядке, пройтись по списку штатных сотрудников и получить краткую характеристику на каждого. Буквально два-три слова. С кого начнём? Главный редактор? Тут оба рассмеялись: жена Цезаря вне подозрений! Зам главного… Ответственный секретарь… Отдел пропаганды… Все проверенные люди, члены партии. Елена Кравцова, новенькая. Ленинградский университет. Землячка? Как интересно! А какой у вас район, я Ленинград хорошо знаю, там тётка у меня? А, Удельная! Чёрная речка, место дуэли  Александра Сергеевича? Летом прошлого года всем коллективом на автобусе ездили в Святогорье. Да-да, отвечал главный редактор, Гейченко, пушкинские тропы. Дуб видели, сидели под ним. Тот самый, где «кот учёный», где «русалка на ветвях сидит». Да, святые для Отечества места! «Вновь я посетил тот уголок земли…». «Где я провёл изгнанником два года неприметных?». Или «незаметных»? Надо почитать Александра Сергеевича, память освежить! Катались там на лодочках…
Отдел пропаганды. Особстатья, так сказать. «Пятого пункта» тут нет, боже упаси, да и быть не может, мы ж понимаем! Те в информации, в отделе спорта, в культуре. Байль, Фельдман, Резник… Байль? Кто это? Ну, это такой универсум-универсумус. Что не напишет, народ в восторге. Тираж на нём держится. Темы поднимает самые кассовые, я имею в виду, интересные, важные для идейного воспитания молодежи…
«Да уж, - подумал Симбирцев, - особенно о скульпторе Эрьзя. Такое воспитание – мама не горюй! Чего тогда не писать про сбежавшего в Англию Кузнецова, автора «Бабьего яра»? Интересная тоже ведь тема. Был нормальный советский человек, а стал предателем, иудой… Нет, хитрит главный, за дурачка держит власть, да и его, Симбирцева, кажется, тоже. На лодочках они катались! В Святогорье! Ишь, кот учёный!».
Спецкоры, опять же, Шац, Школьник, продолжал шерстить свою армию главный. Пишут хорошо, не отнять. А что на уме – кто знает? Сегодня они за советскую власть, а завтра – в очереди в ОВИР... Село, отдел сельского хозяйства... На селе у нас Светлана Численко, милая, скромная, работящая. Не женское дело, конечно, по районам мотается. Приз учредили «Победителю на жатве», диплом, денежная премия. Так, что ещё? Отдел промышленности. И.о. заведующего Зилов Игорь Сергеевич. Что я могу о нём сказать?
- Зилов, Зилов, - Симбирцев делает вид, что слышит эту фамилию впервые. - Где-то было - Зилов?..

В.А. Симбирцеву.
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 179\16.
5 отдел КГБ Латвийской ССР.
г. Рига. Секретно!
Запись беседы и.о. заведующего отделом промышленности газеты «Красный факел» И.С. Зилова с корреспондентом газеты А.И. Кандидовым в помещении редакции по адресу: ул. Дзирнаву, 30. 12 сентября 1978 года.
Установка инв. № 3888553.               
Расшифровка магнитной записи. Часть 2.
Дело оперативной проверки И.С. ЗИЛОВА.
 С.Б. № 925. Том 3. Архивные папки №№ 17, 18, 19. Продолжительность записи общая: 228 часов. Время: с 17.00 до 18.30. Кассета № 3332.

«- …- Илонка ему не нравится! А кто тебе, дураку, нравится? Графиня из «Пиковой дамы», которая три карты знала?
- Мне-то? Одри Хепбёрн! Обожаю! Скажи мне такая: Зилов, бросай играть, отвечу: как скажешь, милая! Нет, какая талия, какая чёлочка!
- Вот бы ты обогатился: тройка, семёрка, туз!
- А ты с огнём шутишь, Кандидов! С евреями так нельзя. Это ж такая нация, вообще цирк. Точно, инопланетяне! Я иногда задумываюсь: есть ли ещё какой народ, чтобы одни вопли, слёзы и стоны? То они от кого-то куда-то бегут, а перед ними море, а сзади преследователи. Но потом море расступается, и они куда-то приходят, в Израиль, что ли, а тут волны – оп-па! - накрывают их врагов с ушами и со всеми их конями и колесницами. Там, куда пришли, у них опять какая-то канитель, проблемы, Навуходоносор там у них чего-то вытворял, Иудейские войны, Храм их кто-то там рушит первый раз, потом во второй, Потоп всемирный, Каин кокнул Авеля, башня Вавилонская ****улась, мужик там, которого голодные тигры есть не хотят, видимо, пахнет чем-то, лягушки с неба падают, вода в кровь превращается, саранча, бр-р! Ужас, что! Одна история крепости Моссада чего стоит.
- Что за история?
- Ну, как же! В их стиле! Когда римляне обложили крепость Моссада, в которой были тысячи евреев, они думали извести их голодом. А те вышли на башни и на глазах римлян стали лишать жизни своих детей, жён, а потом и самих себя. Мол, смотрите, какие мы принципиальные ребята, хрен нас голыми руками возьмёшь!.. А ты говоришь! Вот и как с ними договариваться? Взяли и поубивались на зло всем! Ладно, проехали, всё устаканилось, войны кончились. Паши, сей, пой и танцуй, как латыши в хороводе. Рим сгинул под варварами, Калигулы, который запрещал им делать обрезание, вообще больше нет, одна резинка от трусов осталась, Иерусалим в их руках, там много ещё чего было, но наступил уже двадцатый век. И что, спрашиваю я тебя? Где оно, еврейское счастье? Почему им ещё хуже-то стало? Поперло, как из говномета: Холокост, борьба с космополитами, врачи-изверги, сейчас вон новый Исход за бугор. Ну так же нельзя, чем дальше в лес, тем хуже! А жить-то когда?
- Ещё скажи, Христа распяли, а это им расплата!
- Их и до Христа по всей Европе гоняли, били, резали, из Испании они бежали, еще откуда-то. Гетто были в Италии. Они даже в России очутились, как не замерзли по дороге, южные ж люди?
- Нет, ты к чему все это?
- А к тому, что не хер с еврейкой жить!
- Ладно, я пошёл.
- Э-э, я пошутил! Мы ж ещё в картишки не сгоняли, куда ты сорвался, сядь! Покури. Живи с жидовкой, если хочешь, но я тебе не советую. Что-то в еврейском механизме испортилось, раз начали с русскими жить. Неспроста все это, жопой чую какую-то угрозу! Есть же такие нации, от которых ничего хорошего не жди. Ты их кормишь, поишь, по головке гладишь, а они – гав! И нет у тебя руки! Так и у евреев. Как будто у них прицел сбился. Или господь над нами сжалился и всю их оптику попортил. Они теперь ни хера не видят, ходят, как у Брейгеля, друг за дружку вцепившись и не ведают, с кем играют и сколько на кону. За бугром дудочка играет, и они идут и идут на её зов, как в этой сказке про Нильса и диких гусей. А то, что пропасть впереди – не видят!
- Слушай, «Три карты»! Ты так параноиком станешь с еврейским вопросом. Обвинишь их во всех смертных грехах.
- Да брось! Я просто думаю, рассуждаю, почему с этой нацией так? Вот выиграл человек столько денег. А отыграться не даёт!
- Ты опять про своего Сёму?
- Да про всех про них! Этот марамой Байль пристал с ножом к горлу: печатай, хоть тресни, статью про Михоэлса, мол, никто в СССР эту тему не поднимал, будем первыми.
- Режиссёра?
- Ну да, еврейского камерного театра. Крупная фигура, туз козырный, лауреат Сталинской премии… Петька ставит мне ультиматум: ты, говорит, Зилов, как член редколлегии, обязан в 24 часа сказать, будем мы печатать или нет мою статью про то, что Сталин грохнул Михоэлса? А я говорю: а я не верю, что Иосиф Виссарионович Сталин мог грохнуть того, кем дорожил. И говорю в шутку: где, мол, справка из архива чека, что Сталин? Он как с цепи сорвался, принялся, ****ь, слюной брызгать: тебе что, с личной подписью вождя всех народов? Из-за таких, орёт, как ты, русский народ пребывает в полном охренении, вам свобода не нужна, вы Сталина из могилы тянете, сильную руку вам подавай! А я говорю: ты, Петя, можешь обораться и обосраться от злости, но русский народ в массе своей всегда прав, он чист, как тот, кто первый раз колоду карт в руки берет, он как дитя и если кого тянет из могилы, то, значит, так и надо. Ну там ещё кое-что сказал. А он мне: а ты не боишься такое говорить?
- Интересно, какое такое?
- Да так, говорю, что-то вроде: дыма без огня не бывает.
- Какого огня?
- Нет, хотелось бы по-честному! Я говорю: извини, Петя, но твой Михоэлс тот еще шулер карточный. С международными сионистами путался, «джойнтами» разными, идейки нёс в массы, что всякий уважающий себя еврей должен жить в Израиле, что надо когти рвать из СССР. Ну и, вроде того, что прав Сталин, если, действительно, убил. Это ж классовая борьба, чего обсуждать? И потому статья твоя вредная!
- Так и сказал?
- Ну, примерно.
- Ну, ты дал, Зилов!   
 - А что я? Имею право ходить с той масти, какую  интуиция подсказывает, можешь меня ножкой хоть обпихаться под столом, я ж чувствую игру! Ты, кстати, Кандидов, хотелось бы по-честному, не очень-то звони на еврейскую тему, не то в Даугаве найдут без порток. И с Петькой осторожнее, он со всяким сбродом якшается, ещё неизвестно, что это за народ, жопой чую, что порядочные каталы. Чуть что, нарвёшься. Да что там говорить, копни любого стоящего писателя - антисемит! Розанов, к примеру. Сильно сказал: «Им мало кошелька, пришли по нашу русскую душу». А Достоевский? Он же тоже из-за них пострадал, в курсе?
- Продул, что ли еврею?
- Продул! Если бы! «Преступление и наказание» знаешь такой роман? Наверняка даже читал. Кого Раскольников топориком приложил по головке?
- Старуху-процентщицу.
- Ну?
- Что «ну»?
- Ну и кто она по национальности?
- Как кто? Раз процентщица, значит, еврейка?
Тут он сложил могучий кукиш и сунул мне под нос.
- А вот вам, товарищ Достоевский! Еврейка? Лизавета-то Ивановна? Самая что ни на есть русская, русопятая жадная тварь. А почему не еврейка? Сообразил?
- Пока нет.
- Да потому, что никто не стал бы жалеть бабушку-процентщицу, будь она еврейка, ни один человек в мире. Может только её сердобольный дедушка. И цена сюжету, где топором убивают процентщика-еврея, была бы пять копеек. Как репортаж в газете. И ничью душу такой роман не пробудил бы. Достоевскому, видимо, так и подсказали: пусть будет русская. Потому она и русская. Чтобы и расскаяние, и наказание, и жалость и туда-сюда метания, тварь я дрожащая или право имею. Во, как достали тогда евреи русский народ.
- Слушай, откуда ты этого говна набрался?
- Откуда, откуда? От верблюда! С правильными людьми садись играть, с надежными, понял?».

3.
Симбирцев придавал большое значение информации, снятой  техническими способами – «прослушкой», магнитофонной записью. Всегда требовал от машинисток технического отдела тщательно следить за лексикой, паузами и нюансами речи людей, которых записывали на пленку. Ничего не пропускать! Ни слова, ни покашливаний, ни пауз. Если пауза, так и писать – пауза. Считал, что дьявол прячется в деталях. В большой беседе неприменно выплывет то, что легко утаить в кратких диалогах. Когда разговор короткий, то под контролем каждое слово. А когда люди общаются долго, их расслабляет плавное течение беседы и многое может выскочить ненароком. Полезное с точки зрения следствия.
Готовясь к визиту в «Красный факел», Симбирцев затребовал у «технарей» записи разговоров Зилова. Мысль о том, что этот парень не тот, за кого себя выдает, Симбирцева не покидала. Пока Крастиньш шурует в общесоюзной картотеке, пытаясь отыскать следы человека с этой редкой фамилией, он внимательно перечитал распечатку беседы этого деятеля с его подчинённым Кандидовым. Изучая текст, Симбирцев удивился дремучему антисемитизму предполагаемой «Мадонны». С чего это он так евреев ненавидит? И вдруг озарило Симбирцева, не ускользнуло от его строгого глаза: да этот Зилов проигрался в пух еврею по имени Семён!
И сразу мысль в голове Симбирцева: что-то больно много у него про карты и игру! Странный, странный товарищ! Через слово. Кличка «Три карты», опять же – Семён-потрошитель, шуточки про путыню, где евреи в картишки дулись сорок лет, что «не сел бы играть ни с Моисеем, ни с Авраамом». Ради интереса взялся отчеркивать красным, хорошо заточенным карандашом, картёжные словечки, обороты, жаргонизмы игроцкие. И скоро листы распечатки стали похожи на майскую демонстрацию - сплошь красный цвет! Как красными флажками волчью стаю окружил Симбирцев Зилова! Вернулся к первым страницам и там отчеркнул красным. Стал перечитывать, радуясь оригинальной находке:
«Выиграл человек столько денег. А отыграться не даёт!..». «Крупная фигура, туз козырный». «Он чист, как тот, кто первый раз колоду карт в руки берёт…». «Не ведают, с кем играют и сколько на кону…». «Твой Михоэлс тот ещё шулер карточный…». «Имею право ходить с той масти, какую интуиция подсказывает, можешь меня ножкой хоть обпихаться под столом, я ж чувствую игру!..». «Ещё неизвестно, что это за народ, жопой чую, что порядочные каталы…». «С правильными людьми садись играть, с надёжными, понял?..».
Как вас теперь называть, товарищ Зилов?

4.
День 5 июля 1867 года был пасмурный и шёл дождь. Фёдор Михайлович Достоевский, выпив чашку чая, а потом и кофе, взяв с собой 15 золотых и пообещав жене их не тратить, пошел в Conversation, где была рулетка и через три часа спустил всё до гроша.
Вернулся в номер и попросил ещё денег у жены. Выиграл на рулетке 2 пятифранковика. Придя домой, предложил спрятать выигрыш в чулок и не трогать. Затем снова пошёл на рулетку и выиграл еще 5 франков. Эти деньги тоже были положены в чулок. В 10 вечера стали «приготовляться ко сну». Вдруг Достоевский заявляет, что должен сыграть ещё и что он верит в большой куш в 10 тысяч золотых. Через некоторое время вернулся и попросил достать из носка те 7 франков, что были положены ранее. Сказал, что сейчас ему точно повезёт. Перед уходом заказал себе чаю, пообещав вернуться быстро. Вернулся через полчаса, проиграв все деньги. В связи с этим решено было переехать в более дешёвую квартиру.
«Ночью Фёдор Михайлович плохо спал, - пишет его супруга в дневнике, - мучили кошмары».
Симбирцев, занимаясь Зиловым, взял томик воспоминаний жены Достоевского. Перечитать, чтобы понять механизм азарта, игровой зависимости. Собрать материал о психологии игрока. Помнил ещё по унверситету, что там были какие-то фрагментики про его игру в Бадене. А оказалось, что ни строчка – про рулетку. Анна Григорьевна, думая создать образ великого писателя, создала, сама того не желая, образ великого игрока. Не очень везучего, не удачливого, просто несчастного человека с перевёрнутой психикой. Хуже запойного алкоголика! Такого ничем не удержать, никакими запретами, ограничениями. И мораль тут не в чести! Из-за беременности жене Достоевского очень худо, её тошнит, лицо сделалось землистого цвета, глаза помутнели. А мужа бесит от мысли, что надо бежать в аптеку, а не в рулетку. Он страшно ругается. Едва жена уснула, приняв лекарства, Достоевский, взяв десять золотых, несётся играть. Проиграв, вернулся домой с тайной надеждой, что та спит и он незаметно возьмёт ещё денег на игру. Жена не спит, ей жалко мужа. Сама предлагает взять последнее, чтобы тому отыграться.
Он убегает и его нет целых четыре часа. Жена из-за болезни не может встать с постели. Лежит, плачет. Она голодна с самого утра, но покормить её некому, на служанку нет денег. Благородная душа, её волнует судьба мужа, как он там, не случился ли с ним припадок? Муж возвращается аж в 11 вечера и сообщает с порога, что сначала выиграл 400 франков, а потом их же и спустил. И просит ещё денег.
И подобная пытка день за днём. Как такое выдержать! Сочувствует Симбирцев Анне Григорьевне. Если она отвечала, что денег не даст, Достоевский падал на колени, умолял «хоть два золотых», чтобы «мог успокоить себя». Или обзывал жену «проклятой гадиной». Или сажал на колени и начинал её ласкать. И вот его коронная фраза, объясняющая всё: «непременно нужно отыграться, иначе не может». Проиграв, закладывает обручальное кольцо, пальто, просит направо и налево в долг, даже идёт к Тургеневу, с которым у него не очень хорошие отношения, опять же, из-за денег, которые никак не может вернуть. У него навязчивая идея «выиграть ужасно много», десятки тысяч и разом покончить с долгами. Утешает себя: если проиграю, уедем из Бадена. Проигрывает, но из Бадена не едет. Обед был скверный, пишет Достоевская. Мясное кушанье заменено капустой, из-за чего, по её словам, «после обеда остаюсь голодною». Она лежит на диване и думает, как же избавиться от «нашего скверного положения».

5.
- Зилов, Зилов? Где-то я слышал эту фамилию?
Главный редактор поднял глаза на потолок и, опустив, усмехнулся.
- «Утиная охота», спектакль в Театре русской драмы. Главный герой – Зилов! Не смотрели?
Этот спектакль Симбирцев видел. Постановка наделала в Риге много шума. Главлит наложил запрет на «Утиную охоту», ведь образ главного героя Зилова никак не вписывался в каноны. Нет, а куда это годится? На сцене, где ставили «Дачников» и сам Горький принимал спектакль, где играли Михаил Чехов, Качалов, Хмара – вдруг алкаш, аморальный тип, запутавшийся в своих связях с женщинами. Даже само начало спектакля шокировало Симбирцева. Подняли занавес, а там - после жуткой пьянки просыпается всклокоченный человек (артист Сигов) и пытается вспомнить, кто поставил под глазом фингал. Делает зарядку с бутылкой пива в руке и беседует по телефону с любовницей. Тут в дверь звонок: принесли венок на его похороны. С лентой – «от товарищей по работе».
Зачем, для чего тащить в театр людей безвольных, слабых, распущенных, пребывающих в разладе с собственной сущностью, думал тогда Симбирцев с раздражением. Фига в кармане, ясное дело! Режиссером был - кто? Ясное дело, Аркадий Кац, уж какие он там рычаги нажимал, кому звонил и какие пороги обивал, но разрешили спектакль. Видимо, чтобы лишний раз латышам подмазать – тут, мол, Европа, тут даже такую херню можно поставить. И народ шёл! Латыши, русские. Сколько было обсуждений, споров! У старых коммунистов, красных стрелков, глаза вылезали из орбит: за что боролись! Зачем латышам показывать таких русских? Дать повод для осуждения: смотрите, кто пришел в нашу Латвию! Или политика в национальных окраинах требует жертв, корректировки норм советской морали и нравственности?
- Спорная штучка, - уклончиво ответил Симбирцев.            
-  Совершенно с вами согласен! Очень спорная вещь.
- А я слышал, что Зилов у Вампилова – от машины «Зил». Завод имени Ленина. Что у кого-то был Мазов от «Маза» и Вампилов ответил Зиловым. Придумал такую фамилию.
Главный редактор всплеснул холёными ладонями:
 - Ну, что вы! Фамилия совершенно реальная! Придумывать ничего не надо было. Старейший остзейский род баронов Зиловых берёт начало с 1060 года. Служили ещё Тевтонскому ордену. После Грюнвальдской битвы 1410 года Зиловы уехали в Россию. Были капитанами мушкетёров Кремля. Получили российское дворянство. Кстати, - добавил с нажимом, - пошли и в жандармерию.
- Что вы говорите! – нарочно восхитился Симбирцев. – Как интересно!      
- Рудольф Карлович фон Зилов воевал у Колчака, потом бежал в Монголию. Там примкнул к барону Унгерну. Расстрелян в Иркутске в 1933 году. А вы знаете, что самое интересное с Зиловыми?
- Ну-ну?
- Род Зиловых на этом не прервался. У колчаковского офицера родился сын Анатолий Рудольфович Зилов. А у того, в свою очередь, два сына – Сергей и Евгений. Оба - доктора наук, профессора, работают в Академгородке Иркутска. Так вот, представьте себе, их отец послужил прототипом героя «Утиной охоты» для Вампилова! Нет, но каково! У таких сыновей и такой отец!
- Кстати, не Зилов ли рассказывал? В смысле, ваш, из редакции.
Главный редактор внимательным образом оглядел Симбирцева и согласно кивнул: он.
- И про жандармерию он? – тепло, с намёком улыбнулся Симбирцев.   
Главный, тоже – с намёком, закивал: точно, он!
- Ох, Зилов, Зилов, - вздохнул Симбирцев притворно, чувствуя прилив вдохновения, какой бывал у него всегда, когда он брал верный след, как на этот раз. А то, что след верный, двух мнений и быть не могло. И, взяв быка за рога, Симбирцев повёл свою хитроумную партию. - Ничего не таит. Сколько его знаю, всё такой же!
Главный заулыбался:
- Так вы с ним знакомы?
- А как же, конечно, знаком! – подтвердил Симбирцев, искренне надеясь, что Зилова в этот момент нет в редакции или что не сидит в данный момент в предбаннике кабинета главного редактора, дожидаясь аудиенции. А то будет, как у Ильфа и Петрова с его «детьми летенанта Шмидта»: а ты чего не писал, а я писал, вот телеграммы! Видимо, этот Зилов что-то такое наплёл главному про себя. Но вот, что? - Открытый характер, душа нараспашку! А уж как любит своих родственников! Только и слышишь: мои родичи в Иркутске, Академгородок, передовые рубежи науки. Кстати, сам он сын профессора, вы знаете?
- Да, он рассказывал.
- И как у вас с ним отношения?
Главный редактор широко раскрыл глаза, пытаясь понять, чего от него хочет Симбирцев. И на всякий случай ответил как можно искренней:
- Сердечные! Другого слова не подберу.
Тут ушлый Симбирцев пошёл ва-банк, нарочито громко отхлебнув кофе:
- Эх, в Москву бы! Пройтись по Горького! Ресторан «Советский», ресторан «Центральный», ресторан «Арагви»! Всё любимые наши с ним места. Пока обойдешь, вот уже и ночь, спать пора. Не скучает по пивбару «Саяны»? Ох, заводила же! Я спать хочу, носом клюю. А он – как новый пятачок. Пока, говорит, все злачные места не обойдем, даже не мечтай. Я, говорит, свой литр должен взять, кровь из носу!
Главный хмыкнул:
- Есть такое дело, умеет. Даже на работе иногда.
- Ну, с кем не бывает, - сказал Симбирцев. И забросил удочку. - Что говорит, какие у него планы?
Главный пожал плечами:
- Он планами не делится.
Тут он как-то вдруг посерьёзнел:
- Я всё, конечно, понимаю, но насчёт Зилова я дал подписку о неразглашении. Дело серьёзное, государственной важности!
Хорошо, Симбирцев стоял. Не то упал бы от неожиданности: вот вам и «Мадонна» нашлась! Так вот, на какую грядку ее посадил генерал Майский! Умно, умно.
 - А, ну да, конечно, конечно подписку!
И прямо подмывало Симбирцева спросить: а о чём подписка-то? Что-то не нравилось ему в этой истории, ну вот просто на уровне интуиции не нравилось.

6.
Прав, выходит, Крастыньш, а не он, Симбирцев! «Мадонна»? Но что за текст мог подписать редактор? Я, такой-то и такой-то, обязуюсь принять на работу такого-то и такого-то без единого документа и не разглашать этот факт? Бред собачий! Никогда и никто никаких текстов такого рода не подписывает. Только в каком-то экстренном случае. Нет, Симбирцев всеми фибрами чувствовал: что-то тут не так. Что-то тёмное, воля ваша, с этим Зиловым, думал Симбирцев. Ну не может Зилов, в силу его характера, фанатичного увлечения игрой в карты, рассматриваться ни как автор поэмы «Конвергенция», ни как агент! Не может и все! Ну не верил Симбирцев в то, что Зилов – «Мадонна». Не верил, да и интуиция говорила: нет.
- Очень, говорит, серьёзная машина! Нельзя разглашать.
- Машина? – навострил уши Симбирцев. - Это Зилов говорит? А, ну да, конечно, машина! Мы с ним это обсуждали.
Симбирцев подхватывает пока непонятную тему, делая вид, что в курсе. И тем самым сбивает с толку собеседника, который тут же попадается на крючок.
- Если, говорит, чертежи уйдут на Запад, то всё, нам конец. Американцы будут безраздельно в воздухе!
Симбирцев к стулу прилип, услышав такое. Но – снова умно подыграл:
- Без вариантов! Безраздельно! Чертежи не должны уйти, он прав! Чёрт побери, тысячу раз прав! И очень хорошо, что вы ему помогаете. Спасибо вам! Разрешите пожать вашу руку?
На угол Энгельса-Ленина он летел окрыленный: кажется что-то нащупал! Но что? Крастиньшу по возвращению дал команду: «прослушку» в кабинете этой «псевдомадонны» не снимать, НН продолжить. В архиве затребовать материалы по двум темам. Первое. О самозваном «друге» Л.И. Брежнева, уроженце Свердловска, который в 1975 году сфотографировался с Генеральным секретарем на его отдыхе в Ялте, а в дальнейшем использовал этот снимок для противоправных действий – незаконного получения квартиры, машины, устройства на работу, дефицитных товаров, поездок за рубеж и т.д. В данный момент «друг» Брежнева находится во всесоюзном розыске.
А на «второе» затребовал Симбирцев сводку из мира «катал», элиты подпольного мира азартных игр. По всей территории СССР, где азартные игры под строгим запретом. Не было ли за последние год-два чего-нибудь из ряда вон выходящего? Крупные проигрышы-выигрышы, конфликты на этой почве? Что-то ему подсказывало, что тут его ждут сюрпризы.
Если бы у Симбирцева спросили: откуда у него такое предчувствие, он бы пожал плечами. Это было безотчетно. Скорее всего, профессиональный опыт. Но то, что Зилов – персонаж не по его теме, это Симбирцев понял давно. Такой никогда не станет диссидентом и уж точно, никакой он не автор «Конвергенции».
Автором могли быть или Кандидов или Байль. Если, конечно, не ошибся Симбирцев с «Красным факелом», с этим гнездом не то инокомыслия, не то раздолбайства. А ещё больше его занимал вопрос: о какой-такой машине дал главный редактор подписку Зилову? Что за элементарная афёра скрывается под крышей молодежной газеты? То, что это была афёра – Симбирцев почему-то уверен на сто процентов. Даже на 150!  А то, что Зилов – махровый аферист, который наверняка в розыске – на все триста.   


Рецензии
Александр, добрый день. Прочитала две книги. Удивительный текст: описание «союза» Бунин+Вольтер+молодые люди – умопомрачительное. Легко, с юмором о бурной жизни молодых людей, но «хотелось бы по-честному…» - заносит их будь здоров. Что скажешь: мужская проза. И на этом фоне совершенно серьёзная тема о КГБ, о латышах, русских, евреях. Одна «Поэма О конвергенции» её переносный смысл чего стоит. Очень своеобразно чередуются темы, переплетаясь между собой, насыщены цитатами, эпизодами из жизни классиков. Чувствуется – поработал автор. Читается очень легко. Правда, местами думаешь: «Ну, даёт! Мог бы и помягче», но хозяин барин: хочешь - читай, не хочешь - н е читай. К сожалению всё прочитать не успеваю – обстоятельства. Дай Бог здоровья и всех благ. С добром и уважением,

Людмила Алексеева 3   19.04.2020 18:54     Заявить о нарушении