Однажды в СССР. Книга пятая

ОДНАЖДЫ В СССР

КНИГА ПЯТАЯ
ПЁТР БАЙЛЬ – АГЕНТ «МОССАДА»

Глава первая
СИМБИРЦЕВ И «ЗОЛОТОЕ ПЕРО»


1.
Первое время Симбирцев хватался за пистолет, когда ему, советскому офицеру, кидали в лицо на плохом русском и с бешеной ненавистью в глазах: вы – палач, тут всё пропитано кровью! Имея в виду здание КГБ на углу Ленина и Энгельса. Привык за годы. Даже находит удовольствие отвечать на обвинения такого рода.
- Тут кровь! - бьётся в истерике какой-нибудь недорезанный айзсаргс на его допросе. - Тут кровь невинных! Кровь латышского народа!   
- Эт-точно, - отвечал с интонацией любимого Сухова из «Белого солнца пустыни», чем ставил в тупик самых ярых. – Всё в крови. Жуть просто! Как на мясобойне. Просто реки крови. Но, кстати говоря, не такой уж и невинной, не будем!
Ему - в лицо: да вам, палачам, что дети, что взрослые! И на это отвечал, да, вы правы, детей тоже убивали. А дальше шёл просто цирковой номер, после чего про кровь уже не вылезали. Да, говорил Симбирцев, крови тут много. Кровавее в Риге угла нет. Это потому что с 1677 года именно тут и было место городских казней. А тогда наказывали жестоко. Украл или нашли у тебя фальшивые полгроша – обрубали руку. Больше пол-гроша –  голову. Вора, укравшего больше чем на грош, вешали, укравшему менее гроша отрезали ухо, выжигали на груди клеймо и гнали из города. За большие суммы поджаривали на гигантской сковороде. К смерти приговаривали и тех рижан, кто обманывал покупателей, кто  недовешивал, но брал лишнее. Приковывали цепями, не кормили, не поили, клеймили калёным железом в разных местах. Или просто сжигали живьём. Разложат поленья и запалят костерок! Столь же суровое наказание было для мужей, смутивших ум чужих жен. Или 10 марок плати или получай 50 розог, что равноценно смерти. Между прочим, уточнял Симбирцев, обманутый муж мог надеяться на компенсацию в виде заточения жены-распутницы в тюрьму. Тут же была и виселица города Риги.
Палач состоял на службе при рижском магистрате, он-то всё и вершил. Но палачом мог быть только немец. Не всегда находился профессионал своего дела. Когда казнили городского голову Веллинга (за казнокрадство), то палач, видимо, переволновавшись не на шутку, начальство, всё ж таки, хоть и приговорённое, рубил ему башку три раза. И всё мимо! В конце концов выхватил нож и просто отрезал тому голову, как барану. На казни была вся Рига и дети тоже. И дети стали играть в палача и жертву. Одна шестилетняя зарезала кухонным ножом подружку. Малолетнюю убийцу судили и отрубили ей голову. Вот вам и кровь бедных детишек!
Улица Энгельса до 1940 года носила название Стабу (Столбовая). В честь позорного столба, который тут возвышался. В музее Риги есть обломок такого столба с надписью – «14 июля 1677 года у этого столба был изорван раскалёнными докрасна щипцами и заживо сожжён поджигатель Габриель Франк из Цвиккау, виновный в двукратном, совершенном в разных местах 21 и 22 мая поджоге, в результате которого сгорело дотла больше половины города, в том числе две церкви и школы при них». А говорите, кровь невинных!
В 1489 году некто Вильянди послал в Ригу своих людей, чтобы те организовали поджог города. Предполагалось, что орденское войско займёт город во время пожара. Но планы Ордена были раскрыты, поджигателей схватили в Даугавгриве и приговорили к смерти. Их тут под окнами (шутил Симбирцев) на 4 части расчленили, а потом надели на колья у главной дороги. Но какой же изощрённый народец жил в те времена, говорил ироничный Симбирцев! Повешенного не снимали до тех пор, пока труп не разложится, а для каждой казни строили новый столб, оставив гнить старый. Вот эта «столбовая», апокалипсическая  картина и дала название улице. Миленько, должно быть, выглядел въезд в Рауэнские ворота Риги! Слева – виселица, давшая название улице – Виселичной (потом её Бруниниеку назовут, Рыцарская), а дальше – столбы, столбы, столбы с кусками человеков на макушках. Бр-р!
- Так что местечко это «намолено» еще до КГБ, – заключал Симбирцев и завершал смиренно. - Ну, а о казнях информировал колокол церкви Св. Якоба. Он висел вне башни, в уступе, вроде как не совсем богу угодное дело. Народ, в том числе и дети, радостно сбегался посмотреть на чужие муки. И недовольны были, что быстро убивали.
Вот к чему подводил слушателя хитрец Симбирцев! Выходит, делали вывод умные люди, ничего не поменялось в психологии латышей за 300 лет! Они и по сей день всем недовольны! Их предки тем, что башку быстро рубили, а эти с «оккупацией» носятся, как с писаной торбой.

2.
Что с латышами, думал Симбирцев, что с евреями – один чёрт! С ними и так, и эдак, скушайте то, выпейте это, а хотите, вам спинку почешем? Латыши: нэ, нэ ваяг, не надо, мы сами с усами! Евреи: на гармошке давай и заодно спляши! А не будешь, уеду в Израиль! И целуем и целуем их в задницу, вместо того, чтобы сразу 50 розог – по филейным частям, да до крови, как псы-рыцари когда-то одних, фараоны - других! Такие, как этот Петр Байль, «Золотое перо» – тормоз прогрессу, он же все обосрать готов, что советская власть делает. Ироничный, циничный, озлобленный на всё и вся. И при этом – талантливый писака. А латышам такой и нужен! Отличный альянс! Сколько им тут понастроили: «РАФ», Вентспилский порт, Валмиерский завод стекловолокна, Рижский электроламповый, Лиепайсельмаш, Огрский трикотажный комбинат, Елгавсельмаш, Ригасельмаш, Олайнский химзавод, Автолектроприбор, Рижский дизелестроительный. За какие-то 20-30 лет! И всё им не так. Прирост промышленного производства по сравнению с 1940 годом составил 4700 процентов, Латвия стала по этому показателю второй после Московской и Ленинградской областей! Сейчас Арманд Хаммер строит тут припортовый завод удобрений. Одних только ГЭС – аж три штуки – Рижская, Кегумская, Плявиньская имени В.И. Ленина у города Айзкраукле. Так ведь недовольны, хуторяне, – удар по экологии! А Петя Байль им подпевает: ах, заповедники, ах заливные луга! А то, что без ГЭС нет прогресса, он нарочно забывает? Его в США надо отправить для изучения темы. В 1965 году там было одно из самых масштабных отключений электричества. 30 миллионов человек в 10 штатах остались без света. Сидели при свечах, застревали в лифтах, мародёры грабили магазины и убивали людей. И после не было разговоров, нужны-не нужны электростанции.
Отправишь, так ведь и не вернётся этот Байль, одёрнул себя Симбирцев. Да и не в заботе об экологии дело, тут страх перед наплывом рабочей силы из русской глубинки – вот в чём причина! Байль – что, он, по большому счету, букашка с его псевдозаботой об экологии. Тут в недрах латышской нации другая каша заваривается, пострашнее. Что будто бы привлечение рабочей силы из России будет означать уничтожение латышей, как нации! И под этим соусом Запад разыгрывает «прибалтийскую» карту. От иностранных корреспондентов одна головная боль. Едут Праздник песни освещать, а нос суют везде, где не надо – почему коренные жители живут в старых домах, а приезжие получают новые квартиры? Почему военные пенсионеры не уезжают в Россию, а живут тут? Зачем построили огромный комбинат «Лаума» в Лиепае, если там работать некому? А что значит, некому? Завезли девчонок из Пскова, Новгорода, Сестрорецка, работают. Одна ведь страна! Тут порт, тут моряки, военно-морская база, парням нужны невесты, а латышки за русских не очень-то идут. Зачем «Лаума»? Вот, дураки! Да чтобы солдат рожать для нашей Советской Армии, «несокрушимой и легендарной»! Которая вас же и защитит.
Нет, всё было бы хорошо в этом благодатном краю у моря, не поднимай голову «бывшие», не подпевай им, не подначивай власть, когда тайно, когда явно, все эти борзописцы, как тот же автор «Конвергенции». Явно, циник, ****ун, безнравственная личность по имени Пётр Байль.

3.
Симбирцев с этим Байлем давно всё понял. За несколько последних недель Симбирцев провёл огромную работу и добился серьёзного результата. Благодаря агентам «Курносый», «Дворник» и «Котик», круг поиска автора «Конвергенции» сузился до двух сотрудников редакции газеты «Красный факел» - пацан Кандидов и матёрый антисоветчик Петр Байль. Перед Симбирцевым лежали сообщения от агентов, но он не спешил их читать, оттягивал удовольствие. Потому что стало понятно: это то, что надо, и что в этих страничках он найдёт подтверждение своей гипотезе.
«…Считаю, что необходимо обратить внимание и на корреспондента газеты «Красный факел» Кандидова. Он явно находится под влиянием Зилова, - писал агент «Курносый» Симбирцеву. – Это человек крайне  неблагонадёжный, просто неустойчивый в моральном плане. Самолюбив и тщеславен, в половых связях неразборчив. Сожительствует с секретаршей главного редактора газеты Илоной Каплан. Её круг общения, куда она ввела и Кандидова – евреи, мечтающие о выезде за рубеж. Не исключено влияние Каплан в этом вопросе на Кандидова. По моим данным, она несколько раз предлагала Кандидову уехать. Его авторство поэмы представляется сомнительным, но возможным. С одной стороны, он слишком любит жизнь и удовольствия, чтобы рисковать, а с другой любит побахвалиться своими талантами перед женским полом».
Но наиболее вероятным автором поэмы агенту «Курносый» представляется П. Байль. Вот, как он его характеризует: «…циник с хорошо подвешенным языком, который не скрывает своих сионистских взглядов и пытается протащить их на страницах газет и на радио, восхищается разведкой «Моссад», в курсе всего, что происходит в Израиле». И делает заключение, что: «…нахождение Петра Байля в штате советской редакции представляется чудовищной ошибкой; не исключаю и злого умысла». Со слов агента «Курносый», на вечеринке у артиста Театра юного зрителя Дрозд А.П. (адрес: ул. Кугю, дом 5, кв. 40) по случаю отъезда бывшего заведующего отделом спорта газеты «Красный факел» Млынкина в Израиль по еврейской визе, Пётр Байль сказал во всеуслышание: «До встречи в Тель-Авиве!». Шутка, со слов агента «Курносый» вызвала у собравшихся бурное веселье, и все тут же стали назначаться встречи «на родной земле» (слова П. Байля) - «в шесть часов вечера у Западной Стены», «в пять часов у Сёмы в ресторане, столик с видом на Храм», «каждое воскресенье с 10 утра на пляже Тель Буруха, где классные девочки».

4.
Симбирцев прочитал эти строки и у него сжались кулаки. И это наши, советские люди? Жили с нами бок о бок годами? Не фигу даже в кармане держали, по булыжнику за пазухой, отняли у пролетариата! Это уже не просчеты идеологии, это уже просчеты чего-то другого. Прав Владимир Ильич Ленин, когда пишет: «…враг нас подкарауливает на каждом шагу и сделает еще массу попыток скинуть нас всеми путями. Какие только смогут оказаться у него: насилием, обманом, подкупом, заговорами и т.д.». Боюсь, подумал Симбирцев, что «наверху» это не все понимают. Но отогнал Симбирцев вредную мысль, отмахнулся от неё, продолжив чтение. Далее, со слов агента «Курносый», Пётр Байль сказал: «Мы как в советской фальшивой агитке «В шесть часов вечера после войны». Ещё война, а кино уже про победу!». «Про нашу победу!», сказал Млынкин, сделав ударение на «нашу». Он же сказал фразу: «Евреи коммунистам Октябрьскую революцию залудили, а они нам в карман насрали. Я не согласен с Сахаровым. Какая может быть конвергенция с режимом, на руках которого кровь!». Пётр Байль на это ответил странной шуткой по-латышски: «Висус жидус ваяг ношаут!». (Всех жидов надо расстрелять!). А потом добавил, что в этой стране только так понимают конвергенцию. И никак иначе. Привожу его фразу дословно: «Вся та рухлядь, что правит нами, должна уйти на свалку истории, должны прийти новые люди и только тогда будет возможна конвергенция. Нельзя с трупом ставить рекорд в беге». После этой фразы начались антисоветские высказывания. Агент «Курносый». 29 августа 1978 года».
Вот мерзавцы! – ругнулся Симбирцев. Эту бы шоблу да по маршруту «Рига-Магадан», а не в Землю Обетованную. Всех до одного!
Ой, как прав Ленин, когда говорит: «…чтобы победить, нужна  величайшая борьба, нужна железная, военная дисциплина и кто этого не понял, тот ничего не понял в условиях сохранения рабочей власти…».
А агент «Курносый» - молодец парень. Вхож во все творческие союзы, имел друзей и знакомых практически во всех средствах массовой информации и на Рижской киностудии. Это был ценный кадр, поставлявший Симбирцеву штучную информацию, которая давала КГБ возможность быть в курсе многих дел в среде интеллектуалов. Но, как это ни странно, Симбирцев его недолюбливал и ничего не мог с собой поделать. Что-то в его облике было от Иуды, хотя как выглядит Иуда, Симбирцев не знал. Просто никогда не интересовался. Можно было взять в библиотеке «Огонёк» с репродукцией  «Тайной вечери» и разглядеть при желании. Желания не было?
Идём дальше, подумал Симбирцев, и взял следующий лист.
«Агентурное сообщение». Агент «Котик» сообщает, что автором поэмы о сионистской теории конвергенции является Пётр Байль. Он не скрывает своих симпатий к академику Сахарову, его жене Боннэр. Любитель антисоветских анекдотов с еврейским душком, балуется стихами. Разлагающе действует на молодых сотрудников редакции, особенно на слабый пол. В частности, постоянно вступает в сексуальные связи с практикантками газеты. 28 августа 1978 года.
В отличие от агента «Курносый, агент «Котик» звёзд с неба не хватал, в редакции отвечал за технические службы и работал исключительно за деньги. Не интеллектуал, но агент полезный и всегда готовый к сотрудничеству. Много дал материала на того же «Курносого». Вот и на Петра Байля вывел. Незаменимый, старательный агент. Сопоставив два сообщения, Симбирцев дал команду взять в разработку Петра Байля.
 
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 56/88.
5 отдел КГБ Латв. ССР.
г. Рига. «Строго секретно!».
15 сентября 1978 года.
С п р а в к а: агентурное сообщение получено в связи с поисками автора поэма «Конвергенция», имеющую антисоветскую направленность. Агент «Курносый», выполняя задание по изучению Ивара Скуиньша, в отношении которого имеется оперативная информация о его связях с иностранцами и о его родственниках, проживающих в США и Канаде, а также его окружения, в частности, журналиста Петра Байля, сообщает, что в разговорах Скуиньша и Байля очень часто обсуждается тема конвергенции.
Скуиньш Ивар Янович, 25 июля 1939 года рождения, уроженец Елгавы. Прописан по ул. Даугавгривас, дом 5, г. Рига. По учетам проверен. Его дед Ян Скуиньш проживает в США, в годы войны служил в частях ваффен-СС. Его брат Дайнис Скуиньш проживает в Канаде.
Байль Петр Семенович, 18 сентября 1950 года рождения, уроженец г. Риги. Прописан по ул. Озерная, дом 33, кв. 4. По учетам проверен. Журналист. Писал статью о творчестве И. Скуиньша. Главлитом были изъяты из статьи слова, сказанные скульптором Эрьзя, настроенного антисоветски, о несвободе творчества в СССР. Байль постоянно допускает в разных компаниях антисоветские высказывания, рассказывает антисоветские анекдоты. Женат. Жена Геллер Сара Моисеевна проживает с ним на общей жилплощади. Актриса Театра драмы. В последние шесть месяцев регулярно посещает синагогу.
Есть информация, что Петр Байль собирается эмигрировать из СССР по еврейской визе. Не исключен вывоз в багаже самиздатовской литературы.
       М е р о п р и я т и я:
- выписать задание на круглосуточное НН с целью выявить автора поэмы «Конвергенция»;
- выписать задание на мероприятия «С» с целью выявления связей Байля и возможных контактов для передачи поэмы за границу для публикации в антисоветских изданиях;
- при подтверждении данных о преступных намерениях разработать план мероприятий по пресечению деятельности Байля.
   
Глава вторая
«ПОД КОЛПАКОМ» КГБ

1.
Болтливый таксист, пока вёз Симбирцева, шпарил про памятник Свободы, будто хотели его снести. Симбирцев и сам знал из документов, что вопрос о сносе Милды и установке на этом месте 50-метровой статуи Сталина обсуждался. И кто, латыши, что ли, защитили памятник? Кто чуть ли не костьми лег, рискуя карьерой, а, может быть и жизнью? Русская скульпторша Вера Мухина, автор «Рабочего и колхозницы», что высится у входа в ВДНХ и, кстати, автор гранёного стакана. Что, сделали Мухину почётным гражданином Риги, как-то отметили её? Доску, может, прибили на милдин постамент – тогда-то и тогда-то хотели демонтировать памятник, но Мухина не дала? Да ни фига подобного! Раз русская, значит, оккупантша, хоть даже и рижанка! Психология маленького обидчивого человечка! И те, кто освобождали Латвию от фашистов, туда же – оккупанты. Те, кто за Гитлером пошли, думали, что даст им  независимость, как Ленин дал в 20-м. Хрен вам! Дураки наивные! Посадил бы тут фюрер своих наместников, а латышских мужиков забрили бы в СС подчистую, и – пушечным мясом – на русский фронт или в Арденны! А латышек – на работы в Германию, развалины Берлина разгребать. А сюда понаехали бы балтийские немцы, из тех, кого Гитлер вывез в 1939-1940-м, и была бы тут у вас полная «независимость»! От всего. И вот тогда-то  развитие латышской нации точно прервалось бы. А не с сорокового года, как орут разные недорезанные диссиденты.
Не больно-то вы пеклись о развитии вашей нации в годы Второй мировой! Сколько ваших полегло, кто стали союзниками Гитлера. Был удивлён, узнал в архиве, что рейхстаг последними защищали не немцы, а латыши из легиона СС. И дрались, гады, до последнего патрона! Сначала надавали как следует немчуре, которая готова была сдаться хоть русским, хоть американцам. Посдирали с домов белые флаги, что те вывесили, готовясь к капитуляции, били по мордасам их же «шмайссерами», кричали: говнюки, вы нас предали! Знали, что не будет пощады от русских. И те латыши, что воевали на нашей стороне, с ними бы не церемонились. Сразу в расход! Ну и что? Молодые, красивые, в самом, что ни на есть возрасте, когда только детей и делать – лежат в безымянных ямах сгнившими костями. Сделали свой выбор? Вот ваш генофонд! И где инстинкт самосохранения нации, где он?   
Или гордятся «лесными братьями», что наводили страх после войны. Последний очаг сопротивления большевикам! Фанатики! Лучше б о своих детях подумали, об их будущем, о своей нации. Симбирцеву, как жителю Ленинграда, чьи родители были в блокаде, тема фашизма была вообще омерзительна. Хорошо, вы шли против Сталина, против НКВД, против  депортаций в Сибирь, против «оккупации» своей страны. Но при чем тут евреи из Шауляя? 500 женщин, детей и стариков пришли из Литвы спасаться в Ригу от немцев. Прятались в Большой хоральной синагоге на Гоголя. Виктор Арайс (фамилия Арайс с латышского – пахарь, мирная профессия!) с дружками запер ее двери, облил синагогу бензином и поджег. Детей выбрасывали из горящего здания, а люди Арайса их убивали. Откуда такая ненависть к евреям? Никто ведь бывшего полицейского латвийской республики не уполномочивал на эту акцию устрашения, сам вызвался! И какая связь с советской «оккупацией»?
С января по март 1943 года команда Арайса расстреляла в лесу Бикерниеки 10 000 евреев. Нацисты в нём души не чаяли. Сделали  штурмбанфюрером СС, наградили Крестом боевых заслуг с мечами. «Что это за латыш, который не убил ни одного жида?» - говорил этот садист и параноик. Не освободи мы Латвию от Гитлера, тот повязал бы кровью евреев не только Арайса. Всю латышскую нацию. С кем поведёшься, от того и наберёшься. Пойдя на сговор с Гитлером, латыши могли стать народом-палачом, который прокляли бы люди всего мира. И никакой бы Райнис не отмыл их!
Оттого и взвивался Симбирцев, когда слышал про «красный фашизм», про пакт Риббентроп-Молотов, про «тайный сговор»! Про справедливую борьбу с «оккупантами». Со временем стал мудрее и ироничнее. Понял, что латыши и русские говорят на разных языках не только формально.
У малого народа и большого разные представления о добре и зле. В узбекском городке висел плакат: «Хочешь есть и сладко пить, надо партию любить». Симбирцев был в тех краях по работе. Спросил представителя райкома партии: это чьё творчество? Австор откуда? Тот: а хорошо, да? Сильно, да? Это наш местный поэт, не как у всех, да? Да, ответил Симбирцев, не как у всех. И колхоз имени Чемберлена был «не как у всех». Когда увидел, чуть со стула не упал: колхоз имени Ленина, колхоз имени Маркса, колхоза имени Энгельса. И тут же – имени Чемберлена. Кто, что? Оказывается, был создан в 30-е, назывался «Наш ответ Чемберлену». Райком сократил, «длинно», говорят. «Хорошо ведь, да? Что коротко?». «Хорошо-то, хорошо, а кто этот Чемберлен, по-вашему?». Как кто? Революционер!
И – на голубом глазу! Что врагом был Чемберлен, какая разница? «Хорошо, что коротко»! Нет, с малыми народами, с их представлением о прекрасном считаться надо, думал Симбирцев. И к той же Англии вопросы об «оккупации» Латвии. Подпиши Альбион пакт с СССР о коллективной безопасности, не было бы ни второй мировой, ни «оккупации». Англичане мастера всех ссорить и уходить от ответа.

3.
В чём был уверен Симбирцев, так это в том, что диссиденты-латыши  рубят сук, на котором сидят. Они что, на картошке выживут, на мясе-молоке? Без нас пупок надорвут, а тут ещё соседи, Литва и Эстония, им в конкуренты. Да, есть в Латвии колхозы-миллионеры – «Лачплесис», «Накотне», «Адажи». По 500-600 рублей зарплата у комбайнера! Но это что, их заслуга? Сплошь дотации от государства! Хорошо, перевели в Москву из Ставрополья Михаила Сергеевича Горбачёва, новый секретарь по селу. У него идея все смежные отрасли свести воедино с производителями. Хлеб собрал, за проданную булку получи. И с мясом-молоком так же. А не как у Жванецкого: я пуговицы пришивал, нет претензий к пуговицам? Я рукава строчил. Нет претензий к рукавам? Нет и хорошо. За конечный результат надо получать, а не за промежуточный… Рыбная промышленность? Ой, держите меня! Государство покупает рыбакам квоты на вылов, гарантирует сбыт. А если бы не помогало, куда эту рыбу деть и на что её ловить? Русские им, видишь ли, не нравятся! Пьянствуют, нет корней, сюда едут люмпены без родины! За всё на нас вину возлагают! А кто виноват в аварии поезда в феврале 1976 года? Скорый «Ленинград-Рига» столкнулся под Юглой с локомотивом по вине стрелочника. 46 человек погибло! Кто там на железной дороге работал? Ну-ка, ну-ка, какой национальный состав путейных бригад в Латвии? Янисы и Харрисы, Миервалды и Ритварсы? А где ж Иваны да Марьи? Латыши! А что ж не уследили, голубчики? Вот вам и латышский порядок, и основательность, и дисциплина. Хотя не исключено, что диверсия. Что потомки «лесных братьев» балуются, зарубки делают на прикладе, отлично, мол, еще 46 «оккупантов» на тот свет отправили!
На Лиепайском хлебном комбинате нашли в булках стекло. Само, что ли, туда попало? Ясное дело, чья-то злобная рука! Моряки-латыши бегут в Швецию. Случай был в лиепайском рыбколхозе «Большевик». Траулер  «Рауда», что ли, или «Сига», отчаливать должен, а матроса Харриса нет. Уже и пограничников прошли, и все бумаги на выход подписаны, нет его! Тут бежит, пьяный в дым, с чемоданом. Кинул на палубу, сам за ним прыгнул, свалился, ногу подвернул. А чемодан, долбанувшись о кнехт,  раскрылся – вся палуба в латах!
Хотел сбежать, жажда пожить «красивой жизнью» обуяла. Взяли. А на что надеялся? На политическое убежище? Литовец Симас Кудирка, радист, тоже вон надеялся. Мечтал остаться в США. На борту катера береговой охраны обратился к пограничникам: прошу политического убежища.
А тем, видно, возиться было неохота: ноу, ноу, ну и вернули на советский корабль. Загремел парень в лагеря на всю катушку! Не случайно обо всем этом размышлял Симбирцев. Это он так под кандидатуру Байля глубоко копал. Что вот такие, как он, речистые и головастые, со связями и с авторитетом в определенных кругах, любители  мутить воду, они-то и есть главные враги Симбирцева, из таких латыши формируют «пятую колонну», через них протаскивают свои замшелые идейки отделения от единого и могучего Союза ССР.
Симбирцев аккуратно положил в папочку, обозначенную как «Пётр Байль», оперативный документ и закурил. На Байля у него до черта всего. На его квартире сотрудники КГБ провели негласный обыск, в результате чего был обнаружен целый арсенал антисоветчины – журналы «Евреи в СССР», «Синтаксис», разрозненные листочки «Хроники текущих событий», несколько номеров «Континента», письма от известных диссидентов, которые этот умник хранил под матрасом и даже пара сотен долларов, выплаченных очевидно за какую-то или услугу врагам, или статейку. Нашёл, дурак, где хранить! С таким же успехом можно было бы разложить это всё на кухонном столе. В тот вечер Симбирцев решил для себя главный вопрос: Кандидов или Байль?
Он выбрал второго и был уверен, что не ошибся.
 
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ 15.
5 отдел КГБ Латвийской ССР.
г. Рига. Секретно!
Запись беседы А.И. Кандидова и корреспондента отдела спорта редакции газеты «Красный факел» А.Б. Мурченко. Запись сдалана на квартире по адресу: ул. Дзирнаву (Мельничная), 12, кв. 57. А.И. Кандидов  проживает по данному адресу с гражданской женой И.Е. Каплан, занимая комнату в квартире.               
 Расшифровка магнитной записи.
 Дело оперативной проверки А.И. КАНДИДОВА.
 С.Б. № 923. Том 2. Кассеты 7, 8, 9. Продолжительность записи: 28 часов. Расшифровка. Время: с 20.00 по 22.00.

«… так тебе скажу, исходя из своего не очень, скажем так, запредельного опыта, ну там, нормального, в общем, для человека моего возраста и средней пушистости: охмурить можно любую, даже самую эффектную и очень-очень красивую, прямо конфетку… (неразб.). …Женщина – это хищница. Девушка – тоже хищница, но помельче. И у той, и у другой задача тебя сожрать. Поэтому их жалеть нельзя ни в коем случае. Как можно жалеть тигрицу, если у нее клыки как вся твоя пятерня? Пожалеешь, а потом придется жалеть тебя. Понял?..  Ясно, как день, что самое главное в нашем благородном деле – вывести девушку на разговор. На такой легкий, непринужденный разговорчик! О чем? Ясное дело, если ты будешь ее мучить своим каратэ, это не проханже, как говорится. Безотказно - о литературных новинках! Ты книги читаешь? Или только кулаками машешь?
- Читаю иногда.
- Что ты читал в последнее время?
- Пособие по каратэ.
- Молодец, далеко пойдешь! Когда ты девушке скажешь, что читал пособие по каратэ, жди отлуп сразу. Ну, не нужен ей читатель никаких пособий. Ей нужен тот, кто читает романтическую литературу, так как они все до единой романтики. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. У всех добрая душа, глаза на мокром месте и необъятное, как вселенная, чувство жалости ко всему живому и сущему. Спокойно, не в этом смысле!.. Поэтому ты должен читать то, что читает она, шевеля губами и мусоля пальчиком страницы. Даже ногтем отчеркивают понравившиеся слова и выражения. Для тебе книга – что? Труд тяжелый, напряженный, мозги скрипят, плавятся, если не веришь, возьми Фолкнера «Шум и ярость», где тексты без запятых и абзаца. Ну и время провести или убить, так? Для нее, милой, воздушной нимфы, книга – источник ее знаний, опыт ее жизни, школа любви, если она правильной ориентации. Там, где целуются, женятся и разводятся, ссорятся, мирятся, любятся и страдают, там и ищи свою подругу. Там найдешь океан любви, бездну тепла и эвересты сострадания. Не ходи туда, где бьют друг друга по харе и мучительно ищут убийцу, тут не твой контингент, тут нет тепла, тут примитивное женское любопытство и ты там, как подопытный кролик с ушками. Нам туда не надо, там все по-другому и там не найдешь тепла и любви. Там бигуди, там плохо сваренный суп, грязный халат; короче, Склифосовский, туда не ходи...
Почему книга? А поговорить после «этого дела»? Без «поговорить» мир не полон и нет чувства глубокого удовлетворения, так называемого послевкусия. Хуже нет, когда утром в голове бьются две мысли: где мои штаны и где дверь? По книжным предпочтениям составляем психологический портрет объекта.
Отдельно идут почитательницы Фромма, Фрейда, Кьеркегора, Ясперса, Дос Пасоса, Кафки, Беккета, Рабле, Данте, Апулея, Плутарха, Ионеску, Маркеса, Карпентьера, Марселя Пруста, «Капитала» Маркса и «Манифеста коммунистической партии». Об их существовании вообще забудь. Как только услышишь: Маркузе, мировая скорбь, Олдос Хаксли, Йокнапатофа, Фолкнер, - бери копыта в руки и быстро беги прочь, чтобы не получить прививку комплекса неполноценности. Хорошо, что этих меньшинство, иначе процесс воспроизводства рода людского на одной шестой суши быстро бы заглох. Впрочем, кому и кобыла невеста: сиди тихо, сопи в две дырки, молчи, кивай на все согласно и надувай щеки.   
Мы говорим о развитых девушках, обученных грамотности, любящих и понимающих книгу, как любит хороший солдат Устав караульной службы. Мы договорились: тех, кто читают только ценники на товарах, ресторанные меню, надписи в уборных и похабные слова на заборах, мы принципиально не имеем в виду. Чтобы не сесть в лужу и не обидеть девушку, проведи разведку боем и определи: а читает ли она книги вообще и если да, то какие? Иначе попадешь впросак. Начнешь про какого-нибудь Эрве Базена, а она и знать не знает, кто этот Базен, путает с базедовой болезнью и с котом Базилио. Была у меня шикарная герла Танька из Пинска, очень любила романы Дюма. Не рассказывал? «Особенно, – говорит, - люблю «Виконт Вображелон». Каково? Или: «Графа Монте Карло». Нет, говорит, я ошиблась, дурочка: «Граф Карло Марло»! Ленка из Москвы мне доказывала, что Берлиоза раздавила старуха Аннушка. Ты, говорит, возьми Булгакова и перечитай: Аннушка его переехала, колесами! Ехала по Патриаршим и переехала! Впрочем, это фигня, можно простить. У нас в университете чудик доклад читал: Советский Союз разбил Хвастунскую армию. Чего о девчонках тогда!
Ремарк! Он один на все времена! Безотказен и бесхитростен, как «АК-47», автомат Калашникова, 1947 года выпуска, калибр 7,62 мм, патрон образца 1943 года, 7,62 х 39 мм., длина общая 870 мм., ствола 415 мм., емкость магазина – 30 патронов, прицельная дальность – 800 метров, масса с пустым магазином - 2 800 гр.
Никогда не забуду, как говорил зав военной кафедрой майор СидорЭнко, обучая нас, студентов-журналистов: «Такому дураку, как ваша группа номер пять «АК-47» противопоказан! Вас можно убить за ненадобностью, но «АК-47» незаменим! Вопрос старшему по команде: а почему? Отвечаю! Потому, что у этой железной конструкции мозгов больше, чем у всей вашей группы номер пять вместе взятой!.. Перейдем к точности… Точность стрельбы «АК-47» в хороших, подчеркну, руках, приближена к 100 процентам, в отличие от вашей группы номер пять, которая дает только кучность, то есть, переводя с военного языка на простой и доступный вашим мозгам, гражданский язык, срет кучно в гальюне мимо унитаза!..».
Но это так, ремарка из зала. И не надо морщить нос, жизнь состоит из разных сюжетов, хорошо пахнущих и не очень. Знал девушку, которая не могла сознаться, что хочет в туалет «по большому», крепилась, мучилась и вместо того, чтобы сбегать в кусты, вообще от меня сбежала и видимо где-то умерла от стыда. А все почему? Потому что наш народ диковат и в нем много ханжества. По рукам ходил в списках Набоков, там русский в Америке стеснялся дернуть за собой слив в унитазе, вдруг подумают, что он, как все, справляет нужду. Видимо нам, русским, кажется, что мы не как все, а по-другому.
Однако, продолжим наш курс лекций. Девушки попроще видят в героинях Ремарка себя, этим он им близок и этим надо пользоваться. Интеллектуалки его читают, презрительно кривясь. Так чемпион мира играет на ста досках с любителями, тихо презирая всю эту шайку-лейку, но не показывает при этом виду. Дядьке-немцу репродукционная часть населения СССР обязана поставить памятник прямо на пляжах Юрмалы, скольких гражданок он помог завлечь в прибрежные кущи темными ночами! Это такой наш парень, такой помощник в амурных делах, что я иногда просто охреневаю. Его книжки – бесплатные инструкции по охмурению всех и вся. Из ста процентов действует на 99: «…Знаешь, вчера Ремарка перечитывал». Как звучит, а? А далее – по выбору. «Что именно? Да, да, «Три товарища». Просто гений! Вот гений и все тут, снимаю шляпу перед этим господином. Как легко и удивительно просто описывает он своих героинь: «…Девушка улыбнулась и вдруг показалась Керну очень красивой. Он много бы отдал, чтобы поговорить с ней еще, но не знал, как задержать ее…».
Другой изведет тонну бумаги, а все без толку. Не видишь его героев! А тут – два-три слова и – образы. «Улыбнулась и показалась очень красивой!».
Ну, здорово ведь, да? И образы достоверные, настоящие, живые! Согласись, Маша (Наташа, Ира, Сиринэ, Лейла, Кристинка, Дайна и Леночка из Санкт-Петербурга), в героинь Ремарка нельзя не влюбиться! Неискушенных в такого рода разговорах девчонок даже этот пещерный анализ творчества романтика любви Ремарка валит с ног, как подсечка в футболе. Раз, два и они готовы. Но только тексты надо выдавать без суеты, как будто ты только что до всего этого допер.
 Никогда не ставь вопрос ребром: а ты читала? Ах, не читала!.. Даже если и не читала, тебе-то что? Ты, что ли, все читал? Зачем человека обижать, обвиняя в незнании чего бы то ни было! Не стоит на повестке дня задача оценить ее знания творчества Ремарка, которого, кстати, нет в школьной программе. Если и стоит, то другое. И оценку ты ей выставишь уже по совокупности, так сказать, заслуг.
С Ремарком держи ухо востро. Одну деваху я спросил: как ты относишься к творчеству Эриха Марии Ремарка? Её ответ на голубом глазу: «Я её обожаю»! Ну и что? Сам же Ремарк и виноват! На фига обзаводиться женским именем, вводить в заблуждение юные девичьи умы.
Сколько раз я использовал такой вариант: та помнишь, как у Ремарка? «Мне кажется, мы созданы друг для друга…». Так и мы с тобой. Не обязательно уточнять, на какой срок созданы – на вечер или до утра, и все такое. А теперь, глядя в ее недоверчивые пока глаза, надо подпустить какую-нибудь умную мысль, чтобы она, во-первых, осталась до утра, а во-вторых, сделала это осмысленно, по собственному, как она думает, желанию. Ты смотришь на нее долго-долго, внимательно-привнимательно, да так, что ей уже неловко становится, она же тебя еще не знает, вдруг ты забьешься на полу в падучей и что ей прикажешь делать? Тут важно не переборщить, а то сбежит. В самый правильный момент берешь ее за руку и говоришь с удивлением: нет, Ремарк бы тебя не смог описать. Зубы бы сломал… Морда б треснула, как говорит соседка тетя Дора про своего мужа Абрама, не помню, в какой только связи...
Ну, от такого пассажа все девчонки как одна очумевают и тянутся к тебе с вопросом: что ты, гад, хотел этим сказать? Она из Урюпинска, а тут Ремарк, что ей думать? Импровизировать не советую, лучше заготовить заранее правильный текст и его выучить, как Отче наш: ты так обольстительно хороша, что тебя невозможно описать словами...
Помни о национальном аспекте. Армянки, например,  доверчивы и легковерны, как дети и даже быстро шмыгнут к тебе под одеяло, все тебе сделают хорошо и правильно. Другое дело, что наутро в дверь могут постучать все ее четыре брата с ряхами 7 на 9 и, поздравив вас горячо и пылко с началом совместной жизни, спросить без задней мысли, где нам хотелось бы сыграть свадьбу – у них в Ереване или у жениха в Риге?
А все потому, что ты даже представить не мог, что, отлучившись в туалет, она первым делом побежила  названивать родичам о том, что сегодня вечером потеряет невинность по любви по такому-то адресу и с таким-то фруктом!
По этой же причине бойся карачаевок, черкесок, чеченок, ингушек, таджичек, киргизок, грузинок, азербайджанок, казашек, туркменок, аварок, кабардинок, балкарок, даргинок, лезгинок, осетинок северных, а особенно южных, где еще очень крепки патриархальные устои; это Печорин на заре колонизации Кавказа мог себе позволить взять в наложницы кавказскую пленницу, имея целый гарнизон солдат; сегодня такое не проханже и в лучшем случае тебя женят и увезут в аул, где заставят принять мусульманство и сделать обрезание, а в худшем твою башку найдут пограничники в водах Рижского залива. Проще и намного с жительницами Прибалтики, у них западный взгляд на это дело, они и сами ищут разовые контакты и тут важно не поддаться на провокацию, а быть сверху и диктовать свои условия, иметь полный карман презервативов; хорошо с веселыми и бесшабашными белорусками, которые просто любят приключения, с хохлушками нет проблем, они тебе как сестры, молдаванки хороши, как их «Молдаванешти», сладкие и приятно кружат голову; татарки отдаются легко, но расстаться с ними бывает трудно, не хотят, им подавай длительные отношения, стабильность, это, видимо, последствия татаро-монгольского ига, мы его с себя скинули, дали по носу Батыю, вот татарки нас и зауважали на веки вечные; малые нации – якутки, ханты, манси, удэге, каячки, кривичи там, лопари, алеутки мы в расчет не берем, их надо беречь и им надо запретить в законодательном порядке сексуальные контакты на стороне с людьми других рас и национальностей, разрешить только между собой, не то они просто исчезнут без воспроизводства!..
Есть простушки, таких бери за руку и говори им любую  задушевную херню. Да хотя бы слова из любимых моей Илонкой эстрадных песен. Берёшь репертуар Яноша Коуша или там Карела Гота и – вперёд:

Милая, милая.
Очень красивая девушка.
Может быть рядом,
Где-то близко она.

Бардов, на худой конец (двусмысленность!), вспомни, есть девчонки, которые на всё готовы, просто тают, когда ты им просто начнёшь декламировать: милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретимся с тобою?
Она ж думает, что это - только ей одной, а ты теперь не теряйся, отливай пулю любого калибра: про её удивительной красоты глазки (ручки, ножки, ушки, поворот головки, челочку, упавшую прядь, косу, носик, лобик, щечки, овал, анфас, профиль, губки, коленочку, изгиб пальчика, пяточку, спину, плечико, шейку, зубки, язычок, волосы, потом животик, пупочек, лобочек ну и далее - по списку), про то, что никаких красок не хватит, чтобы эту удивительность переложить на лист бумаги, и только успевай подхватывать на руки ослабевших от лести и комплиментов.

Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть, -
А я одно видел: - вы Джиоконда,
которую надо украсть!
И украли…
 
 Какая-то ведь, представь, попала под охмурёж большим поэтом. Подругам будет показывать: Клавк, а эти стихи Володька про меня написал! Как кто, Маяковский! Вот те и не может быть!.. Все: да ладно, чем ты лучше других?
То-то и оно, что поэту виднее, кто лучше, а кто хуже, он на таком высоком постаменте стоит на площади имени Маяковского!
   
Глава третья
ПОВСЕДНЕВНЫЕ ЗАНЯТИЯ ГЕНИЯ

1.
Мы с Зиловым подсчитали за бутылкой: полнашей конторы уже «там»! Не «там», как в сталинское время, когда этим словом обозначали тюрьму или лагерь, а «там», в смысле, за бугром. Среди ста пятидесяти тысяч выехавших в середине 70-х на ПМЖ, человек 10 из «Красного факела». И на Брайтон-бич тоже наши есть. Зав культурой, предшественница Милки свалила в Тель-Авив, и уже прислала с дюжину моментальных фото – я и наш дом, я и мой новый авто, семья моя за круглым столом, который ломится от яств!

Фотокор с русской фамилией Гоголев, вдруг оказавшись в одночасье евреем, укатил, собака, в Иерусалим (его провожала целая стайка красоток – он их на улицах цеплял, говорил, что ищет фотомодели, а потом тащил к себе в фотолабораторию, моделировал там их на коже продавленного редакционного дивана). Стас Копошонник в Калифорнии, Илья Муроль – мотается между США и Канадой. как цветок в проруби. И все счастливы и довольны. Но они-то евреи, какая у них родина? Где лучше, там и родина…

Зато какие сюжеты - Шекспир плачет от зависти! Отдел науки в полном составе сидел на чемоданах; у Зямы, автора шикарной статьи "Быть и казаться", правда, осечка вышла – квартиру загнал, библиотеку загнал, мебель тоже, - одну ногу занес на Манхеттен, а за вторую кто-то зубами впился. Он оглянулся: ба, да это же бывшая жена, тихоня, скромница, гостеприимная домушница, узнав, что муженёк решил свалить из СССР, подала на алименты – за все восемнадцать лет, прожитых их сыночком без папы! Сел наш Зяма на крылечко и заплакал горькими слезами: он уже и деньги кому-то отдал, чтобы за бугром долларами взять – ни кола, ни двора.

Вот тебе быть и казаться! Человек предполагает, Бог располагает.

Уж не помню, как уехал, и уехал ли вообще, а может, на Луну улетел или в Даугаве утопился, его давно никто не видел, из редакции Зяма уволился и – пропал, короче, казак! Ходят слухи, что его прячет у себя Петька Байль. Вряд ли. Петька не из тех, кто кому-то помогать станет, даже своим. Ему интересен только он сам. Характер у него, прямо скажем, говнистый. Для него нет авторитетов. Была, помню, такая история. Года полтора назад из Москвы в Ригу приезжала одна знаменитая чумичка. Якобы, руками  излечивала все болезн, какие только есть. Возила по стране пару-тройку кликуш, которых, по её словам, излечила от лейкемии, рака и псориаза. Те смотрели на неё собачьими глазами и, по кивку обнажив ступни, голосили, что вот, матушка-заступница, целительница, только прикоснувшись к их болячкам, сняла и струпья, и даже бородавки.

Целительница, хорошо одетая тётка в золотых украшениях, вытягивала ладони и требовала гасить свет.

-От моих пальцев исходит сияние! Глядите все! Ну, ну?

Свет гасили, сияния не обнаруживалось, но наши болваны в один голос утверждали: да, да, есть сияние, видели всполохи, биополе страшнейшее, просто какие-то невероятные способности! Все молчали, чтобы не оказаться в дураках, а Петька, которому всегда больше всех надо, возьми и заяви – херня, мол, всё это, ни одному слову не верю, всё материально, а это – химера и самореклама.

Чумичка пошла на него, вытянув перед собой руки, как панночка из «Вия». Распростерла над Петькой крылья и заявила, что поймала его биотоки и сейчас все бляшки на Петькиных ногах исчезнут. Тот снял свои нечищеные три года «скороходы» марки «Латвияс апави» (Латвийская  обувь) и все носы позатыкали. Бляшек, действительно не было, на что целительница заявила, что это  благодаря её вмешательству. Петька ответил, что и это всё херня, что у него нет также геморроя, сифилиса и менингита, а что касается геморроя, если целительница желает, он может сию минуту предъявить доказательства. Тогда она сказала, что усыпит Петьку. Месяца на два-три, чтобы не молол языком и не мешал его излечению.

Дескать, ей это не фиг делать, а усыпить обязательно надо, потому что иначе не излечить, очень агрессивная, не идущая на контакт среда, отторжение позитивной энергии. Начала делать над ним пассы, а Петька не даётся, хохочет. Кликуши, глядим, за спину к нему подбираются и подножку норовят подставить. Он им: э-э, не-ет, кошёлки базарные, не на того напали, врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»! Ну и дёрнул из орудия главного калибра, да так, что кликуши по углам разлетелись!   
Короче, опозорил целительницу, та бежала от него, затыкая нос и проклиная всё на свете!   
 

2.

А вот и Петька, лёгок на помине! Идёт навстречу собственной стокилограммовой персоной. Как в песне: на меня надвигается по реке битый лёд, на реке навигация, на реке пароход. Большой, лохматый пароход, трубой чадит и почему-то один, без эскадры сопровождения, без толпы почитательниц его таланта, которые вокруг него всегда вьются: ах, Петя – гений, ах – талант!

Как Элвис Пресли, разве что без гитары. Думал, разойдемся, как в море корабли: привет-привет, пока-пока, спасибо, не намял бока! Он меня вообще не замечал, как и всю нашу юную газетную поросль, а тут вдруг, - р-раз и курс мне заступил; стоп-машина, по носу - айсберг!
 
Но – поздно, и «Титаник» утыкается в Петькин объемистый живот.

- Хайль Гитлер, гаупштурмфюрер, - это мне, русскому, еврей говорит! – Ты, я слышал, в кружок записался?

- В какой кружок?

- Юных друзей жидов!

- Не понял!

- Да и не надо. Всё про тебя знаю. Разведка еврейская донесла, «Моссад». Решил жениться на еврейской девушке и свалить за бугор? Не бойся, никому не скажу, хотя девицу жалко!

Как обухом по башке! Я даже растерялся, промолчу, решил. А что говорить?
   
- Всё верно рассчитал, химик Мендель, он же Дмитрий Иванович Менделельсон! Женишься на Илонке, свалишь на Манхеттен, а оттуда разойдетесь, как в море корабли, разбежитесь в разные стороны по странам и континентам! И - никаких проблем! Внедришься, обрастёшь связями, рацию настроишь, и пошёл шпарить открытым текстом: «Гутен морген, гутен так! Москва, Москва! Агент Шишкин ищет связь!Передаю секретную информацию, день положите в дупло дерева...».

- И при чём тут Илонка? - спрашиваю я не очень дружеским тоном.

- О-о, Конёк-горбунок, прямо! Аж дым из ноздрей, услышав милое имя! «Любовь, любовь ревнивая, слепая, одна любовь принудила меня…». Пушкин, кто не знает, но не «Капитанская дочка». Только ничего у тебя не выйдет.

- В смысле?

- Уйдёт она от тебя, Вася (это у него манера такая всех Васями звать). Не сегодня, так завтра, как пить дать уйдёт. Потому что так и должно быть.

- С какого это привета?

- Еврею еврейка, а русскому – русская. Понял, Вася? Запад есть Запад, Восток есть Восток, как завещал товарищ Редьярд Киплинг (первостатейная, кстати, сволочь, расист, но за «Маугли» ему отдельное спасибо, за «Маугли» эту английскую собаку любят и взрослые и дети, все ему прощают) и никогда они не сойдутся. Ну, может на месяц-другой, а потом – разбегутся в разные углы. Хау, я всё сказал! Давай, переваривай, ответы на вопросы потом!

И величественно понес свой живот дальше по коридору.

- Э-э, Пётр, стой! Давай, объяснимся.

Он пожал плечами: с чего это нам объясняться? Ты, говорит, скажи мне, Вася (опять Вася!), ну за каким хреном тебе еврейка? Вечно всем недовольная, с претензиями в размер Домского собора? Вокруг же бегают всякие другие! Латышки, полячки, хохлушки. И у всех в трусиках тоже есть эта маленькая штучка, ничем не отличается от еврейской. И на фига тебе семитка?

Еврейка, говорит, это такой капризный агрегат, как «запорожец», не приведи, Господь! К ней сколько живёшь, столько и подход ищешь. Двигатель сзади, багажник спереди. Мука вечная! И всё время надо что-то изобретать, давать ремонт, подкручивать, подвинчивать, добиваться её изо дня в день, веселить и развлекать! Чтобы потом соседкам до старости рассказывала: "А вот мой Мойша в октябре 1947 года такое учудил, такое, что, ой, не могу, сейчас описаюсь от смеха!"
   
- Кто описается? Ты?

- Да нет, жена Мойши.

- Какого еще Мойши?
- Условного. Как «условный противник». Ты ведь не обрезанный?
- Бог миловал, - испугался я самой мысли об этой дикой вещи.

- О! Слышу голос из прекрасного далека! Вот он, настоящий, латентный, нет, не педераст, а лучше – антисемит! "Полицай Грицко, вы антисемит? Да ну вас, гражданин судья, какой я антисемит, я просто жидов убивал!.." И ты хочешь, чтобы с тобой сошлась навсегда еврейская девушка? Чтобы ваши тела сплетались в чудном экстазе до пенсии? Держи карман шире! Она ждала, ждала, ждала, потом взяла и родила… А он бодрился, бодрился, вынул хрен и застрелился. Уйдёт она от тебя! Помяни мое слово. Сбежит из-под венца.

- Почему?

- Да по кочану! На хрена ты ей нужен, не обрезанный? Сделал бы обрезание, минутное ж дело, чик-чик, и всё в ажуре. Туды-сюды, не так страшно, в синагоге вон за десять минут – готово. Домой пришёл, гордый, как солдат-победитель с фронта, снял штаны: смотри, Илоночка, на какие муки и жертвы иду я ради тебя и нашей неземной любви! Она – бряк в обморок. Ну, ты её водой из ведёрка, только аккуратненько так, причёску не повреди, еврейки не любят, когда им прическу портят, окати с ног до головы, приведи в чувство – смотри, родная, как я тебя люблю! И – гляди сюда – свой вещдок на стол, в подтверждение! Она: о, мой герой, из-за меня такие жертвы? Ты - человек с большой буквы! Мересьев! Тот без ног, а ты – без этого дела. Дай-ка я тебя поцелую - сказала Гелла и вылетела в окошко - это я так, к слову. И началась бы у тебя неземная жизнь! Пироги б пекла, как робот, без перерыва, с утра до вечера, ноги б тебе мыла в стиральной машине. Вот вы, ****ь, русские, всегда думаете только о себе.
 
- Слушай, - говорю, внутренне ежась, - а это больно?

- Ноги в стиральной машине? Да не, удовольствие. Только не включай «отжимание».

Терпение, говорю я себе и говорю с иронией:

- А обрезание? Тоже – удовольствие?

Петька глядит на меня серьёзными глазами. Качает лохматой головой.

- Хуже гестапо! Гоям такое и не снилось. Страшнее, чем дзот фашистский заткнуть жопой. Каждый обрезанный имеет право на дополнительный паёк, на билет в кино без очереди и ношение на пиджаке знака "Донор СССР" Потому как не каждый вынесет эту изощренную пытку!

- А серьёзно?

- Я что, шучу? Иди, сделай, с работы вылетишь, пробкой! Правда, не убьют, уже хорошо.


4.
     Убивать за обрезание начал царь Антиох IV. Он первым наложил запрет на этот иудейский обряд. Следующим запретителем был император Адриан - и тогда восстал народ Бар-Кохбы. Это мне уже Петька Байль рассказал. Когда получило распространение христианство, обрезание стало знаком различия между иудеями и христианами. Геройски вели себя марраны в Испании, они готовы были умереть, но произвести обрезание своим сыновьям. Матери искусственно вызывали у новорожденных воспаление мочевого канала, и это был скрытый предлог сделать необходимую операцию. Испанская инквизиция тоже ввела запрет на обрезание. Мараны из Испании, рассказывал Петр, мало переживая, понимаю я его или нет, тайно ехали в соседние страны и там проходили  этот обряд. На границе их хватали и подвергали унизительной процедуре досмотра. Если обрезан - тащили в каталажку.

      При Гитлере быть обрезанным означало попасть в печь. Многие обрезанные евреи шли на болезненную контр-операцию, снова оттягивали кожу, чтобы скрыть свою принадлежность к иудейской вере. Кстати, так поступали в древности евреи-участники Олимпийских игр; ведь они соревновались в чем мать родила.

      - А я слышал другое про обрезание.

      - Не по «Маяку» случайно? Или в программе «Время»?

      - Да нет, - отвечаю легкомысленно, не думая о последствиях, - Зилов сказал.

      -  Кто-о? Зилов? – Петька чуть трубку не проглотил вместе с дымом! И  кашель его пробил. Не может он слышать этой фамилии! Конкурентный отдел – раз. Взаимная антипатия двух ядовитых гадов – два. Один – гремучая змея, второй – чёрная мамба. Яду у обоих – вёдра. Этим ядом они обмениваются при встрече. – Он что, решил обрезаться?

       - Хорош молоть, Пётр!

        А Петьку уже не остановить, пошла писать губерния!

      - Э-э, да ты не знаешь своего шефа! Если он чего решил, то выпьет обязательно. Не иначе всё продул в картишки и поставил свой конец на кон. Еврею в катране! Три рубля против члена! А тот говорит: «Не-е, если не обрезанный, то не в счёт!! Нет, я в ауте! Бегу диктовать соточку строк на первую полосу: «Член редколлегии Зилов режет член! Демонстрация чудесного исцеления от идеологического вируса. Главный антисемит Советского Союза принял жидовство!» Новость покруче высадки на Луну! Представляю этого Кинг Конга, совершающего обряд брит-милла! Мороз по коже, бр-р! Пойду, Милке расскажу.

       Так входят в мир слухи и сплетни. У Игоря с Петром отношения чуть теплее, чем у кошки с собакой, и я получается, между Сциллой и Харибдой: сдвинутся и меня сплющат. Стоп-машина! Обрастёт дело всякими хохмами, мне ж Игорь не простит сепаратных отношений с отделом конкурентов. Надо бы подальше от этого баламута, но любопытство пересилило: кто лучше его объяснит, что за народ такой – евреи?

       - А ты знаешь, - говорю, - что Зилов наполовину еврей?

       - Полужид? Кто, Зилов? Да ты что!

       - Ну да, по бабке. Или по деду.

       Петька даже присвистнул.

        - А я-то думаю, отчего он такая свинья! Полукровка? Ну, надо же, открытие Америки!

       Вот девушка с газельими глазами
       Выходит замуж за американца.
       Зачем Колумб Америку открыл?

      Это у Петьки ассоциация такая. Только при чём тут эти грустные строки? Лучшая отмычка к Петькиному интеллекту – сделать бровки домиком и всплеснуть руками: Петя, ты гений! Петя, расскажи! «Петя-петушок, масляна головушка, выгляни в окошко, дам тебе горошка!». А высунул, хватай его тепленьким. Тогда Петя как весенний сугроб – у-у-ух и, теряя всю свою осанистость, холодность и недоступность, словно облачается в невидимую мантию ментора; тут он начинает вещать, пересыпая изложение малоизвестных фактов из самых разных областей, отборным русским матом, если видит, что слушатель не соответствует уровню его эрудиции; у него это называется «пометать бисер перед свиньями».   

       - Слушай, Петька, ты всё знаешь… Почему евреи носятся с обрезанием? Как с писаной торбой? – Это я забрасываю удочку. – Зилов, например, убеждал, что из гигиенических соображений. А я слышал, что дело в религии.   
      
       Петька смотрит на меня, открыв рот. С плохо скрытым изумлением, смешанным с брезгливостью - он вообще человек недобрый, желчный, закрытый, характер у него неуживчивый, над всеми зло насмехается, ничего святого, никогда никому и ничего. Такие в нашем пионерлагере держали под подушкой мамину еду и ели по ночам; всегда сам по себе.

      Я, например, про него ничего не знаю, хотя не первый год с ним в конторе: с кем живет, где живет, на что живет? Зилов, тот тоже закрыт, но не на сто процентов. Весь на виду с его картами, пьянками, безденежьем, дурью в башке и прямотой, всё сам расскажет, ничего у него не держится, как у курицы в одном месте. А Петька из другого теста, всё знает, всё умеет, но – к нему не подходи на пушечный выстрел, отбреет и высмеет. Хотя в журналистике второго такого поискать. Он себе на уме, и я не исключаю, что у него будущее большого писателя, и ради этого будущего он не расплескивает вёдра своего интеллекта на нас, серых и сирых.

      - Все с вами ясно, товарищ, влип? Из-за романа с жидовкой! Да-а, Вася, любовь зла, придется тебя обрезать. В переплетном цехе есть ха-ароший резачок. Берусь исполнить обряд обрезания коллеги. Завтра в девять, ровно в девять. Отель «Мажестик». Я ж тебя сто раз предупреждал – уйди от еврейки! Останешься с носом вместо члена!

      - Ты сам-то обрезан?

       - Я-то? А как же!
 
       - Да ладно врать! Может быть, и в синагогу ходишь?
 
       - Ну не в мечеть же!
      
       Пожал плечами и продекламировал:

       Вчера пришел ко мне Баксмахер,
       Благонамеренный еврей.
       Читатель ждет уж рифмы на…   
       Ну вот, возьми ее скорей.

       - Да ладно, - говорю, - умничать. Тоже мне царь Соломон, слова в простоте не скажешь.
    
      5.
      Был, был наш Петька обрезанным! Еще бы этот гад был не обрезанным, если он делает все всем назло. Если «нельзя», он в первых рядах. А где можно, куда зовут, ему не интересно. Пижонство чистой воды. Первым делом поставил меня на место меня: а знаешь ли ты, Вася, как жили в СССР евреи даже не в тридцатые-сороковые, а в пятидесятые!
      
      - Мохелов, - говорит, - кидали в тюрягу.

      - Кого кидали?

      - Мохелов! Не в курсе, кто эти добрые люди?

       Я честно пожал плечами: откуда?

       - Та-ак. И этот безграмотный гой живёт с гордой еврейкой! Чудеса в ермолке! Да я б тебя такого неграмотного давно в реке утопил, какая от т ебя польза бедной девочке Илоне? Мохел, Кандидов, - это тот человек, который делает об-ре-за-ние другому человеку, не себе, хотя и такое было в истории многострадального Израиля! Мохела не путать с мохером, хотя это словечко звучит смешнее, когда речь идет про обрезание, – мо-хер.
         Мохел, оказывается, - главное действующее лицо в этом священном для еврея действе! Это тот смелый парень (а иногда и смелая бабушка), который берёт в руки острый ножик, оттягивает пальцами крайнюю плоть, и – чик-чирик, как юродствует Петька, посвящён, гуляй, Вася, теперь тебя всё простят, даже если перейдёшь улицу на «красный». Завяжи пипиську на неделю, потерпи, писать будет трудно и неловко, пей поменьше, про женскую штучку забудь надолго, зато потом, через года и века, всё будет хорошо!
   
        - Мохел, Вася, у евреев самый уважаемый человек, авторитет. Уже в талмудические времена мохел должен был быть профессионалом; в наши дни в большинстве общин мохел проходит соответствующую медицинскую подготовку.

       Мотай, - говорит, - на это дело! На ус, а вы что подумали? Родит тебе Илонка жидёнка и скажет: «Отведи нашего мальчика к мохелу,», а ты и знать не будешь, куда это. И пойдешь куда глаза глядят. А куда ты денешься! У наших жидовочек именно так: или-или? Или ты мой, или – в Даугаву башкой.

      Я промолчал, представив вдруг перспективы. Петька, помолчав о чем-то о своем, продолжил:
    
       - Лучший друг евреев Сталин сажал смелых мохелов в тюрягу, а родителей обрезанного ребенка увольняли с работы. Чтобы неповадно было обрезаться. И все бздели делать, а кому охота рисковать жизнью? А вот мой папа не забздел, хотя он не герой был. Это дедушка ему плешь долбил каждый день как дятел: «Синок, ты должон соблюсти еврейский закон!» И пугал моего бедного папашу, что тот, кто не исполнит этой обязанности, подлежит раввинскому суду. А папаша мой, кстати о членах – член КПСС на минуточку, военный хирург-полковник и главврач больницы. Как же он должен был вертеться!

       - Пошел?

      - Попробуй, не пойди. Дедушка б его в пять минут лишил наследства! Кстати, сегодня в Израиле, это для антисемита Зилова информация, очереди из бывших советских начальников - на обрезание. Спохватились хлопцы! Здесь страшно было, а там – пожалуйста, хоть под наркозом, хоть без наркоза, комфортно, безопасно, герои, тьфу! Эх, бледнолицый русак Кандидов. Тяжела и неказиста жизнь народного артиста. А жизнь еврейского народа тяжелее и неказистей в миллион раз. Караул среди акул! Пожалей ты Илонку, жемчужинку еврейского народа, уйди от неё, не мучай девушку. Или стань иудеем, сделай обрезание. И будет, как у Новеллы Матвеевой:
 
       Посадили на полянку, воспитали как цыганку.
       Позабыла все, что было и не видит в том потери.
       Ах, вернись, вернись, вернись,
       Но оглянись, по крайней мере!

      6.
      - Знаешь, за что я родину разлюбил?
      
      - Ты?
      
       - За то, что врёт родина на каждом шагу. Тасуют колоду туда-сюда, создают ощущение, что еврейский вопрос решен.
      
        - А что, не так разве?
       
        - Ясный хрен! Решение национального вопроса, - это когда не шишкам отдельным хорошо и спокойно, а всем простым людям. Чего сейчас бегут из СССР, глаза с блюдца? Боятся! Антисемитизма, хулиганства, всякой этой херни. Погромы еще когда были, а память живет в поколениях!.. И скажи ты мне, еврею, прямо: за что меня так фалуют твои братья? «Жид пархатый», «морда жидовская», «жидовня»? Чем я отличаюсь от них? Ссу я, как они; ем вилкой и ложкой, а не руками, воздух пари людях стараюсь не портить, на толчке сижу, как все, а не лежа; жену имею теми же способами, что и вы, она у меня на руках не стоит, а предпочитает лежа на спине, у меня два яйца и один рот, два уха и две ноги; жру ту же еду, что и вы; пью ту же водку, что и вы пьете, говорю даже и пишу на одинаковом с вами языке; ношу трусы и носки; заметь себе, презерватив снимаю после всего, а не ношу его для красоты; курю, как и вы, трубку, в жопу ее не сую. Но при этом я, по паспорту – жид, по веревочке бежит, а ты – русский. И если будет погром, то громить будут меня, а не тебя.
       
        - Слушай, какой тебе погром? – Тут я вспомнил разговоры Илонкиных родичей на кухне, их вечные страхи и пожал плечами. – Какая-то еврейская вселенская паранойя!
       
         - Э-э, милый друг, как сказал бы Мопассан, наивный ты человек! Если не будет колбасы в магазинах, водки не будет, тепло отключат зимой, покажут пальцем не на тебя, русского, а на меня – бей жида пархатого, он все или сожрал, или, что еще хуже, под матрац спрятал, чтобы завтра перепродать! Чего  смеешься? Смейся, паяц, над разбитой любовью, досмеёшься, когда вольешься в еврейский коллектив! Если бог кого решил наказать, лишает к хренам разума. А вы, русские, давно разум потеряли.

      - Конечно! Ты как в лужу пёрднул!

       - Разве не так? Да вы - стадо! Что скажет вождь, очнувшись от старческой дрёмы, туда и идёте, то и творите. Скажет: иди, Кандидов, рви армян или там чеченцев, порвёшь не задумываясь, мозгов-то нет, пропил и даже не спросишь: Петя, а на хрена их рвать, за какие-такие провинности? Они в чем виноваты, что ты, русский Вася, деградировал? А не надо своих баб превращать в проституток и пить водку стаканами. Мне говорят: евреи русский народ споили! Смотрите, какие ужасы, сплошь и рядом кабацкие бунты – жгут евреев-шинкарей, те  пьянчуг догола раздели, взяли за водку будущий урожай, скотину, даже жён и детей. Русский человек из-за них в долгах как в шелках. Твари? Согласен. Нелюди? Так точно! Но давайте-ка разберемся беспристрастно, высокий суд!  Вот кричат на всех углах: еврей русского споил! Но ты-то сам не пей, рот не разевай до ушей, увидев стакан, да ты зашей свой рот поганый – да хоть из принципа и слепой ненависти к жиду! Не вопи, как еретик на костре: за этот тост до дна! Выпил рюмку, выпил две, заткни бутылку паклей, шишкой, да хоть пальцем, иди отоспись!  Ни хера подобного. Пока не упьётесь в дымину, не успокоитесь. Хуже, гаже русского алкаша нет ничего на свете. Только алкаш-жид. Ну, это клиника. Это как еврей-сварщик.
 
      - И к чему весь этот пафос?

      7.
- К тому, что у вас во всём жид виноват. А что, он тебя учит гранёный  стакан глотком, залпом? Орать, пугая детей: после первой не закусываю! Ваш, бля, казачий пророк Шолохов: да я вообще не закусываю ни после первого, ни после второго, ни после третьего стакана! Солдат Соколов, етиомать, герой нашего времени! Обучил на свою голову, так теперь и пьют! Как дети, ебит твою, легко управляемы, в любую авантюру с головой. БАМ? Пошли на БАМ! Речки повернуть – не хер делать! Озёра осушить – пожалуйста, осушим, наливай! Целину вспахать – да запросто! А Нечерноземье, где всегда был хлеб – по боку, пусть, как Атлантида в дыру провалится, со всеми бабками и дедками. Мне говорит антисемит Зилов: евреи не способны созидать, они способны только разрушать. А русские - созидатели? Чего ж у них колбасы даже нет?
Граф Витте, делает он экскурс в историю, конец 19 века, премьер-министр. Отнял у доброго старичка-еврея кабак, ввёл государственную монополию на продажу водки, забрал розничную торговлю. Сколько, сто, двести тысяч торговцев водкой (евреев) уехали в США. Их президент взмолился, письмо писал русскому царю: да заберите ваших, мне их селить  некуда! Ничего, расселились! Устроились в Америке и страну подняли. Теперь Америка – оплот демократии и процветания, новая еврейская цивилизация.
- А тут? Погромы, вечные погромы…
 - Дались тебе эти погромы!
 - То явные, то скрытые и у всех в голове одно: убьём жида, спасём Россию. Залезем к нему в подпол, всё заберём и будем сыты на веки вечные! А что в итоге? Ну, залезли, забрали. И что? Ни тебе колбасы, ни тебе свободы. И опять всё не так и в руке пятак. И всегда здесь так будет.
- Накаркаешь!
- Хочешь прогноз? Через тридцать лет проверишь. Если жив буду, выставишь бутылку. Я, конечно, не Ванга, но не сильно ошибусь. Слушай и запоминай! Значит, евреи отсюда сбегут. Практически все. Самые умные, самые трудоспособные, самые-самые, короче. И баб своих заберут, чтобы вы рот на них не разевали. К концу 80-х вообще голодать будете, как в тридцатых. Будете вон подшивку газеты доедать. Друг друга убивать, потому что евреи уедут, а кого бить? Некого! Азиатов будете, кавказцев. Те – друг друга. Что, не так? Те два-три еврея, что останутся, самые бедные, самые жадные и трусливые, хитростью и коварством приберут всё к рукам, им не с кем будет конкурировать. Всё скупят на корню! Большой театр? Заберём, сделаем там отель! Домский собор - тоже, под склад сгодится. Хвалёный подводный флот переделают в яхт-клуб. И будут с вас дань брать – девственницами и нефтью, этого добра какое-то время будет хватать. Я это к чему? К тому, что тебе, Кандидов, зачем-то понадобилась информация про обрезание? Так?
- Так.
- Решил свалить за рубежи Родины, так? Прикрывшись жидовочкой, как живым щитом? Если так, во тебе моя рука, молодец, одобряю! Мыслишь как еврей, стратегически! В СССР приличному человеку делать нечего, отсюда надо бежать. Тут никогда не было и ни-ког-да не будет ни свободы, ни равенства, ни справедливости. Тут всегда будут зависть, жлобство, жестокость и чинопочитание, возведённое в религию: ты – начальник, я - дурак! Такая, ****ь, затейливая территория любви, заповедник гоблинов и такой вы народ-богоборец!
- А за такое можно и в лоб.         
- От тебя, что ли? Бей, если я не прав, бей. Я не обижусь. Ты думаешь я против дружбы народов? Хера вам. Не дождётесь! Я в компании выступил, так женщины на меня обиделись: фи, говорят, Петя, как не изысканно! А что я сказал? Я сказал так: тем, кто народы баламутит, держит в неведении, смущает их, друг на друга науськивает, я не тюрьму бы давал, не каторгу, а…
- Расстрел?
- Расстрел, это само собой. Но перед этим делом я брал бы ножик и на их тупых лбах вырезал одно умное слово: «му-дак». И кандидатом номер один был бы твой Зилов!
- Слушай, зря ты так. Он же Ваньку валяет, видно невооружённым глазом. Простой человек, лишь бы языком молоть.
- От таких простых самый главный вред. Ты думаешь, погромщики сложные, высокоорганизованные люди? Алкаши, работяги. На работе устали, пришли домой, ужина нет, жена с евремм сбежала за пучок сельдерея. Взял топор, собрал соседей, пошёл жену искать. А все евреи на одно лицо. Как тут разобраться, кто бабу увёл? А, думает и хер с ним! Давай всех мочить, ненужный ведь народишко, сорняк, нико и не заметит. Ты, кстати, не в курсе истории с Михоэлсом?
- Ну, не до конца.
- Не до конца! Тут, собственно, конец один: если мы печатаем, значит,  не совсем тут одичали. Если не печатаем, зай ге зунд, как говорится, большой привет большому БАМу, лавочку можно прикрыть и членам редколлегии припечатать на лоб: «му-дак». И распространить этот метод воздействия в виде наказания за всё. Если, скажем, Кандидов, «жидом» меня обозвал, ему и полагается. Дёшево и сердито.
- А если твой жид меня обзовёт? «Русской свиньей»? По пейсам гладить?
- Э-э, нет, товарищ далёкий. Еврей такого не скажет никогда, жид он и есть жид, он хитрее, изворотливее и он умнее вас, гоев. Он не дурак и, как я с тобой, дискуссию водить не будет. Будет молчать в тряпочку, но не потому, что трус и в генах у него вековечный страх перед погромом и перед пьяным Ваней с топором. А потому, что у него дел по горло: думать о заработать, о том, как копеечки дать под хорошие проценты гоям, которые в карты проигрались, Зилову, к примеру. Даст, а потом будет  сытно жрать курочку, чесать пузо, бабу свою ласкать и строить далекоидущие планы.

8.
- А у тебя какие планы? - задаю я ему вопрос.
- У меня-то? Да как у всех, кто тут живёт и мучается:

Я планов наших люблю громадьё,
размаха шаги саженьи.
Я радуюсь маршу, которым идём,
В работу и в сраженья.

То есть, говорит, работать и сражаться. Вот и все планы. Но не выдержал, видимо, какую-то струну я у него задел:
- Планы! Ты кто, Байбаков, Госплан? Планы ему подавай! У еврея план не на пятилетку, а на пятидневку – как завтра выжить и как послезавтра с****ить!
- Да уж, незамысловато.
Он оскорбился:
- О, голос старшего брата-алкаша! Откуда тебе, гой-еси, знать, с чем едят евреев?
- Да с мацой, с чем ещё!
- Вот, вот. Твой интерес к евреям мне понятен. Пока с жидовкой шашни крутишь, всё будет интересно. Влюбишься в чувашку, будешь читать только Якова Ухсая и думать только о чувашском пиве. Окрутит тебя осетинка, станешь осетином. О, Коста Хетагурова, о, моя Осетия, чудесный край! Горы и долины, а какие пироги! А если латышка мозги засрёт – в хор побежишь, про петушка петь: «Кур ту теци, кур ту теци, гайлитис ман?». Будешь шпарить Райниса по-латышски, Аспазию, Чака, Судрабкална и доказывать с пеной у рта, что Домский собор выше Останкинской башни. Всё это, брат, мы проходили.
- Ты про что?
Он пожал плечами:
- Грустно это. Никто никогда на этом шарике ни с кем не сойдётся. Так и будут порознь: ты – еврей, я – русский. И ненавидеть чужих. Сидеть за высоким забором, вывесив табличку: «Берегите жопу, злой лазерный робот!». У цивилизации, записывай мою умную мысль, нет перспектив. Войны и запустение. Для драки всегда будут причины. Религии, деньги,  форма носа, запах пота, ацент, - миллион причин! Так что, уповай на марсиан, молись чтобы прилетели. Тогда люди сплотятся в борьбе с гадами и на часик-другой станут братьями. От страха. А если не прилетят, марсиан будут выбирать из разных земных народов. По очереди. Армяне, чеченцы, якуты. Или – по жребию: кинут монетку и – на выбор. Грузин или хохол? Ага, сегодня выпал грузин, пойдём ему яйца рвать. А завтра – хохлу.
- Короче!   
- Куда уж короче! Короче не бывает! Я тут опросик провёл средь шумного бала случайно. Опросил друзей-славян. Мимо идут, я хватаю их за горло и – записываю ответы. Опрос примитивный. Вот я – Пётр Байль. Ты меня знаешь. Спрячешь во время погрома? За какую сумму? И на сколько минут? Случись чего. И ещё: вот, к примеру, живой еврей, опять же, представим, что я. Какие ассоциации вызывает это мерзкое слово?
- И какие?
- Что ты думаешь, Вася, как под копирку! Нет, насчёт под кроватью полежать – теоретически! - не отказал никто. И денег, кстати, не взяли. Будет погром, говорят, милости просим. На часик, на два. И на том спасибо. Вот Зилов бы взял, точно. Шантажировал бы и тянул бы, тянул, пока всё не вытянул. А потом пошёл бы, гад и заложил: у меня, товарищи,  Петька-жид под кроватью мацу жрёт! Так хрустит, что спать не могу, заберите его! Но этот сдаст за хорошую оплату!
- Да ладно тебе! Не такая он сволочь.
- А какая? Он что про Михоэлса сказал, знаешь? Не знаешь ни хера, на редколлегии дело было. Я, говорит, не уверен, что чекисты убили. Просто этот пьяный еврей брился и не туда бритвой ткнул! Ты понял, какая тварь!
- Да он шутил!
- Ну, извини. В каждой шутке есть доля шутки. Пошути так среди евреев, которых в 1937-м засадили. Да они ему башку откусят! Я сам шутить люблю, это, кстати, про меня, что «мимо тёщиного дома я без шуток не хожу, то ей хер в окно просуну, то ей жопу покажу». И шутку понимаю. Но в этой нет ничего, кроме антисемитизма.
И вот, какой результат, словами Петьки, дал его «еврейский опрос населения». У всех в головах несвязная мозаичная картина, бред сумасшедшего художника. Сальвадору Дали и не снилось! Маца, обрезание, пейсы, Холокост, раввин, синагога, газовая печь, крематорий, великие люди, Кобзон, большие деньги, умные дети, ебливые бабы, гениальные шахматисты, вонючие гениталии, вообще, специфический запах, ювелиры, зубные протезисты, никакие рабочие, зато офигенные учёные. Жадные, грязные, похотливые. Потом от дурака Иуды целый букет гнилых фиалок – Христа продали, Христа распяли, 30 серебреников, Синедрион, короче, предатели. Новая эра: Моше Даян, сектор Газа, Голанские высоты, разведка «Моссад», фашист Менгеле в чемодане, Олимпийские игры в Мюнхене, расстрел израильской команды, шестидневная война, «отнимите орден у Насера, не подходит к ордену Насер», когда Героя СССР дали арабу за войну с Израилем, Голда Меир из России, киббуцца. Ассоциации: Тора, исход, 40 лет пустыни, кабатчики, мировой капитал, Стена плача, Вандербильдт, Морган, Дюпон, Ротшильд, еврей Корчной обыграл русского Карпова, евреи Таль, Смыслов, даже гипнотизеры из КГБ не помогли, расстрел евреев в Бикерниекском лесу, возле Рижской киностудии… Ты, говорит, понял?
- Что именно?
- Да то, что всё расписано для еврея. Весь его жизненный путь! От пелёнки вонючей до савана зловонного.
- У всех так, почему только евреи?
- Ты уверен? Вот куда мне встать, чтобы вам не мешать, а? Великому СССР, который провозгласил равенство всех наций, но только мою забыл! Покажи мне то место, где меня не будут шпынять, шипеть за спиной: ну  какая же тварь, этот жирный, похотливый еврей! Он все лучшие куски захватил, всё под себя подмял! Слишком умный, скотина. Давай-ка мы его поставим на место.

9.
       Гляжу, а Петька-то не шутит. Я ж чувствую! Взгляд злой, в голосе металл, а глаза грустные.
- А какие у еврея вакансии? Какое «хлебное» место ему могут предложить? Могу стоять у рва в Бикерниеки под пулемётами зондеркоманды Арайса. Могу у тёплой печки в Освенциме, мне по хер, животное теплолюбивое. У газовой камере в Девятом форту в Каунасе. Обожаю дышать хлорпиктином! С детства. Могу раздеться и в общую кучу  аккуратно сложить вещички в Бухенвальде. Вынуть изо рта золотые зубы и тебе подарить в Бабьем яре, на память. Сбрить бороду, обрезать волосы и большим комом сдать в Треблинке на матрас. Могу, конечно, в киббуцце с кем-нибудь помузицировать, а потом получить пулю от Ясира Арафата прямо между ушей. Могу кабак завести в Малороссии и дурной водкой людей травить, дожидаясь, когда придёт Тарас Бульба и даст мне ****юлей. Или дружки его с вилами - воткнут мне в пузо, а кабак спалят. Много чего могу! Христа продать. Сходить в синагогу. Почитать Тору, справа налево. Пожрать мацы с фаршмаком, а потом сесть и накатать  «Капитал», том 2 или заново открыть теорию относительности, обвинив Эйнштейна в воровстве чего-нибудь у кого-нибудь. Трахнуть жидовку. Могу не трахнуть, могу тебе поручить. Залезть под кровать и ждать погрома. Вот она, Кандидов, жизнь еврея. В космос не пошлют, Генсеком КПСС меня не сделают. На место Андропова не посадят. Если посадят, то в подвал Лубянки под его кабинетом. Так, директором магазина, зав базой. Врачом, ну иногда главным.
- Ты это всё к чему? – задаю абсолютно искренне вопрос.
- К тому, Кандидов, что эта страна не для еврея, - говорит он.
- А какая для еврея?
Он пожал плечами:
- Да никакая! Антарктида, мей би. Мей би йес, мей би ноу, мей би туморроу.
- А без шуток?
- Без шуток. К чему мой пафос? Вася, не будь дураком, не ходи с нами по этому замкнутому кругу! Я тебе искренне советую. Не шей мне, матушка, белый сарафан, не лепи на грудь шестиконечную звезду, как голландский или какой там, датский, что ли, король, когда немцы взяли его страну. Тебя тут не поймут. И паспорт не подделывай, не вписывай химическим карандашом дрожащей рукой под покровом тьмы: пункт пятый, еврей. На хера тебе это надо? Новый список Шиндлера уже не нужен, со старым бы разобраться! Короче, думай.
- Насчёт чего?
- Жить тут или не жить. В этом стаде. Страна чудес, чудесная страна! Не страна, а недоразумение. У цивилизованных людей шесть чувств, а у советского человека есть и седьмое – глубокого удовлетоврения от собственного животного свинства. И пока оно будет, не водись, гой, с еврейской женщиной! Стадо тебя осудит. А Илонка, что Илонка? Сейчас она любит, ты для неё – экзотика, как и она для тебя. Как кактус среди ромашек. Пару раз наколется, уйдёт. Знаешь, к кому? К очёнь богатому еврею! К «цеховику» вот с таким пузом и с таким же кошельком. Очень фактурная, сладкая девица, но именно для богатого еврея. Он будет по Брайтону катать её в открытом «кадилляке» и всем показывать: эй, евреи, смотрите, сиськи, ах, боже ты мой! Это ж можно умереть, не встать! А какая жопа, два мешка укропа! Гляди, гляди, мишпуха, какой цветок сорвал я на грязной советской грядке!..
- Иди к чёрту, Кассандра!   

10.
- Слушай, так-перетак, - спохватился Петька, когда мимо нас промчался в пятый или в десятый раз взмыленный выпускающий с завтрашней полосой, эта беготня его на землю вернула. Да и телефон за дверью отдела информации надрывался без перерыва. – Ну, Кандидов, ты и банный лист. Пристал с ножом к горлу, засрал мозги, а я «свежая голова», мне ещё читать вашу белиберду. Давай, иди, куда шёл.
«Свежая голова» в конторе – как священная корова в Индии. Это человек из пишущих, который дежурит ночью, ищет ошибки в завтрашних полосах уже после авторов, дежурного редактора, главного редактора, зама, ответственного секретаря и корректоров, а их, корректоров, штуки четыре на номере; он приходит вечером, обязан весь день отдыхать, гулять на свежем воздухе и набираться сил. Потому и зовётся «свежая голова». Но нашим скучно сидеть дома, они идут в контору, слоняются по коридорам, дымят, как паровозы, лезут с разговорами к занятым людям, их гонят, они идут к другим и ждут, когда им дадут чистую полосу на «читку». Найти после этой шоблы ошибку – дело принципа для «свежей головы»! Его задача опровергнуть расхожую мудрость: что написано пером не вырубишь топором. Ещё как вырубишь, если только найдешь. А не найдешь, тебя вырубят.
Но пока Петьке как «свежей голове» делать нечего, я хватаю его за рукав: «Петька! Так интересно! Никогда ничего, ты гений! От кого такое услышишь, кто расскажет? Разве Зилов? Он, правда, всё знает!». Кажется, мой манёвр возымел действие. Петька молча пнул ногой дверь своего кабинета, на которой висела украденная им табличка «Без доклада не входить», в которую кто-то внёс исправление, прицарапав: «и без поллитры»; кабинет, как и положено кабинету гения был похож на помойку, завален в беспорядке книгами и журналами до самого потолка.
Спихнув со стула пыльную кипу изданий: сделал широкий жест - садись, мол, раз пришёл, не гнать же тебя! Упал картинно в кресло, изображая нечеловеческую усталость, по-американски задрал на стол ноги, демонстрируя подошвы фирменных ботинок.
- И в кого ты, Кандидов, такой доставучий? – задал мне вопрос, а тут  на столе зазвонил телефон. - Достоевский, етит твою, достал до печенок!.. Нет, нет,  я не вам!.. На КГБ пашешь, любознательный ты наш?.. И это я  не вам!
- Мне, что ли?
- Тебе, тебе! Да нет, не вам!.. Какая у вас новость? Кто родила, плохо слышу? Слониха! В зоопарке?.. А, покраснел, значит, в точку, я не вам, слониха родила, записал, тем лучше, в зоопарке, значит, мои слова услышат многие, если на КГБ пашешь… Это я не вам, это я тебе, Кандидов, спасибо, спасибо, спасибо, привет вашей слонихе, все понял, слоненок, вес 300 кило, напишем, будет ваша бегемотиха рада! Ах, да, извините, слониха!.. Слушай, давай позже!.. Я не вам. Кому? Да тут стоит одна с косой, это я ей.   
         
Глава четвёртая
СЕМЬ ПУЛЬ В ЧЕРЕП БЕРИИ

1.   
В фильме «Сердца четырёх» играла Людмила Целиковская. До войны она была любимицей народа и армии. На фронте шли на врага, крича: «За Сталина, за Целиковскую!». Но этой любви не разделял Иосиф Виссарионович. После выхода на экраны первой серии «Ивана Грозного» был банкет. Сталин подошёл к Целиковской с бокалом шампанского, и, неожиданно резко бросив: «Таких царыц нэ бывает!», пошагал дальше. Лизоблюды тут же вычеркнули её из списков на Сталинскую премию. По одной из версий причиной охлаждения к актрисе был интриган и сплетник Берия. Советский Яго мог наговорить чёрт те чего после истории в его доме на Вспольном. О домике рядом с площадью Восстания ходила в столице нехорошая слава. Что будто бы там насилуют молодых женщин, а ночами их трупы сбрасывают в Москва-реку.
По рассказам, Берия и его зам Кобулов пригласили сюда на вечеринку  двух актрис; одной из них и была Целиковская. Обещан был «просмотр американского фильма». Ясное дело, никакого фильма актрисам крутить не собирались, всё было заранее подстроено. Когда Кобулов попытался раздеть Целиковскую, та влепила ему оплеуху и бежала. Как это ни странно, её не задержали тогда и не тронули почему-то позже. Та, что осталась, красивая, стройная небожительница, загремела в АЛЖИР – лагерь жён изменников Родины в казахстанском Акмолинске. Спасибо, что не убили и не выкинули в Москва-реку.
Симбирцев, будучи с юношеских лет поклонником Целиковской, хорошо понимал тех, кто шёл в атаку с её именем на устах. Он и сам бы шел в атаку с её именем. И жену выбрал лицом и манерами похожую на Целиковскую. Типаж, так сказать. Жену звали Люба. Любовь, Любаша, Любашенька. Была какая-то словесная двусмысленность: Любовь Симбирцева. Звучит странно и забавно: как будто именно его, Виктора Аркадьевича, любовь. Для него созданная. Был ли он однолюб? Скорее, да, чем нет.
Многие годы его преследует одна и та же мысль. Что сделал бы он, подполковник КГБ, будь в охране Берии? Видя, как насилуют женщину, которой восхищался всю жизнь? Этот вопрос мучил его. Достал бы пистолет и разрядил семь пуль в череп Берии? И говорил себе: разрядил бы без сомнений! Так думал, когда был моложе. А сейчас, после одного случая – не уверен. После того, что с ним случилось, Симбирцев стал презирать бабников и обрывал коллег, когда те обсуждали женщин и постельные дела.
А тут ему принесли аж 100 страниц кандидовского трёпа о женщинах и о том, как их брать и за какие места, чтобы получать удовольствие! Симбирцев исплевался, читая откровения этого наглого пацана, который, не подозревая, что каждое его слово фиксирует спецаппаратура людей КГБ, нёс такое, о чем вслух говорить неприлично! Рассуждения Кандидова о типах женщин, о способах их убалтывания и совращения, пока читал расшифровку, доводили до зубовного скрежета! Ишь, Казанова! Очень огорчил Кандидов Симбирцева. Подполковник никогда не был бабником, за юбками не гонялся, не понимал жеребячьих восторгов по этому поводу. И то, что случилось с ним в один прекрасный день, было как удар молнии. Не был готов Симбирцев к тому блюду, что испекла его Люба. Застряло оно куском в горле. Произошла эта история два года назад.

2.
Он возвращался из Челябинска, не предупредив жену о приезде. Звоня ей за день до отлета и, слушая милое воркование, торопил время встречи. Его не было в Риге больше месяца, и больше месяца он был без женщины. Сказал, что будет через два дня. «Я целую тебя во все места, любимый», сказала она так, что у Симбирцева перехватило дух. И, конечно, когда подвернулась оказия – из Чкаловского в Ригу улетал «борт» командующего ПрибВО (Прибалтийский военный округ) и знакомый из контрразведки предложил Симбирцеву место в свите «шефа», - он был на седьмом небе от такой удачи. Позвонить Любе и заказать свою любимую селёдку под «шубой» он не успел, ну да ладно. Поднимаясь по трапу самолёта, торопил время. Скорей бы увидеть, обнять, сорвать с неё,  что там на ней будет, когда он переступит порог квартиры, свалить грубо на кровать и войти в неё, раздвинув коленом её полнеющие бедра, сжав в ладонях тяжёлые груди, чтобы забыть, забыть обо всём на свете хоть на короткое время! Освободиться от всех забот, расслабить тело и душу в объятиях любимой женщины.
Рига не принимала из-за снегопада, пришлось садиться в Даугавпилсе. Диспетчеры прогнозировали задержку дня на два, но командующий ждать не желал и под свою ответственность приказал взлетать. Может, тоже возжелал супругу, хотя маловероятно, возраст не тот, почему-то с иронией  подумал Симбирцев. Ему было неприятно, что кто-то ещё может думать так, как он, о встрече с женщиной.
С грехом пополам, с воздушными ямами и безжалостной тряской, спасаясь водкой и добрым русским матом, добрались до Риги. Часа в три ночи. Естественно, в контору Симбирцев не поехал и личное оружие не сдал. Мчался на такси домой, сочиняя сценарий встречи с Любой. Вот открывает дверь, бросается к нему на шею, вот распахивается халат и он, не успев снять пальто, обнимает её нагое тело под халатом. Раздвигает самый низ ягодиц и обеими руками трогает там, среди влажных волос, чтобы почувствовать её желание. Она уже вся как из ванны и от проникновения пальцев истекает горячим потом; он течёт из подмышек, по животу, по грудям, по ногам, а её нервная, вздрагивающая от прикосновений его рук чувственная спина любящей и понимающей секс женщины, становится скользкой; бёдра, плечи и её гордая лебединая шея, покрываются жёсткими мурашками. И со стоном «милый!», исторгнутым из самых заповедных глубин её так долго спавшего тела, впивается в его губы долгим зазывным поцелуем.            
- Твою мать! – не сдержался эмоций Симбирцев, ругнулся от души. В голове зашумела кровь, словно ахнул залпом стакан водки.
Странное дело, пока жил Симбирцев в Ленинграде, никогда такого не было, чтобы он столько и так думал о сексе. Да и какой секс в КГБ! Тут так поставят раком, что и рад не будешь.
Это уже влияние Риги, этого советского, извините за выражение, «запада». Видимо, даже воздух здесь насыщен парами порока и разврата с недалеких времён буржуазной Латвии, когда всё было на продажу. Как-то вечером поднялся на последний этаж гостиницы «Латвия», где была назначена встреча с агентом. Заодно посмотреть программу варьете, что за канкан такой, на который со всего Союза ломятся? Так у него, взрослого мужика,  щёки горели от стыда! Почти голые девки скачут чертями, визжат, задирают ноги, разве что гениталии не демонстрируют! Молодые, главное, лет под двадцать. Им детей рожать, спасать латышский генофонд, о котором тут пекутся, ан нет, такая вот безалаберная, порочная жизнь ближе, чем сраные пелёнки, да бессонные ночи. Русская мать свою дочку сюда не отдала бы ни за что, Симбирцев был в этом уверен. ****ушник натуральный, проституция под прикрытием! Но особенно омерзительны те денежные мешки с Кавказа, что заключали пари – сколько запросит красотка-латышка, что носится по сцене, за свои голые сиськи.
Так и хотелось подойти, дать команду: «Встать, свиньи! Предъявить документы!». Он бы им устроил секс по полной программе.
В камере предварительного заключения!

ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 15/123.
 5 отдел КГБ Латвийской ССР.
г. Рига. Секретно! Запись беседы А.И. Кандидова и корреспондента отдела спорта редакции газеты «Красный факел» А.Б. Мурченко. Запись сделана на квартире по адресу: ул. Дзирнаву, 12, кв. 57. А.И. Кандидов  проживает по данному адресу с гражданской женой И.Е. Каплан, занимая комнату в квартире из 10 комнат.               
 Расшифровка магнитной записи.
 Дело оперативной проверки А.И. КАНДИДОВА.
 С.Б. № 923. Том 2. Кассеты 9. 10. Продолжительность записи: 28 часов. Расшифровка. Время: с 22.00 по 23.00.

«…- ну что, пан Спортсмен, извини, что так тебя называю, продолжим занятия в Школе молодого бойца сексуального фронта. На мы закончили в прошлый раз? До секса, кажется, не дошли? До этого сладостного процесса вталкивания и впихивания… Festina lente, как говорили древние, торопись медленно! Все получится здорово, если не спеша! Смотри на нее призывно, раздевай глазами до трусиков и лифчика, прояви восторги, пусть она почувствует себя королевой, небожительницей, единственной и неповторимой. Другое дело, поверит ли она, что твои восторги, вздохи и ахи натуральны, а не прикрытие твоей мерзкой, жлобской похоти. Тело телом, но и про душу не забудь. Девчонкам нравится или они должны делать вид, что им нравится, когда не сразу, когда постепенно, когда стараешься чем-то удивить, что-то для них изобрести оригинальное. Как дети малые! А удивить чем можно? Конечно, не членом в руках, как ты думаешь и приспущенными штанами, тут без вариантов, сбежит в два счета, и это мы проходили тоже.
Бывают девчонки – кремень, карарский мрамор, цемент, железобетон, корунд, ходячие упорство и принципиальность – нет и точка; что бы ты не говорил, не делал, как бы не забалтывал и не охмурял – ни в какую; однако, бывает, что всего-навсего крошечная инъекция чего-нибудь слезного, чего-нибудь романтически-красивого: «шампанское-свечи-аленка», в смысле, шоколодка, если есть на это деньги и время, тараном сносит запоры самых строгих запретов… Но даже если нет под рукой бутылки с шипучкой и конфетки, вполне сойдут и романтичные истории. Девушки их очень любят. Некоторые рассказы про неразделенную любовь шибают в мозг не хуже шампанских пузырей, действуя безотказно на любую, даже поначалу самую неуступчивую. Даже если она исповедует философию недотроги и ждет своего принца, как Асоль ждала Алые паруса. У меня их про запас несколько. Одна из них, как некий красавец-летчик полюбил юную невинную девушку. Но всякий раз, когда его рука шарила по ее бедрам, стремясь подняться выше и выше, она его отталкивала и гнала прочь. Ну да, все та же мудянка: «Нет, мой хороший, только не сегодня!», «Мон шер, я не могу так сразу!», «Это стыдно!» и всякая такая известная канитель. И так все это тянулось и тянулось месяцами. Он худел, бледнел, но любимая ему не давала. Ни в какую! Целоваться целовалась, чем доводила его, взрослого юношу, до исступления, но по рукам его била, когда нарушал табу. Обнимай ее хрупкий стан, но рук ниже поясницы не опускай ни спереди, ни сзади!
И вот однажды, после того, как ею же была отбита очередная попытка юноши овладеть ее прекрасным юным телом, она сказала твердо и решительно: «Богом, мол, клянусь – завтра я буду вся твоя от макушки до пяточек!». Дескать, я и сама извелась от желания, не могу себя больше сдерживать, ибо я изнемогаю от любви… Но сегодня уже поздно, уже пора тебе в казарму, уже горн трубит отбой, мой хороший, мой любимый и родной, а завтра я буду вся твоя до кончиков пальцев…
Лётчик, окрыленный и обрадованный, помчался в казарму коротать ночь, думая сладострастно о том, как он зацелует ее завтра, в какие места… «Ах, как ночь коротка!», сказала Джульетта – но не про этот сюжет. Ночь была мучительной и длинной, он ворочался в кровати, никак не мог заснуть, представлял и так и эдак, как же случится  наутро ретивое, с чего начнется и чем закончится, и заря завтрашнего утра застала его выбритым, надушенным, одетым и обутым по всей форме. Готовым брать любую крепость.
И надо же такому случиться, что именно в то утро, 28 июня 1914 года, а дело происходило в тот роковой день, в центре города Сараево чахоточный недоумок Гаврило Принцип принципиально разряжает револьвер системы «Нагана» в голову принцу Францу-Фердинанду, из-за чего нашего летчика не выпускают из казармы к его любимой, потому что русский царь решает идти на защиту дружественных сербов и объявляет беспощадную войну своему родственнику кайзеру Вильгельму, что означает мобилизацию всей русской армии, в которой, как вы поняли и служит наш герой верой и правдой Отечеству и царю-батюшке. Летчик, не успев проститься с юной избранницей своего сердца, летит на войну на своем моноплане «Моран-Ж» фирмы «Моран-Сольнье» 1912 года выпуска, удаляясь от гнезда своей возлюбленной все дальше и дальше с бешенной по тем временам скоростью 150 километров в час. Моноплан обтянут полотном светло-кремового цвета, которое приобрело после пропитки желтоватый оттенок и цвет самолета напоминает ему волосы его возлюбленной… Под задницей у него книжечка стихов Игоря Северянина с засушенной розой, которая заложена на той странице, где напечатаны строки:
               
«Вонзите штопор в упругость пробки,-
И взоры женщин не будут робки!
Да, взоры женщин не будут робки,
И к знойной страсти завьются тропки…

Плесните в чаши янтарь муската
И созерцайте цвета заката…
Раскрасьте мысли в цвета заката
И ждите, ждите, любви раската!».

Кстати, Лев Николаевич Толстой, прочитав про «упругость пробки», разозлился не шуточно и возопил: «Чем занимаются, чем занимаются… И это – литература? Вокруг – виселицы, полчища безработных, убийства, невероятное пьянство, а у них – упругость пробки…». Слова Толстого, произнесенные всего-то кругу семьи за обедом, с чьей-то легкой руки попали в прессу и та раздула из этого очередной скандал, больно лягнув поэта, любимая кузина которого некто Коллонтай, носившая звание «магической красавицы аристократического Петербурга», после Великой Октябрьской революции стала Народным комиссаром государственного призрения в правительстве В.И. Ленина и отдувалась за брата, борясь с пороками старого строя. Это все обязательно надо излагать для большей убедительности!..         
Конечно же, засушенная роза сорвана ее рукою и подарена ему ею. Еще в томике между страницами две фотографические карточки на картоне с надписью «Cabinet Portrait». С одной, автор которой обозначен на обороте («Художественная фотография Р.А. Лейберзона. Кобеляки, Кременчугская улица, 2»), ласково улыбается его избранница. Желанная и все еще недоступная.
На второй карточке двое неулыбчивых людей - грузный полковник с «Анной на шее» в кресле, а рядом стоит женщина в красивом платье и дорогих украшениях, положив руку на его погон… Отец и мать, чья увядающая красота напоминает о скоротечности бытия. На обороте оттиснуто: «Художественная фотография И. Данилова, Москва, Мясницкие ворота, дом Кабакова против телеграфа, летом – станция Пушкино Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги».
И перечеркнуто размашисто рукой отца: «Нашему любимому сыну Андрею Ивановичу Басаргину от папы и мамы в день рождения. Июль. 1912 год. Москва»…   
Еще у него под задницей ящик гранат системы «Лемон» (Англия) для бомбежки вражеских позиций... На подлете к немецким укреплениям его атакует будущий германский асс Макс Иммельман на «Фоккере Е-1». Самолет немца оборудован пулеметом, который стреляет через винт пропеллера, новинка для такого рода авиаконструкций…. Кстати, у русских самолетов в первые дни войны пулеметов не было вообще, и летчик Нестеров вынужденно совершает первый в мире таран в небе - шасси его самолета бьют по кабине германской «этажерки». Каким-то чудом Нестеров остается жив…
Пули «Фоккера» крошат русский моноплан, глохнет разбитый двигатель, горит, чадя, обшивочная ткань, расцветка которой напоминала еще недавно цвет волос любимой девушки нашего юноши-пилота. О чем думал несчастный влюбленный, глядя полными страданиям глазами на остановившийся пропеллер его беспомощной теперь машины? На приближающуюся с огромной скоростью землю? О свидании, которое не случилось? О непознанной сладости обладания телом любимым человеком? О блаженстве, которого лишился? О ее прелестях и тайнах, которые, увы, ему не дано узнать уже никогда? О том, что не проявил настойчивости, был не в меру скромен и послушен, и, как истинный джентльмен, следовал ее советам и просьбам, хотя есть же поговорка: «Выслушай женщину и сделай все наоборот»?
Ну и что дало это его послушание? – спрашиваем мы. Разве его джентльменству не грош цена в базарный день, коль скоро любимая девушка так и осталась невинной! Разве не стоило хотя бы раз злоупотребить на благо ее доверием, коль скоро ясно, что жить надо одним днем, сегодняшним! А о чем думала на земле та, что так долго берегла для него свою невинность, узнав о гибели любимого?.. Прокляла ли она себя за этот недальновидный поступок?.. Просила ли она у небес прощения?.. Наложила ли на себя руки от тоски и отчаяния, не веря, что ее душа не встретится хотя бы на небесах с душой любимого?
А может быть, казнила себя, что не успела зачать от него красивого малыша, похожего на него? Кто знает, кто знает… Потом пришел 1917 год и вихрь революции сорвал с куста эту нежную розу. Крым, Константинополь, панель на Рю де Пера и самоубийство с помощью яда в бедном эмигрантском квартале. Такая вот простая, незатейливая история.
Какая следует реакция, представь сам. Кстати, малышами разбрасываться не советую. «Давай, родим мальчика, прямо сейчас!» - это из другой оперы, это уже другая весовая категория отношений, иной коленкор, тут желательно резко переключить внимание на какой-нибудь иной объект. Например, поцеловать ушко. А от мальчиков от малознакомых девочек - чур меня, чур. Подавай ей мальчика! Чтобы – что? Испортить жизнь - мне и себе? Удовольствие превратить в проблему, в пеленки, пиписьки, животик бурчит от несварения, нет уж, без меня, плиз...  Замужних бойся, ну их на хер, замужних! В чужую жену черт меду кладет, сладко, но проблем потом не оберешься. Она на тебя будет молиться, деньгами сорить, чтобы удержать, а потом, как в «Крейцеровой сонате», вылезет из кустов мужик вот с таким финарезом, и ее кокнет, и тебя - заодно. А нам это надо, в расцвете сил и лет лежать в деревянном ящике под покровом из одуванчиков?
И вообще, пан Спортсмен, запомни: главное в этом мире – что? Знаю, знаю, сейчас ты начнешь бубнить как по нотам: родина, партия, комсомол, мир, труд, май, мама-папа, я - дружная семья, если бы парни всей земли, хотят ли русские войны, дедушка-бабушка, детишки, здоровье, карьера, дом, семья, свобода, равенство, братство…
Но, запомни: ничего этого нет без любви. Ол ю нид из лов, как «Биттлз» поют. Только она питает всё то, что я тебе тут назвал через запятую!..».

РЕЗОЛЮЦИЯ.
Запись от руки: «Ну и ловок этот малый! Его не в разработку брать, а приглашать лекции читать в управление по агентурной работе. Это же не про кадрёж баб, как он это называет, это про работу с контингентом разных возрастов, образования и национальностей! Учитесь, товарищи офицеры!
Кстати. Держу пари, что этого импотента Мурченко он быстро излечит. Подполковник КГБ ЛССР В.А. Симбирцев».

3.
Таксист-латыш с удивлением глянул на прилично одетого русского. Вроде трезвый, а ругается. Зачем говорить такое? Их, русских, не поймёшь, подумал, и не стал спрашивать. Впервые эти слова он услышал летом 1940 года, когда русские вошли в Ригу. По бульвару Кронвальда гордо шла красивая молодая женщина в прозрачной ночной рубашке, сквозь которую были видны чёрные трусики. Беспечно размахивала новенькой сумочкой (не со склада ли кожаных изделий Отдела модно-галантных товаров и белья Б.Фогельмана, что на бульваре Аспазии, 2?), крутила бёдрами и ела мороженое. Видимо, жена русского офицера. На груди у неё был красный значок с портретом Ленина. Ещё на ней были белые носочки и лакированные, видимо, недешёвые, белые туфли на синей платформе, скорее всего, из модного салона обуви «Р. Эглитис на Кальтю иела, 18» или из магазина С.Циммермана, располагавшегося по бульвару Аспазии, 7. Видимо, из реквизированных новой властью. «Ночнушки», как говорили, Красная армия забрала со склада дамского ателье «Г. и К. Плауже», Кришьяна Барона иела, дом 14. Интенданты, лишившись рассудка от сказочной красоты белья, рисунков и вышивки по лифу, записали их как «платья».   
Мальчишки толпой бежали за русской, стараясь зайти против солнца, чтобы разглядеть, что у неё есть под «ночнушкой». А, увидев, орали весело: «Маука, маука, плика дырса!» (****ь, *****, голая жопа). Пацанов можно понять: так или примерно так одевались проститутки с Бастионной горки. Женщина, не зная латышского, улыбалась им весело и махала ручкой. Солнце припекало, у неё было хорошее настроение и впечатления от Риги её переполняли. Пока какая-то сердобольная старушонка из местных не остановила её и не объяснила, что кричат мальчишки и почему. Вот эти  слова из русской и вырвались. Присев от неожиданности, она бежала под свист и улюлюлюканье гадких и безжалостных пацанов, плача от стыда и прикрывая сумкой то задницу, то низ живота!   
Симбирцев открыл своим ключом дверь. В квартире было тихо, только размерено постукивали часы в гостиной. Люба спала. Он решил сделать ей сюрприз – тихо раздеться и лечь рядом. Снял пальто и стал вешать его ощупью на привычное место. И тут рукой упёрся во что-то непонятное. Жёсткое, корявое и холодное. Он дотронулся до него пальцами и понял: погон. Провёл рукой по шерсти: второй. Ничего не понимая, включил в прихожей свет и увидел чёрную шинель контр-адмирала, фуражку; озорно блеснул золотым шитьем краб с красной звездой, серпом и молотом. Тут же стояли щеголеватые, не форменные лакированные чёрные штиблеты. Люба дежурит на работе, пустила пожить моряка, у которого нет своего угла. Это было первое, что пришло ему в голову. Люба тоже работала в КГБ, но в отделе аналитики, где ночные дежурства случались крайне редко. Но, вероятно, именно сегодня и дежурит?
Таясь и задерживая дыхание, словно вор, который залез в чужую квартиру, выключил свет и тихо, стараясь не стучать каблуками, прошёл на кухню. Глазам его предстали остатки пиршества – пустая бутылка «Советского шампанского» и на четверть полная дорогого грузинского «Энесели», грязные чашки с недопитым кофе, блюдца с недоеденным тортом; коробка из-под него возвышалась на холодильнике. Пепельница была полна окурков. Симбирцев машинально взял один и прочёл название «Рига». Недешёвые, 40 копеек пачка!

4.
И растерянно спросил себя: и что ты будешь делать, подполковник?
А может, Любы нет дома, схватился за соломинку и снова прошмыгнул в прихожую. Нет, нащупал, не включая свет, и шубу, и дублёнку, и пальто, всё было на месте. А куртка с капюшоном, обрадовался, где куртка? Но и куртка нашлась, и все три пары сапог – итальянские, югославские, купленные им в Москве в магазинах «Белград» и «Ядран», и наши были тут, фирмы «Масис», Ереван, но качественные. А туфли? Нет, а где туфли? И сам себя оборвал: какие туфли по снегу? Туфли! И тут же песенка возникла в голове, навязчиво: «По морозу босиком к милому ходила». Сколько лет они вместе? Десять? Детей не нажили, сперва Люба не хотела, потом не могла (или тоже - не хотела?), а уже и годы, и она уже «позднородящая» (так обозвали Любу в женской консультации). Рожать, мол, опасно, есть риск того, риск сего. И для мамочки, и для ребёночка. А лучше и не рожайте. Возьмите малыша в детдоме.
В спальне всхрапнули, повернувшись на бок. Заскрипели пружины и кто-то начал подниматься. Симбирцев быстро выключил свет и метнулся к шинели, спрятался за неё, затих. Сердце забилось в горле: увидят-не увидят? Выругался про себя: «дипломат» оставил возле обувного ящика! Открылась дверь, вышла Люба в коротенькой «ночнушке». Зевая, прошла мимо Симбирцева, шаркая со сна шлёпанцами, такая родная, такая близкая. Раздался шум спускаемой в туалете воды. Вышла… «Люб, Любашка! Принеси-ка, солнце, водички, в горле пересохло», - раздался из спальни зычный начальственный голос.   
 Какая херня, подумал Симбирцев. Цирк «шапито»! Муж-еврей вовзращается из командировки. Вынуть пистолет и разрядить в них обойму? Все семь пуль. Ей три и ему четыре. А потом сидеть на кухне, жрать коньяк и ждать милицию. «Вяжите меня, я убил!». Родион Раскольников, «Преступление и наказание»! Тварь я дрожащая или право имею? Ему почему-то было страшно стыдно от всей нелепой ситуации. Что будут люди говорить? Убил любовника? Но стыднее было за мысли в такси – обнимаю, раздеваю, раздвигаю колени! Ну да, нанизываю на вертел, солю, перчю, медленно жарю на несильном огне, аккуратно вращая над мангалом. Не спеши, Симбирцев! Всё и без тебя сделано в лучшем виде! И обнято, и раздето, и раздвинуто. Хочешь – стреляй. Не хочешь – стреляйся! Приезжать надо вовремя и звонить заранее. С этой спасительной мыслью он вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь.
У подъезда нашёл обломанный от стены кирпич, взвесил его, пристроил по руке. До третьего этажа добросит. Высчитал, где окно их с Любой спальни, примерился и кинул со всего размаху. Зазвенело разбитое окно, посыпалась в квартире дождём чешская хрустальная люстра, кирпичом задело и её. Раздался женский визг, к нему присоединился вопль мужчины вкупе с матом, загорелся свет, задвигались в окне силуэты мужчины и женщины, приблизились к окну: «Вызывай милицию!». И тут же услышал: «Какую милицию, Люба, ты что? Меня спросят: вы кто? И что я скажу, шёл мимо в трусах?».
Симбирцев постоял, подержал в руке кирпич и откинул, представив, зевая, как всё будет. Будет не интересно. Будет много шума. Приедут из управления дознаваться – кто мог кинуть камень в окно сотруднику 5-го отдела? И дознаются, кто тут был и что он делал у твоей жены. Тебе это надо? Подумав, он пошёл к стоянке такси, взял машину и поехал на угол Ленина и Энгельса - отсыпаться. Пусть всё будет так, как будет. Я обещал вернуться сегодня вечером? Я и вернусь сегодня вечером. Ни раньше и не позже. И пусть Люба ничего не узнает. Пусть всё будет, как было. Для чего серьёзным людям лишние хлопоты?   

5.
Пока ехал, гнал мысли о Любе и воспоминания о прожитых вместе  годах. Старался думать только о работе. И вдруг почувствовал: чего-то не хватает! Нет, не Любиного тепла, все было намного празаичнее и смешнее: убегая, он оставил в прихожей свой «дипломат» с вещами. Позже узнает, что Люба «дипломат» обнаружила сразу. И - задвинула подальше, словно бы не заметила. Ей тоже так удобнее, чтобы всё, как было.
Но где-то в районе центра защемило сердце. Да так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Как-будто кол воткнули в спину и прокрутили. Никогда никаких лекарств Симбирцев не носил, даже не знал, что и от чего. Пришлось просить водителя найти что-то сердечное. В аптечке был  валидол. Предложил отвезти Симбирцева в «скорую». Тот отмахнулся: в дом на углу Ленина и Энгельса! Сострил, превозмогая резь в левой  стороне груди: «На Васильевский остров я приду умирать!..».
Такую боль он ощутил второй раз в жизни.
В первый - еще до Любы, где-то в районе Юглы. Поздно ночью  возвращался из гостей, шёл на остановку автобуса. Решил срезать дворами и, свернув за угол, оказался в тёмном тупичке, где жидко светила единственная лампочка. И увидел картину, от которой всё внутри похолодело. Человека четыре не то бомжи, не то какие-то урки,  насиловали на земле девчонку. Из её разодранной сумки вывалились зеркальце, расчёска, кошёлек, ключи, монетки. Всё это Симбирцев увидел сразу, охватил вмиг зрением, оценивая ситуацию. Один плешивый и мускулистый прижал девчонке коленом шею, из-за чего она не могла кричать, а только дёргалась, он же держал её руки. Еще двое держали задранные вверх её ноги в съехавших на ботики чулках и подгоняли подельника: «Давай, давай!». Четвёртый, со спущенными до колен штанами, лежал сверху, и, упершись руками в землю, двигая вверх-вниз тощим задом, завывал и матерился.
Симбирцев не стал задавать вопросы, мол, ребята, что вы делаете, как вам не стыдно, это был не тот случай. Это был мир подонков и здесь душеспасительные беседы не котировались. С оттягом, молча и страшно, вложив всю силу, ударил ногой в лицо мускулистого, решив отключить первым вожака, а тот, фактурный, могучего сложения, таким казался. Двух, что держали ноги девчонки, успел схватить за патлы и стукнуть головами. Мелкий, с гнусной рожей садиста, вскочил, подтягивая штаны и в руке у него блеснул нож. Симбирцев попытался уклониться, но не успел, и лезвие вошло с размаху в левое плечо, пронзив такой болью, что на миг отключилось сознание и в глазах померкло. Он сделал попытку перехватить нож, вывернуть руку, но получил удар в лицо. Хотел увернуться, но сзади повисли, сковали горло сгибом руки. Снова взлетел нож и ещё миг, вонзится Симбирцеву в живот. Но, теряя сознание, увидел, как вдруг падает лезвие из рук мелкого, а сам он медленно оседает на землю под ударом чего-то огромного, железного. Раздались крики, свистки и Симбирцев отключился.
Он пришёл в себя, услышав собачий злобный лай. Увидел, что сидит на земле, упершись спиной в стену, а вокруг снуют милиционеры и врачи. Носилки с девчонкой, потерявшей сознание, устанавливали в раскрытой и освещённой изнутри карете «скорой». Милиционер подбирал выпавшее из сумочки. Мускулистого в наручниках вели к «воронку». Тот, что махал ножом, лежал в луже крови и не подавал признаков жизни. Двое патластых лежали лицами в асфальт, руки за спину. Над ними возвышался ещё один милиционер с собакой на поводке. Та злобно вскидывалась и лаяла всякий раз, когда те пытались двинуться или приподнять голову. Сестра в синей медицинской шинеле, перевязывала Симбирцеву плечо, сняв с него пальто, пиджак и разорвав рукав рубашки. «Кто его?», - кивнул на лежащего в крови. «Это я. Сама не пойму, как», - услышал тихий голос и с трудом повернул тяжёлую голову. Высокая красивая женщина в чёрном пальто и очках, курила, жадно затягиваясь и пальцы её с сигаретой дрожали сильно-сильно. «Девочка – моя соседка. Я здесь никогда не хожу, я услышала крики…». «Ой, женщина, какой вы молодец, - восхитилась медсестра. – Да вы только гляньте, она же ж чугунная, весит, наверное, тонну! Не каждый мужик-то с места сдвинет, трубу-то!». Повернулась к Симбирцеву: «Ой, я б не смогла! Я ж такая трусиха! Я б просто умерла от страха! А женщина не побоялась. Молодец! Вы, кстати, в рубашке родились, всё заживет. А этой женщине памятник должны поставить. Если б не она, уже б и перевязка не нужна. В состоянии аффекта, видите, как».
«Я ваш должник, - сказал он спасшей его женщине. – Если у вас что случится, можете располагать мною всегда. Что я могу для вас сделать?».
Она криво улыбнулась и сказала фразу, которая ему запомнилась:
«Останьтесь должником навсегда». Он хотел пожать ей руку, подался к ней всем телом, протянул ладонь, но острая боль пронзила плечо, как током и он потерял сознание.               

6.
После обмана Любы Симбирцев навсегда излечился от страсти к Людмиле Целиковской. Но как странно устроена жизнь! Через какое-то время ему случилось воочию увидеть Целиковскую и даже с ней познакомиться. Повод, правда, был не самый хороший. Симбирцева включили в группу, отслеживающую контакты строптивого театрального режиссера Таганки – Целиковская была в те годы его женой. Симбирцев хорошо запомнил, что испытал, увидев воочию повелительницу своих грёз – если прибегнуть к этому, отдающему Востоком напыщенному слогу, хотя Симбирцев не любил ни Восток с его лицемерным сладкозвучием, ни Запад, а конкретно, Прибалтику, с его холодным расчётом. Красота её поблекла, но это естественно, время более беспощадно к красавицам, нежели к дурнушкам. Поразило Симбирцева другое. Пустоватая, обаятельная милашка из фильма превратилась в умную, проницательную, тактичную женщину, умеющую настоять на своём, ничем не унижая самолюбия мужчин. У Любимова, в ту пору её мужа, были проблемы – на Таганке запретили к показу спектакль «Живой» по Можаеву, потом «Берегите ваши лица!» по Вознесенскому. КГБ его вёл, отслеживал  контакты с иностранцами, режиссёр был затравлен, испуган, взвинчен, но она держалась превосходно. И вот именно тогда, в Москве, занимаясь делом режиссера, он вспомнил об измене Любы. Люба, любовь, Любимов, Целиковская... Какая-то нелепая ассоциация возникла. Почему-то ему вдруг стало жалко режиссера. Жалко и всё. Как бы он вышел из той  ситуации с адмиралом? Ох уж эти куколки с зазывными глазами, ну их к черту! Никогда не поймёшь, что у них за душой, у актрис!
А однажды поймал себя на мысли, что резко охладел к женщинам  типажа Целиковский. Чёрт знает, по какой причине! Когда Любимов ушел к другой, коллеги держали пари, что это дела ЦРУ. Мол, они подсуетились и подсунули стареющему самовлюблённому фавну с львиной гривой хваткую мадьярку. Как у Высоцкого: «Там венгерки с пышным телом, ты их в дверь, они в окно, говори, что с этим делом мы покончили давно». Только и было разговоров, что ход банальный, но «выстреливает» в 80 случаях из 100. Симбирцев не принимал участие в дискуссии. Он точно знал, в чём причина. Или ему казалось, что знает. А вот он от Любы уйти не смог, за что себя и презирал. Но это знал только он один. На людях же Симбирцев держался молодцом и был для всех воплощением силы характера.

7.
Глядя на Симбирцева, никто бы не заподозрил, что в душе этого человека идёт отчаянная борьба с самим собой. Может быть, впервые за многие годы работы в органах, он был не согласен с начальством. Да не просто с начальством, а с грозным генералом Майским, своим московским шефом, занимавшим немалую должность в структуре КГБ СССР. Он не решался пойти с руководством на открытый конфликт, защищая свою точку зрения, и это его раздражало.
По его неколебимому мнению, вред от деятельности Петра Байля для его страны был намного ощутимее, чем от поэмки, которая переполошила Москву. Было бы идеально, окажись Байль её автором, тем самым писакой. Но его тексты, а он изучил их, затребовав подшивку «Красного факела» за прошлый год, ни по словарному запасу, ни по стилистике, ничем не напоминали поэму «О конвергенции». Поэма писалась человеком расхристанным, весёлым и довольным жизнью. Байль был совершенно другой. Брюзга, человек безусловно остроумный, но юмор его был злой, отдавал желчью. И это Симбирцева почему-то сильно раздражало. Он даже не мог понять, почему. Может быть, ему стало по-человечески жалко Кандидова? Двадцать три года и – на тебе, в сущности, из-за говна получит немалый срок.
Но жалость – не его слабое место. В чём-чём, а в жалости замечен не был за все годы службы. Признайся, говорил себе, обозлила тебя реакция генерала Майского, резкая, безапелляционная, не терпящая никаких возражений – не нужен никакой еврей, пусть будет русский пацан с «вратарской» фамилией.
Обозлило и то, что малодушно смолчал, ничего на это не ответил, взял под козырек, притворился, как он умеет, валенком, дубиной стоеросовой, унтером Пришибеевым. Этот эпизод проявления малодушия остро напомнил про измену Любы. Он простил жену формально, но фактически вычеркнул её из жизни, таил обиду, а иногда и злобу – как мог её не раскусить? Они жили вместе, но спали порознь и практически не разговаривали. Симбирцев знал, что рано или поздно они разойдутся, что развод неизбежен, но тянул с ним, не желая иметь проблем на работе. На разведённых тут смотрели косо. Иногда даже увольняли. Зачем на такой работе люди с проблемами?
А теперь и с этим пацаном Кандидовым зрело что-то похожее. Мол, зачем мучиться сомнениями? Нет человека, нет и проблемы, как говаривал Сталин. Кандидов был симпатичен подполковнику как человек пишущий. Но не как бабник, ****ун, баламут. Не знает, куда деть силы! Спортом бы занялся, гантельки покидал, поплавал. Нет, он приверженец другого спорта – девок клеить! Стоп, одёргивал себя Симбирцев. В тебе говорит обида на Любу. Ненависть всех рогоносцев к удачным в любви. Ну да, бабник, несерьёзный человек. А что, мало таких же? Что, всем по пять лет? Чтобы вышли с изломанной психикой, озлобленные, как тот же Убожко, ненавидящие советскую власть, всё то, что дорого Симбирцеву?
Но зачем, ради чего плодить врагов? Из мальчишки-писаки, автора  дешёвого памфлета, делать рецидивиста? Да ещё трезвонить по всему миру? Смолчать Симбирцеву или предпринять что-то такое, за что потом не будет стыдно? А если не предпринять, как с этим жить? Взвесив, Симбирцев понял: второй раз он не станет изменять своим принципам.
Он попытается отбить Кандидова у Майского, защитить парня. Симбирцев был почему-то уверен, что это ему удастся. Что вариант Петра Байля, ушлого антисоветчика, если генералу всё разжевать, разложить на  тарелочке с голубой каёмочкой, будет всё-таки предпочтительней, чем пацан Кандидов с его фантастичесой поэмкой. С этим и отправился домой, планируя с утра позвонить на Лубянку и, не конфликтуя, выяснить отношения с генералом Майским.
 
8.
Утро, утро начинается с рассвета!
Здравствуй, здравствуй, необъятная страна!
У студента есть одна планета,
Это, это – целина!
Симбирцев проснулся, как просыпался всегда – словно и не спал. Вскочил, схватил гантели, сделал сотенку подъёмов, потом поотжимался на табуретке. Знакомый спецназовец научил. Мышцы его метод держит в тонусе идеально. Сперва отжался раз, обошёл вокруг табуретки. Потом – два, опять обошел. Потом – три, четыре, пять. И каждый раз встал, обошёл  табуретку. Десяток подходов, а сколько отжиманий в сумме – сотни две наберётся! Арифметическая прогрессия. И мышцы, почувствовал Симбирцев, ответили приятным зудом, проснулись.
На кухне Люба готовила завтрак. Пищал свисток чайника, звенела посуда, бухала дверь холодильника «Бирюза». Симбирцев вспомнил повесть Ремарка (спасибо Кандидову, его школа!) о немецком солдате, который пришёл с фронта и узнал, что жена ему изменяла, пока тот  сражался под Верденом. Рвался к ней, а, узнав об измене, даже запала не нашёл, чтобы просто стукнуть её, да хоть бы и наорать. Просто сделал вид, что её нет. И она поняла, ушла. А потом вернулась, приготовила ему обед, как когда-то, и опять ушла. И так несколько лет, без слов. Солдат её не тронул, но того, кто с ней в войну кувыркался, крысы тыловую, нашёл и изувечил без жалости. И так они стали жить, без слов, без общения. Как и раньше, но без слов.
Так и он с Любой.
Принял душ, побрился. Люба уже ждала в дверях, причёсанная, одетая, красивая и эффектная, знала, что подвезёт до работы на служебной «волге», такая была у них давняя традиция. Вышли молча и ехали молча.
Ничто не предвещало неприятностей в то раннее утро. На небе не было ни облачка. Шли на работу люди в кепках, полупальто, брюки заправлены в сапоги. Тяжёлой походкой уверенных в себе, сильных и волевых людей, которым не страшен сам чёрт.
«Идут хозяева земли, идёт рабочий класс», - подумал с гордостью Симбирцев, вспомнил стихотворение. – Соль земли, становой хребет народа, опора страны. И даже напел про себя слова из песни, что указывало на благодушное настроение подполковника:

       Руки рабочих создают
       все богатства на свете.
       Руки рабочих,
       мы о вас эту песню поем!
В руках те несли узелки и чемоданчики. Это такая местная традиция. Старики-латыши, не принявшие советский общепит, обедали прямо у станков взятым из дому. Как правило, бутылка кефира, два-три бутерброда с колбасой или ветчиной. Нехитрая снедь хозяев страны. Симбирцев и сам из рабочих. До армии два года отдал Путиловскому, тоже с утречка шёл в толпе, радуясь, что его труд вливается в труд его республики.
Машина остановилась под светофором напротив штаба Прибалтийского военного округа. Впереди высилось элегантное краснокирпичное здание Академии художеств, в традиционном для Риги готическом стиле. На здании справа была вывеска. Что-нибудь революционное, подумал Симбирцев. Какой-нибудь штаб был в 1905 году или Петерис Стучка выступал. Пригляделся - нет, что-то связанное с Сергеем Эйзенштейном, автором фильма «Броненосец «Потёмкин». Но что, Симбирцев не прочитал, не успел, отвлёк его внимание истошный крик с тротуара:
- Шо вы меня пихаете! Фашистское гестапо! Я найду на вас управу, я дойду до самого Леонида Ильича Брежнева! Я воевал под его руководством на самой Малой земле!

9.
Симбирцев повернул голову на крик, и на лице его заиграла торжествующая улыбка: ну вот и встретились! Кого же он видит? Того самого еврея из трамвая! Лохматого, небритого, в тюбетейке на голове. Кого планировал найти и наказать за длинный язык, но руки не доходили и  – вот он, собственной персоной! Бери, не хочу, как говорится!
Еврей, тяжело дыша, боролся с толстым старшиной ГАИ, пытаясь задушить того ремешком его же планшетки.
- Прижмись к бровке, я быстро! – скомандовал Симбирцев водителю и открыл дверь. – Люба, подвинься! У нас будут гости!
Пошёл на крики, полный приятных предчувствий.
- Что вы кричите? Я вам десятый раз говорю: нарушили правила перехода! Нарушили?
- Не нарушили.
- Нарушили! Оставьте мою планшетку в покое!
- Нет, не нарушили! Зачем мне нужна ваша дурацкая планшетка?
- Имейте смелость признать. Здесь нельзя! С вас рубль! Да оставьте вы мою планшетку! – гаишник никак не мог вынуть из неё бланк протокола, чтобы взять с нарушителя штраф. Хитрый старик закрутил его, запутал, и у того теперь задача - удержать нарушители, чтобы тот не вырвался и не убежал, и размотать ремень, который этот гад снова и снова заматывал, крутясь вокруг юлой.
- Вы глупый дурак! – кричал он в ответ. – Кто вас тут поставил? Тут никогда никто не стоял! Я перехожу эту улицу пятьдесят лет, и мне никто не говорил, что не можно! Как ваше фамилие, я буду жаловаться на вас в Центральный комитет!
- Да хоть на Центральное кладбище, - выкручивался гаишник, чертыхаясь. – Платите! И хватит оскорблять должностное лицо при исполнении.
- Он говорит лицо! Пусть это лицо идёт и ловит бандитов, от которых нет проходу честным людЯм, а не заслуженных человеков!
- И бандитов поймаем, и за переход в неположенном месте накажем, - меланхолично отвечал старшина, распутывая ремень. И когда уже совсем распутался и попытался вынуть протокол, случилось непредвиденное. Дед одним движением сорвал с его плеча планшетку, открыл её и высыпал содержимое на асфальт! Посыпались бумаги, рубли, трояки и даже одна красная десятка. Старшина не успел обалдеть от такого хамства, как произошло и вообще из ряда вон:
        - Караул, пенсионера грабят! – заорал еврей не своим голосом, и вокруг живописной пары мгновенно образовалась толпа из рабочих в кепках. Подбежавший Симбирцев уткнулся в чьи-то мощные, широкие спины, и протиснуться уже не было никакой возможности. Напрасно он лез со словами: «Товарищи, разойдитесь! Товарищи, дайте пройти!». Чем сильнее лез, чем громче кричал, тем плотнее сдвигались спины. Попытался пихнуть, услышал: «Эй ту дырст!» (Иди срать). «Ко тев ваяг, велнс паравис?» (Чего тебе надо, чёрт побери?). Латышский рабочий класс проявил единство, и ни одна спина не качнулась в сторону, ни один узелок и ни один чемоданчик не открыл дорогу подполковнику.
- Комитет госбезопасности! Старшина, задержите гражданина, - закричал Симбирцев поверх голов, - для установления личности и проверки документов!
Лучше б он этого не говорил. Начинались обсуждения: «Ко виньш тейца»? (Что он сказал?). «Виньш теца: эс эсму но валстс апдрошинашанас комитеяс» (Он сказал: я из комитета государственной безопасности). «Трака мая! Прет веца чилвека!». (Сумасшедший дом! Против старикана!). «Муса дзимтене! Катра квадратметра став криеву шуцман! Тас патс, ка   Хитлер лайка». (Вот тебе и родина, на каждый квадратный метр – по русскому полицаю. Как при Гитлере).
Спины сомкнулись плотнее щитов римской когорты, и найти в этом заборе даже малюсенькую щелочку, люфтик для плеча или руки было уже невозможно. Зато восстал к жизни, приунывший было дед; узнав Симбирцева, он струхнул поначалу, но, почувствовав поддержку людей, пришел в нормальное состояние воинственного нахальства.
- Ляудис, кас тур нотиек? (Люди, что тут происходит). Страдниеки! (Рабочие). До чего мы дожили! Один шуцман кричит: давай деньги, другой орёт: пусть отдаст докУменты! И это за перейти дорогу? Такого не было даже при Хитлере! Я спокойно гулял по улицам моей родной Риги и ни один шуцман не хватал меня за руку и не говорил: пошлите в каталажку! С каких это пор за пройти в не положенном месте, шлют в Сибирь! Это их Ленин так научил? Маркс и Энгельс? Хватать людей за руки и требовать документы! Что происходит, товарищи, мы в Советской Латвии или мы в фашистской Германии?

10.
Толпа одобрительно загудела: хуже, чем в Германии!
- Вот я и говорю, - продолжал оратор, - колбасы нет, шпроты только в заказах для коммунистов, вырезки тоже нет. Даже эти сраные пельмени в красных коробках пропали! И за это я должен платить им штраф? Даже не подумайте!
«Ментон деда ограбил?» – кто-то дёрнул Симбирцева за пальто. Он отмахнулся и сделал новую попытку влезть в толпу. Не тут-то было! Больно навтыкав ему в бока, выперли чуть не к проезжей части! А вокруг уже бурлило, плескалось людское море. Слухи рождались на глазах, одни страшнее других. «Ментона в заложники взяли!». «Да нет, листовки кидал, я видел! Антисоветские, против коммунистов. Ментон, вишь, собирает». «Латыш, что ли, кидал?». «Ну да, против!». «Против чего?». «Как чего, танков в Праге!». «Дурак, Прага была десять лет назад». «Я был в «Праге», пиво пил, на Арбате. И какие в Москве танки?». «Если десять лет назад, чего разбрасывать?». «Они у него залежались. Нашёл под кроватью! Не пропадать же». «Совсем озверели айзсарги, с утра пораньше баламутят!». «Не нравится? Езжайте в вашу Москву!». «Сами ехайте, у меня тут огород!». «Тогда стойте и молчите, люди борются за нашу и вашу свободу!». «Он себя поджечь хотел! Вон у ментона зажигалка! Отнял!». «Какой себя? Советский флаг! Страшный, ужасный человек! Сжечь хотел! Изолировать его от общества!». «У вас красных тряпка много есть, сожёг один, ничего не бить страшного!».
- Вы эти разговоры прекращайте! – рявкнул Симбирцев.
А психопат в тюбетейке, тем временем входил в раж, громко кидал в толпу:   
- Только смело сказав им в лицо: вы – дураки, мы может вернуть своё  человеческое достоинство, колбаску по рубль двадцать и шпроты! Вперёд,  товарищи, уз приекшу, биедри!
Сейчас этот псих с чёрными зубами поведёт их на штурм Академии художеств! И что вы будете с ним делать? Если его не остановить, он взбаламутит всю Ригу! Симбирцев принимает решение вернуться к машине и по рации вызвать наряд. Пока бегал, пока объяснял дежурному, что, где и кто, толпа заполонила всю улицу, как на 1 мая. Деда вообще скрыло волной. Вокруг старшины плескалось людское море, и в представителя власти, как в тушу кита, народ кидал гарпуны своих обид: «В 1940-м вы незаконным образом оккупировали Латвию!». «Да пошли вы, не было никакой оккупации!», - отмахивался тот полосатым жезлом. Пожилые рабочие трясли жилистыми кулаками: «Вы тогда не жили, как ви можете знать! Я проснулся, а под окном танки! Я просил ваши танки прийти ко мне во двор?». «Латыши сами пригласили Красную Армию!» - отбивался старшина. «Кто? Покажите нам этих людей?». «Есть фотографии!». «Они сфальсифицированы! Это идут рабочие на праздник Лиго, а им написали «Да здравствует Красная Армия! Пропаганда!».
«Красная Армия всех сильней!» - старшина держался из последних, зябко  оглядываясь по сторонам. «Какой сильней, что вы тут говорите! У меня стаж работы 50 лет. Я начинал еще при Ульманисе. Получаю 130 рублей чистыми. А немец-рабочий, которого вы победили, получает три тысячи дойчмарок. Где справедливость? Что мне дала ваша власть кроме бутылки кефира за 25 копеек?».
Завыли сирены сразу трёх «воронков», быстро локализовала милиция место происшествия, оцепила толпу. Молодцы, подумал Симбирцев, оперативно отреагировали! А где наш Емеля Пугачёв еврейского разлива, где этот зачинщик базара? Симбирцев оглянулся по сторонам: того и след простыл!

11.
- Старшина, где еврей? – рванулся из толпы Симбирцев.
Тот, качаясь от пережитых волнений, развёл руками:
- Только что был. Меня отвлекли беседой.
- Дур-рак! – разозлился Симбирцев. Беседой его отвлекли! Дал команду троим: за мной! И побежал на угол к бульвару Коммунаров. Деда и тут не было. Вернулся на Яня Райня – тоже нет. Где он? Не сквозь прутья канализации ж провалился! И вдруг за спиной подполковника загрохотало, затрещало, взвыло страшно. Симбирцев сгруппировался и отпрянул к стене. Хорошо, успел!
Из расступившейся, оцепленной милицией толпы, словно чёрт из табакерки вылетела «Ява» красного цвета, номера нет. За спиной лихого пацана прилепился дед в тюбетейке, похожий на детёныша куалы. Пролетела мимо «Ява», чадя, обернулся еврей, высунул Симбирцеву язык, состроил гнусную рожу.
- Стой! Кому говорят: стой!   
Мотоцикл оглушил и, обдав гарью, свернул к Фрича Гайля. Симбирцев, прыгая в «волгу», успел дать команду милиционерам:
- За «явой! – И крикнул водителю, горя азартом: - Давай, жми!
«Волга», газанув, взяла влево на «красный», перелетела Горького, едва не протаранив грузовик. За ней, воя и слепя светом, неслись милицейские «воронки». Мотоцикл гнал по Стрелниеку иела в сторону Стрелкового парка мимо здания ЦК партии.
- Уйдет же, уйдет! –  торопил водителя Симбирцев. – Газу, газу дай!
«Ява» лихо срезала перед троллейбусом. Водитель в панике нажал на тормоз и большая грузная машина клюнула влево. Со звоном соскочили рога, и тушка троллейбуса перекрыла сразу три улицы – Стрелниеку и  Свердлова, которые пересекались, а заодно и Кирова, которая хитрым образом выходила из этого пересечения. Пока пытались объехать по тротуару, натыкаясь на мусорные баки и крикливых прохожих, след простыл и злобного старичка, и мотоцикла.
Видимо, ушли дворами, решил Симбирцев.   
- Сравнили, «ява» и «волга»! – обиженно оправдывался водитель. – Он мог и в подъезд зарулить. Это ж не машина, какие у него габариты? А кто он, товарищ подполковник?
- Кто, кто? Фантомас! – ответил в сердцах Симбирцев. И спросил осторожно, что-то заподозрив. – Та-ак, а какое сегодня число?
И было, конечно же, тринадцатое. 13 октября. Неуловимый дед бушевал исключительно по тринадцатым числам. Ну а дальше всё  покатилось, как лавина с гор, когда достаточно одного крика, крошечного камешка из-под ботинка, чтобы всё пришло в движение. Чтобы завалило, погребло под собой всё – дорогу, людей, машины, села, города, цивилизацию. Тринадцатое число становилось для Симбирцевым каким-то проклятием. И не верь после этого в приметы!
Естественно, что и в управлении его ждал сюрприз. Влетел в кабинет расхристанный Крастиньш и выпалил с порога:
- Агент «Курносый» засвечен!
- Он же не пьёт, - сказал первое, что пришло в голову. – Как «засвечен»? Почему? Кто?
- Пацан засветил, Кандидов! Полюбуйтесь, Виктор Аркадьевич, что он тут навалял! «Курносый» теперь – «последний фашист». Только в каком смысле? По счёту последний или как в русском языке – «последняя сволочь», «последний негодяй»? Самый никудышный?
И выложил на стол Симбирцеву свеженький документ. Это был  рассказ о «Курносом». Ну, если быть точным, не совсем о «Курносом», но агент угадывался. Характером, внешним видом, привычками.
 
12.
Подполковнику В.А. Симбирцеву.
От агента «Котик».
ПОСЛЕДНИЙ ФАШИСТ.
Заместитель главного редактора газеты «Красный сапог» по кличке Кока-Коля был на самом деле Гюнтером фон Шнобелем, агентом абвера. Уходя из Риги в 1945 году, немцы оставили его вместе с передатчиком, дав задание внедриться куда-нибудь и ждать дальнейших указаний из Берлина. Шнобель внедрился в редакцию газеты. Днём он торчал на работе, писал статьи про соцсоревнование на жатве, а вечером доставал из-под кровати свой стеренький «Телефункен», закидывал на соседскую черепичную крышу антенну и выходил  на связь: «Внимание, внимание, говорит Германия! Дас ист руссиш швайн». Это его позывные. Потом он передаёт в эфир сообщение из кодовых цифр: айн, цвай, драй, фир, фюнф, зекс, зибен, ахт, нойн, цейн, цванциг, ахциг, драхцих! Ждет ответа и опять: айн, цвай, драй, фир, фюнф, зекс, зибен, ахт, нойн, цейн, цванциг, ахциг, драйцих! Вряд ли он расшифрует, что передаёт в эфир. В 1970 году познакомился с бомжом Янкой; тот, по его словам, служил у немцев в СС. Обрадованный фон Шнобель привёл его домой, угостил сигаретой «мальборо», обогрел, накормил, дал водки и разрешил переночевать. Утром не смог найти сейфа с кодами, Янка упёр на себе. До сих пор удивляется, сейф был в тонну весом и не входил в дверь. Разбирали крышу, когда его ставили. В 1971 году ответил забытый в джунглях Филиппин самурай и передал ему привет набором японских цифр. В 1973 из шхер Норвегии отозвался забытый в засаде немецкий лётчик, пожаловался, что у него испарился бензин, и проржавела без смазки пушка. Он почти тридцать лет ждал приказа бомбить Москву, но приказа нет, и лётчик, чтобы не сойти с ума, рассылает в разные концы света свои координаты, приглашая в гости всех подряд. Резиновые шасси он съел в 1968 году, шлем доел через год, засалил в канистре лётную куртку. Накануне тот сообщил рижскому агенту Абвера, что это его последний выход в эфир, что батарея садится и если агенту не трудно, пусть пришлет ему до востребования пачку печенья и пару бутылок кефира. Последними словами героя были: «И вам того же».
Но Кока-Коля пожалел денег на посылку и оставил человека без кефира. Больше никто не отзывался на позывные рижского резидента Абвера. В СССР у фашиста одна радость – 20 апреля. В этот день он просыпается с ощущением полного счастья, достаёт из-под кровати большой фибровый чемодан, вынимает из него китель гауптштурмфюрера СС (брюки съела моль) с двумя Железными крестами, медалью «За зимний поход 1941 года», чёрную фуражку с черепом и, переодевшись, отмечает день рождения любимого фюрера. С утра он готовит себе традиционную баварскую еду. Колбасок на Рижском рынке нет, поэтому он тушит капусту и ест её с бородинским хлебом. Достаёт припасённую бутылку мерзкой русской водки и в 17-00 поднимает первый тост за любимого фюрера.
Он пьёт много и напивается, после чего вполголоса, чтобы не услышали соседи-латыши из бывших айзсаргов и не поддержали шумно, поёт про себя любимые песни, слова которых давно забыл и помнит только первые строчки: «Дойче золдатен, дойче официрэн» и «Дойчланд, дойчланд, юбер аллес!». Напившись, он щелкает каблуками, марширует по комнате, вскидывает руку в нацистском приветствии, кричит про себя «Хайль Гитлер!» и плачет, плачет, плачет. Ровно в 12 ночи он снимает китель и, аккуратно складывая ее в чемодан, думает с ненавистью о том, что завтра ему снова идти в «Красный сапог» и портить там всем настроение. Больше всего на свете он ненавидит Игоря Зилова, своего коллегу по работе. Почему-то ему кажется, что Зилов догадывается, кто он и резидент Абвера решает от него избавиться. Чтобы Зилов умер от голода, он перестает платить ему ежеквартальную премию. А поскольку свою зарплату Зилов регулярно проигрывает в карты, всё идёт к тому, что тот или от голода помрет, или перейдёт на другую работу. Так как Зилов ничего делать не умеет, ему светила работа банщиком на улице Закю. Кока-Коля, аккуратно сложив чёрный мундир, засунул чемодан на место. На случай обыска у него была придумана отмазка: да вы что, какой эсэсовский мундир? Разве? Товарищи, это ж костюм немецкого Деда Мороза! А что, нельзя?
И так – последние тридцать лет. Как же ему трудно! Притворяться изо дня в день. Говорить не то, что думаешь. Восхищаться тем, что ненавистно. Таить то, что дорого и любимо. Но он мужественно старался об этом не думать. Отгонял предательские мысли. Искал близких по духу людей, но не находил. А Германия молчала и агент Абвера Кока-Коля все чаще и чаще задумывался: а не пойти ли с повинной в дом на углу Ленина и Энгельса и не предложить ли свои услуги супер-шпиона просто за жратву. Он же предаст и продаст любого, такие люди во все времена нужны. А чем чёрт не шутит, гнусный ведь кадр!   

Глава четвёртая
КОНВЕРГЕНЦИЯ ЧИСТОЙ ВОДЫ

1.
- Час от часу не легче, ёпэрэсэтэ! – ругнулся Симбирцев.
Как описать его реакцию на это, с позволения сказать, произведение, изъятое у Кандидова агентом «Котик»? Сначала было смешно. Потом он впал в прострацию.
- Ни фига себе! – думал подполковник. – Хана теперь «Курносому»! Его ж теперь никто серьёзно не воспримет! А ведь хороший агент, очень полезный.
Но как же высмеял его засранец Кандидов! Всю подноготную расшифровал за здорово живёшь! Легко и непринуждённо. Вот так номер! Самодовольный пижон «Курносый», который изображал из себя не то Штирлица, не то Абеля, попал «под колпак» к собственному подчинённому, к сраному мальчишке.
И что теперь? Отзывать «Курносого»? Отправлять «проветриться» на курорт, в оплачиваемый отпуск? Ну да, сделать пластическую операцию, как в американских книгах о защите свидетелей. Был и четвёртый вариант – взять под белые рученьки Кандидова и ткнуть его носом. Со словами: ну что, пацан, доигрался? И представить ему Августа Карловича с его оттопыренными ушами тяжеловеса-борца. И опять Симбирцев подумал о том, о чём уже думал – о том, что удерживало его от этого решения. С одной стороны, конечно, поведение Майского. То, что шифрует от него «Мадонну» - раз. Щелчок по носу, то, как грубо он оборвал Симбирцева: «Что вы там в Риге понимаете? Тебе сказано – делай!», - два. Сильно его обидело, как и то, с какой безапелляционность потребовал к ответу «вратаря», даже не удосужившись выслушать его, Симбирцева, предложения по Петру Байлю! Фельдкурат Отто Кац из Швейка: «Вы, лодыри, никогда ничему не научитесь. Я за то, чтобы всех вас расстрелять!». Или поручик Дубс: «Вы меня еще не знаете, вы меня ещё узнаете! Вы меня знали с хорошей стороны, теперь узнаете с плохой стороны!».
Но и парня было жалко! Правда, до поры, до времени.
 
2.
Надо отдать должное профессионализму Симбирцева. Параллельно с разработкой Байля шла и работа с Кандидовым. Уже на третий день, читая донесения агентов, Симбирцев был на сто процентов уверен, что автор поэмы – Кандидов. И сейчас он мог доказать это любому, кто стал бы сомневаться. На руках у него было заключение специалиста-филолога, что статьи в газете за подписью Кандидова и отрывки из «конвергенции» написаны одной рукой. Один словарный запас, один стиль, одна манера изложения. Да и «прослушка» показала – его это мысли, его внутренний мир.
Дело за малым – привлечь к ответственности.
«Шагать писаке по этапу», подумал Симбирцев и тогда же понял, что радости от этой мысли не испытывает. Впервые за много лет. Глядя на фотографию весёлого юноши, а портрет Кандидова давно был в его папке на столе, он надолго задумался. Общение с диссидентами, этими интеллектуальными психопатами, наложило и на него свой отпечаток. Во всяком случае, он стал много читать и читать исключительно то, чем кичились эти борцы за справедливое будущее. Спросите у Симбирцев, какое качество в людях считает самым главным, он ответит: умение быть справедливым. Никто не скажет, что хоть раз он был несправедлив. Боролся с инакомыслием? Так ведь тоже – из чувства справедливости. Почему кто-то за него решает, в какой стране ему жить, какую власть выбирать? Его как выучили? Мы не собираемся никого завоёвывать, но,  чтобы жить стране и выжить народу нужно быть сильными. Есть перегибы на местах? Есть. А что, на Западе мёдом намазано? Все счастливы и искренне бьют в ладоши? Везде людям трудно, это жизнь.
Диссиденты познакомили его с творчеством Михаила Булгакова, читал его «Мастера» еще в журнальном варианте, искромсанного и сокращённого. До чтения не мог понять феномена народной любви к этой книге. Того, почему «булгаковский» подъезд на Садовой исписан с первого до последнего этажа словами признания – нет, не Булгакову, Воланду! Почему? А потому, что молодёжь сразу его раскусила: тот не только олицетворяет высшую справедливость, но и вершит её, наказывая зло. Кто его любимый книжный герой из романа?  Нет, не тот, кто «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», не Воланд. Любимый персонаж – другой. Тот, кто в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого (не тринадцатого) числа весеннего месяца нисана входит в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого. Он, он,  прокуратор Иудеи Понтий Пилат. И если Пилат более всего на свете ненавидел запах розового масла, то Симбирцев больше всего на свете ненавидел несправедливость. Он прекрасно понял идею автора: всем воздастся по заслугам. И он жалел бедного прокуратора, который, в отличие от Воланда, вошёл в историю олицетворением высочайшей несправедливости, послав на смерть бедного философа. Симбирцева история религии мало интересовала, он понимал, что автор создал образ не канонический, но тем он и был силён, что походил на реальную человеческую судьбу.
Мысль спасти Кандидова придавала ему весу в собственных глазах. Если бы кто-то мог заглянуть в его мысли, он бы узнал, что Симбирцев даже гордился тем, что задумал.   

3.
Вот только не предполагал Симбирцев, какой сюрприз преподнесёт ему вечер 13 октября. Но как начался этот день с неприятностей из-за старика-психопата, так неприятностями он и закончился.
И вот какими. Всё было как в романе Булгакова.
- Все о нём? – спросил Пилат у секретаря.
- Нет, к сожалению, - неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.
- Что ещё там? – спросил Пилат и нахмурился.
А «там ещё» был «Закон об оскорблении величества». И как когда-то у Пилата от этих слов тёмная кровь прилила к шее и лицу, или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились и были ему разные видения – что голова арестанта  Иешуа уплыла куда-то, что вместо неё появилась другая, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом и родилось в голове, понеслись мысли короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом «Погибли!..», так и у Симбирцева, по прочтению первых строк, видимо, выкраденного ушлой «Мадонной» полного варианта поэмы (прибыла поэма, опять же, через генерала  Майского с фелькурьером из Москвы, девушка предпочитала работать напрямую с центром, игнорируя Симбирцева), возникло и видение, когда портрет Феликса Дзержинского справа вдруг наехал на портрет Л.И. Брежнева слева, а люстра на потолке вдруг закачалась, как от ветра, и за окном совершенно исчез сперва шум Риги, а потом и она сама - вместе с черепичными крышами, высокими трубами, кронами деревьев и домом напротив.
В этом варианте поэмы не было ни рваных, ни мятых страниц. Стопка аккуратно перепечатанных листов лежала перед Симбирцевым уже не романтической литературной штучкой пьяного весельчака, а вполне законченным аргументом для следствия. Первое, что выхватил взгляд, было не про Королиссимуса, который был «такой древний, что даже помнил, как осваивали с трудностями Внутренний Рай, как вгрызались в землю страшные машины, вынимая миллионы кубометров из её нутра и какой был энтузиазм у жителей подземного царства. Сколько лет он правил в подземелье, уже не помнил никто. Может, сто, а может, тысячу...». Но самое гадкое – другое, подумал Симбирцев. Вот это. Про то, что, впав в маразм на старости лет, Королиссимус страстно полюбил награды. Каждое утро, незаметно от придворных, он вручал себе новенькую медаль, и за всю жизнь у него скопилось их столько, что если их перелить на металл, то из него можно было построить танк. И ещё на мотоцикл осталось бы. С коляской.
(Ну не дурак ли, подумал Симбирцев об авторе. С какой-то  непонятной тоской и тревогой подумал, заставив себя читать дальше).
А ещё Королиссимус любил легковые машины. В его гараже их было около 17 тысяч, и каждое утро он ковылял сюда, чтобы их пересчитать. Досчитав до десяти, сбивался и начинал плакать: «Угнали, гады!». И шёл выпить настойки из хорошо промасленных шпал. Думая об угнанных машинах, Королиссимус грешил на Жреца Общей Безопасности, желчного очкарика, который вечно строил ему козни, не любил его дочурку и ждал, когда Королиссимус даст дуба…
(Это не Ю.В., ли, случайно, очкарик? Тогда понятно, от чего Майский брызжет слюной. Но оказалось, что это ещё цветочки, ягодки пошли дальше, поэмка-то была чистой воды антисоветчина).

4.
Дуба Королиссимус не желал давать из принципа, хотел досадить  Жрецу Общей Безопасности. Он был здоров, как бык, но, чтобы проверить реакцию народа, запустил слух, что болен всеми болезнями на свете. В почтовые ящики агенты Корпуса Общей Безопасности рассовали миллион отпечатанных в типографии листовок, в которых от имени каких-то «мстителей» сообщалось, что кровососу и тирану Королиссимусу пора на свалку истории, что в результате утечки информации из Королевской 1-й больницы, подпольная организация мстителей получила список всех его болезней, развившихся в последнее время. Вот они: дизартрия, депрессия алкогольная, абстинентный синдром алкогольный, абстинентный синдром развернутый, аддикция алкогольная, амблиопия алкогольная, аментивный синдром, амнезия алкогольная, анорексия, антабусный психоз, атаксия алкогольная можжечковая, бессонница, бред преследования алкогольный, бред ревности алкогольный, синдром Будуреска, синдром Вернике-Корсакова, влечение к алкоголю патологическое, лкогольная энцефалопатия, галлюцинации дразнящие, галлюцинации ротоглоточные, галлюциноз алкогольный, симптом Ганса-Родье, гастрит алкогольный, гепатит алкогольный, гепатоз алкогольный, гипоглекемия, гормональная реакция на алкогольное опьянение, симптом Гуддена, синдром Гутьерреса-Норьеги, деградация алкогольная, делирий алкогольный («белая горячка»), деменция алкогольная, интоксикация алкогольная, истерия алкогольная, кома алкогольная, корсаковский психоз, маньяна лихорадочная (форма «белой горячки»), энцефалопатия алкогольная, эпилепсия алкогольная, эйфория алкогольная, штегелина синдром, цирроз печени, тремор алкогольный, миокардит алкогольный, миелопатия алкогольная, миопатия алкогольная, алкогольный транс (сомнамбулизм), алкогольная эпилепсия, дипсомания (запой), запойный бред, душевное расстройство, агрессия (обратная сторона -  попытка самоубийства), снижение или утеря сексуальной потенции, расстройство координации движения, шаткая походка, тремор головы и конечностей, нарушение сна, преждевременное пробуждение, кошмарные сновидения, частые ночные пробуждения, маниакальный страх быть убитым, страх за семью. У больного также полиневрит с преобладанием сенсорных расстройств, спонтанные боли, болезненность при надавливании на нервные стволы, моторные расстройства, расстройства произношения звуков и артикуляции, неясность произношения, замедленность и прерывистость речи, пониженное настроение, депрессии, слезливость и тревога, предсердечная тоска, суточные колебания интенсивного изменения аффекта, элементы меланхолической деперсонации, общая слабость, ощущение разбитости,  которое приводило к резкому ухудшению настроения и сопровождалось чувством тревоги, раздражительностью, тремором, головной болью, сухостью во рту, жаждой, бессонницей, потливостью, учащением пульса,  болями в области сердца, тошнотой, рвотой, изжогой, поносом, запорами,  учащением мочеиспускания, сочетанием тревоги с манией преследования.

5.
Как утверждают врачи, сообщало воззвание, все эти болезни развились у Королиссимуса из-за злоупотреблений напитком из хорошо пропитанных шпал. Текст был такой: «Нами правит алкоголик! Отсюда у него и полное отсутствие аппетита при наличии физиологической потребности в нём, булимия (чрезмерное чувство голода), эмоциональные расстройства, страх, тоска, маниакальное возбуждение, ночные боли большого пальца ноги и подошвы, поражение головного мозга, потеря слуха, учащение дыхания, увеличение печени, зрительные галлюцинации, ощущение в ротовой полости инородного тела, длительные запои, появление голосов, которые угрожают лишить квартиры, убить или посадить в тюрьму, приказывают повеситься или кинуться под поезд, ослабление или отсутствие рефлекса моргания, воспаление желудка, ожоги слизистой, тошнота, анорексия, рвота, диарея, мокрота, кашель, одышка, обильное потовыделение, нарушение усвоения питательных веществ, воспаление печени, желудочно-кишечные нарушения, тяжесть в правом предреберье, отрыжка, чувство переполнения желудка, метеоризм, потеря веса, расстройство работы печени, цирроз печени, анормальное понижение концентрации сахара в крови, уменьшение содержания в крови мужского полового гормона, снижение функции щитовидной железы, ослабление или исчезновение реакции сокращения зрачков на свет, снижение интеллекта, неспособность запоминать происходящее, апатия, безразличие, безволие, сексуальные расстройства, стойкое ухудшение памяти и интеллекта, эмоциональное огрубение, утрата критического отношения к своему состоянию, утрата интереса к жизни и инициативы, острый алкогольный психоз, крупноразмашистый тремором, атаксия, тахикардия, резкое колебание артериального давления, нарушение водно-спиртового баланса, слуховые галлюцинации (шум, гром, грохот, рев, выстрелы, взрывы, человеческая речь), тактильные галлюцинации (ощущения ползания по телу насекомых, их укусов и щипков), невнятное повторение звуков, слогов и местоимений, неподотчетный страх, потеря слуха, слабоумие, расстройство интеллекта, потеря памяти, эмоций и воли, театральность поведения, стремление во что бы то ни стало привлечь к себе внимание окружающих, бахвальство, позерство, патологическая лживость, полная потеря сознания с утратой реакций на внешние раздражители, высокая температура, глубокое расстройство сознания, полная дезориентировка, ригидность мышц затылка, парезы (слабость) глазных мышц, судорожное подергивание мышц лица,  хроническое заболевание головного мозга с необратимыми патологическими последствиями, судорожные припадки, дрожание пальцев, рук, головы, всего тела, воспаление миокарда (мышечной стенки сердца) в связи с недостаточностью витамина В-1, поражение костного или спинного мозга, расстройство в скелетных мышцах. Всё у него, весь букет страшных хворей! Долой инвалида с трона!».
Ещё воззвание сообщало, что Короллисимус страдает также болезненным расстройством психики, бредом, галлюцинациями. Что у него снижено зрение из-за дефицита витамина В-2, вызванное ухудшением усвоения пищи, снижено  восприятия предметов красного, зелёного и белого цветов, расстройство сознания, растерянность, бессвязность мышления, речи и движений, неспособность сориентироваться во времени и пространстве, неадекватное восприятие собственной личности, навязчивые вопросы: кто я и где я, частичное или полное выпадение из памяти событий.
«…И такому человеку, - писали неизвестные авторы, - который неспособен сориентироваться во времени и пространстве, неадекватно вопринимает собственную личность, доверено управлять нашей судьбой? Нашей великой и могучей подземной страной? Алкоголику и маразматику? Позор! Смерть Королиссимусу! Прочитай и быстро передай соседу! Подпольщики-мстители».
Из одного миллиона воззваний, брошенных в почтовые ящики с предложением «передать соседу», 999 999 штук вернулось в Корпус Общей Безопасности заказными письмами с обратным адресом. Судьба одного  заинтриговала и агенты сбились с ног, чтобы найти последнюю листовку. Оказалось, ею подтёр задницу, не читая, пьяный сторож продуктовой лавки.
Листовки разнесли по второму кругу по тем же ящикам и вернулось 999 998. Оказалось, один получатель был в запое пятые сутки и почтовый ящик не открывал.   
 
6.
Королиссимусу просто нельзя болеть. Он и не болеет, чтобы досадить Жрецу Общей безопасности, злому и желчному старикану в очках в золотой оправе, завистливому и жестокому. Тот ждёт смерти Королиссимуса, чтобы сменить его на престоле. Думает, раз под ним Корпус Общей Безопасности, то ему всё можно? Ни фига не можно! Но терпит его Королиссимус до поры. Знает дело жрец и возврат 999 999 воззваний из миллиона доказывает, что не зря ест народный хлеб, всех запугал, достал до печёнок! Никто не помышляет о смене власти, когда такое было? Даже скучно как-то, казней давно нет. Ладно, думает Королиссимус, я сегодня добрый, пусть ещё побудет на этом свете, сменить жреца всегда успею, куда он из колеи денется.
Нельзя болеть Королиссимусу и по той причине, что надо держать в узде дочку. Хочет он увидеть, наконец, наследника, а себя дедушкой! Каким получится внучок, вот интересно? Будет у него нос, как у Королиссимуса, с горбинкой или картошкой, как у Жреца Общей Безопасности? Или длинный, как у Жреца Внешних Сношений? Или кривой, как у Жреца Культурных Процессов? А ушки? Только не как у этого, похожего на обезьяну, Жреца Оборонных Дел! Из-за ушей тому отливали каску по спецзаказу, в обыкновенную голова не лезла!
О дочке, которая никак не родит ему внука, думал Королиссимус, сидя на заседании Высшего Совета Жрецов, куда входили 15 его бывших одноклассников. Слушая их бубнёж о международном положении, разглядывал их так пристально, что многие на всякий случай сползали под стол. Вообще-то одноклассников у него было когда-то 25, но выжили в борьбе самые стойкие, те, что из чугуна и стали, а не из стекла и ваты. Пятерых он повесил – за пьянку. Еще пятеро повесились сами, не выдержав напряжения. А эти смогли уцелеть в беспощадной борьбе за освоение Второго Подземного Диаметра. О, Второй Диаметр - это сказка, ставшая болью! Или пылью? Или наоборот?
Королиссимус очень любил ездить туда-сюда по Диаметру, разглядывая металлические и каменные фигуры вдоль трассы, олицетворяющие Счастливое детство (мальчик и девочка идут, взявшись за руки и несут на плечах игрушки), Ударную работу на стройках (юноша и девушка идут с инструментами на плечах), Трудовой крестьянский задор (мужчина несет на плече соху, а женщина - корову), Гвардейскую сметку (воин с пушкой на плече и с бомбой в руке), Зарождение новой жизни (девушка и юноша без одежды глядят в глаза друг другу; их половые органы ярко блестят в свете искусственного солнца; их трут все, кому не лень, веря легенде, что это увеличит потенцию), Счастливую старость (старик и старуха несут что-то из утвари на плечах, переселяясь, очевидно, на кладбище), Усердие ответственного лица (несёт на плече крепкий  канцелярский стол).
Королиссимуса прямо подмывает всё к чертям бросить и сказать жрецам, представляющим в подземелье верховную власть: «Айда, пацаны, с ветерком по кругу! Баб возьмём, пивка, а?». Но не мог, не имел права, шло обсуждение важных государственных проблем. «Ничего, - подумал Королиссимус, - всех-то дел минут на десять. Какие там проблемы, если 70 процентов жителей – солдаты, полиция и гвардия, а 30 – нештатные осведомители Корпуса Общей безопасности, наводящего на всех ужас. Для них и места-то нет, для проблем!».

7.
В принципе, он любил заседания Совета. Перед началом бросали жребий среди жрецов, - кто будет Ответственным за энтузиазм? После каждого выступления Королиссимуса он подавал сигнал судейским свисткок. Свистнул раз – аплодисменты. Свистнул два – бурные аплодисменты. Три – бурные, продолжительные аплодисменты. Четыре – бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Пять свистков – бурные, нескончаемые аплодисменты, все встают.
К тому же был повод надеть парадно-выходной мундир с четырнадцатью высшими наградами Внутреннего Рая – Золотыми Звездами Красного Экскаватора и очень красивыми эполетами в виде двух чугунных сковородок. Мундир был оранжевого цвета в широкую синюю полоску. Пришлось, правда, опустить полы до самых ботинок, чтобы разместить часть наград. Другую часть прикололи на спине, отчего спина Королиссимуса стала чесаться. По особо торжественным случаям к мундиру подшивали шестиметровый шлейф, который был усыпан орденами и медалями с обеих сторон. Шлейф обычно несли 12 гвардейцев.
( - Етит твою мать, ну не дурак ли! - Симбирцев сделал над собой усилие, чтобы читать всё это. Еле продрался через список болезней идиота Королиссимусса, а тут ещё аплодисменты, переходящие в овацию и медальки  на заднице. Всё время хотелось скомкать этот бред, разодрать на части и выкинуть в форточку. Дать бы писаке по жопе столько раз, сколько он тут наперечислил хворей! Он что, не понимал, что этой дурью подписывал себе почти смертный приговор? Но повторно сделал над собой Симбирцев усилие, заставил читать дальше творение доморощенного Салтыкова-Щедрина).   
Доклад делал Жрец Общей Безопасности:   
- Ваше Величество! На повестке дня два очень коротких вопроса. Докладываю вам и Высшему Совету Жрецов! Всё у нас идёт хорошо, почти весь народ почти всем доволен.
- Что значит «почти»? – нахмурил брови Королиссимус. – В процентах это сколько? 195 из ста? Или наоборот?
Жрец Общей Безопасности пояснил:
- Объявилась некая поэма не очень правильного содержания. Ну там, слова не так стоят, обороты речи. Простые люди могут не понять и сделают неверные выводы. Я вынул её утром из почтового ящика. Хотел сжечь, но сохранил. Просил бы разрешения не зачитывать.
- Нет, зачитай! – сдвинул брови Королиссимус. – Интересно, откуда грамотные берутся, когда света нет и есть нечего?
По мере чтения Жрецом поэмы Королиссимус мрачнел. Было от чего! Думал, что всех поэтов перевешали, ан нет, есть ещё, рифмоплёты, не перевелись, мерзавцы! И такую, главное дело, страшную картину нарисовал этот гад, что Королиссимус даже не поверил, что это про их Подземный Рай, а не про что-нибудь конца 20 века где-нибудь в Америке, там много такого говна писали, за это хорошо кормили в тюрьме, вот поэты и старались. Текст поэмы был гадкий от начала до конца:

Улицы – окопы, народ в окопах – скопом.
Машины - букашки, детишки – в какашках.
Девочки в платформах, очкастые светофоры.
А дворцы, дома, помойки до ужаса жизнестойки,
против бед – иммунитет. В помойках коты-обжоры,
у помоек – воры. Воры извращены,
в скотов превращены. Воры пугливы,
едят не мясо – сливы. Стоит афиша-тумба,
Ухо – плакат, дождем мочится.
Сам тому не рад. На плакате – сухо:
«На солнце хотите?
Коль болит ухо. К нам не приходите».
Космонавт здоров, как мильён коров.
А ухо не порядке, делай зарядку.
И берегите уши для подслушиваний!
На плакате – трехэтажно: «Мать твою, катись!».
А куда неважно. У тумбы пёсик: пись-пись-пись.
Собачья моча горяча, Но слёзы собачьи – еще горячее.
Плачет собачка: где дерьмо зарывают?
Кругом бетон, дерьмо с собой таскаю.
Бетон не пачкай, крепись, собачка.
Подошёл старичок, поправил паричок.
Постоял, посопливился, головой покачал:
«Народ застроптивился, народ одичал.
Дом-космодром в мильён этажей –
Прочь эту муру. Им бы дубинку потяжелей,
Да пещеру. Неона лампы – до лампы,
Есть свет от очагов. Рожали б не застранцев,
А смельчаков!».
Старичок плачет: не счесть лишений.
Смерти хочется, как раньше сношений.
…Ядра у Земли нет, она – пробирка.
Шлёпнется пара комет, будет в Земле дырка.
Солнце – из полистирола, сильнее семафора
в мильён ватт. Всякий этому рад,
пьют тут пока-молу и - лимонад.
Солнце яркое, но не жаркое,
волосы не выест, глаз не опалит,
так что не стесняйся, лечи меннингит!
Брачная ночь не запрещена.
Кричишь по подземелью: «Невеста стеснена,
дайте затемненье!». Подземельные подумают,
почистят уши. Икнут, почешутся: «Тушим!».
…Рубильник на себя, погас огонь.
Лезу на тебя, в страсти, что конь.
Ночка, ночка темная брачная,
ты лежишь такая смачная, смачная.
- Прикрыла б срам!
- Прикроешь сам!
Ах, атавизм, детский онанизм.
Рубильник на себя – погасло светило
Разбегайтесь, ребятня, ворам подфартило.
Им ночь – сахар, только и живут.
Вот и кровью запахло и на помощь зовут.
Бежит девчонка, за ней громила.
Девчонка-галчонок, в громиле сила.
Схватились у окошечка, не плачь, крошечка.
Орать будешь – убью, нет – отблагодарю.
Дам конфетку. Не плачь, детка!
У меня, мля, потенция, а ты – конвергенция!
Ночка, ночка тёмная, брачная,
только для девчоночки ты уж больно мрачная.
Лежит девчонка, задрав юбчонку,
Громилы нету, пошел по свету.
Кого ограбит, кого порешит,
жизнь его не балует, вот он и спешит...
Ой, что за хари, ах, что творится?
What the matter? А вот и полиция!

8.
- Нет, ну всех обосрал! - обиделся Королиссимус. – Скопом! Что за народ эти поэты! Корми их, пои, учи за счёт государства, терпи их закидоны. В смысле, вешай, не вешай. Опять народ баламутят, как сто лет назад! Ну чего вам не хватает? Чернил? Дадим чернил. Бумаги? Хер с ним, спилим два столба, сделаем бумагу. Но пиши ты что-нибудь светлое, приятное: «Уронила Мишку на пол потому что он в галошах!». Это ж любо-дорого слушать! Про меня напиши, я тоже ничего. А у него? Грязь, клевета, высмеивание и критика. От макушки до копыт. Какая-то беспросветная мутная лунность! Неужели в его жизни нет ничего хорошего? Жив и радуйся!
Расстроился Королиссимус, место себе не найдёт, ходит туда-сюда, руками всплёскивая и пугая жрецов, позвякивает медалями:
- Нет, но зачем писать, что солнце не настоящее? Что из полистирола, что сильнее семафора в миллиён ватт? Ну, зачем? Для чего? Кстати, откуда у него цифры про миллиён? Кто дал гаду цифры!
- Наверное, КУСТ, Королевское Управление Статистики, - предположил Жрец Общей Безопасности, втягивая голову в плечи. – Они, видимо и дали.
Королиссимус обиженно развёл руками, издав медальный звон:
- Вот же не хочется, а выругаешься! Всех повесить! До единого, весь этот куст смородиновый! Вырвать его с корнем из нашей грядки! Так они и про меня цифры выдадут, кто хорошо попросит. Эх, мать-перемать, ни минуты покоя, что же это за горе! Приведи-ка мне, Жрец, поэта, надеюсь, последнего. Перед тем как я его повешу, хочу потолковать с ним наедине с Советом Жрецов.
Жрец Общей Безопасности развёл руками:
- Никак нет, Ваше Величество, невозможно!
- В каком это смысле? Ты что, не знаешь старую строевую песню? «Невозможное сделать возможным, нам открыты любые хрюбти»? Едрит ангидрит! Быстро сюда! За шкирку, пинком под жопу! Не рассуждать!
- Ваше Величество! Поэт ещё не найден. Но скоро будет в наших руках. Не сегодня-завтра. Ловим на живца. На агента сексуальных услуг Угрюмову. Она многих вывела на чистую воду, весь Совет Жрецов. Она уже сидит на перекрёстке двух дорог, ловит писаку. Специально под отчёт ей выдано три литра напитка из хорошо пропитанных шпал, думаем, ловушка захлопнется!
Королиссимус разозлился:
- Три литра! С моего завода? На двоих? Да вы совсем охренели!
- Если честно, Ваше Величество, разбавленного мочой. 50 на 50.
- Это мудро. Нет, а что ты предлагаешь? Нам что, до седых мудей сидеть, ждать твою Угрюмову? Бояться, вдруг ещё напишет? Жрец, сделай что-нибудь срочно! Взорви что-нибудь, не знаю, убей кого отравленным зонтиком, поварёшкой! Компромат куда-нибудь слей! Но не сиди сложа руки! Кстати, а кто такая «конвергенция»? Баба?
Жрец замялся:
- Лучше вам не знать, Ваше Величество.
- Это ещё почему? Некрасивая, что ли?
- Страшнее страшного. Это теория людей с Верхней Земли. Сращение низа и верха, общее руководство, общая армия, женщины, дети, бр-р! Кошмар, одним словом! Деньги общие!
Королиссимус помрачнел.
- Так они и до медалек моих доберутся. Тем более тащи мне поэта, убью его лично. После короткого задушевного разговора.
- Ваше Величество, дело негодяя ведёт старший подполковник пятого отдела Корпуса Общей Безопасности Одиноков. Предлагаю заслушать его доклад о принятых мерах и всё свалить на него, если что.
  - Пусть войдёт, но только покороче. Не люблю я твоих людей, жрец, голова от них болит, - пожаловался Королиссимус и вместо головы потрогал фуражку. Раздался приятный, мелодичный звон; его издавали медали, кучно висевшие на околыше и вокруг тульи. – Что они такое едят, что пахнут не празднично. Чем-то ветхозаветным, затхлым? Чем их кормишь? Цементом? Или мясом заключённых?

9.
Старший подполковник пятого отдела Корпуса Общей Безопасности Одиноков был крупный, высокий мужчина в чёрно-зелёной форме и с тремя экскаваторами в каждой петлице, что соответствовало его званию. Вошёл, чеканя шаг, топнул шесть раз левой ногой, как положено по уставу, отдал честь.
- Да ладно, - сказал Королиссимус, - растопался. И так голова болит! Отвечай: где этот сучий поэт? Когда будет? К вечеру? К утру? Смотри мне, совсем мышей не ловишь! Под твоим носом вырос на грядке сорняк, какой-то гад-борзописец. Критикует твою родину, которая тебе всё дала – образование, зарплату, форму одежды, а ты его до сих пор не поймал! Иди и приведи его. Если через час двадцать минут не будет результата, лучше застрелись, всё равно повешу! Или отправлю на нижний ярус, ядро Земли тушить. Оттуда, сам знаешь, только ногами вперёд возвращаются. Кстати, какой у тебя размер? 49? В стране жрать нечего, а эти ряхи отъели. В дверь не пролезают! Иди худей! Кругом, марш! Тупорезы!   
Обернулся к Жрецу Общей Безопасности:
- Никто ничего не делает, всё сам да сам! Тебя повешу рядом! Совсем распоясался! Если каждый будет стишата писать, как будет жить народ? «Поправил паричок»! Это он не про меня намекнул, а? А что, заметно, что парик? Вот гад, парикмахер: «как свои, как свои»! Повесить на рее прямо в парикмахерской! Я ему поправлю паричок, я ему башку снесу, пись-пись-пись! Засрут, понимаешь, народу мозги, станут называть причины, почему не все одинаково хорошо живут. Народ думать начнёт, что и как, а где все деньги? И до меня докопаются, до моих подвалов. Или я не прав? Что скажут коллеги?
Жрец попытался возражать, но коллеги не дали. Зашикали на него со всех сторон, замахали руками: тебе сказано, иди и работай! Если Королиссимуса копнут, нам всем крышка!
- Нет, а что его искать? – накручивал себя Королиссимус. - Вы чё, как дети, прямо! Кто у нас стихи пишет? Никто, кроме гимнаста. Гимнаст не может, не станет хернёй страдать, он любит покой и уют. Я тоже не пишу. Может, ты пишешь, а, Жрец? Двойную игру ведёшь? Под одеялом по ночам? «Буря мглою небо злое», ну? Какой-то вид у тебя сонный и подозрительный?
Жрец Общей Безопасности на всякий случай закрылся папкой.
- Ты не прячь личико, Гюльчитай, ****ть! Мы тебя выведем на чистую гальку! Поэты! Совсем заучились, пидорасы!
Обернулся к Жрецу Культурных Процессов:
- Кстати, напомни, кто это? Пидорасы?
- Животные такие, Ваше Величество. Вымерли давно.
- Во-во, животные! Ты как пидорас и поэт твой из этих. Ну, где этот охальник? Час прошёл. Подозрительно долго копается.
- Только две минуты, Ваше Величество.
- Будешь меня учить, жрец? Две минуты! Лишь бы критиковать старших. Где этот мужик застрял? Кстати, подозрительный какой-то. Как, говоришь, его фамилия?
- Одиноков, Ваше Величество! – отрапортовал Жрец Общей Безопасности. – Исполнительный и пунктуальный! Если сказал, что через час 20 минут застрелится, то и застрелится.
- Одиноков? Странная фамилия! Упадническая. От такой фамилии чего хочешь можно ждать. Дай-ка мне его «Личное тело», посмотрим, что за Одиноков такой. С кем живёт, о чём думает, что ест? Кстати, ждём ещё пять минут и – точка! «Пять минут, пять минут, Новый год уже на марше!». Из фильма «Карнавальная мощь». Уж эти мне поэты. «Ах и сам я нынче стал неводостойкий»! Лучше раньше писали, намного лучше, не то, что эти, нынешнее семя: схватились у окошечка, не плачь, окрошечка? Какая, на хрен, окрошечка? При чём тут окрошечка, не жарко ведь! Неозализм какой-то!   
Принесли «Личное тело» Одинокова. Под номером 999999.
- Та-ак, - Королиссимус, слюнявя палец, - одни девятки! К чему бы это? Как Герд Мюллер, форвард. Мастер забивать баки! Посмотрим, с чем едят это тело.

10.
Старший подполковник Корпуса Общей Безопасности Виктор Аккордиевич Одиноков, крупный, высокий мужчина в чёрно-зелёной форме и с тремя экскаваторами в петлицах, выйдя из Тронного зала, сразу сник и осунулся. Да так, что проходившие мимо гвардейцы его не сразу признали и даже не отдали честь. Обида клокотала в груди старого следователя: так с ним ещё никто не обращался! Какой гад этот Ваше Величество Королиссимус! Даже слова вставить не дал! Выставил на посмещище! Испуганно посмотрел по сторонам – не услышал ли кто его мысли и, цокая подковками сапог, быстро сбежал на выход по мраморно-цементной лестнице под злые взгляды гвардейцев-часовых.
В корпус решил не ехать. Гада-поэта за час 20 минут вряд ли найдут, придётся стреляться, Королиссимус не любит шутить. Он шёл домой, чтобы покончить жизнь самоубийством. Пока сын на лекциях, он вынет из подмышки свой «альхен» 17 калибра, напишет посмертную записку, положит на стол зарплату за последний месяц и снесёт себе череп. Пока шёл в родной 55-й модуль на 77-й улице (бывшей Бривибас иела), о чём только не передумал! На его счету были тысячи посаженных и прибитых сковородками, а теперь пришла и его очередь.
Когда был помоложе, сам пытал, руки выкручивал, пальцы плющил, яйца защемлял стулом, по голове лупил пудовым кулаком. Любил это дело крепко. Но там было из-за чего! Там было недовольство условиями содержания во Внутреннем Рае, тем, что не все едят ложками и вилками, и что не у всех есть еда, хотя в газетах пишут, что у всех. То были настоящие враги, оборзевшие от злобы и голода, вечно недовольные, что воздуха мало, что всё искусственное и кругом дефицит. А чем мог быть недоволен старый солдат Одиноков, который за 20 лет службы носом тут всё прорыл? Он был всем доволен. Ну, жена ушла к старшему по званию, так это дело житейское, у того и зарплата побольше и паёк сытнее. Один растит сына. Сын! Его семя, его единственная радость! Конечно, Паулюс доставлял ему хлопот. 25 лет, а ума не нажил. Хотел устроить его в гвардию, так ведь отказался, я, говорит, папа, крысу убить не могу, а ты меня в гвардию! Читает взахлёб археологические книги.
Одиноков его спрашивает: что ты там ищешь, в этой пыли? Иди лучше выпей «шпаловки» или прокатись с ветерком по Второму Диаметру! Девочку себе найди, наконец, с ушами на затылке, красавицу с кривыми ножками и с большой железной жопой, чтоб аж припекало в холодную зиму! Нет, не хочет! Вычитал где-то фразу «Человек звучит гордо!» и носится с ней. Откуда взял такую чушь? Гордо звучат слова Королиссимус, Совет Жрецов, Жрец Общей Безопасности. Всё остальное – говно и прах! Какие подземельные гордо звучат, покажи-ка мне их, сынок? Сейчас я их на вшивость проверю! Папа, если не звучат, то всем нам хана, крышка. Мы тогда не люди, а люди там - на Верхней Земле. А вот это, сынок, упадничество и измена Раю! Не хана и не крышка. Есть Королиссимус, есть Совет Жрецов, всё за нас решат, подскажут, посоветуют, накормят, за ручку возьмут, обогреют. Чего залупаться-то? Живи и радуйся, сынок! Славь Королиссимуса и его решения!
Нет, говорит, я лучше наверх сбегу, на Внешнюю Землю, там люди, а здесь нелюди! Тогда он впервые ударил сына по лицу. С силой  приложился, как учили. Сын кровь сплюнул, дурак ты, говорит, отец и уши у тебя холодные. Не зря мать от тебя ушла, психопата. Иди, целуй в жопу своего Королиссимуса! Сын потом не разговаривал с ним больше года. Хорошо хоть стихи не пишет. У Королиссимуса к стихам ненависть. Считает, нет ничего страшней рифмованных призывов. Усваиваются легче и помнят их долго. В школах еженедельно проводят конкурсы на лучший стишок. Всех участников награждают поездкой по Второму Диаметру, кормят, поят, селят в гостиницу и через два-три дня все рифмы из детских голов улетучиваются – специальные лазеры прочищают им мозги так, что даже «дважды два – четыре» у тех просто ноль. И сами они – ноль. Табула раса, чистая доска. Зато из них выходят отличные землекопы и сталевары, мозгов-то нет!
Сын начал было рифмовать: «Яблоки попадали, высохли кусты, дорогая, надо ли так грустить, как ты?». Снял ремень и порол его по голой жопе пока кровь не пошла. В школах, приказал, никаких стихов, говори, не умею, не знаю, ничего не понимаю. Иначе загремишь строить Третий Диаметр, а это у самой лавы, то место, откуда возвращается один из ста тысяч, да и тот насквозь больной.
Молчит, ни слова отцу в ответ!      
Одиноков нажал кнопку лифта и тот тяжело опустился на шестой промежуточный. В прихожей были свалены в кучу куртки, пальто, мотоциклетные шлемы. Опять собрал сынок «мраморную» молодёжь! Слушать запрещённые пукалки, брякалки и жмукалки, которые привозили с Верхней Земли контрабандой. Сколько раз говорил: не делай этого дома! Дом ведомственный, кругом же сослуживцы, донесут в два счёта, слетит отец с должности. Пожимает плечами. Но в этот раз в комнате сына было тихо, ни пукалок, ни брякалок. Зато кто-то в тишине нараспев что-то декламировал. Старший подполковник, тая дыхание, подкрался на цыпочках к двери, приоткрыл её и остолбенел, услышав, как кто-то читает нараспев:

Стоит кабак – дураком-дурак,
Кто туда попал, тот там и пропал.
Шлюхи зацелуют, мозги провернут,
Кошелёчек склюнут, в постель уволокут.
Объятья липкие, губкие душные,
Ну и влип же ты, простодушный.
Радуйся, веселись, получай сифилИс!      

Оп-па! На ловца и зверь бежит! Я его по всему Раю ищу, а он у меня в гостях. Спасибо, спас мне честь и жизнь заодно! Ну-ка, голубчик, дай-ка я на тебя полюбуюсь, на писаку! Он распахнул дверь и перед глазами предстала такая картина: на полу, на столе, на подоконнике, сидели кучно дружки и подружки сына, - здрасьте, дядя Витя! - а сам он, стоя посреди комнаты с листочками в руках, читал запрещённую гадкую поэму! Тут Одинокову стало дурно. Ту самую поэму, из-за которой его чуть не повесили час назад!
Ну-ка выйдем, сынок, сказал ему хриплым голосом. Извините, ребята. Вышли на лестничную площадку. Одиноков достал из пачки «Королиссимуса» навозку, предложил сыну. Тот отказался, покачав головой, не курю и тебе не советую. Глаза его блестели, он был ещё там, в этих гнусных стихах. Откуда они у тебя? Кто, ребята? Да нет, стихи эти? Кто принёс, назови имя! Никто не принёс, я их сам написал, ответил сын гордо. А что? Са-ам? Как это сам? Запрещено ведь законом стихи писать! Законом? А кто эти законы сочиняет? Тиран Королиссимус? От неожиданности Одиноков чуть не лишился дара речи, но школа есть школа. Сжал свой огромный кулак и размахнулся, чтобы со всей силы врезать сынку по лицу. Не тут-то было! Тот, резко перехватив его кисть, больно её сжал и свистящим, страшным шёпотом, чеканя каждую букву сказал такое, отчего Одиноков онемел и осел: если ты, скотина, ударишь меня, я покончу с собой, понял? Ты можешь меня убить, но я не поменяю своих убеждений. Твой Королиссимус – палач и тиран и наша организация сделает всё, чтобы его уничтожить. Организация? Уничтожить Королиссимуса? Перед глазами Одинокова всё поплыло, словно он врезался головой в стену. Из мути доносилось жуткое, такое, что и в кошмарном сне не приснится старшему подполковнику: мы заставим твоего Королиссимуса жрать медальки, которые он навесил на себя от имени народа! Он будет ими сраться до самой своей смерти! Кровавым поносом! Мы выпустим из тюрем всех недовольных! Мы откроем школы и отнимем награбленное у жрецов! Мы подадим руку дружбы тем, кто живёт наверху и зароем навсегда топор войны!   
 Как обухом по голове Одинокова эти слова! Рука сама потянулась под мышку, к родному семнадцатизарядному «альхену», который никогда не изменял, в отличие от жены и сына. И как-то неожиданно из глубин подсознания вдруг вышла, скорее, выплыла странная, непонятная фраза «Тарас Грозный убивает своего сына». Откуда это имя? Кто был тот человек, Одиноков не помнил или даже не знал. Но если убивал, то, наверное, за дело?
И вдруг с безотчётной, неожиданной тоской вспомнил, как разговаривал с ним Королиссимус. Как с куском говна!

11.
На заседании Совета был тихий час. Все мирно дремали после обеда, переваривая пищу, посапывая и постанывая. А Жрец Культурных Процессов, курировавший Средний балетный театр, даже вскрикнул во сне: «Маша, ещё фуэтэ, ещё! Кончаю!». Видимо, снилась постановка балета «Красный Экскаватор».
Не спал один Королиссимус, листал «Лично тело» Одинокова.
- Так, набор хромосом… отпечатки пальцев рук и ног… состав ушной серной массы… биопсия слюны… носовой слизи… толщина и цвет лобковых волос и глубина подмышечных впадин… градус изгиба носа… длина мочки ушей…
Он вообще любил что-нибудь листать. Как и звон медалей это отвлекало от дурных мыслей. Листая, много чего полезного нашёл из жизни старшего подполковника. Открылась дверь и на цыпочках, чтобы не будить синклит, вошёл Главный Дворцовый Администрант: «Ваше величество, старший подполковник Одиноков просит аудиенции».
 «Просит? Лёгок на помине! Зови! – приказал  Администранту и захлопал в ладоши. – Иждивенцы, 45 секунд – подъём! Рыть себе могилы руками!». Увидев обезображенные страхом лица жрецов, смилостивился: «Да шутка это, шутка! Вам лопаты дадут, не волнуйтесь!». Одиноков вошёл строевым шагом и грохнул каблуками:
- Ваше величество, старший подполковник Одиноков по вашему приказанию явился!
- Явился не запылился. А почему не покончил с собой? Иль поэта нашёл?
- Так точно, нашёл.
- Ну и где он?
- Перед вами, Ваше Величество!
Перед Королиссимусом сидел Жрец Общей Безопасности.
- Вот так-так, - сказал Королиссимус. – Как же ты долго нас за нос водил! Всё утро. Я не я и кобыла не моя. Попался, поэтишка мерзкий! Повесить!
Жрец упал в обморок. Одиноков кашлянул, привлекая к себе внимание:
- Никак нет, Ваше Величество, не он. А я.
- Что ты? Начальство выгораживаешь? Так не жалей его. Он тебя давно уже зарыл и надпись написал: у попа была собака. Кстати, о ком это речь? И чего тебе его жалеть, да пусть он висит, жопа с ручкой.
- Поэму написал я.
Королиссимус вздохнул:
- Слушай, старший подполковник. Ну что ты мне мозги засираешь? С утра пораньше! «Он написал поэму!» Да кто тебе поверит, дураку? Ты и двух слов связать не можешь, а тут их – почти триста, я считал, пока эти спали, да ещё запятые! Или выпил «шпаловки»? И потянуло на подвиг и жертвы? Так бывает с непривычки.
- Никак нет. Не пил. Я написал эту антирайскую поэму. Я нарушил присягу. Посягнул на святое. И готов понести наказание согласно штатному расписанию. Рубите меня на куски!
Королиссимус вздохнул:
- Есть же на свете дураки! А наши дураки лучше других дураков. Иди домой, проспись! Рубите его на куски, режьте его на части! Кидзадзадзе!  Наивных тут нет тебе верить. Ты сначала срифмуй слово «дятел», я посмотрю, какой ты поэт. Срань-герань? Я – поэт, зовуся фуй, от меня вам поцелуй! Ха-ха! Знаем мы эти штуки, проходили. Топай до хаты! А жреца в расход, как очухается.
Одиноков попытался срифмовать слово «дятел», но ничего у него не вышло. Тогда он напряг извилины и вспомнил, что читал сын. Врезались крепко в память три строчки, видимо напомнили об изменщице-жене.
         
Объятья липкие, губкие душные,
Ну и влип же ты, простодушный.
Радуйся, веселись, получай сифилИс!      
Королиссимус откинулся на троне. Долго и внимательно изучал старшего подполковника, о чём-то размышляя. Вздохнул тяжело:
- Уважаю. Не то что эти, козлы! – кивнул на жрецов, которые быстро-быстро сползли под стол. – За свою шкуру любого сдадут с потрохами. Значит, ты написал эти антигосударственные стихи?
- Так точно, я!
- Тогда ответь мне на вопрос: а кто это такой - сифилИс? А? И за что его получают?
Одиноков молчал, опустив голову.
- Эх ты-и, деятель! Это подарок такой! За верную службу. Поэму он написал! Так я тебе и поверил, козлу! Чтоб написать поэму, надо книжки читать, а не только ценники в магазине. Из-за жены расстроился, что ли? Что ушла? Смерти ищешь? А хочешь, верну? Сейчас позвоню и придёт с вещами. Или, чтоб туда-сюда чемоданы не носить, поселишься в квартире старшего по званию? Который её увёл? Ну? Тоже не хочешь? А знаешь, почему?
- Никак нет, Ваше Величество!
- А я тебе скажу, почему. Да, поэму эту написал Одиноков. Но не ты, а твой сын! Звать Паулюс, 25 лет. Студент. Элемент неблагонадёжный. Интеллектуал, собачий сын, книжки где-то достает и читает, любит Бехтовена, а не дрыгалки. И теперь ты его выгораживаешь. Ну, не так разве? А? Как я тебя? Отвечать!
 Одиноков ещё ниже опустил голову. Королиссимуса это разозлило крайне.
- Я те покажу, - заорал он на весь замок, - где ракушки зимуют! Водишь меня за нос, скотина!
Одиноков дёрнулся.
- Эй, стража! – Щёлкнул Королиссимус пальцами в перстнях с бриллиантами. - Живо сюда сынка! Доставить пред мои ясные очи! Устроим с папой очную ставку. Посмотрим, как яблоко от яблони падает, а сын за отца не отвечает! Ответят у меня, оба! Эй, Жрец Общей Безопасности! Очухался, засранец? Говнецом не от тебя несёт? Срочно наряд по адресу… – он посмотрел в «Личное тело» Одинокова, нашёл его координаты, - модуль 55, улица 77-я. Доставить парня живым! Руки в ноги, живо! Бить, но не калечить! Исполнять моё решение!
Одиноков резко вынул из-за пазухи «альхен».
- Э-э, - заволновался Королиссимус и даже привстал на троне. - Ты что, стреляться надумал? Тут? С ума не спятил? Кругом зеркала, вазы мамайские, фарфор лямезонский, крусталь чешский. Умом поехал? Да тут каждая штучка по миллиону лябов, ты чё! Да отнимите ж у него пистолет! Кто-нибудь, охрана, мать вашу тут!
Это последнее, что успел сказать Королиссимус, падая с металлическим звоном под стол. Одиноков открыл беглый огонь в его сторону, ориентируясь на звон от наград. Именно они и спасли Королиссимуса. Пять пуль «альхена», отрикошетив от медалек, улетели в сторону. Раздался звон разбитого стекла, крики раненых жрецов и охранников. Гвардейцы бесстрашно кинулись на Одинокова. Но прежде, чем его схватили, он сунул дуло «альхена» в рот и нажал курок. Стены Тронного зала обагрились алой кровью...».

 12.
О чём думал Симбирцев в тот вечер, читая поэму, куря сигарету за сигаретой и глядя на портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, мы не знаем. Но точно известно, что он был подавлен, взвинчен и расстроен. Возвращаясь вечером домой, он приказал водителю остановить «волгу» за целый квартал от своей девятиэтажки в Иманте. Когда машина отъехала, он вошёл в телефонную будку и, плотно закрыв дверь, вынул из кармана двухкопеечную монетку с гербом СССР. Вставил в щелку и какое-то время не бросал. У него в голове созрел план, который он не стал бы обсуждать ни с кем даже под страхом смерти. Чтобы не сглазить, как говорится. Или по старому принципу: чем меньше знают, тем легче рожают. На свой страх и риск.
Но кто знал искромётного Виктора Аркадьевича по работе, был бы удивлен, видя, какую нервозность и медлительность проявил он возле телефонного аппарата, исписанного матерными словами и фразами: «Лена плюс Витя», «Бей латышей!», «Русские, гоу хоум!». О чём-то он мучительно долго думал. В нём шла какая-то внутренняя борьба и он не был похож на привычного Симбирцева, остроумца и интеллектуала. И только когда у будки затормозила парочка – волосатый долговязый подросток в джинсе и с «вэфом» на сгибе руки, с девчонкой не то в юбке, не то в трусиках, с ногами открытыми настолько, насколько можно, чтобы не обвинили, что на ней вообще ничего нет и в «шузах» на высоченной платформе; в ожидании очереди они стали гонять дикий рок, только в этот момент Симбирцев и принял решение.
Сняв трубку и быстро-быстро, как-то даже зло, накрутил на аппарате шесть скрипучих цифр. «Алло! Слушаю вас», - раздался в трубке голос. «Это Симбирцев». «Да». «Вы в Риге в ближайший месяц?». «В Риге. Что-то срочное?». «Ждите моего звонка и никуда не уезжайте. Очень важно. Есть проблема. К сожалению, всё намного серьёзней, чем я думал». В трубке какое-то время было тихо. Слышались шорохи и треск. Потом голос ответил: «Хорошо. Я буду ждать  вашего звонка».
«До встречи!» – сказал подполковник и, не дожидаясь ответа, быстро нажал на железные рычажки. И носовым платком протер эбонитовую трубку, напугав этим жестом парня и девчонку.


Рецензии