Однажды в СССР. Книга шестая

ОДНАЖДЫ В СССР

КНИГА ШЕСТАЯ
ЖИЗНЬ РУССКОГО СРЕДИ ЕВРЕЕВ

Глава первая
«СОЛЯНОЙ БУНТ» ДЕДУШКИ АБРАМА, ИЛИ ПЕРВОЕ КИТАЙСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Рига, 16 марта 1979 года

1.
Приказ Дэн Сяо Пина вторгнуться на территорию Вьетнама сильно напугал дедушку моей подружки Илоны по имени Абрам Хериш; жена Дора называла его Дырка-в-голове. Но не потому, что он всё забывал, как раз память у него была отличная и о том, что красноармейцы, придя в Латвию в 1940 году, разграбили его частный магазин галантерейной торговли и сколько ткани было попорчено в метрах и в деньгах («шифон, шевиет, шёлк – на 150 тысяч латов!»), помнил по сей день; эту кличку он получил потому, что любой его гешефт, даже простой шаг за порог квартиры, даже высунутая наружу его лохматая голова с плешью посередине, как у монаха-францисканца, сулили окружающему миру немалые неприятности.
Но что происходило, когда в эту лохматую голову вторгалась информация из этого самого окружающего мира! Вы только подумайте, такое даже представить было невозможно: 17 февраля 1979 года Китайская Народная Республика начала войну с Вьетнамом. Это не просто война Гулливера с лилипутами, это была первая война одной социалистической страны против другой. Одним узкоглазым коммунистам не понравилось, что другие узкоглазые коммунисты сошлись с СССР и подписали договор, не учитывая интересов первых; масло в огонь подлил поход  Вьетнама на соседнюю Кампучию, где правил хоть и кровавый, но крайне дружественный китайцам режимом Пол Пота с его «красными кхмерами» (местный СС), изобретателями нового вида лапты – мотыгами и человеческими головами; так и началась война.
- Что делается, что делается! – бормотал дедушка Абрам. – Таки это Третья мировая война!
Когда дедушку Абрама что-либо напугает, он становится непредсказуем и трудноуправляем, как танк с сильно пьяным водителем; вместо того, чтобы бежать и прятаться, этот необыкновенный старик, завидя опасность, вылезает на вершину бруствера, подставляя себя пулям. Однако, вглядываясь в дальнюю даль, он не пытается понять, что там за горизонтом, а ищет, на чем можно погреть руки. Но в этот раз, испугавшись Третьей мировой войны, дедушка решил проявить благородство и предпринять пожарные меры по спасению своей родни, правда, не предупреждая об этом их самих.
Меры заключались в том, чтобы на случай войны запасти продукты первой необходимости; узнав из передачи «Клуб кинопутешествий», что человек без соли может прожить только несколько дней, дедушка Абрам решил начать с неё, и пока все были, кто в школе, кто на работе, кто в детском садике, таскал и таскал её в квартиру пачками в огромных количествах и с утроенной энергией, о чем никто, естественно, ничего не знал и даже не догадывался.
Я встречал его несколько раз с авоськой, набитой пакетами с солью, но и в кошмарном сне не мог предположить, что именно задумал дед и для каких целей покупает соль в таких объёмах. Надо сказать, что дедушка Абрам относился ко мне без особой симпатии, здороваясь, он просто бурчал что-то под нос, а если ко мне обращался, то называл не иначе, как «сожитель моей внучки Илоночки» и, насколько я знаю, торопил её с нашей женитьбой. Несколько раз он даже поинтересовался, готов ли  «русский хахаль» делать обрезание? Что имелось ввиду под этим страшным словом, я, каюсь, тогда знать не знал.
Ладно об этом. Лучше я расскажу, чем закончился «соляной бунт», случившийся в нашем районе из-за этого сумасшедшего старика. Правда, эта история была рядовым звеном в чреде событий, которые развернутся позже и в которые будет вовлечена уйма самого разного народа.

2.
На первом этаже дома на углу улиц Дзирнаву и Ленина, в котором живут он, его жена Дора, дочка Сара, ее муж Лазарь, трое их детей мал мала меньше (Мишенька, Срулик, дочка Иветочка) и где в то время жил с его внучкой и я, был магазин «Partika» («Продукты»). Весь месячный запас соли с его полок очень скоро перекочевал на кухонный балкон и антресоли нашей квартиры, а поскольку дед запасал ещё и спички, то в магазине не стало и спичек. Соль стоила 10 копеек пачка, а коробок спичек вообще копейку, а значит, на свою пенсию дедушка Абрам мог закупить дикое количество этих важных во время войны вещей, что он и делал до тех пор, пока кто-то, спросив в магазине пачку соли, не был сражён ответом: да вы что, всю соль давным-давно раскупили. Продавец сильно оплошал, не уточнив, что всю соль раскупил один плешивый дед из этого дома для каких-то своих нужд (может, капусту засаливал в огромных количествах, а может, соляные ванны принимал?) и спросивший решил, что настает Апокалипсис, то есть, конец света.
Вот к чему это привело.   
Наутро, ещё до открытия, у магазина мерзла очередь из десятка пенсионеров. Продавцы сильно напряглись, когда люди стали  требовать соль, которой в подсобке почему-то не оказалось. Вызвали директора магазина, которая пообещала немедленно прояснить этот вопрос, согласовав его с экспедитором. Того не оказалось на месте, послать на склад было некого, и тема соли плавно перетекла на завтра, породив в некоторых умах тихую панику, а у кого-то настоящую истерику. Весть о том, что соли в магазине нет, быстро облетела район. Очередь немедленно решила, что это прямое следствие войны Китая и Вьетнама, которая может перерасти в Третью мировую. Начали  говорить, что скоро и вообще в магазинах ничего не будет, что всё съестное от нас увезут в голодный Вьетнам, с которым мы подписали договор о сотрудничестве и что вообще мы допомогаемся всем «этим» узкоглазым друзьям-кровососам…
Я догадался, откуда слухи и из чего растут ноги паники, когда увидел дедушку Абрама у дверей еще закрытого магазина в окружении толпы гневных пенсионеров. Стоя на крыльце, этот большевик, размахивал руками и клеймил власти, которые бросили народ на произвол судьбы, оставив людей без щепотки соли. Дело, как говорится, пахло керосином и в соляном бунте дедушка Абрам избрал себе роль лидера. У магазина дежурило уже человек пятьдесят; нервно толкаясь, они на всякий случай лениво переругивались: вы тут не стояли, вы там стояли, а я вас первый раз вижу! Не нравится, езжайте в свою Москву! Сами езжайте, тут СССР! Что вы гордитесь своим СССР, если даже соли нет? Мы в Латвии до сорокового года бананы ели, пока вы не пришли. Ой, что вы говорите! У вас безработица была, а мы вам всем работу дали! «Юс тур не ставеят!». Что она сказала? Про бананы, наверняка! Какие глупости ви говорите, она сказала: ви тут не стояли, какие бананы! Нет, я стояла! Тут живёте, а даже латышского языка не знаете. Ой, кому он нужен, ваш латышский! Вы просто «лимитчица»! Кто «лимитчица», я? Да ты сама «лимитчица»! У вас даже «водка» по-немецки: «шнабис»! Всю жизнь под немцами! А вы всё на водку переводите, вы - пьяницы! Русские уйдут, немцы придут! Пусть придут, зато кушать будет!
Уже составлялись списки очередников за солью; заправлял этим делом - кто бы вы думали, да, да, дедушка Абрам, собственной персоной, а старухи из добровольцев рисовали номера на ладонях, поплёвывая на химический карандаш. Надо сказать, что, будучи лидером из недр народа, дедушка Абрам, не давая себе поблажки, записался аж под номером 107, хотя как уполномоченный от трудящихся масс, мог пройти и без очереди.
Вечером он сосредоточенно рылся в соляных залежах на балконе, что-то там подсчитывая, складывая, вычитая и прибавляя; войдя в азарт, он пропустил свою любимую девятичасовую программу «Время», где во всеуслышание сообщили, что война Китая и Вьетнама закончилась и обе стороны считают себя победителями, потеряв по 20 тысяч человек и сколько-то единиц техники. Причины окончания войны названы не были. По Риге ходили слухи, что это случилось из-за двух полков ВДВ СССР, которые были переброшены в Монголию и готовы были десантироваться на Пекин, а также из-за того, что вдоль советско-китайской границы стояли уже наших тысячи танков, а советские подводные лодки во главе с крейсером «Владивосток» вошли в Южно-Китайское море, вытеснив оттуда американскую эскадру во главе с авианосцем «Констеллейшн».
Я никак не мог представить, что конец войны будет иметь какое-то отношение ко мне и к нашей квартире. Оказалось, ошибся.

3.
Кстати, об этой квартире. До Советской власти дедушка Абрам был хозяином целых шести комнат. Теперь по прописке тут значилось полдюжины еврейского люда. Квартира была большой и запутанной, кроме комнат были здесь крохотные кладовки и закутки, в которых дедушка Абрам ориентировался быстрее мыши, в отличие от остальных жильцов, и распихать незаметно соль для него не составило труда.
Дедушка Абрам, назначив себя ответственным за всё и всех по праву бывшего хозяина и по праву возрастного старшинства, ложился намного позже других, но не потому, что страдал бессонницей, а потому, что воду на наш этаж, - а он был последним в семиэтажке начала века, - давали только после полуночи, что-то там было неладно с насосами и днём их усилий не хватало, чтобы закачать воду к нам наверх; бубня под нос, почему о «воде, чтобы смыть говно» должен думать он один, хотя срут все, он набирал её среди ночи сперва в ванну, откуда её будут черпать для уборной, потом в чайники, банки, ведра и кастрюли, составляя в аккуратные ряды; дай ему волю, он заполнил бы водой все емкости, какие были под рукой, даже стаканы и тарелки.
Ночные бдения придавали ему весу в собственных глазах. Не было за время моего проживания тут даже одной ночи, когда бы он как сыч не восседал, нахохлившись, в кухне, завернутый почему-то в старое одеяло и с тюбетейкой на голове, старательно прислушиваясь, чтобы не пропустить призывный звук трубы – не зажурчит ли в ней вода?
Тетя Дора, его жена-художница, с утра до вечера малевала людей, похожих на чертей, а чертей похожих на Дырку-в-голове (именно она дала такое имя дедушке Абраму), она жила с ним не только в разных комнатах, но даже в разных временных плоскостях. Тетя Дора была недовольна им, кажется, все последние 35 лет совместной жизни; они громко переругивались, сталкиваясь в коридире, а воду - из принципа -  набирала сама на первом этаже в собственное ведро и держала его в комнате, то ли не желая вообще сталкиваться с дедушкой Абрамом на этом свете, то ли боясь, что в её воду он подсыплет крысиного яду.
Дыркой-в-голове (лох им копф - на идиш) она называла его за глаза, когда он  не мог услышать; впрочем, он её не слышал и без этого, но не потому, что был туг на оба уха, а потому что не желал её слышать вообще.
Еще дедушка Абрам долго-долго закрывал дверные замки, накидывал цепочку, глядел зачем-то в дверной глазок, напоминая снайпера Владимира Пчелинцева, выбирающего жертву в оптику прицела (Герой Советского Союза, укокошил в войну 456 фрицев); только потом, видимо, выбрав и погасив свет у входной двери, начинал ревизию нашего длинного как кишка коридора.
Ещё смотрел, нет ли утечки газа, погашен ли свет в уборной и в кладовке. Пока ждал воду, нарезал на кухонном столе двадцатисантиметровые квадратики из газеты «Правда», на которую был подписан дядя Лазарь; он резал квадратики, прочитывая газетные статьи и споря с ними иногда на повышенных тонах; потом он накалывал их на гвозди в уборной, «для подтирки жоп», как он говорил.
Тете Доре запретил пользоваться его «Правдой», и она покупала в киоске напротив городскую «Голос Риги», чтобы не зависеть от дурака-мужа. Проверяя, не захламлен ли проход, - а как иначе люди выберутся в случае пожара на безопасное место, он, всякий раз спотыкаясь о картины тети Доры, составленные в коридоре шпалерами, орал: «Мазню эту пора на помойку!». В присутствии тети Доры он орал тихо, сторожко.
Этот доморощенный Джулио Вазари, этот искусствовед, завёрнутый в старое одеяло, должен был очень искусно управлять телом, чтобы после этой  фразы успеть шмыгнуть в дверь своей комнаты, так как в его голову после такого анализа творчества супруги могли лететь тяжёлый ковшик, картофелина с хвостом кожуры, сырое яйцо, помидор, селёдка, луковица, утюг германского производства 1922 года крупповского чугуна, который нагревался на открытом огне, - да всё, что угодно, всё, что в тот момент могло быть в руках у нашего Марка Шагала в юбке, а точнее, в длинном, до самого пола халате, затянутом поясом в бывшей талии а;ля Одри Хепберн в «Римских каникулах».

4.
Бесконтрольно правя квартирой, дедушка Абрам так умело и со знанием дела замаскировал свои соляные делишки, что ни одна живая душа не догадывалась о масштабах грозящей катастрофы, и соляной  бунт местного значения, разразившийся позже, стал для его семьи полной неожиданностью. Расскажу, как все вскрылось.
В дальнем конце коридора было наше с Илонкой жилище – большая комната с окном и балконом за дверью, обитой черным дерматином. Ровно в 7-00 утра 16 марта в эту дверь стали скрестись и несильно толкаться. Следом послышалось змеиное шипение дедушки Абрама:   
- Молодой шеловек! Молодой шеловек!
Судя по всему, это мне, другого «молодого шеловека» тут нет, и я иду  открывать дверь дедушке Абраму, хотя нет никакого желания. У меня сегодня и так тяжёлый день. В редакции будет такое, что и говорить не хочется. Мне поручено провести собрание, на котором будут шельмовать  Петьку Байля, сотрудника отдела информации. За что? Это я потом расскажу, нетерпеливый дед уже зло садит коленом в дермантин нашей двери.
Стоит на пороге, злой, как чёрт и одет почему-то не по-весеннему. На нем парадный зимний тулуп времен войны с Финляндией 1939 года, а на голове дикой формы ветхий треух; в этой амуниции он похож на зимний вариант героя «Золотого телёнка» в исполнении З.Гердта. Так и хотелось спросить: а почему без валенок и без ружья? Заговорщицки подмигнув, он, как ему казалось, по-дружески, а на самом деле, нахально и нервно, стал тащить меня за халат, приглашая «переговорить на одну минуточку, а потом идите и спите себе дальше, если вам больше нечего делать». Чертыхаясь, я вышел, чтобы сразу же получить на орехи.
 - Ну и шо ви так долго копаетесь! Я уже устал ждать! Такой молодой  и такой ленивый на подъем с кровати человек! В вашем возрасте я был просто живчик, а вы годитесь только тихо помирать как старый дед!
Не дав мне возразить, он, перехватив инициативу, произнёс злым шопотом:
- И не орите как резаный! Из-за вас весь дом перебудится!
Тут не надо даже пытаться спорить, не надо вот этого: кто орёт, я ору? да я вообще молчу! это вы орёте! - он уже давно убежал в своих мыслях далеко-далеко вперед, его тут нет и даже не ищите.
- Слушайте сюда, сожитель моей внучки! Мне нужна ваша скорая помощь. Так я могу на вас рассчитывать?
-  Вы что, заболели?  – спросил я, поёживаясь от утреннего холода, жопой чуя что-то неладное. – И зачем по-военному оделись? Да ещё в зимнее? Зимняя война?
- Я так и знал! – вскричал он, схватившись за сердце. – Всё во мне говорило: Абрам Хериш, не ходи к этому человеку, он ничем тебе не поможет, это герой не твоего романа. Нет, я пошёл, старый дурак. Чтобы услышать своими ушами. Какое жестокое наказание за мой доверчивый характер! С кем живёт моя бедная внучка!
- Та-ак, вы о чём?
Тут надо встать в позу и обязательно сказать «та-ак», это сбивает с наглых людей спесь. Не просто «так», а – «та-ак», как бы делая первое китайское предупреждение. Если не сказать, он сядет на шею и будет на вас скакать, как ведьма на загривке философа Хомы. И хрен ты его сбросишь!
- Ах, я о чём! Это я! Ви могли сказать сразу: даже не надейся, дурак плешивый! И я бы не стал надеяться, я б нашёл кого-нибудь умнее! Я бы пошел к соседу Мотре, в конце концов. Мне всё с вами понятно, и вот, что я вам скажу: никогда не обращайтесь ко мне ни за чем на свете!  Никогда и ни за чем - впредь!
Вот вздорный старикан! Понимаю его жену тетю Дору, которая грозится задушить его бельевой веревкой.
- Так все-таки «да» или все-таки «нет»?
Говори, мужик, с пьяной бабой!
- Не морочьте мне голову! Я иду спать!
Он аж подпрыгнул от моего резкого ответа, и тут же дал задний ход: «Э-э, как это - спать! В вашем возрасте много спать очень вредно!», - на что я ответил, что в его возрасте надо выражать свои мысли яснее!  Дедушка Абрам, вдруг став шёлковым, потупив очи долу, согласился, что он не прав и принялся бережно сдувать с меня пылинки, прося одновременно снести вниз «такую небольшую штучку».
- Как сосед соседу. И больше я вас не знаю, и знать не хочу.
«Небольшой штучкой» оказался очень большой и негабаритный  холщовый мешок, наподобие тех, в которых нас заставляли бегать наперегонки в пионерском лагере; из боков мешка выпирало что-то в разные стороны.
- И это, по-вашему, «штучка»? – спросил я.
Он махнул рукой раздражённо, что означало: оставьте при себе ваши идиотские комментарии!

5.
- Что в мешке? – спросил я. Может, там труп тети Доры, которую, как я предположил, мог по причине плохого настроения кокнуть ночью, расчленить, а теперь ищет сообщника, чтобы избавиться от трупа; хотя, судя по конфигурации мешка, внутри была явно не тётя, а что-то россыпью.   
- Слушайте, вы только болтаете и ничего не делаете! Берите мешок и тащите его уже вниз! – дедушка был на взводе, отчего-то нервничал, словно делал что-то не очень законное и, казалось, прикидывал, что ему за это будет. Мешок я снёс вниз и оставил у входа в наше парадное под лестницей, в том месте, куда он ткнул пальцем. Он накрыл его старым хламом, при этом страшно суетился. А мне вместо «спасибо» сказал:
- И нечего тут таращиться! Идите, куда шли! Не загораживайте людЯм свет!
Тут мы распрощались; я переоделся и пошел в редакцию, минуя огромную взбудораженную толпу у закрытых дверей магазина продовольственных товаров. Пока ничто не предвещало беды, беда  случится позже. За несколько часов до собрания в редакции раздался звонок из районного отделения милиции и человек срывающимся голосом спросил, знаю ли я такого сумасшедшего по имени Абрам Хериш и могу ли я подтвердить его личность, приехав в отделение? А лучше всего, конечно, как можно скорее забрать его отсюда, так как  в милиции со всеми скандалит и от него уже плавятся мозги. Ничего не поняв, я помчался выручать бедного дедушку Абрама. Он встретил меня без энтузиазма и не особо спешил на свободу; сидя за решёткой «обезьянника», громко ругался с двумя сидельцами-алкашами. Увидев меня, схватился обеими руками за прутья, совсем как Нельсон Манделла и, раскачиваясь, как обезьяна в зоопарке, стал выкрикивать странные слова:
- Я был в подполье в буржуазной Латвии! Меня пытали в гестапо! Я брал рейхстаг! И что получил за это всё героический ветеран? Он сидит за решёткой в темнице сырой!
Высокий сержант-латыш возразил, сделав обиженное лицо:
- Зачем ви врёте, что темница сырой! Ничего не темница и не сырой! Вон, сколько вам свет. И кофе ми вам дать на завтрак, мой, между прочим, как ветерану... А он ещё и яйцо всмятку требовал, и бутерброд с докторская колбаса, - пояснил он мне, и попросил шёпотом, сделав жест рукой по горлу. - Опознавайте его бистро, пусть идти домой! Ведь всех тут уже перенервировал!
Опознание заняло несколько минут; сержант Демитерс, как он представился, выписал деду административный штраф за «мелкую спекуляцию». Деда, как оказалось, поймали за руку на перепродаже четырех пачек соли; сержант, попросив меня расписаться в протоколе, со словами: «Хериш, на выход!», открыв решетчатую дверь, тут же куда-то исчез, чтобы, как я понял, не вступать в прения с разгорячённым спором дедушкой Абрамом. Оказавшись на свободе, тот плюнул в сторону милицейского отделения.         
- Гестапо, тьфу! Фашисты!
- Доплюётесь до 15 суток!
- Тьфу на вас тоже! Они забрали мой мешок и всю соль! Всё, что я скопил за жизнь! Они говорят: вещественное доказательство, иди, дед,   пока цел! А что я скажу соседу Мотре, который меня спросит: Абрам, ты куда ты дел мой новый мешочек, который ты взял всего на пол-дня? Ах, он в милиции? Так иди в милицию и забери. Да он просто не поверит, что я отдал сам!

6.
Он глянул на меня презрительно и быстро-быстро пошагал вперед, хромая; дедушка Абрам не был ранен на войне, хотя милиции сообщил, что был, а ноги оставил в окопах Сталинграда и ходит теперь на протезах; на самом деле его мучила падагра. Бороться и искать, найти и не сдаваться, - это про дедушку Абрама; он борется со всеми постоянно, даже с собой, не сдается, когда его припирают к стенке или уличают в чём-то, он всё время в поиске; не может не то, что усидеть, устоять на месте больше двух секунд, это такой «вечный двигатель», у которого всё уходит в гудок, но находит он всегда одно и то же - приключения на то самое место.
- Простите, пожалуйста, - я плетусь за ним. – А можно вас спросить?
- Про что ещё? – ответил тот с плохо скрытым раздражением.
- В каком-таком буржуазном, извините за выражение, подполье, вы боролись, если у вас был свой магазин? Чего вы врёте-то?
- Не ваше собачье дело!
- Нет, а всё-таки?
- Да что вы понимаете! Я хранил в войну пулемёт и листовки.
- Чей пулемёт?
- Чей надо!
- Для продажи? А что за листовки? «Рус, сдавайся!»?
Он остановился посреди улицы и топнул ногой:
- Что вы меня преследуете? Вы просто противный дурак!
- Хорошо, эту тему замнем для ясности. Но о вашем героическом прошлом рассказывайте другим. Как брали рейхстаг за шиворот, как были в тылу пулемётчиком. Меня другое волнует, за каким чёртом вы продавали соль?
- Не ваше дело! – отрезал человек в тулупе. – Вы глупый дурак!
- А вы – сама вежливость и такт, с чем вас и поздравляю!
- С чем? – не понял дед.
- Что – с чем?
- С чем вы меня поздравляете?
- Да с чем угодно! Вас с чем не поздравь, всё себе в убыток.
- В какой-такой убыток? – заволновался дед. – Что вы знаете про убыток? Вот у меня был убыток, так убыток. До войны я имел свой магАзин на Меркеля, а потом пришли эти люди и…
И - фьить, - меня ветром сдуло.   

7.
Целую неделю наш район смаковал событии «соляного бунта». Когда у магазина собралась порядочная толпа, озабоченная отсутствием главного продукта военного времени, дед вылез из подъезда с мешком и в порядке гешефта предложил желающим покупать у него соль по цене 20 копеек за пачку вместо 10, намекая на то, что война Китая с Вьетнамом приведёт к большим проблемам в нашей стране, и в магазинах пропадёт любая еда.
Кто-то пытался возразить, что война уже кончилась и что об этом вчера вечером сообщили по телевизору, на что дедушка Абрам, не моргнув глазом, с безапелляционностью, свойственной его характеру,  поднял умника на смех: и этот человек смеет что-то говорить? Который  смотрит советский телевизор! Да когда в нём была правда!..
В процессе перепалки он продал целых четыре пачки соли, но тут открылся магазин и влетевшая внутрь толпа с изумлением обнаружила, что полки ломятся точно от таких же пачек, но по 10 копеек.
Естественно, те бабки, что приобрели соль у дедушки Абрама по двойной цене, потребовали свои деньги назад, на что услышали в ответ  оптимистичную формулу: «Что упало, то пропало! Вы сами глупые дуры!». Дуры, в количестве четырёх штук, накинулись на дедушку Абрама, желая убить «подлого жида-спекулянта»; продавец вызвала наряд милиции и дедушку вместе с мешком и старухами забрали в отделение.      
 - Это вы виноваты, из-за вас меня взяли в гестапо! – заявил он, плюнув повторно в сторону райотдела милиции.
- Вот спасибо! Лучше бы я вас не освобождал.
- Нет, а кто ещё! Почему вы мне не сообщили, что война кончилась давным-давно, в смысле, вчера?
- Какая, на хрен, война? – говорю я.
- Китайца с вьетнамцем! Она шла и шла, но никто мне не сказал, что она вдруг кончилась! И разве трудно было сказать дедушке Абраму:  дедушка Абрам, спите спокойно, война капут? Ваш телевизор работает с утра до ночи, вы смотрите всё подряд без перерыва, а я из-за вашей глупости попал на нары!
- А на кой чёрт вы занялись спекуляцией?
- Чтобы заработать на кусочек хлеба, - сказал он гордо, изображая картинно старость и немощь. – Себе на пропитание.
- Слушайте, опять? Какое пропитание, вы что, с голоду умираете? Есть вам нечего?
Не сразу, со скрипом, но раскололся. Хотел продать соль в два раза дороже, а в соседнем магазине купить ещё на вырученные капиталы для пополнения запасов. Да только не рассчитал, что так быстро закончится война.   
 - Узкоглазые дураки! Не умеют воевать! Что за война, когда за один  месяц? Спросили бы умных людей и я бы сказал им, что не стоило даже начинать!..
Этот еврейский матрос революции Железняк в драном тулупе ещё  долго распинался, чехвостя милицию, которая забрала мешок с солью, китайцев, которые не умеют воевать, старух, которые потребовали свои деньги назад, программу «Время», которую он пропустил, жену свою Дору, которая, если узнает про историю с солью, раздует из мухи слона и выставит его на посмешище. Он просто пытался вызвать к нему сочувствие, но, видя, что от меня это отскакивает, уже у дверей нашего дома, как я понимаю, в порядке извинения, заявил, что больше не намерен терпеть, что его законная внучка живет непонятно с каким-то необрезанным в незаконном браке, позоря его еврейские седины, и что если этот, необрезанный непонятно кто, не утрясёт этот вопрос в ближайшее время, он лично примет меры, потому что по еврейским законам, если еврейская девушка живет с мужчиной в одном помещении, он обязан на ней жениться.
- Или вас ждет Страшный суд!
Опять – двадцать пять!
- Ну да, в курсе. Страшный суд, священное писание, Вавилонская башня, Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его, Каина и Авеля, - пробормотал я библейскую считалку. – И кто-то там родил вашего тёзку, прародителя.
Он опешил от неожиданности:
- Что ви несёте? Какую тезку? Или вы женитесь и живёте с моей внучкой в законном браке, или вы не женитесь, и я меняю в двери замок и вы в мою квартиру больше не войдёте. Вы тут не прописаны, живёте незаконно и я вызову милицию, чтобы вас арестовать и посадить в кутузку. Ваши вещички я поставлю вот тут, на крылечке. Или вот тут, в уголочке, их никто не тронет, какой наормальный человек польстится на ваш хлма? Даю вам сроку два вечера. И я с вами не шутю, понятно?

8.
И вдруг случилось что-то такое, отчего его лицо исказил неподдельный ужас, как будто он услышал: «Встать, Страшный суд идёт!». Я решил – инсульт или даже паралич!
- Стойте! – зашипел он по-змеиному на всю Дзирнавас иела. – Это он, тот самый шеловек!
- Ну да, со шрамом, он украл у вас рекомендательные письма к капитану Де Тревилю и вас теперь не возьмут в мушкетеры! Какой, к чертям, человек?
- Да вон он, вон, в чёрном пальте!
- В каком еще «пальте»? При шпаге хоть? А ваша где, сударь?
Дед резво обежал меня и сделал так, чтобы я его прикрывал. От пуль, что ли? Выглянул из-за меня, вытягивая шею:
- В каком хоть пальте? Я не пойму издалека. У вас глаза молодые, смотрите сами! Драп? Или шерсть? Но не кашимир же! Откуда у такого дурака кашемир, держите меня! Чёрное пальто, не видите, что ли? Да вон оно, через дорогу!
И опять спрятался за меня.
- Слушайте, играйте сами в шпионов! – нет, с этим дедом не соскучишься. - Из-за вас одни проблемы. Дел и так до хрена!
- Какой до хрена? Сами вы «хрена»! Видите машину «волга», чёрная, как моя мозоль на левой пятке? Показать вам пятку? А вон, вон он, стоит рядом с вашей газетой!
Действительно, возле моей редакции остановилась «волга». Из нее вышли двое, стояли курили. Мне показалось, что одного из них я точно где-то видел. А может, только показалось.
- Это он, это он! Курит и в пальто!
- Их там двое. Один выше, другой ниже. Оба курят и оба в пальто. Какой из них ваш? Впрочем, сейчас прочту по губам, что они говорят, не мешайте! Та-ак: этот тип где-то здесь тор-гу-ет из-под полы солью. Его надо изо-ли-ро-вать от общества!
У деда было белое лицо, он нешуточно трусил:
- Я вам скажу, кто это! Я его знаю, я с ним познакомился в трамвае: это  подполковник из Сибири, он сам так сказал! Надо срочно бежать в дом и запирать двери, это он меня ищет!
- Та-ак, - говорю я. – И что вы ещё натворили? Стащили у него «запаску»? Или домкрат из багажника?
- Вы глупый дурацкий осёл! – по-змеиному зашипел дед. –  Это страшный человек, поверьте моей интуиции, очень страшный. Он мне сказал: я тебя найду и в землю закопаю! И он меня нашёл через, один, два, три, пять, шесть… семь месяцов!
-  Погодите, этот же без лопаты, - съязвил я.
- Что вы несете ахинею!
- Нет, но точно, нету. Чем же он закопает? Да вы не волнуйтесь, шанцевый инструмент в дефиците. Дачники к весне разобрали, не закопает.
Он выглянул из-за меня и, увидев, что подполковник из Сибири исчез, осмелел:
- Ушёл! Нет, но какой дурак! Он меня закопает? Да я сам его закопаю в землю! И утрамбую своей мозолистой пяткой! Будет знать, как сувать в мой нос свой дурацкий мандат и пугать тюрьмой.
- Какой мандат? Какая тюрьма? Говорите яснее!
Тут он вспомнил про меня и затянул старую песню:
-  А с вами я всё понял. Вы надо мной надсехаетесь и разговариваете со мной как с больным сумасшедшим. Но я не теряю нити, запомните! И Страшный суд вас ждёт! Неминуемо! Сроку у вас два вечера!
И вот тут я и вспомнил, что мне надо бежать на собрание по поводу Петьки Байля. Совсем мне дурацкий дед голову заморочил!

ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 15\166.

 5 отдел КГБ Латвийской ССР.
 г. Рига. Секретно!
Запись бесед на квартире по месту проживания А.И. Кандидова и его гражданской жены И.Е. Каплан. Адрес: Рига, ул. Дзирнаву, 12, кв. 57. Октябрь 1978 года.
Установка инв. № 33334552. Расшифровка магнитной записи.
 Дело оперативной проверки А.И. КАНДИДОВА.
 С.Б. № 923. Том 2. Архивные папки №№ 7,8,9. Продолжительность записи: 228 часов. Время: с 7.00 по 8.00. Кассета №3424. Расшифровка №1.

(Песня по радио: утро начинается с рассвета, здравствуй, необъятная страна, у студента есть одна планета, эта целина).               
- Доброе утро, мама! (неразб. шум падающей воды).
- Доброе утро, доча! Как спалось моей Иветочке, моей самой красивой на свете доченьке-невесточке? Моему солнышку?
- Срулик ваш храпел всю ночь, как псих! Мама, купи ему противогаз! Из-за него я не могла уснуть, ворочалась, ворочалась и думала лежала обо всем. И об отъезде тоже.
- Привет, люди! (Неразб. шум падающей воды)
- Доброе утро, Срулик! Ты ночью храпел и мешал спать Иветочке!
- Пусть беруши вставит.
- Я тебе кляп вставлю!
- Дети, Срулик, Иветочка, не ругайтесь! Разбудите сожителя вашей сестры!
- Кандидова? Да фиг с ним, с такой дурацкой фамилией. Лев Кассиль его придумал. Мам, а чего он не женится на Илонке? Ходит и ходит, теперь тут ночует, а не женится.
- Не знаю. Должен жениться, иначе непонятно, что он тут делает.
- Доброе утро, мама! Доброе утро, детки!
- Доброе утро, папа!
- Доброе утро, Срулик, доброе утро, Иветочка, доброе… А где Мишенька?
- Дрыхнет твой Мишенька без задних ног!
- Азохн вей, он опоздает в детсад! Лазарь, корми деток, я пойду его будить.
- Дети, что будете кушать?
- Па, я буду яйцо в мешочек! Нет, в крутую! А лучше – омлет.
- Тут тебе не ресторан!
- Па, не хочу яйца, а что еще есть?
- Каша есть рисовая с изюмом. Блинчики вчерашние, мама готовила. С вареньем.
- Буду блинчики.
- Доброе утро!
- Доброе утро, ба!
- Доброе утро, внучка! Доброе утро, внучок! Доброе утро, Лазарь!
- Доброе утро! (неразб.). …еще дрыхнет. Сара пошла будить.
- Дети, поспешите, опоздаете в школу!
- А на фиг нам эта школа, если все равно уезжать?
- Тихо об этом, Срулик!
- А что тихо, все все давно знают. В моей школе – точно знают. Я для них уже предатель, Иуда, власовец и что-то еще, а, лесной брат! Фашист, короче, хоть и еврей!
- Срулик, у тебя очень длинный язык вырос! Никогда не говори при мне это страшное слово «фашист», я тебе приказываю! И вообще. Знаешь, есть народная русская поговорка: чем меньше знают, тем легче рожают? Поэтому помолчи и не болтай лишнего!
- Пап, а Илонкин хахаль с нами едет? Или тут его кинем, пусть умирает в одиночку?
- Не знаю, не болтай лишнего, но, что правда, то правда, что-то они не женятся, а по-другому как она его с собой возьмет? В чемодане, что ли?
- А он хочет вообще-то уезжать? Может он такой идейный, что ему и тут хорошо?
- Ну, ладно тебе! Кто ж не хочет в Америку? Страну таких возможностей! Там каждый может стать миллионером. Что тут ему делать, в газете до пенсии работать? Если он не дурак, то поедет, конечно.
- А если он полный дурак и сеструху не любит? Туда приедет и там бросит?
- Ну ладно, Иветочка, чего ты говоришь, не зная, так сразу, зачем? Ну да, они ругаются в последнее время громко, но я думаю, ему просто труднее решиться уехать, чем еврею, вот он и психует и зло на ней срывает.
- А если он и в Америке будет психовать и зло на ней срывать? Я не хочу, чтобы он Илону мучил.
- Ну, ты знаешь, она ж его любит, раз с ним живет, еврейская женщина она гордая, она никогда не будет жить в тем, кого не любит.
- А может, она его жалеет? Мне больше второй Сашка нравится, каратист, его дружок. С ним весело и он может стенку головой сломать. Бац башкой и нету!
- Головы?
- Стенки, дурак! Такой ей муж нужен, Илоне, который ее защитит, а не этот весельчак-остроумец. Только и знает, подколки разные, да шуточки.
- Ивета, иди чистить зубы, хватит тут разглагольствовать!
- Мам, я ужек чистила!
- Что, Сара, Мишку разбудила?
- Его не добудишься, пусть пять минут поспит. Что ты будешь кушать, Лазарь?
- А что, есть что-то?
- О, Боже, что есть! Еще один клиент, явился, не запылился! Тут тебе не ресторан «Стабурагс», тут есть каша рисовая, есть яйцо, хочешь, сделаю яичницу, есть блинчики, но их мало, пусть их кушает Иветочка. А ты скушай бутербродик с колбаской докторской.
- Ма, хочу с докторской колбаской!
- Хорошо, Срулик, кушай с докторской, а я тебе пожарю яичницу из трех яиц. Лазарь?
- Ма и я хочу из трех!
- Вы меня в могилу сведете! Срулик, ты хотел омлет, теперь – яичницу?
- Короче, две яичницы, Сарочка, две! И никаких проблем! Мужчины хотят яичницу.
- Па, а может Кандидов решил забрать нашу квартиру? Мы уедем, а он сюда вселится?
- Иветочка, зачем ты так о человеке? Он ее любит, зачем ты на него наговариваешь?
- Он в шахматы вообще не умеет. Я его с трех ходов бью! А того каратиста обыграть трудно. Он, знаешь, какой злой! Играет, а лицо красное-красное, не любит проигрывать, настоящий мужик!
- Срулик, это не показатель, ты просто чемпион, ты у всех выигрываешь! Ты бы и у Фишера выигарл.
- Не фиг делать! И у Таля, и у Ласкера, и у Капабланки.
- Даже я тебе проигрываю.
- И у Спасского!
- Па, а мне он не нравится, он все время о другом думает, я ж вижу. Он какой-то неискренний, скрытный, я таких не люблю.
- Кто?
- Я бы с ним в разведку не пошла!
- Да с кем?
- Боже мой, Лазарь, что она говорит, какая разведка, Иветочка!
- Да с Кандидовым! Ты говоришь, папа, он ее любит. Если любит, то не ругается с утра до вечера. А я видела, что у Илоны были глаза на мокром месте. Мне он не нравится совсем, нахальный такой, подтрунивает все время. Со мной заигрывает.
- Как это заигрывает? Как? Расскажи папе, ну!
- Когда, говорит, ты замуж пойдешь? Найду тебе жениха! Или, говорит, погоди пару лет, будет тебе 18, и мы тогда поженимся законным образом.
- Так и говорит?
- Да он шутит, Лазарь, ты что? Девочка ерунду говорит, а он: ну? как?.. Ты еще ноль-два набери! Ша, тихо, он идет на кухню!

Глава вторая
«ВАМ НАДО ЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ!»

1.
Ответственным за связь с внешним миром в нашей квартире был дедушка Абрам. Мы с Илонкой всегда напрягалась, когда взванивал телефон и дедушка Абрам, главный в нашей богадельне, шаркал шлепанцами к аппарату. Мы обращалась в слух, пытаясь по его голосу прознать заранее, куда он сейчас направит свои стопы – к дверям дяди Лазаря, к тетке ли Доре, с утра до вечера малевавшей безумные картины с танцующими кривоногими вакханками, которых не брали ни на продажу, ни на показ, и вся квартира была забита ими до потолка и антресолей, или, собравшись с силами, потопает к нашей, самой дальней двери.
Он никогда не кричал, дедушка Абрам, в отличие от той же тёти Доры, которая, сняв трубку, орала на весь дом, коверкая слова великого и могучего: «Алё и шо ви говОрите, каго фам дать?».
И следом, через весь коридор, картаво, как ворона: «Илона, детка, отпусти своего пагня, его к телефону какая-то ****ь зовёт!». Видимо, считала, что Илонка меня, русского человека, не иначе, как на цепи держит, чтобы не сбежал, а иначе, чем ещё объяснишь, что наш интернациональный роман никак не заканчивался? «*****» для неё не было ругательным словом. В её странно-переломленном представлении о жизни оно было синонимом обращения к женщине вообще. Виной тут, очевидно (по Фрейду), яркие сексуальные впечатления юности, лета 1940 года, когда она, будучи красивой девушкой лет двадцати пяти из белорусской деревни, чистой и наивной, впервые попав в Ригу, услышала и русскую речь, и это звонкое слово в свой адрес из уст весёлых красноармейцев, отнявших у нее велосипед (женский, без рамы); чуть позже так её обозвал и коммерсант Абрам Хериш, который, едва они познакомились, тут же лишил её невинности на складе своего мануфактурного магазина, куда она зашла спросить дорогу к своей бабушке Матильде и случайно натолкнулась на этого «сексуально озабоченного маньяка».
«****ью» он назвал её вечером того же дня, когда она приволоклась к нему с огромным сундуком-чемоданом, поставленном добрыми людьми на тележку с колёсами, чтобы жить с ним как жена. Это было требование  бабушки Матильды, которой она простосердечно и во всех подробностях рассказала о встрече в мануфактурном магазине.
Бабушка Матильда, известная в городе портниха, обшивавшая самого Земелиса из «робежсаргов», будучи, по всей видимости, в хорошем маразме, обругала её, но не за то, что не отказала коммерсанту, а что не осталась жить по месту встречи с «женихом». Это она и надоумила заявить «старому жиду», что если тот не возьмёт тетю Дору как жену в свой дом, то бабушка Матильда тут же, «просто пулей», потащится на больных ногах в полицию и подаст заявление об изнасиловании любимой несовершеннолетней внучки. Она, видимо, думала, что тёте Доре на 25, а 14.
-Чтобы за здорово живёшь, не платя моей цыпке, моему воробушку за удовольствие ни сантима, да еще на полу, без подстелить мягкое! Я покажу этому извергу! Сношать малолетних!
Бабушка Матильда, оскорбившись за внучку, требовала от той твёрдости в решении участи «извращенца». Спустя 39 лет после исторического акта пенсионер Абрам Хериш не хочет простить тете Доре, чтоа «дала» ему до свадьбы.
- Могла посопротивляться для приличия! Звать на помощь людей! Полицию! – укоряет регулярно. – Но то была стопроцентная, законченная ****ь! Кушала сладкий банан и глядела в потолок!   
- Такой цветок! Сорвал без спросу! – кричит в ответ «стопроцентная ****ь», тяжело дыша из-за астмы. – Я была невинная девочка! Бог тебя накажет, Абрам Хериш! Попрекать бананом! Я подам на тебя в полицию, лох им копф!
Ей что «милиция», что «полиция», что гестапо - одно и то же. Всё равно, кому жаловаться, лишь бы жаловаться. Что советская власть, что власть Ульманиса, что германская оккупационная администрация, лишь бы наказать дурака-мужа. Полная каша в голове из событий, лет, лиц, цифр. Потому и рисует, как будто напугать хочет… После полового акта с дедушкой Абрамом у деревенской девочки вдруг проснулся дар рисовальщицы, и этот дар последние 35 лет она безуспешно пытается превратить в доход, несмотря на критическое отношение к её творчеству всех, кто с ним знаком; впереди колонн недоброжелателей тащится бывший муж Абрам Хериш. Ругаясь и плюясь по сторонам, он несёт огромный транспарант «Долой Дору!».
Если дедушка Абрам и тетя Дора сталкивались возле телефона, тотчас начинался ужаснейший скандал, со стороны похожий на театральное представление, где всё давно отрепетировано и все ждут, когда поднимут занавес, или на проплаченный поединок боксёров где-нибудь в Америке.  Он внушал визгливо, что орать на весь дом не «интеллихентно» и ставил в пример себя.
Она, заламывая руки, кричала ответно в подставленное ухо: «Это ты, что ли, интеллихент? Ты дырка в моей голове, лох им копф!». Дальше начинался поединок, посвященный 39-летию тихой семейной жизни. На удар (словесный) тети Доры: «Такой цветочек!» - следует плюха дедушки Абрама: «Ха, дала до свадьбы»! Бух! Трах! Бац! И пошло, покатилось: «Стопроцентная ****ь!». «Бог тебя накажет, Абрам Хериш, дырка в моей голове!». «Даже не посопротивлялась!». «Насильно меня взял, не предложив позавтракать, только сраный банан за грош».   
Банан за копейку - это смерть! Восемь… девять… десять,  уносите труп дедушки! Конфликт, себя исчерпав, затухал так же неожиданно, как и загорался, до очередной встречи бывших супругов на большой коммунальной дороге.

2.
Когда дедушка Абрам брал телефонную трубку и если просили нас с Илонкой, он, надо отдать ему должное, не орал как резанный, зовя к телефону, а всегда, собравшись с силами и тяжело пыхтя, доползал до нашей двери. Стоял перед ней какое-то время, тяжело отдуваясь, восстанавливал дыхание и только потом, поправив галстук, без которого он вообще на люди не выходил, начинал царапаться в нашу дверь вежливенько так, ненавязчиво, вызывая то меня: «АлександЕр!», то Илонку: «Пардон, мадам, но это зовут вас!».
Однажды тетя Дора, заловив меня в коридоре, заявила в ультимативной форме, что я должен ей позировать в качестве представителя славянского типа юноши и назначила время. Я пытался отнекиваться, ссылаясь на занятость, но тетя Дора была непреклонна и усадила меня в один из вечеров на колченогий массивный табурет из дуба напротив мольберта. Комната была обставлена старинной мебелью – тяжёлый, навороченный финтифлюшками буфет с деревянными колоннами, резными дверцами, узорами и балкончиками, кровать под балдахином, большой книжный шкаф, круглый стол на ножках в виде лап чудовища; над столом нависала бронзовая люстра с красным абажуром и бахромой. Точь-в-точь, как спальня принцессы в моей студенческой поэме!
Все полки были забиты «гжелью» - голубые лошадки, женщины с коромыслами, певцы, музыканты, свинки, вазы, избушки на курьих ножках, хрюшки и снеговики. От изобилия голубого цвета в комнате было светло и радостно. Надо признаться, что столько изделий «гжель» я не видел нигде и даже зауважал соседку. Пока я оценивал коллекцию, она пристально, словно бы впервые, разглядывала меня. А я – незаметно, исподтишка - её. На ней был до полу в стиле Хепбёрн из «Римских  каникул», цвет зелёный, перетянут алым кушаком в том месте, где когда-то была талия, на голове высится сноп чёрных как смола волос, вперемешку с бигуди; во рту дымилась папироса.
Рисуя, она напевала под нос песенку про старушку, которая,  не спеша, дорожку перешла и её остановил милиционер:

 «Гражданка Сарочка, закон нарушили,
Гражданка Сарочка, платите штраф!».
«Ну что ты, милый мой. Я так спешу домой,
Сегодня мой Абрам ведь выходной.
Несу я курочку, французску булочку.
Кусочек маслица, пол-пирожка.
Я никому не дам, всё скушает Абрам
И будет мой Абрам, как барабан».

Пела, пела и вдруг резко, как снайпер зыркнула из-за мольберта, словно хотела поймать поймать меня за руку – а не стащил ли чего натурщик, пока она погружалась в искусство?
- Вы думаете, про какую это еврейскую бабушку поют? Про меня? – она нарисовала кисточкой в воздухе вопросительный знак.
- Не думаю.
- А зря! Эта песня таки про меня! – кисточкой она изобразила в воздухе восклицательный знак.
- Прямо-таки про вас?
- Прямо-таки, криво-таки, что вы меня перекривливаете? Конечно, про меня, потому что это я была такая заботливая жена, я всё до крошки отдавала этому дураку Абраму. Посвятила ему всю мою жизнь и хорошо, что не посвятила ему мое творчество. Всё ему несла - и курочку, и маслице, и «французскую булочку», он же был худой после лагеря, как вот эта кисточка!
- Так он был в лагере?
- А вы что, не знали, он вам не говорил?
Я пожал плечами: мы вообще мало общаемся. Но лагерь многое объясняет.
- Он ушёл в лагерь на целых десять лет! И десять лет, как один день, я его ждала, как жаркая пустыня ждёт дождя. Старилась и портилась! Таки дождалась. И что я теперь имею с этим старым, глупым хрычом? Я, которую носил на руках сам Мойше Захарович!
- Какой Мойше Захарович носил вас на руках?
- Как это какой? Шагал!
- Ша-агал? – я обалдел от услышанного. - Тот самый?
- Тот самый, художник Шагал, мой крёстный!
Я замер. Витебский гений – крёстный отец тети Доры, соседки! Это же сенсация для моей газеты! А если он её и рисовать учил, то её мазне цены нет! Но как тщедушный художник мог поднять эти сто килограммов?

3.
Весной 1918 года художники Шагал и Малевич ехали в машине марки «рено» через еврейское местечко, и у них лопнуло правое заднее колесо. Пока водитель ставил домкрат, менял шину, друзья решили размять ноги. Гуляя, бурно обсуждали детали грандиозного проекта праздничного оформления улиц и площадей Витебска в честь годовщины революции. Задуманное не снилось ни Москве, ни Петрограду, ни даже любимому Шагалом Парижу, где он провёл три лучших года своей жизни. «Моё искусство нуждалось в Париже, как дерево в воде», - говорил он витиевато Малевичу, вспоминая Монмартр, колонию художников «Улей» и новых друзей - Модильяни, Леже, Сутина. Бог вёл по жизни еврейского мальчика из местечка. Повезло, что, будучи девятым ребёнком в семье, выжил. Что родители были трудолюбивы как муравьи и лезли вон из кожи, чтобы поднять на ноги ораву братьев и сестёр. Шагал захотел уехать в Петербург учиться рисованию и ему повезло справить документ, что едет по коммерческой части. Из Витебска, который со времён Екатерины II был в черте оседлости, еврей имел право выбраться в столицу только по причине коммерции. Повезло, что учили его Рерих, Бенуа, Добужинский.
Ещё больше повезло, что в 1915 году женился на красавице и умнице Белле Розенфельд, которая стала его музой. Не было ни одной картины или гравюры, которую бы он закончил, не спросив у неё: да или нет? Её он изобразил и в знаменитой «Прогулке» (1917 год) парящей над городом в красном платье.
Повезло, что оказался нужен революции; её он встретил с энтузиазмом. В родной Витебск его послал нарком просвещения Луначарский, открывать Народное художественное училище, учебное заведение нового, революционного типа. Став его директором, тут же пригласил на работу Добужинского, Пуни, Лисицкого и Малевича, всех тех, кто помогал ему в жизни. Теперь по количеству гениев на квадратный метр провинциальный Витебск мог запросто соперничать с Парижем!
Маленького ангела у колодца Шагал и Малевич увидели одновременно. Ангел был в грязном белом платьице. На голове у ангела была густая копна чёрных как смола волос, из которых там и сям торчали ветки, листья и колоски. Ангел смотрел на гениев огромными голубыми глазами и грыз сухарь. Сухарь был у ангела в левой руке, а правой он прижимал что-то завернутое в кусок от старого одеяло; наверное, куклу, решили художники, но ошиблись. Это был дохлый кот, запеленатый по всем правилам. Торчала только его оскалённая морда с широко открытыми глазами. То ли дохлого подобрала, то ли сдох, удавленный одеялом. Ангелом была тётя Дора; ей только-только исполнилось три года, но по развитию она тянула на все шесть. Поэтому она внимательно разглядывала незнакомцев.   
Шагал с криком: «Какая краля!», взял её в руки и подбросил так высоко в небо, что тётя Дора описалась от неожиданности, но вида не подала. Она вообще ничего в жизни ещё не боялась – ни людей, ни дохлых котов, ни даже художников. Шагал сказал Малевичу: «Её надо нарисовать» и побежал к машине за карандашом и листом бумаги. Малевич присел рядом и сказал: «Стой на месте, получишь конфетку». Поскольку тётя Дора конфеток никогда не ела, на неё эти слова не произвели никакого впечатления. Она грызла сухарь и разглядывала свежую коровью лепёшку, ожидая, когда та застынет. Шагал взял её за руку, чтобы отвести к колодцу; видимо, картина должна была называться «Ангел у колодца». Тётя Дора молча выдернула руку с сухарём и вернулась к лепёшке. Шагал снова взял её за руку и снова потащил к колодцу. Она снова вырвалась и вернулась назад. Шагал в третий раз взял её за руку, а за вторую руку её взял Малевич; дохлый кот был заброшен далеко в кусты. Тёте Доре всё это очень не понравилось и она, слова не говоря, со всей силы топнула ногой по коровьей лепёшке.   
- Зачем я это сделала, какая дура! – сокрушается тётя Дора. – Говном великих художников! В их белые рубашки и бруки! Сейчас бы висела в Эрмитаже и все бы говорили: ах, эта Дора, её внес в историю сам Шагал! Не знаю, лепёшка виновата или не лепёшка, но витебские гении между собой, извините за выражение, разосрались и разъехались по домам со скандалом. Шагал уехал в Париж и забыл про свой родной Витебск. А я начала рисовать. Может быть, попав, как сейчас говорят, в его энергетическую воронку?
Тут крестница витебского гения, попавшая в энергетическую воронку,  закашлялась и кашляла до тех пор, пока не затянулась новой папиросой.
- Но я не про Шагала, а про моего мужа Абрама… Не принимайте близко к сердцу, что вам говорит этот Дырка-в-голове. Он, хоть и полный дурак, но человек хороший и добрый. Хотя всегда был глупый и дурак. Я еще на свадьбе поняла. Он принципиальный, но он такой нахальный хулиган! И он был таким даже в молодые годы. Все меня тогда жалели: жених попался не кашерный! Вы же не знаете, что такое для еврея свадьба. Это – всё, это высшее счастье, потому что для еврея самое главное семья… Как у нас говорят: для чего рождается еврей? Ле – Тора, ле – хупа, у – ле – маасим товим, то есть, «для Торы, для семьи и для добрых дел». Вы сожительствуете с еврейкой, она наша внучка, мы вам, как видите, в этом не препятствуем, но вам надо знать, что такое еврейское счастье.

4.
Еврейское счастье - это не ироническая метафора, это всё всерьез, это хорошая, полноценная семья. До советской власти у евреев всё было по-другому, семья жила замкнуто, закрыто от окружающего мира, а это способствовало тому, что она была крепка и чиста, как бриллиант. Нарушение супружеского долга в отдельно взятой ячейке еврейской общины становилось не просто предметом пересудов и сплетен, это сурово осуждалось безо всякого парткома общиной. Жизнь семьи строилась по законам Торы, тем самым сохранялись традиции, восходящие к далекой древности. Главной религиозной заповедью еврея было библейское «плодитесь и размножайтесь». В брак евреи вступали рано: юноши в 18 лет, а девушки – в 14-15. Не одобрялась женитьба по финансовому расчету, по принципу «деньги к деньгам», но жениться полагалось на девушке из хорошей семьи. Мальчиков заранее готовили к семейной жизни и существовал целый набор «показаний» и поучений, как выбрать «правильную» невесту, чтобы семейная жизнь была еврею в радость:
«Продай последнее, что имеешь, а женись на дочери ученого человека», «не бери жену из дома, который богаче, чем твой», «при выборе жены будь осторожен», «я не желаю сапога, который слишком велик для моей ноги», «радость сердца – жена», «наследие Бога – сыновья».
Но это теория. А вот –  практика, случАй из жизни, как говорит тетя Дора.
 - О, эту чертову свадьбу община помнит до сегодня! – она вскидывает к небу руки и пепел от папиросы осыпает ее с ног до головы. - С Абрамом мы женились осенью, как все нормальные евреи. Было много гостей, был оркестр: скрипка, лютня, цимбала и бубен. Мы, жених и невеста, встали под свадебный балдахин, рядом стояли шаферы. Он должен был надеть мне на указательный палец правой руки золотое кольцо и сказать традиционные слова: «Этим кольцом посвящаешься ты, Дора, мне согласно вере и закону Моисея и Израиля».
Потом, рассказывала тетя Дора, раввин должен был читать «Ктубу» (брачный договор), а затем он или кантор петь семь свадебных благословений. По традиции жениху должны были дать в руки стакан с вином, вино полагалось выпить, а стакан разбить в память разрушенного Иерусалимского храма и растоптать осколки. Потом полагалось семь раз обвести жениха вокруг невесты, на голову которой возлагался фата. Это была религиозная часть свадебного обряда, а после синагоги начиналась светская часть, где гости должны были оторваться, попеть о достоинствах жениха и невесты, о матерях, потанцевать и посмотреть на танец с невесты платком. Затем поесть-попить, а на второй и третий день дедушка Абрам и тетя Дора должны были навещать родственников и получать от них подарки…
Теперь она вздымает руками к потолку, призывая небо в свидетели:
- Видит Бог, так повелось у всех правоверных евреев. Но только не у этого ненормального дурака!
На свадьбе у «дурака Абрама» не было семи свадебных благословений, не было стакана, который надо разбить, перестали играть скрипка, лютня, цимбалы и бубен, и даже кольцо на палец жене дедушка Абрам надел только через два месяца, найдя его случайно за подкладкой пиджака. Был большой скандал и неразбериха, что, впрочем, объяснимо, так как в центре событий оказался дедушка Абрам, тогда еще, правда, не совсем дедушка, но с хорошими задатками маразматика. Стоя под балдахином, жених тряс и тряс головой, не то подсчитывая количество гостей, не то оценивая стоимость подарков, составленных и сложенных на столе, а потом задал невинный вопрос раввину: «Рабби, если белый цвет олицетворяет радость, то почему только невеста в белом, а я, как жених во всем черном, как будто на похоронах?».
Раввин, не вдаваясь в подробности, ответил коротко: «Молчи, дурак!» -  и продолжал читать по книге. Дедушку Абрама этот ответ удовлетворил только частично. Он какое-то время слушал чтение, потом у него стала чесаться спина, а потом возникло законное желание все-таки получить ответ на свой вопрос. И он снова обратился к раввину: «А если я накроюсь белым покрывалом?».
- Раввин сказал ему заткнуться во второй раз и слушать. Но эта Дырка-в-голове, он же с ума сошедший, он не терпит, когда ему перечат! Для него нет авторитатов! И он стал возражать раввину, сперва негромко, а потом громче и уже крича, понес разную ахинею! Даже вспомнил, что я была с ним до свадьбы и что я его соблазнила. Какая наглая ложь! Он все свалил в кучу, но я-то знаю, от чего так случилось. По нашим обычаям в последнюю неделю перед свадьбой жених и невеста не должны друг друга видеть и слышать. Он где-то всю неделю ходил и у него было плохое настроение. Нет, а кто бы его выдержал, кроме меня! Он со всеми ссорился, никто  не хотел слушать его бредней, он и был на свадьбе такой взвинченный…
Шаферы тоже включились в разговор и друзья шаферов, и друзья друзей шаферов. Все страшно орали и тетя Дора уже не знала, куда ей деть самое себя. Но все кончилось благополучно, никто никого не побил, как резюмирует тетя Дора. Раввин плюнул Абраму под ноги и ушел со словами: пусть этого дурака женит кто-нибудь другой, мои соболезнования красавице-невесте!
- О, то был скандал на весь еврейский мир!..
- Так вас поженили или нет? – интересуюсь я.
- А как бы я с ним жила? Кого это, правда, потом волновало? Пришли русские, всех забрали в тюрьму, пришли немцы, сделали гетто, стали стрелять евреев в Румбуле, потом вернулись русские, опять всех забрали в тюрьму… А теперь у него маразм и если раньше он был напополам дурак, то теперь дурак кругом... Но, Бог с ним, у меня к вам дело другое.

5.
С этими словами она подняла крышку громоздкой деревянной шкатулки; та была инкрустирована костью с китайскими сюжетами, долго рылась внутри, что-то объясняя себе собой на идиш, вынула крошечную вещицу и протянула мне на ладони.
- Вот, берите! Забирайте! Мое свадебное колечко, подАрите Илоночке. Берите, ей пойдет. Этот старый еврей меня-таки любил, когда его дарил. Правда, в смысле полежать в постели он был полный ноль. Много шуму из ничего. Всё на словах: ах, ах, я буду бесконечен, как вечность. Сделал свое дело, кальсоны натянул и через минуту захрапел!.. Тогда я терпела этот его храп рядом, а счас оно мне надо? У меня теперь есть мое искусство. Мои картины.
Я попытался возразить: да не надо кольца, купим мы сами!
- Что вы все: купим-облупим! Заладили как попугай! Дареному кОню в зубы не смотрят. Мне ни к чему, а вам экономия. Один черт потеряю, глаза мои уже почти слепые. А Илоночке оно будет в самый раз, она все детство его на пальчики меряла.
Всхлипнула, бигуди на голове пришли в движение, заходила ходуном вся громоздкая конструкция, похожая на башню Татлина. Я взял кольцо. Оно было тяжёлое, потемневшее от времени, но золото вдруг сверкнуло легко и весело, поймав гранью лучик света.
- У евреев принято, чтобы золото обручального кольца было чистым, без примесей, тогда и ваша семейная жизнь будет как золото.
Сказав «ваша», бабка вздохнула как-то невесело, словно предчувствуя, что ничего из её затеи выдать внучку за русского не выйдет, а в довершении ко всему он сбежит с её колечком куда-нибудь далеко, в тундру или пампасы.
- Как вас зовут, я не знаю, да и знать не хочу, пока вы не попросите руки моей внучки, но я вас прошу, как человека: берегите мою девочку, мой цветочек… Сделайте её счастливой, будьте так добры, уважьте тетку Дору!

Глава третья
НАД МИЛЫМ ПОРОГОМ

1.
Над нашим кагалом днём и ночью, зимой ли, летом, осенью или весной, витал стойкий чесночный дух. Илонка, будучи еврейкой, слава Богу, нестандартной, хотя и стопроцентной по мама-папе, чеснок терпеть не могла, зато семейка её, родичи многочисленные пожирали его словно голодные термиты – дедушка Абрам, мечтающий, видимо, перелицевать меня в свою веру, регулярно подсовывая мне чесночные головки, говорил, что чеснок – это лучшее средство от всех болезней.
- После гильотины, - острю я.
- И очень полезное, - припечатывает дедушка Абрам.
Полезно – главное слово в нашей квартире, слово сакральное и охватывающее все загогулины бытия. Всё, что в мире есть, поделено на две половины: «полезно» и «не полезно». Полезный я для них или нет, пока не очень ясно. Конечно, в сравнение с чесноком, от меня пользы никакой.
Было в совместном пожирании чеснока что-то ритуальное, отпугивающее – сидят люди, сосредоточенно и отрешённо жуют чеснок, что-то там себе при этом соображая!
- Ни одна зараза теперь не пристанет! – убеждал меня дедушка Абрам, дыша в лицо ядовито-убийственно. – А ви почему не едите? Не укусно вам? Не хотите живьём, так корочку хлеба натрите, будет укусно!
Как бы то ни было, но и чеснок ему не помог – однажды захворал он серьезно и врачи уложили его в койку, хотя сопротивлялся изо всех сил и даже укусил медсестру за руку.
Он вызвал к одру дядю Лазаря и долго, нудно, повторяясь по многу раз, забегая в будущее и проваливаясь в прошлое, пел и пел ему про кастрюли с водою на ночь, про замки, про глазок, про свет и про цепочку. Отдельно говорил про захламленный картинами тёти Доры коридор, в результате чего так утомил бедного дядю, который вообще не понял, зачем его к себе вызвал дед, что, вырвавшись наконец из объятий дедушки Абрама, заперся в своей комнате, залёг на диван и моментально захрапел и храпел так до утра, оставив нас назавтра без воды, без накинутой цепочки и с включённым всю ночь светом на кухне.
Но дяде Лазарю повезло несказанно. Ребята со «скорой помощи» мстительно всадили дедушке Абраму какую-то утроенную снотворную долю, наказав его за нотации по поводу того, что надо тщательно вытирать ноги, а не таскать уличное говно по приличному дому; несдобровать было бы напортачившему дяде Лазарю, скорее всего, дедушка Абрам прикончил бы его. Но под влиянием снотворного он спал как убитый три дня и три ночи, оставив всех нас в покое.
И эти три дня и три ночи мыться было нечем, и все те дни я пах тобой, Илонка, телом твоим! Ах ты, сучка!

2.
Бывало, что запах чеснока смешивался в квартире с запахами керосина и палёной ваты. Эту гремучую смесь сотворяла тетя Дора, когда бралась лечить заболевших внуков. Она родилась и выросла в Западной Белоруссии, там керосином лечили многие болезни у домашних животных, а заодно и у людей. На карандаш мотала ватку, потом макала её  в керосин и совала детям в рот, мазать горло. Те орали благим матом, не давались и как тараканы разбегались по квартире. Варварская процедура требовала от клиента известного мужества и терпения, это я знаю по себе. Когда у меня случились подобные симптомы, то в виде скорой помощи была вызвана тётя Дора мазать горло керосином, и я чуть не откусил ей руку.
Дымом от зажжённой ваты она изводила насморк у жильцов нашей большой квартиры. Поджигала, гасила быстро и совала дымящуюся вату тебе в рожу: «Нюхай! Хорошо нюхай, глубоко! Вся зараза уйдёт!».
Ещё бы не уйти! Никакая зараза не выдержит такой извращенной пытки! Дым ел глаза, забивал рот и нос, но попытки отпихнуть вонючую вату ни к чему не приводили, экзекутор был настойчив, целеустремлен и доводил дело до конца, невзирая на вопли и юных, и взрослых пациентов...
(Из советов тети Доры. Если страдаете бессонницей, съешьте на ночь половину луковицы. И уснёте сразу! Навсегда, думаю про себя).
Нет, были и вкусные запахи. В основном, конечно, на праздники, как советские (День Победы, 1 мая, 8 марта, 7 ноября), так и еврейские: на Песах (Пасха), на Хануку (Рождество) и на Рош Хашану (Новый год). Тогда пахло курицей с рисом, брюхо которой набивали печёнкой, пахло жареной камбалой, куриными котлетами, жареными кабачками, отварной говядиной с айвой и тыквой, кисло-сладким мясом «по-еврейски», тушёной капустой и блинчиками, которые готовились на общей кухне сразу тремя хозяйками: у Илоны «блинчикес мит картофел» (с картошкой) и «блинчикес мит лебер» (с печенью), у тети Доры «блинчикес мит мерн ун эейр» (с морковью и тыквой»), у жены «этого дурака» Лазаря Сары «блинчикес мит кеэ» (с творогом). Поедалось всё это сообща, за большим круглым столом, поскольку все соседи были родней.
На еврейское Рождество Илонка с тетей Сарой готовили  традиционное рождественское угощение – латкес, которое я полюбил. В принципе, это те же русские картофельные драники, только хрустящие, как хворост. Они хороши и как отдельное блюдо, и как закуска. Были свои тонкости их приготовления, не у всех хозяек оладьи выходили золотистыми и хрустящими снаружи, а внутри мягкими и нежными. Могу дать рецепт латкеса, кому интересно.
Чтобы приготовить дюжину оладий, надо натереть на тёрке 2-3 сырых картофелины и репчатый лук (столовую ложку). Натёртый картофель сложить в марлю и отжать. Отдельно в миске хорошо перемешать картофель, лук, яйца (три штуки, предварительно их взбив), 2 столовые ложки муки, полторы чайные ложки соли и полчашки масла. Взять большую сковородку с толстым дном и нагреть масло на среднем огне. Потом большой ложкой выкладывать туда тесто, придавливая его и обжаривая с двух сторон. Под конец оладьи обсушивают в бумаге и подают горячими с вареньем, со сметаной и зелёным лучком. Это вкусно!
Самая вкусная еврейская снедь, на мой взгляд, это фаршмак из селедки. Илонка делала его просто виртуозно: раз, раз и готово, мажь на черный хлеб, облизывай пальцы! Она брала четыре филейных куска селедки, 4 куска белого хлеба, молоко, 2 яйца, сваренных вкрутую, 1 столовую ложку сливочного масла, 1 столовую ложку растительного, 1 луковицу, 1 яблоко, 2 стакана сахара и немного черного перца. Хлеб она замачивала в молоке. Всё, кроме яиц, пропускалось через мясорубку, а яйца мелко рубились и замешивались с фаршем. Это и есть знаменитый фаршмак, идеальная закуска к русской водке, кстати.   
Суп с клецками из мацы, если честно, меня не вдохновил, маца вообще никакая не еда, пресное тесто, хрустит, ломается. Если честно, я с некоторых пор мацу вообще терпеть не могу.

 3.
С мацой вообще отдельная история. Шло на закат бабье лето, стояли последние деньги золотой осени, грачи, короче улетали, а мы с дураком Стасиком, таксистом Милкиным, сидели на даче, дули «алдарис» с воблой, нежась в тени сосен. Тихий час, жара, тишина, святое дело, скандалить не охота, мы, разнеженные, грызем, пьем и Стасик задает вопрос:
- Ну, чё роман? Движется твой КГБ?
- Катится! – соврал я. За роман я пока не садился, только сочинял героев и придумывал им биографии. – Только медленно.
- А чтоб быстрей было, ты сделай не КГБ, а ЦРУ. И пусть всё в Америке. А наша лодка её взрывает к херам!
- Зачем в Америке?
- Да зачем тебе на жопу проблемы? – спрашивает Стасик и, не дождавшись ответа, переключается, сально улыбаясь, на другую тему. – А как с жидовкой живётся? С Илоной, имею в виду?
- Вот и имей про себя, пока по тыкве не настучали. С жидовкой! Слушай, шеф, а в чем разница – жидовка или не жидовка? По-твоему? Только не пори херни!
 Стасик глядит на меня, кругля глаза.
 – Да ты чё, зема, серьезно спросил или как?
 От неожиданности он и кружку с пивом отставил, в кои-то века? Глядит на меня по-доброму, ласково, с теплотой, как доктор Айболит на больную обезьянку, съевшую что-то некачественное; жалеючи глядит, мол, разве здоровый человек такое спросит?
- Ну да, вполне серьёзно. Так в чём?
- Ну ладно, не знает он! Не заливай, не разыгрывай… Всем всё понятно и ясно!.. Жиды, они и в Африке жи-ды!.. Проехали! Давай лучше хряпнем! – Он потянулся за новой бутылкой. - Тяпнем-трахнем, ёбнем-вмажем, ухнем-бухнем! Залудим, засосём, зальём, запьём! Кернём, кайфанём, дёрнем! Трахнем, ахнем, засосём!.. Во, какой богатый и могучий мой родной русский язык!.. Горжусь, что я русский!
  И ни к селу, ни к городу продекламировал:

       Я русский бы выучил только за то,
       Что им разговаривал Ленин.
- Ну, ты и чтец-декламатор! Ты это к чему?
- А это я так, растрогался!.. Ну, давай, зёма, хлопнем, накатим, хрюкнем! Я, знаешь, сколько слов знаю про выпивку? Триста!
- Так уж и триста?
- Замажем, что 300! Считай! – и пошёл толстые пальцы-сардельки загибать. - Ухнем, бухнем, засосем, вмажем, уйдём в отрыв, лизнём, шандарахнем, накатим, ввинтим… Сколько уже? Десять?.. Поехали дальше!.. Грохнем, заправим баки, возбухнём, фарш метнём, дербанём, ударим по печени, согреемся, настегаемся, затушим пожар, заправим баки, зальём глаза, вмажем, вмандим, хлестнём, оторвёмся по полной, кирнём, шибанём, угостимся, хрюкнем, оросим горло… Тридцать!..
- И не разу не повторишься? Не верю.
- А то! – говорит со мной, как с малым ребенком. – Загибай свои пальцы, дядя, считай! Оттянемся, наступим на пробку, выжрем, зальём зенки, раздавим мерзавца, хватанём, ухайдакнем, намурлыкаемся, напоим коней, запендрючим, нажрёмся, плесканём, подзаправимся, бросим на колосники, сыграем в литробол, зафитилим, огорчимся, наклюкаемся, нарежемся, надругаемся… 50 уже!.. Поправим здоровье, освежим восприятие, хекнем, потребим, посмотрим на донышко, примем внутрь, вчехлим, опполитримся, придём к согласию, насюсюкаемся, насусолимся, лакернём, замажем, куликнём, лупанём, газанём, взорвём фугас, усугубим, подлечимся, кинем на грудь, сядем на стакан, лизнём по писяшке…
- Чего сделаем?
- Лизнем, - уточняет. – По писяшке!
- Кого лизнем? По какой писяшке?
- Да по 50 граммов! – злится, видя, что я его не понимаю. - Чего тут непонятного! Набубенимся, оскоромимся, пропустим, крякнем, жахнем…
- Было уже «жахнем»!
- Не было!
- Было, было, Стас, - говорю, не помня точно, нарочно. - Потеря квалификации.
- Да нет же! Давай сначала: тяпнем-трахнем, ёбнем-вмажем, ухнем-бухнем! Считай, Драйзериньш, пока я трезвый!   
   Стоп, больше не могу! Белое полотенце, сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! Удивил таксист, раздавил интеллектом, убил, закопал и надпись написал. Бывают же такие пытливые!
 - Снимаю шапку. Кстати, Стас, а на чёрта тебе это?
- Как «на чёрта»? Ха! А пассажира развлекать? Ты думаешь, Милку я чем взял? А-а, то-то! Она на такси заказ сделала, а тут я. Вижу, бабель интеллигентная, с сигаретой, я ей это дело и выдал: хочешь 300 слов про «выпить» и ни разу не повторюсь? Она хохочет: а на бис? Я говорю: да не хер делать! А она: вот и заезжай ко мне кофе пить. Ну вот, я и тут.
 С Милкой всё понятно, не понятно с её подружкой.   
- Ты, шеф, не уходи от темы. Объясни мне, тёмному, про евреек… И что же, по-твоему, у них такое, чего нет у русских баб?
- А ты спишь с ней, и не понял? Ну, земляк!
 Кружку свою Стасик уполовинил одним махом, загрыз солёной головой бедной воблы. Время, видимо, выигрывал, ждал, что, может, я рассмеюсь и скажу: да ладно, Стас, я всё и сам знаю про этих жидовок, не стоит тебе напрягаться! Не дождавшись, он даже посерьёзнел, приосанился как-то, словно бы к большой лекции готовясь, культпросветработник, общество «Знание»!
- Чё тут объяснять? Русскому – русская, а этим, пейсатым, своё. Но это к тебе не относится, раз уж ты влип.
- Что – своё-то?
- Не, ну ты, Шурик, прямо достал!.. Чё те не ясно? Жиды – они ж  кругом! Они как таракане, моришь их моришь, а они лезут и лезут, а главное, закалённее становятся и крепче! Ты посмотри, какие грустные песни у нашего народа.
 И стал читать:

          Если в кране нет воды, воду выпили жиды.
          Если в кране есть вода, значит, жид нассал туда.
          Вот упал метеорит, а под ним еврей лежит.
          Это что же за напасть? Негде камушку упасть?
          Захожу я в бакалею. Сыра нет, одни евреи.
          Евреи, бля, евреи, кругом одни евреи.

4.
- Кругом евреи, так. Камушку негде упасть. А дальше-то что?
- А то!.. Для обрезанных русский человек – говно, понял? Ничто! Пыль! Гой, слышал такое слово? Ты, я, Маяковский с этой сукой, которая его извела, тоже, жидовка, кстати, все мы гои… И ему давала, и второму жиду… Каплан, что ли?
- Лиля Брик.
- Да без разницы! Измучила Маяковского, тот взял ружьишко, в рот вставил и застрелился…
- Из ружья застрелился Хемингуэй.
- Я и говорю!..
- Маяковский застрелился из нагана.
- Маяковский, Хемин… Кто? Как его чёрта? Короче, не без еврейского следа у него.
- Хемингуэй - американец, дядя. Знать надо!
- Ну, ясное дело! – обрадовался Стасик. - Если б ты не сказал, я бы сам догадался. В Америке пол-страны – евреи. Морганы, Рокфеллеры, Дюпоны. Все там, у них там гнездо. Думаю, Кеннеди, Картер тоже – жиды!
- Не пори херни, Стас, - говорю ему. – Ближе к теме.
- Херни? – обиделся тот. – Ты их проверял, штаны с них снимал? То-то!
- Давай про евреек!
- А что еврейки? Еврейки запрограммированы на то, чтобы извести гоев. Тем более, если гой известный, ему тут же, моментом. подсовывают в кровать жидовку, желательно привлекательную. Такую, знаешь, куколку славянской внешности, чтобы гой чего дурного не заподозрил. Ну, она и даёт, бля, стране угля, в смысле Израилю…   
  Спрашиваю Стаса, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть:
- Стас, где ты набираешься всей этой ахинеи?
  - Ахинеи! – ах, как он разозлился, а, разозлившись, попёр на меня тараном. -  Ты, Кандидов, извини, дурак набитый, ты вон на даче сидишь, как фон-барон, яйца паришь и ни хера тебе невдомек, что в мире творится. А я день-деньской по городу на такси, туда-сюда, туда-сюда, вжик, вжик, как белка в колесе!.. В самой гуще варюсь народных масс! Людей вожу, делаю им приятное, ну они и дают мне пищу для ума! – тут он понизил голос, придвинулся ко мне поближе, поманил пальцем. -  Иди ближе, да не бзди, не укушу!..
  И тотчас перешёл на шепот:
 - А ты знаешь, у Леонид-то Ильича жена – кто?
- Неужто?
- Вот именно! Виктория Нахамовна Гольдберг, во! Мне пассажир один говорит: да ты на неё глянь, сразу ясно - жидовка!.. Не знал, спасибо, предупредил! То-то и оно! И что ж выходит? У Молотова жидовка, у Сахарова эта, как её, Бонэ, Боме…
 - Боннэр.
 - Она самая! И - тоже! А почему? Вот и задумайся, ты ж журналист! Даю подсказку: а чем он занимался? Правильно, бомбу делал для любимой страны. Секретную! А потом у него эта бэ появилась и страна уже не любимая, ты понял! Уже ему это не так, то не нравится, в колбасе жира много…
 - Какого жира? – спрашиваю.
 - Это я так, образно, - машет рукой. – Сейчас этот гад такое затеял!  Хочет, чтобы чёрное стало белым, а белое чёрным!
- Как это?
- Как-как, кАком! Слыхал про такую херню, как её… Конспирация…  конфронтация… конференция…  конфа… Да нет, бля! Что-то простое, почтовое. То ли марки, то ли этикетки?.. А, конверты! Ковертгенция, во.
- Конвергенция!
- Один хер! Мне пассажирка всё про неё рассказала, красивая такая дамочка в очках, училка в университете, философия, что ли? Не. Я даже не стал турусы разводить, она бы не пошла со мной, другой круг, так сказать. Я её в Пурвциемс вёз. Это, значит, такая штука, что мы с капиталистами должны брататься. Вроде как в Первую мировую мы с ними братались. А они потом полстраны у нас оттяпали! Чёрного кобеля не отмоешь добела! Так и этот гад со своей конверт-генцией!
- Кто?
- Сахаров, кто ж! Тот ещё подонок! Но это, ясное дело, эта его надоумила, хитрожопая, как её, опять забыл? Бонэ… Бомэ… Жиды, думаю, прикрепили, чтобы не расслаблялся. Которые там, - он показал пальцем на потолок.
 - «Там» это где? На крыше? На чердаке?
 - Ну, ты чё! Эти моссады они кругом, - он даже на потолок посмотрел и вокруг, иллюстрируя свои слова. - Ты вспомни, как взяли этого, ну, как его, эсэсовца? Менгель, Мендель, Гендель…
Нет, я с этим пролетарием просто уссусь!
- Пендель, наверное?
- Сам ты – пендель! Ну, фашист, короче, садист такой был, просто ужас. В чемодане, ты только представь, в че-мо-дане припёрли человека в Израиль, на суд! Да так они и Сахарова нашего могут, ведь да? Нет, эти  пейсатые совсем обнаглели! Думают, после Гитлера им всё можно. А вот вам с прибором, понял! Не можно! Да и насчёт Гитлера тоже не всё чисто, не факт.
 - Э-э, еще Гитлера оправдай!
 - Нет, я его не оправдываю, - говорит, но, чувствую, не очень уверенно, - но, ты извини меня. По секрету скажу, мне тут не всё понятно. Знаешь, что в печку попадали не все?
- В смысле?
- Только самые бедные. Богатые откупались, ага. Платили, золотом там, бриллиантами и – оля-улю, шли домой! Ты только прикинь! Это что, по-твоему, честно? А некоторые вообще в вермахте служили и ничего. Во, какой гадкий народ! Не случайно – иудеи, от Иуды. Так что, не надо мне, русскому человеку, все эти ля-ля, тополя!..

5.
Стасик понизил голос:
- Страшные вещи творятся, Кандидов, просто страшные. Впору «караул» кричать. Всё вверх дном!.. У меня, если хочешь знать, руки опускаются. Ночью проснусь и думаю, думаю, думаю об евреях. Сколько же их! А главное – они везде, даже в нашем таксопарке. Как пролезают, не понимаю, хоть убей! Их не пускают, паспорт требуют, а они – пролезают легко! Думаю, думаю, а потом, правда, башка болит от этих мыслей.
 - А на хрена ты о них думаешь?
 - Нет, бля, какой наивняк! А как не думать? – разводит картинно руками. – Ты ж не знаешь, откуда они завтра ударят. Спереди, сзади, сверху. На макушку тебе насрут… У жидов ведь какая тактика? Они ж как садисты. Чем больше гой мучается, тем им лучше, а бабам ихним - в первую очередь.
 - Короче, бей жидов, спасай Россию?
 - Во-во, быстро схватил, зришь в корень!
- А если как в анекдоте?
- Про что?
- Как про что? «Пойдем жидов бить!». «А если они нас?». «А нас-то за что?».
- Ну, это ты херню порешь, - махнул рукой в мою сторону снисходительно. - Пропаганда жидовства! Русский человек еврею всегда вломит… Те, конечно, мозгами возьмут, хитростью, измором, но это другая тема… Накостыляем по первое число! Но ты меня не сбивай, я про евреек… Еврейкам, а особенно красивым, с детства дают задачу русских мужиков дурить, ну там, давать им с вывертом, минетиками разными, фуетиками, соблазнять-заманивать, покорять их. Дадут русскому, тот охуеет, расслабится, а тут его и упоят до усрачки, до «белочки», чтобы окончательно завлечь в сети. Завлекут, и – прямиходом - на мацу!
- Куда-а? – я чуть со стула не упал. – На какую мацу, Стас?
- На ма-цу! Не слыхал про такую?
- Стасик, - говорю, - но ты же взрослый мужик! Танкист, тьфу, бля, таксист, а такое несёшь! Люди услышат, скажут: отнимите у него руль, он спятил, он на всю голову больной, ему нельзя доверять перевозку пассажиров! Ну, какая маца, ты что, псих?
- А вот тут-то тебе и хер, как говорится, - возбуждается мой собеседник не на шутку. - На мацу, бля буду! Ритуальная еда иудея, ты чё! Ты жидовке доверился, шуры-муры там, турусы на колесах, ****ык-***к под одеяльчиком, сиськи-пиписьки, она тебе подмахнёт умело, ласково, дайте чаю, я кончаю, их там обрезанные тренируют в этом деле, ого-го, как, с утра и до ночи!..
- Где «там», Стас? – мне и жалко его, и в  то же время неловко и противно слушать этот шизофренический бред. - В какой части света? Израиль, Биробиджан? Снега Килиманджаро? Пустыня Гоби? Антарктида? Нет, я с тобой рожу, ты не таксист, ты - писатель-фантаст! Где прячутся эти люди, эти гиганты мысли, что крутят яйца всему миру?
Увлёкся, ничего вокруг не слышит! Знай свое: бу, бу, бу, жиды виноваты!
- …Измучает тебя своей хитрой штучкой, затянет в свои пахучие сети, тут ты и кончишься… Ах, Руфочка, ах, Сарочка, я ради тебя папу-маму продам, родину, бери меня за рупь двадцать, да всё, что есть забирай себе: полезные ископаемые, нефть, газ, уголь, этот, бля, Экибастуз, аномалию Курскую магнитную, всё бери, ломай церкви православные, рушь их, я на всё ради тебя!.. Забудешься, бля, сладким сном. И тут она – р-раз и пока ты дрыхнешь в расслаблении, подкрадётся и отрежет тебе незаметно…
- Хрен? – уточняю.
- Сам ты хрен! Если бы! Голову отрежет, башку твою тупую! Ты чё, картину не видел, где она за волосья его таранит!
- Кого его? Русского?
- Жопоузкого! К своим в кагал, на сдачу: вот он, очередной гой, пишите на мой счет, а денежки, – проше пана, - в швейцарский банк!... Или всю кровь из тебя высосет, до капли...
- Насосом?
- Смейся, смейся! - пугает меня. - Как подставит, так и забудешь про всё на свете!.. А вот когда из твоей крови в синагоге сделают мацу, я буду смеяться последним, буду цыплёнков считать и веселиться. А изводят русских людей при помощи таких вот жидовочек, как эта, как её, бля, Илонка. Я вообще удивляюсь, как это ты до сих пор…
- Что? Жив, что ли?
- Мало ли что! Мне, скажу, как другу, - за тебя страшно. Очень страшно! Ты чё, не читал «Сионисты двадцатого века»? Ага, не читал, по морде вижу! И я не читал, но мне умный человек, я его вёз с вокзала в Болдераи, рассказал, что это за штука такая маца. Как из крови варют!
- «Варют»? Ты сам-то мацу жрал?
- Я чё, дурак, что ли? – он сделал брезгливое лицо. - Ну, ты сказал, как в лужу пёрнул! Никогда! Никогда Стас не будет потреблять в пищу еду этих обрезанных. Иначе он и сам пейсатым станет. Вот моё жизненное кредо! На том и стоим!

6.
Ну, с мацой это был финиш полный! Я-то ржал и Илонка потом хохотала, но, если честно, я от дурака-Стасика в тот момент не очень далеко ушел. Я раньше тоже думал – что за маца такая, с чем едят, я ж никогда в жизни её даже и не видел! Да и где русскому человеку увидеть мацу, вы что!? А потом, когда с Илонкой стал жить, она как-то раз, на еврейскую, кажется, Пасху, не Пасху, Пурим, не Пурим, я тогда и не знал этого ничего, послала меня за ней в синагогу. Просто попросила: Саш, не сходишь для меня?.. Да в те дни я для неё в лепешку был готов разбиться, любой каприз исполнить, не то, что там маца!.. И в синагогу пошёл, чтобы сделать ей приятное, хотя самому было совсем даже не приятно; что было бы, попадись я там на глаза кому-нибудь, кто меня знал – плакала б моя работа в газете!
И шёл я туда, прячась, как шпион от всех встречных-поперечных за воротником куртки, подняв его до самой макушки. Мне казалось, весь город смотрит на меня с презрением и брезгливостью, осуждая: люди добрые, славяне, глядите, друзья-латыши, весь честной мир глядите, как корреспондент газеты «Красный факел» Кандидов идёт к жидам в синагогу! За мацой! Измена родине, расстрелять Кандидова, труп в печке сжечь, а пепел развеять по ветру, отняв у него для начала билет члена Коммунистического Союза Молодежи Латвии!
А в синагоге, где всё не так, как у людей, где не знаешь, куда встать, как ступить, чтобы не смутить сюда пришедших и не нарушить течение службы, я вообще чуть не сбрендил, особенно, когда меня обступили старые, пронафталиненные евреи, завернутые во что-то, похожее на одеяла, в шапках на лохматых башках и с длинными космами, неряшливо свисавшими из-под пестрых тряпок. Гладили по плечам, цокали восхищенно языками и обсуждали меня, как обсуждали бы на базаре жеребца: «Какой красивый и высокий еврей! И цвет волос необычный для еврея, да? Обратите ваши внимания!..». Они были похожи на древних ископаемых в своих чёрных длиннополых пальто, пальцы их скрюченные, больше были даже не пальцы, а мышиные коготки, паучьи лапки, тараканьи ножки и эти когти-лапки-ножки тянулись ко мне со всех сторон, гладили, ощупывали вроде как приветливо, зазывно, поощрительно, но когда я вдруг представил, что кто-нибудь из этих чокнутых, бубнящих что-то под нос, вглядится в меня, заподозрив подмену и вдруг скажет голосом Вия: «Вот он, я его вижу! Он не еврей!» - мороз так и деранул по моей коже.
Я даже увидел вдруг невнятным внутренним зрением, как завьётся вокруг меня еврейская карусель, взлетят над моей головой и опустятся со свистом – что там у них под их тряпками, похожими на одеяла – мечи, топоры, секиры, алебарды, которые наверняка прячет весь этот ходячий ломбард у себя под нарядами, и буду я лежать на их синагогской фабрике-кухне русским полуфабрикатом для еврейской снеди, название которой – маца; само по себе это вызывало тошноту и, прокляв всё на свете, бежал я оттуда с пустыми руками. Как же хохотала Илона, когда я рассказал ей про свой поход в синагогу и про свои страхи.
«Дурачок ты мой, - сказала ласково, гладя мои волосы. – Мацу ж не из мяса делают, а из теста. Это ж как хлебцы, пресные хлебцы».
А я-то, даун, мацу эту не иначе, как грудой кишок представлял, вздутых, туго набитых травой, пузырящихся, живущих собственной жизнью, - только потом я понял, откуда у меня перед глазами эта картина – когда был я пацаном, отец взял меня в деревню под Тулу, где неподалёку от Ясной Поляны, бережно хранящей следы завязавшего с пьянкой графа, спивался самодельной самогонкой мой дед-бухгалтер, доживая свой век; под самогонку решили прирезать барана. Долго ловили его, падая ему на спину, промахивались – сперва отец, потом оба его брата по очереди. Баран, чувствуя, видимо, близкий свой конец, зверел на глазах – кидался на вооружённых ножами людей, пытаясь пропороть рогами хотя бы одного, чтобы отдать концы не без славы.
Когда он, взбрыкнув в последний раз, встал на дыбки, дядька, перехватив его в воздухе за шею, повалил, подмяв под себя, дёрнул ножом по бараньему горлу, и тот, сперва задёргавшись всем телом, обмяк, осел на подогнувшиеся ноги, а дядька взрезал единым махом баранье брюхо и груда чего-то живого, шевелящегося, бело-розового и студенистого, вывалилась на зелёную траву…
Мысль о маце вызывала приступ тошноты, как и тогда, когда убивали барана. Но – для Илоны я готов был даже с пейсатыми хоровод водить…

7.
Надо сказать, что и для Илонки, и для её семьи, как и для всех евреев Риги, Латвии, СССР, Европы, а также мира, маца тоже еда относительная, больше символ. У евреев, бежавших в пустыню от египетских мечей, не было времени ждать, когда поднимется дрожжевое тесто и поэтому свои пресные лепешки (мацу) пекли в походных условиях. Походные условия у нас - это что? Костерок, мангальчик, дровишки. Но у евреев в пустыне ничего этого не было и они пекли лепёшки прямо на спинах. Прочитал где-то и ничего не понял: на спинах, это как? Может быть, тонкое тесто раскатывали по спине и оно сохло под солнцем?
Представляю живописную картину: дедушка Абрам с лепёшкой между ключицами ходит по пустыне на четвереньках, как черепаха с панцирем и учит всех жить!.. Как представил, так окончательно невзлюбил мацу.   
Если дедушка Абрам говорил: «Вас обоИх!», делая ударение на «и», то  это означало, что звонит он, каратист, друг семьи. Когда дедушка Абрам говорил: «Вас обоИх!» она лениво поворачивала ко мне свою лохматую голову, как бы спрашивая, сам пойдёшь или мне идти? Я-то, кретин доверчивый, ничего не подозревая, отправлял к телефону её, поскольку каждая встреча с дедушкой, начинаясь с какого-нибудь его невинного вопроса: «Как ви оцениваете шансы Картера на выборах?», на который он, впрочем, не ждал ответа, растягивалась надолго, - дедушка залезал в непроходимые дебри воспоминаний о своей юности, от которых меня по сто первому разу клонило в сон, потому как всегда всё сводилось к его лавочке, разграбленной в сороковом красноармейцами – не то его всю жизнь отравляло, что могли убить, а что попортили хорошее сукно, втоптали в грязь товар, и кто? Те, кто несли счастье всем народам мира!
- Мы ваших тах ждали, тах ждали в сороковом годе!.. Я был готов всю вашу армию одеть в костюмчики из моих тканей. А как вы себя повели? Вы повели себя как бандиты Москачки!
(«Москачка» - рабочий Московский район Риги у вокзала).
- Вы где-нибудь не скажите, иначе в тюрьму посадят.
- Ха! Посадят! И чего мне теперь бояться, когда у меня ничего нет? «Посадят!». Но, боже мой, боже мой, - штапель, шифон, шивиот!.. Штыками!.. Такие деньхи, такой товар!.. 150 тысяч латов коту под хвост!
- Жизнь дороже! – устав от однообразности его воспоминаний, парировал я, на что дедушка Абрам заметил язвительно, развивая новую тему, что это у нас, у русских, все эти «зато», «несмотря ни на что», кушать, мол, нечего, зато нет войны, а нормальные, цивилизованные люди, тут этот старый хрыч напирал сильнее на «люди», имея, очевидно под «людьми» цивилизованными, самого себя, и без войны живут, и богатеют.
- Чего ж вы тогда тут? Взяли бы, да и уехали, - грубил я.
- Ха, уехали! Сказали! А кому я где, нужен, такой не новый? В ИзраИле нужны молодые солдаты, а я кроме ножниц ничего тяжёлого в руках не держал. Разве что кошелёк и то, до сорокового года только... А потом пришли ваши и – капут дедушке Абраму! Боже мой, боже мой, - штапель, шифон, шивиот!.. Штыками!.. Такие деньги, такой товар!.. 150  тысяч латов, ай-ай-ай, какие деньги на ветер!
Впрочем, это было только начало, на этом он не останавливался, и, затевая диалог с самим собой, заводился.
- …А што? Уехал Мотя-часовщик. И што? Он даже старше меня. Просто древний шеловек! И што? Хорошо живёт! Пенсию дают! Ему там сытно, тепло и мухи не кусают! Пенсия, если на наши деньги пересчитать, как у министра!.. Зяма уехал, зубной протезист, если на наши деньги пересчитать, как у министра!.. Кац? Шлимазл! Он сидит на чемоданах, но тоже всё хорошо, если на рубли пересчитать… Зайонц… Такой дурак непрактический, но если на наши деньги пересчитать… А я чем хуже, если пересчитать?.. Нет, я вас спрашиваю, а чем я хуже?
И выходило, что он хуже всех, так как все нормальные и умные уже уехали, а он тут за водоноса и сторожа при большом кагале и никто его не любит и не ценит.   
- Да вы лучший, - говорю я с надеждой. – Вы просто супер-стар! Пора и вам в путь-дорогу! Не забудьте крылом махнуть над милым порогом. Чтобы мы вас не проворонили!..

ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 175\16.
 5 отдел КГБ Латв. ССР.
г. Рига. Секретно!
Дело оперативной проверки А.И. КАНДИДОВА.
Запись бесед на квартире по месту проживания А.И. Кандидова и его гражданской жены И.Е. Каплан. По  адресу: ул. Дзирнаву, 12, кв. 57.
Установка инв. № 33334553.               
 Расшифровка магнитной записи.
  С.Б. № 924. Том 2. Архивные папки №№ 10, 11, 12. Продолжительность записи общая: 228 часов. Время: с 7.00 по 8.00. Кассета № 3424. Расшифровка № 2.
(Кассета №34322. Расшифровка 2).

(Неразб. Шумы, стук, грохот).
«…Мама, этот гад Мишка окатил меня холодной водой! Он мне испортил прическу! Дай ему по толстой жопе!», «У тебя самой толстая жопа!», «Миша, я тебя выпорю ремнем!»,  «Я тебя саму выпорю ремнем!», «Мишка, как ты говоришь с мамой?», «А что она всюду свой шнобель сует?», «Миша, теперь я тебя выпорю за такой тон, снимай портки!», «Вы зачем так на бедного ребеночка, он еле проснулся, видимо, вчера хорошо покушал. Не мог глазки открыть! Мишенька, иди к бабушке!». «Не хочу я ни какой бабашке, я срать хочу!», «Бедненький Миша хочет какать! Кто в туалете? Кто занял уборную? Мише нужно срочно, у него будет заворот кишок! Кто там закрылся, выходите скорей, Мишеньке надо срочно!», «Дедушка Абрам, так это вы! Давайте скорей на выход!», «Что за народ, я только сел на горшок!..», «Мишеньке срочно надо, у него болит животик!», «После деда я не пойду, после него воняет говном, бррр!», «Не говори это слово, Мишик, это нельзя говорить! Сейчас газетку дедушка зажжет, зажгите скорей, газетка «Труд» за две копейки, очень смешно, и запаха не будет!», «Я сам хочу зажечь «труд за две копейки, очень смешно»!», «Что ты делаешь, Мишик, ты дедушке Абраму чуть бороду не подпалил! Хулиган!», «Сама хулиган, старуха!».
 «Миша, ты меня вывел! Маме такое сказать! Кто тебя научил? Вот тебе по попке! Ать, ать!». (неразб., крики). «…зачем ты бьешь ребенка, Сара! Ты не умеешь воспитывать детей! Тебя надо лишать материнства и родительских прав!». «А вы, дедушка молчите, вы кушаете консервы в томате, после вас потом такой запах, бедный Мишик, хоть противогаз надевай!», «Дед – вонючка, дед – вонючка!». «Вот я тебя счас палкой по башке, засранец, ты что дедушке говоришь! Иди сюда, негодник, шлимазл!».
«Кто видел пасту, куда-то задевали пасту! Кто принес в ванну гуталин? Мишка, азохн вей, это опять ты!». «Мама, Мишка свою пипиську трогает. Дурак, что ты ее дергаешь, оторвется, будешь писать изо рта!». «Миша, оставь пипиську в покое, умой личико!». «Не хочу писать изо ртаааааааааа!». «Кушать яичко, сынок или кушать сосисочки? Или ты хотел омлет? А откуда в холодильнике сосиски, кто купил сосиски и как давно? Они уже плохо пахнут, их надо выкинуть в помойку! О, господи, я влезла в Илонин холодильник и никто мне не сказал: и куда ты, дура старая, лезешь!».
И куда ты, дура старая, лезешь?». «Мишенька, как ты маме говоришь? Это не красиво! А если бы вышел ее сожитель, вот был бы стыд - с чужими сосисками в руке!». «Мама, а кто это – «сожитель»? Это хорошо или плохо?». «Это ужасно, дочка, это просто кавардак какой-то!».  «Мааааааааааа, этот дурак Мишка мои носки в узел завязал!». «Мишка, развяжи носки Срулика! А ты, Срулик, сам виноват, почему у тебя такие грязные ботиночки, ты совсем не ухаживаешь за обувями! Ты за месяц стоптал оба каблука! А папа два каблука стаптывает через пять лет! Учись хорошему у папы. Папа у нас красавец, Срулик, иди немедленно чистить гуталином свои башмаки! Лазарь, дай я тебя поцелую. (неразб.). …ты с ума сошел, кобель, не хватай меня за жопу, счас кто-нибудь войдёт и увидит, Лазарь!».
- …(неразб). «…противная кашка, а это вообще не изюм, а тараканы, тьфу на них! Хочу яйцо!.. Дай яйцооооооооооооо, яйцо!». «Мишка, говнюшка, кушай! Или я расскажу папе, что ты мне мазал зубной пастой ручку двери или сунул под жопу кнопки!». «Под жопу! Смешно!». «Вот, вот, раскрой ротик, я тебе еще что-нибудь смешное скажу про дедушку-вонючку!».
«Бабушка, - а евреи умные»?». «Шо, Мишик? Ах, доброе вам утро!..». «…Не понЯла!.. Проглоти, зайчик!.. Шо вы говОрите?». (неразб.).  «…хорошую погоду. Ты сначала глотай, потом говори!.. Ах, про погоду! Глотай, тебе говорю, или подавишься!».
«Мишик, скажи дяде: доброе утро». «Доброееееееее утрааааааааааааа, чучела!». «…Евреи умные, очень-очень умные!.. Что ты разорался, ты напугал дядю! И не говори ему «чучело», он просто не умытый и не причесанный... И ты таким будешь, если не будешь бабушку слушать и кашку кушать.  Ложечку? Еще?». «Нет, уйди! Чучела! Стр-р-рашила! Психопат!.. А в саду сказали, что все евреи круглые-прекруглые дураки». «Кто такое сказал?». «Ленька Петров сказал». «Скажи Леньке Петрову, что он сам круглый-прекруглый дурак. Открой ротик!». «Тьфу, не хочу кашу! Он говорит, что если евреи умные, че тогда в космос не летят?».
«…Азохн вей! Какой глупый мальчик! Я из-за него вскинула руки и кашка теперь на люстре. Ой, капает на макушечку нашему Мишику! Ты ему скажи, этому дураку Петрову, азохн вей: шо делать в космосе еврею, где одна невесомость и ничего нет?». «Бога смотреть». «Бога и с земли видно». «А Ленька говорит, что не видно. И еще он говорит, что Бога нет и что, кто в него верит, тот педерас». «А ты говори, что Бог есть… Как педерас?.. Кто это - педерас?». «Не знаю. Больше не хочуууууууууууууу твою кашку-воню-уууууууууууууууууууучку!». «Мишик, сиди ровно! Миша, азохн вей, что ты крутишься за столом, как юла на сковородке, у тебя будет кривая спина, как у дедушки Абрама!..».   
«А он криво сидел на какой сковородке?». «На чертовой! Будет говорить твой Петров, что Бога нет, боженька его накажет… Молодой шеловек, я вас спрошу на ушко, идите сюда: о каких педерасах говорит этот мальчик? Об тех самых?». «Об них, об них». «Какой кошмар!». «…А как он накажет Леньку, Бог? Убьет, разве? Вот, ****ь, здороваааааааааааа!  Или больнее?». «Ты какое слово сказал, Мишик?». «Здорова». «Нет, ты сказал на букву «б»!». «*****!». «Ах, майн готт! Кто тебя научил?». «Ты! Ты сама говоришь «*****»! Ленька говорит, что это про девчонок слово». «Значит, Мишик, давай договоримся раз и навсегда: это слово не говорить. Это слово хуже других…». «Хуже «говна»?». «Намного хуже, не говори его больше!». «А как больно накажет Бог Леньку?». «Очень больно». «Но как?». «Ну, не даст ему мороженого, не даст сладкой газировки, не даст его любимую сардельку с горчицей и картофельным пюре, какое он любит… Нет, какой кошмар, я буду звонить заведующей, он такие слова говорит… Это же детский сад, а не солдатский бордель!..».
«А кто такой бордель, ба?». «А ты не слушай, что тебе не положено!.. Еще Бог его в цирк не пустит в субботу, смотреть на слонов!». «А что, у слонов нет шаббада?». «У слонов его нет». «Что, они, разве, не божья тварь?». «Божья, божья, все животные божья тварь!». «А крысы?». «И крысы тоже!». «А что она тогда кричит, мамка: Лазарь убей эту тварь, крысу!». «Значит, эта крыса провинилась. Как твой Петька, который говорит, что Бога нет. Может, сыр стащила из холодильника». «Какой Петька, ты бабка дура, он Ленька». «Хорошо, не ругай бабушку, Ленька, так Ленька! Компотиком запей кашку, вот, молодец, пей, бабушка радуется, когда ты хорошо кушаешь!». «Из холодильника сыр! Да как его крыса откроет, у него же дверь!». «Ну, ты крыс не знаешь, они всюду влезут, если захотят». «Ба, а эти, чебурашки, в Америке есть?». «Там есть утенок Дональд Дак». «Не хочу сраного утенка, хочу Чебурашку! Чебураааааааааааааааашку!». «Мишенька, там кругом чебурашки! Там чебурашки, там жевачка, клубника, бананы, там арбузы, круглый год, даже зимой! Вот и дядя подтвердит, да, дядя?».
«Да, Мишка, до чёрта чебурашек. Там их дом родной».
«****ец!». «Ах, что ты сказал, Миша? Так никогда не говори!». «А ты не кури, старая! А детский садик есть в Америке? А Лёнька Петров в Америке есть?». «Лёньки пока нет, но он приедет, подрастёт и приедет, да, дядя?». «Ну да, на танке, на истребителе или на подводной лодке с ракетами, обязательно приедет!». «Молодой человек, чему вы маленького мальчика учите?». «Я уже не маленький, я уже почти со стул ростом! А с какими он ракетами приедет?». «С ракетками, внучок, для тенниса!». «А-а, я думал, с такими, чтобы убить на хрен. С атомными! А Ленка Носова в Америке есть?..». «И Ленка есть! Боже, каким словам его научил садик!». «Ба, а если ты говоришь, что все евреи умные, почему твой дедушка такой круглый дурак?». «Кто сказал, что он круглый дурак?». «Ты и сказала!». «Нет, он не дурак, он старый-престарый». «Старый-престарый дурак?». «Миша, дам ложкой по лбу!». «Я - толоконный лоб!»…

Резолюция.
Что за херня?! Я приказывал определиться с Кандидовым, а это что? Кому пришло в голову засирать архив КГБ еврейским говном! Срулик, етит твою! Мишенька какает! Оператора записи откомандировать в младшие кадровики на завод «Саркана Звайгзне»!
Исполнять!  Подполковник Симбирцев.

 Глава четвёртая
 Я ПЫТАЮСЬ ДОКАЗАТЬ СЕБЕ, ЧТО ОНА МЕНЯ НЕ СТОИТ

1.
15 апреля 1949 года у двух бывших фронтовиков Бориса Михайловича и Зинаиды Архиповны (он служил в разведке, она была зенитчицей) родилась дочка, которая, я это чувствую, меня доконает. Её назвали Аллочкой в честь «звезды» МХАТ Аллы Тарасовой. Борис Михайлович был заядлым рыбаком. Возвращаясь с уловом лещей или плотвы, он радостно заявлял с порога: «Сейчас мы эту рыбёшку уконтропупим!». Это было его любимое словцо.
Супруга, будучи большой модницей, шила на машинке «Зингер» оригинальные вещи, которые даже принимали за привезённые «оттуда». Ещё она мечтала, чтобы дочка приобщилась к музыкальной культуре. Сама хорошо пела и даже выступала на фронте в концертной бригаде. В шесть лет у дочки состоялся дебют в Колонном зале Дома союзов. Она должна была играть фортепианный концерт. Увидев помпезный зал, переполненный зрителями, девочка перепугалась, побледнела и шмыгнула за кулисы. Но мама сказала строгим голосом: «Надо!» и концерт был сыгран.
Мама была упряма в достижении своей цели. На крышку фортепиано она клала 10 спичек и дочка должна была играть какой-нибудь трудный пассаж именно десять раз, перкладывая спички справа налево. Отец, увидев это, взорвался: «Она не будет музыкантом, она будет официанткой!». Но дочка не хотела быть официанткой, она была упорной в маму и своенравной. Никому не давала спуску и не прощала обид. Во дворе, а она с родителями жила в Москве у метро «Аэропорт», у неё была кличка Фельдфебель. Не за то, что была рыжая, носила очки и косу-селёдку. Кличку дали за умение постоять за себя. Дворовый мальчишка гадко пошутил по поводу искусственного глаза её отца. Она подошла и со словами: «сейчас ты узнаешь, как жить без глаза», хорошо приложилась кулачком по его глупой физиономии. При этом – пай-девочка в школе, домой носит только пятёрки и в классе бесспорный лидер. Когда игра на инструменте наскучила, она занялась эстрадой. И стала Аллой Пугачёвой.
Разве что из утюга не звучат песни в её исполнении! Да и хрен бы с ней, пусть звучат. Но беда в том, что Илонка оказалась фанаткой Пугачёвой! На стене висит афиша фильма «Женщина, которая поёт», а из магнитофона «Ритм» с утра до вечера несётся её голос:

Ах, Арлекино, Арлекино,
надо быть смешным для всех!
Аххххххааааааххххааахаха!
      
А я от этих «ха-ха-ха» лезу на стенку! Весь «пугачёвский» репертуар я освоил до последней буквы и больше я не могу. Угроза отравления Пугачёвой сильнее угроз илонкиной семьи нас поженить, а меня подвергнуть обрезанию. Даже не так страшат. Впрочем, вру, страшат и вкупе с Аллой Пугачёвой они возымели действие - я впал в уныние. Готов смыться отсюда хоть завтра, но сбежать так просто не позволяло не то, чтобы воспитание или там врождённая порядочность, нет, мне просто было по-человечески жалко Илонку. Я даже надеялся излечить её от «пугачёвщины». Прожив с ней несколько месяцев, я увидел перед собой обыкновенную, в чём-то и заурядную даже женщину, простушку, одномерное создание, красивое, эффектное, но совершенно  нетребовательное к жизни. В сущности, ей было надо очень мало: во-первых, чтобы день и ночь орала Пугачёва, а во-вторых, чтобы рядом был мужик, который доводил бы ночами до оргазма, приносил в дом зарплату, которого она бы кормила, обстирывала, собирала на работу, ждала, прогуливала в выходные, водила в театр и к друзьям в гости, - я развлекал её компании байками, давя иногда зевоту и раздражение, - её друзья-приятели раздражали уже потому, что раздражала она сама, и это чистая правда!
Пугачёва – это край света! Это прямой путь в сумасшедший дом на Шмерля иела, Если я убью Илонку, любой суд встанет на мою сторону, побывав у нас в воскресенье, когда Пугачёва концертирует в нашей квартире. Я читал роман Эрве Базена «Супружеская жизнь», про то, из-за чего люди разводятся во Франции, и я точно знаю, что одной из причин нашего с ней расставания будет Пугачёва, - она законопатила ею мои уши. Вот и сейчас орёт миллионноразово, надрывается магнитофон: «Куда уходит детство, в какие города…», «Если долго мучиться, что-нибудь получится!», «Уж если ты разлюбишь, то теперь…», «Нагружать всё больше нас стали почему-то…», «На Тихорецкую состав отправится, вагончик тронется, вагончик тронется, вагончик тронется, тронется, тронется, тронется, тронется, тронется, тронется, тронется…».   
Нет, это я скоро тронусь - умом! Пугачёва гвоздями вбита в мою башку по самые шляпки. Я отравлен ею, как солдат под Верденом немецким газом люизит. В романе «Тереза Ракен» любовники злодейски убивают мужа. Наконец-то! Им никто и ничто не мешает завалиться теперь в супружескую койку. Ложатся, а он – между ними! Да ещё с выеденными рыбами глазами! И вся любовь. А после этого - самоубийство любовников.
Мы ложимся с Илоной, а мне кажется, что между нами – Пугачёва! Живая, довольная, мясистая, она подмигивает шаловливо-нагловато: «Уж если ты разлюбишь, так теперь!». И никакой Илонки не надо! Пугачёва баба красивая, эффектная и если верить каратисту, который носит про неё всякие байки для Илоны, то и сексуальная. Приснился даже секс с Пугачёвой! На какой-то сцене в Сопоте, на «Золотом Орфее», что ли? Я от кого-то убегал и запутался в её хламиде от Зайцева. Стал выбираться и вдруг вижу – мама дорогая! То самое. Вроде ничего особенного, но мысль, что это – она, моя главная врагиня, придал сил! Что я с ней делал, рассказывать не буду. Голос она в моём сне потеряла надолго, вот до чего я её довёл!
Интересно, к чему бы это? И как бы такой сон прокомментировала Илонка, узнав? А теперь я думаю о другом: а какие сны ей снились? Кого она во сне ласкала?

2.
Предлагаю взамен Пугачёвой свой музыкальный набор – «Лед Зеппелин», «Слейд», «Ди Пепл», «Криденс», «Юрай Хип», полно ведь настоящей музыки, обалденного рока, под который только и плясать! Зачем слушать глупую эстраду, если есть «Эмерсон»? Ни в какую! Целый день из-за «глупой эстрады» дулась на меня, не разговаривала, а вечером ответила мощным выстрелом в мозг  из крупнокалиберной пушки марки «ПАБ» (Пугачёва Алла Борисовна), - «по острым иглам яркого огня, бегу, бегу, дороге нет конца». Бежать мне нельзя, у нас гости. Не вежливо, приходится терпеть. Илонка танцует под «бегу, бегу» с нашим другом каратистом, и делают они это так самозабвенно, как будто слушают «Крейцерову сонату»! У них абсолютно одинаковые музыкальные вкусы. Пан Спортсмен тоже фанат Пугачёвой, с чем я вас и поздравляю! Он регулярно носит ей магнитофонные записи и они вместе всё это слушают и хором подпевают, из-за чего я лезу на стенку, но молча!
А добил меня их дуэт:

Не отрекаются, любя,
ведь жизнь кончается не завтра
Я перестану ждать тебя,
а ты придёшь такой…

Складно, душевно, до слёз в её коровьих глазах, ебит твою мать! Они пели, а я лез из кожи, пытаясь подвергнуть критике тексты, музыку и манеру исполнения Пугаёвой. Что та вульгарна, не умеет двигаться. Даже вспомнил рассказ приятеля из Москвы, как после «Золотого Орфея» спросили начальника ТВ Лапина, отчего он не показывает Пугачёву, ведь первое место взяла. А он говорит: никогда её не дам, она микрофон в руке как член держит! И вообще про неё столько всего по Москве ходит, просто караул! То кого-то стукнет, то обматерит, то еще чего-то. Ведёт себя как хабалка! Илонка злилась, мы скандалили и с каждым разом, чаще и дольше. Ночью, когда она засыпала, я подбивал предварительное «итого»: Илонкины предпочтения меня не то, что раздражают, они меня бесят, вызывая иногда, страшно произнести это слово, какие-то приступы тихой ненависти к ней. Да, я презирал её. И всем своим видом это показывал. За что? Почему? Что на меня находило, я и сам не понимал. Иногда мне казалось, что она нарочно вынуждает меня злиться, психовать, ждёт, когда я, вспылив в очередной раз, хлопну дверью и уйду. Заслужила ли она такое отношение?
Иногда я словно бы спохватывался и говорил себе: ты несправедлив, как можно презирать человека за любовь к тебе, когда она готова была забыть всё на свете, отдаваясь мне, за то, что заботилась обо мне, не могла сделать без меня ни единого шага, что даже читала то, что я подсовывал ей, говорила то, что я хотел услышать, что становилась моей безмолвной, безропотной тенью, словно бы растворяясь во мне – на правах собственника я мог говорить ей в глаза всё, что мне заблагорассудится, и она прощала мне обидные слова даже о её фигуре – что никакая женщина никогда бы не простила! - она начала полнеть тогда.
- Тебя старит этот цвет помады, - мог сказать безжалостно, не задумываясь, обидит или нет. – Выглядишь вульгарно!
- Купи другую! – вдруг взрывалась она и этого хватало, чтобы разражался очередной громогласный скандал. Я начинал орать, что и без того вся моя зарплата подчистую уходит на её шмотки, на прихоти-капризы, хотя, если быть справедливым, то это совсем не так, это была чистой воды ложь, провоцирующая слезы; она плакала, доказывала сквозь душащую обиду, что это не так, что это преувеличение, мы садились подсчитывать с калькулятором – сколько и на что нами потрачено, и всегда выходило, что на неё шли гроши, крохи, и это ещё больше раздражало, подливало масло в огонь моего раздражения.

3.
Приходило много посылок из Израиля и США с гуманитарной еврейской помощью; те, кто уехали раньше, поддерживали таким образом тех, кто ещё не уехал, подстегивая их к отъезду. Коробки раздавали в синагоге. Это были хорошие, почти новые, а иногда даже и совершенно новые вещи с фирмеными лейблами и этикетками: рубашки, туфли, мохеровые кофты, майки, куртки, джинсы, бейсболки, плащи, пальто, шапки; фарцовщики плакали от зависти, видя то, что кому-то шло в руки бесплатно; Илонка иногда продавала шмутки подружкам и вырученные с продажи деньги многократно превышали наш общий бюджет. Я начинал искать новую причину уколоть ещё больнее. И очень быстро находил. Это, видимо, несложно, когда уходит любовь.
- Что это за слово – «трузерА»? Илон! Ты всё время говоришь это идиотское слово.
- Ну, трусики.
- Так и говори – трусики. Нет такого слова «трузерА»!
- А у меня есть! ТрузерА, трузерА, трузерА! Смешно ведь? Мы в пионерлагере так говорили. Нет, но согласись, смешно?
Год назад было бы смешно, и мы бы с ней вместе дружно посмеялись над «трузерами». Или над «бьюстьгальдером». Я бы, наверняка и свой пионерлагерь вспомнил и словотворчество наших пацанов: тубзик (туалет), войняшка (война), забрик (забор), самлик (самолет), пестик (пистолет), вертик (вертолет). А во что мы превращали свои имена-фамилии! Бурлов стал Бурлик, Бучников - Буча, Мерзляков – Мерзлик, Иванов, который на пари из ста раз сто мячей вколачивал в «девятку» - Иванчик или Гарринча. Я – Дида, от «Кадидов». И про «чёрный-чёрный гроб чёрной-чёрной комнате» мы бы с ней вспомнили, посмеялись и над Чёрным плащом, которым пугали девчонок: «Девочка, девочка, закрой дверь, Чёрный плащ стоит напротив твоей двери, а-а-а-!..». И девочки писали в штанишки от страха, визжали и лезли с головой под одеяла!
И песни мы спели бы наши, «пионерские», те, за которые нам грозило изгнание из пионерского рая:
   
       Раз на острове Скелетов
      Разгромили мы купцов.
       И в придачу получили
       220 молодцов.
       Мне досталась молодуха
       Лет под 95.
       Я сначала дал ей в ухо,
       А потом пошел ****ь.
У пионеров первого отряда имени героя-партизана Иманта Судмалиса, погибшего в боях с немецко-фашистскими захватчиками, любимой песней была эта:

Сидим мы в баре в поздний час
И вдруг от шефа летит приказ:
«Летите, мальчики, на Восток,
Бомбите, мальчики, городок!».
Летим мы, мальчики, на Союз,
Везем мы, мальчики, ценный груз.
Первый снаряд попал в капот
И в стенку влип второй пилот.
Второй снаряд попал в стекло
И тут я понял, как мне повезло.
Раскинув руки летит пилот,
за ним горящий самолет.
Прощайте, девки, прощай притон,
Где в каждой бабе 17 тонн!
 
Нет, мы, конечно, знали и «Взвейтесь, кострами, синие ночи, мы, пионеры – дети рабочих», и «Ах, картошка-тошка-тошка, пионеров идеал, тот не знает наслажденья, кто картошку не едал» тоже пели, но только тогда, когда были под контролем старших и идейно выдержанных товарищей воспитателей. Стоило им поздними летними вечерами, разбившись на парочки (мужик – баба) разбежаться по окрестным лесам в поисках, ясное дело, не грибов, а других удовольствий; мы такие занятия одобряли, они ж тоже люди (тем более и подсмотреть можно, не без того), и пока они расслаблялись под лесными тенетами, мы и про баб пели в 17 тонн, а под мелодию из фильма «Мужчина и женщина» (Эме и Трентиньян) вот это:
 
          На тазобедренной кости
          Не могут волосы расти,
          Не могут волосы расти,
          Так как же быть?

 Но всё это – часами! - мы могли вспоминать и обсуждать в самом начале нашего романа. Но только не сейчас, не теперь! Сейчас от «трузерОв» я взвиваюсь под самый потолок, я готов придушить её за эти «трузерА»! Она, наивная (или глупая?), принимая мою агрессивность за игру, дразнилась, но, повторяя ненавистное слово, становилась ненавистней мне сама. И уже даже простые, рядовые слова в её устах начинали раздражать до смерти. Всё это ласкательно-уменьшительное о себе, любимой: ушки замерзли, пальчик порезала, носик припудрю, ножка болит.
- Ты разве лилипутка? - зло говорил я.
- В каком это смысле?
- Чего это у тебя всё уменьшенное? Попка, язычок, пальчики, животик?.. Ручки-ножки? Точно, лилипутка!
Она, чувствуя неладное и несправедливое, надувала обиженно губы,  говорила что-то в сердцах в ответ. Я находил ещё более обидный аргумент. И тогда начиналась полновесная ссора, со слезами, битьём посуды, криками.

4.   
Если я не убегал на улицу, мы мирились, первое время всё плохое как-то быстро гасили в постели. В ней она была неутомима, как муравей. Скакала на мне, когда я уставал быть сверху, делала чёрт те что с моим уставшим другом, с которого после наших диких примирений разве что кожа не слазила. Она понимала, что истргнув жгуче-сладкую истому, я исторгну обиду и раздражение, но чем дальше, тем всё больше и больше раздражали меня и эта её настойчивость, и эта её целеустремленность, доведённая до какого-то назойливого автоматизма.
Я отваливался от неё, ссылаясь на усталость, хотя, если честно, не было той усталости, о которой я ей врал, желание довести всё до конца было всегда, но уже не хватало этого желания для того, чтобы довести всё  до финала именно с нею – всё вдруг начинало раздражать заново – запах её пота после оргазмов, её перекошенный рот, безумные глаза, сухие губы…
Ну и с мацой, с этим хлебо-булочным продуктом из африканской пустыни тоже была история, переполнившая чашу терпения! Эта чертова маца меня не полюбила сразу. А я её. И отношения у нас не заладились. Много чего еврейского я принял, живя с Илонкой, но вот с мацой  постоянно попадал в конфуз. Как-то после еврейской Пасхи Илонка собрала друзей на торт и кофе, и была на столе маца. Я и отличился, рассказав про мацу смешной, на мой вазгляд, анекдот; я даже думать не думал, что безобидная шутка про слепого еврея, который щупает пальцами мацу и ругается: что вы тут за херню понаписали? - может вызвать то, что она вызвала у Илонкиных друзей. Анекдот есть анекдот, из него, как и песни слова не выбросить, не я его придумал; но, оказалось, не тот случай. Илонкины друзья как-то резко поменяли тон разговора, лица их вытянулись, стали чужими, говорить сразу стало не о чем, все заспешили домой, вечер скомкался, закончившись на какой-то неловкой ноте.
Сижу, как обосранный, Илонка собирает посуду, недовольно гремит ложками-вилками. Жду пенделя от подруги, заранее сочиняю, что скажу ей в ответ. Надо как-то напряжение снимать, оно зашкаливает уже и мне неловко, и ей, чувствую, не по себе и чем-то это должно ведь завершиться? «Чую лажу», как поёт кто-то в опере. «Хованщина», что ли?
- Стели постель, я вымою посуду, - она собрала чашки на поднос и вышла на кухню, больше ничего не сказав.
Стелить постель это значит достать из шкафа простыню, одеяло и две подушки. Ровно пол-минуты. Разделся, лёг, жду. Лежу в темноте, накрывшись одеялом и выстраиваю сценарий будущего разговора, думаю, как всё будет. Вот она разденется неслышно в темноте, я не буду её видеть, но по шорохам буду отгадывать, что она с себя снимает: вот упало шёлковое платье, вот сняла колготки, скатала с попы трусики в горошек; в тот день, я видел это, она надела в горошек, вот расстегнулась застежка  лифчика и с легким шуршанием легла на её плечи ночнушка. И вот неслышно ложится рядом сама, отогнув краешек одеяла.
Представлял, представлял, рисовал сладкие картины и вдруг понял, что я хочу её, как хотел раньше, остро, жадно, до потери сознания и что если она ляжет рядом, я не стану ничего говорить, я закрою её рот поцелуем, я сразу обниму её и дам волю желанию; одновременно я понял со всей ясностью, что после скомканного вечера близости никакой не будет; я лежал, глядя в пустоту, размышляя о том, как легко и просто, живя рядом, найти при желании причины, чтобы устроить размолвку, скандал, разлюбить друга друга, изменить, разойтись навсегда. И почему-то в тот момент я как-будто снова её полюбил, простив ей всё в эти минуты, мне стало казаться, что я никогда не расстанусь с Илонкой, что эта моя связь навсегда и даже смешно думать, что вдруг какая-то причина может заставить меня забыть её, как забыты десятки девчонок, которые были до неё и только с ней я буду счастлив. С этим и уснул.   

5.
Если честно, ничего подобного я больше не испытал до дня нашего с ней расставания. Как я решал свои сексуальные проблемы? Да очень просто. Проще не придумать! Когда было желание, но не с ней, я вспоминал подростковый опыт. Притворившись, что иду на кухню за водой, я, босиком, на цыпочках, чтобы не вспугнуть эту старую сволочь дедушку Абрама, который на кухне с газетой ждал, когда дадут воду, прошмыгивал в ванную или в туалет, доставал из халата фотографию какой-нибудь порнозвезды в позе распластанного на тарелке цыплёнка и кончал, сидя на унитазе, стараясь, чтобы вырвавшееся из меня, попадало прямиком в дыру, сливать было нечем.
Я возвращался, озлобленный на неё вконец и был всегда безмерно счастлив, видя, что она спит. И я даже был благодарен ей в такие минуты, я любил её за то, что наконец-то могу обрести желанный покой и тишину, я тихонько ложился рядом с нею, стараясь не вспугнуть чуткий сон утоленной в своих желаниях самки.
Но, боже мой, что происходило, когда заставал её при ночнике за чтением газеты или вязанием – эта дура ждала меня, чтобы обсудить в постели наши финансовые дела или будущие покупки! Я ссылался на то, что завтра у меня сложный день, а когда она удивлялась: вот как, а я ничего не знала, я в такие минуты забывал, что мы работаем в одной конторе, что она в курсе всех моих дел и, спохватившись, выкручивался, ища что-то в оправдание, - мы начинали скандалить снова и наутро я просыпался разбитый, злой, с твёрдым желанием положить конец нашей безумной связи.
И брать её в жены, как того требует дедушка Абрам? Зачем? Чтобы узаконить наши скандалы? Формализовать крики и оскорбления? Терпеть и прощать только из-за штампа в паспорте? И всегда-всегда жить вместе? Нет, простите великодушно, боюсь, не готов я к семейной жизни.
Что вы сказали: дилижанс уже отходит? Был третий звонок? Не расслышал, знаете, ли. Извините, извините, разрешите откланяться. Да, да, обязательно вернусь, а как же! Лет этак через пятьсот. Конечно, на  том же месте. В тот же час. Адьё, любимая!

Глава пятая
ТАЙНА СТАРОГО ФРАЙЕРА

1.
Мои с Илонкой скандалы не остались без последствий.
Я считал, что в нашем еврейском кагале всем всё до большой фени, что тут каждый сам по себе, никто никем и ничем не интересуется. Оказалось, я ошибся. И первым, видимо, на правах старшинства, вылез дедушка Абрам. Обычно моё общение с ним сводилось к «здрасьте-педерасьте» в коридоре (один чёрт, он меня не слышал, говори, что в башку взбредет) или к двум-трём фразам на кухне о жизни, когда я снимал с огня и нёс в комнату вскипевший чайник; готовили мы с Илонкой на кухне, а питались в комнате. Была опасность нарваться на его воспоминания о 1940-м годе, когда в Ригу пришла Красная Армия и разграбила его частный галантерейный «магАзин».
Со временем я наловчился мастерски уходить от его россказней. Едва он открывал на эту тему рот, я прибегал к искусству самозащиты без оружия. «Ой, - вскрикивал я, показывая ему за спину, - кот лужу нассал!». «Где кот, какой кот? Лужу!?» – возбуждался дед и весь вечер гонялся за ни в чем не повинной жирной свиньёй Максиком, любимцем илонкиной тети Сары, на какое-то время забыв про обиды сорокового года. Считая, что у деда маразм глубиной с Мариинскую впадину, я воспринимал всё им говоренное и деланное с большой долей иронии, не подозревая, что всё  то время, что я жил с Илонкой, дед ко мне приглядывался и не просто так, а со смыслом. Оказалось, старый маразматик давно и безрезультатно искал,  кому бы доверить главную тайну своей жизни. Не желая посвятить в неё ближайших родичей, проживавших в этой квартире, он решил выбрать меня. Дочка Сара его не устраивала, так как была, по его мнению, дура-дурой. Её мужа Лазаря он считал болтуном, а на своей жене Доре им был давным-давно поставлен большой и жирный крест.
К Илонке он относился хорошо, но всерьёз её не воспринимал, считал, что у красивых девушек никакие тайны не держатся.
- Как у курицы в попе яйцо!
А вот мне, её сожителю, как он меня называл, доверился.
 - Слушайте, сожитель моей внучки, так вы не шОфер, а всего-то журналист? – спросил он меня сердитым голосом, встретив вечером в дверях. Я попытался его обойти, оставив вопрос без ответа, но он,   расставив руки, как будто решил меня обнять, перекрыл мне дорогу, чтобы я никуда не сбежал. Чую носом, он что-то не договаривает, но понять что  не могу! На голове у него дурацкий ночной колпак в дырках, проделанных, видимо, молью, а на плечи накинут не то плед, не то ватное одеяло, отчего дед похож на большой серый сугроб или на отступающих по Старой Смоленской дороге французов с одноименной картины художника Кившенко.
- Да, я журналист. И почему «всего-то»?
Вместо ответа дедушка Абрам поправил пальцем сползающие на нос старенькие, еще довоенные, судя по всему, очки с толстыми, в палец толщиной стёклами, дужки очков были перебинтованы в двух местах синей изоляционной лентой. Пожевав губами, как будто что-то вспоминая, он тряхнул седой башкой:
 - Я хоть и жид, но не вечный! Вы меня понимаете? Перед тем как уйти в мир иной, я должен навести порядок в моих делах. Потому я и хотел с вами говорить. Но если вы спешите, то и спешите, мне от вас ничего не нужно!
- Я не спешу.
- Он не спешит! Зато теперь спешу я! Майн готт, кому я хотел доверить тайну моей жизни! Ах, старый дурак! И что вы стоите на моей дороге, идите, откуда шли!
Дед всегда быстро раздражается и всё это у него переходит в активную агрессивную фазу. Думал, уйдёт, а он стоит и что-то бубнит под нос. Я прислушался: разговаривает сам с собой, словно творил заклинание.   
- Азохн вей! И что? Этот шлимазл живёт с твоей внучкой, так? Но ведь это твоя внучка, цудрейтер! Проблема в том, что я стою левой  ногой на кладбище рядом с моим папой Моисей Израильевичем и моей милой мамочкой Берточкой... Был бы и правой ногой, но на кого оставишь кагал, мишпуху, этот дом умалишённых со всеми его обитателями? На дурака Лазаря? Но это же поц, он меня ин дрерт! А этот? Просто урл! Но он живёт с тобой под одной крышей, зай гезунд! Абрам Хериш, принимай решение! Или ты идёшь ин дрерт, или ты идёшь довериться необрезанному! Этот Ваня, цудрейтер, он тоже дурак, но она живет с ним, а не с тобой.

2.
Он повернулся ко мне, делая вид удивлён:
- Как, ви ещё тут?
- Да, только я не Ваня. Насколько я знаю, «цудрейтер» это ненормальный? Псих? Спасибо за комплимент! А что такое «ин дрерт»? Давайте вашу тайну, пока я не передумал. Не Лазарю же доверяться?
- Нет, нет, только не Лазарю! – серьёзно испугался старик. - Это такой дурак, что у меня просто нет слов, он сведёт меня в могилу, ин дрерт. Я говорю: в прошлом месяце не было света. Я дал ему денег на свечки, 3 рубля. Можно купить миллион свечек! Свет потух, я иду к Лазарю и говорю: Лазарь, где свечечки? А мне из темноты отвечают: я их в школу на ёлку отдал, Срулику! И мы сидели в темноте, как будто снова началась война! Ну не дурак ли? Зачем мне такой родственник?
- Это и есть тайна вашей жизни?
- Ой, только не надо меня утешать!
Вот вздорный старик!
- Да не утешаю я вас.
- Дэ-э? Но если не хотите по-человески, то и не надо! - сказал вдруг угрюмо и пошлёпал в сторону своей комнаты.
- Эй, - кричу я ему вдогонку, не совсем вежливо: - Вы куда? Чего сказать-то хотели?
- А что я мог от в а с хотеть!
«От вас» прозвучало в его устах как какое-то страшнейшее оскорбление. Остервенев от дедова хамства, я огрызаюсь:
- Старый фрайер!
А он вдруг вернулся. Злой, как чёрт, я думал, услышал мои слова и обиделся. Но нет, ему не терпится устроить скандал на весь мир. Я просто  чувствую это его желание.
- С вами нельзя вести дело, вы слушаете только себя!
Вот те раз, думаю, я же и виноват! Как с этим психом можно вообще жить под одной крышей, укрываться одним одеялом? Бедная, бедная тетя Дора!
- Ну ладно, ладно, хорошо. Я давно жду с вами поговорить как мужчина с мужчином. Когда вы будете в настроении, придите и скажите: дедушка Абрам, я готов с вами говорить, у меня сегодня хорошее настроение…
- Зачем откладывать на завтра, давайте сейчас
Чтобы пореже встречаться, давайте уж, думаю, сразу, одним махом!
- Хорошо, - прокаркал сугроб. – Пусть будет так, как вы хочете, а я смиряюсь… Я всё время слышу и слышу, как вы с моей внучкой ругаетесь из-за денег. Приложу к стенке ухо и слышу: бу-бу-бу, деньги, деньги!… Но так больше не будет! Послушайте, что вам скажет умный шеловек, этот старый идиот дедушка Абрам! Скоро у вас не будет проблем из-за денег! Скоро у вас вообще не будет проблем!
Я усмехнулся, чем вывел его из себя.
- Он не верит! Он не верит дедушке Абраму! Наивный шеловек! Он не знает, что скоро будет богат, как Крёз и ему за это ничего не будет. «…Как птицы птенцов, так бог Соваоф покроет Иерусалим, защитит и избавит, пощадит и спасёт!»… Так и я вас! Слушайте внимательно, сожитель моей внучки и не перебивайте меня вашими дурацкими вопросами!.. То, что я вам расскажу, не знает ни одна собака… Ну, кроме одной, моей бывшей супруги, но у неё давно уже маразм, она ничего не помнит и только рисует и рисует свою ахинею…
- Ладно вам, ахинею, - защищаю соседку. – Она настоящая художница.
- Ой, не смешите меня, художница! От слова хер! А ви спросите её  тихо, не пугая: Дорочка, дорогая, а как тебя зовут? И увидите, что она вам ответит: «А хто это – Дора?»… Просто сумасшедший шеловек! Но не важно… О чем я? Дора, Дора… Кто такая Дора? А, понятно! Но какая это была женщина в юности, как она подмахивала дедушке Абраму!.. Он просто летал под потолок, и бился об него спиной по сто раз за ночь… Он чуть не стал инвалидом и не заработал горб! Ой, не говорите мне, не говорите, я как увидел этот нежный цветок, моё сердце ушло в пятки, и я упал без чувств к ещё тогда стройным ножкам в чулочках с подвязками… А когда я сказал ей ласково: «Кохай мяни, моя жидовочка!», она распахнула мне свои объятия и отдалась мне с улыбкой. А назавтра мы пошли в синагогу…
Ну, насчет «кохай!» и всего остального тетя Дора излагает историю иначе: едва юная пейзанка пересекла порог магазина дедушки Абрама, как он «сошёл с ума на почве захотеть мяса юной девочки». Он запер все двери и кинулся сдирать с неё пальто и боты. Тетя Дора, будучи девочкой аккуратной и воспитанной, внимательно следила, куда этот смешной человек в пиджаке, галстуке, жилетке, но без трусов и с членом до колена бросает части её гардероба, и не легла с ним, пока не собрала по всему магазину и не повесила на спинку стула все свои тряпочки.

3.   
- Но! Все же думают: а, этот дедушка-еврей беден, как церковная крыса! Но я вам обещал открыть тайну? И я её открою - это не так! Дедушка Абрам богат! Он очень и очень богат! Когда эти бандиты, то есть, Красная Армия, пришли в Ригу, я поднял руки вверх, как бронзовая Милда на площади Свободы. И я мысленно закричал: «Абрам, караул!». А что я должен был кричать? «Да здравствует Первое мая?». Кричите сами! И я был прав, пришёл настоящий «караул»! Лучше бы они взяли Дору… Таки нет! Они пришли ко мне с ружьями и стали топтать по полу ткани со шкафов и витрин. КилОметры тканей! Тонны материй! Шивиот, штапель, чего только там не было!.. И что-то ещё… Забыл? Ах, забыл, старый осёл!
Он стал загибать пальцы.
- Шевиот, шёлк, штапель, драп, твид… Что ещё?
- Может, шифон?
- Вот, вот, шифон!.. А откуда вы знаете про шифон? – говорит он с  подозрением.
- Так вы же и рассказывали. Пришла Красная Армия, и солдаты все ваши ткани попортили штыками.
- Попортили! Портят девочек ночью на Бастионной горе! Он сказал: попортили! Эти гунны, варвары, потомки чингисханов сничтожили всё, что я имел! Что берёг и сохранял! Они накинулись на мой товар как голодные крысы на маленькое тельце в люльке, оставленное мамкой на солнышке!
- На 150 тысяч лат попортили. Старых латвийских денег.
- И 56 сантимов. - Дедушка Абрам глядит на меня с удивлением. - А это кто вам сказал, какой человек?
- Да вы и рассказали!
- Я?! Да не может быть! Вот старый осёл! Язык за зубами не держит. Как помело… Нет, ви врёте, это вам дурак Лазарь рассказал, я знаю этого баламута.
- Да нет же, вы!
- Ну, хорошо, хорошо, что вы разорались?.. Какой вы нервный человек, бедная моя Илоночка, принёс ей чёрт хахаля. Это же просто невозможно, с кем она живёт на свою голову!.. Но не суть. И я говорю солдатам: добрые люди, пожалейте бедного еврея, оставьте его тряпочки в покое! Хотите, он встанет перед вами на коленки? Если вам нужно, возьмите немножко материй вашим девочкам на трусики и носовые платочки, но зачем же губить такую прекрасную мануфактуру?.. И что я слышу в ответ: уходи, жид пархатый, нам буржуйского не надо!.. Ну, жид встал и пошёл, размазывая по лицу горькие слёзы. Вы спросите – куда он пошёл? В задний двор. А теперь спросите его: и что он там делал?
- И что он там делал?
- О, ви спросили! Счас ви узнаете ответ!
Он посторонился, пропуская меня вперед:
- Прошу к нашему шалашу!
И мы вошли в его «шалаш». Комната, которую занимал дедушка Абрам, была большой, тёмной и душной. Тут стоял тяжёлый запах, происхождение которого я смог понять только тогда, когда дедушка Абрам вкрутил лампочку в массивную люстру и осветил свое жилище. Люстра была из бронзы десятка на два ламп. Горела же только одна, а остальные, судя по толстому слою пыли на них, перегорели еще во времена Карлиса Ульманиса. Стояла кровать с железной спинкой и матрацем, массивный стол в стиле рейхсканцелярии Гитлера и два таких же могучих стула с высокими спинками. Всё остальное место занимали рулоны разноцветных тканей. Ткани громоздились от пола до потолка, ими были набиты шкафы; рулоны торчали изо всех дыр, закрывали стены. Всё это напоминало укрепрайон в ожидании атаки вражеской армии.
- Мама дорогая! – сказал я.

4.
Теперь понятно, откуда этот стойкий и тяжелый запах галантерейного склада, который, судя по всему, никогда не проветривался. Он перебил даже запахи чеснока и солёной рыбы, исходившие от нашего Кощея. Так это здесь над златом чахнут?
- Вот вам и «мама дорогая»! – хмыкнул генерал-интендант Абрам Хериш, гордо оглядывая свое хозяйство. – И всё это огромное богачество я оставляю моей внучке Илоночке. Я уйду, а вы, как её сожитель, будете иметь право на часть дохода. Первоклассная мануфактура, шикарный галантирийный товар! Шерсть, шевиот, маркизет, шёлк… Кумача нет, не просите у меня кумача, я с некоторых пор не могу его видеть, он мне перепортил все нервы… Ткань английская, ткань германская, отрезы голландские!.. Шёлк из Гонконга, кружева брабантские… И всё на очень-очень не маленькие деньги, факт!  Это вам не хвалёный кримплен, матерьял для бедных и дураков, это товар высшего класса!
- Слушайте, - говорю я, обводя руками душные залежи. – Откуда у вас всё это? И это? А вот это?
- Ха! Спросили! Откуда? Это то, что дедушка Абрам спас от вашей освободительной Красной Армии, чёрт бы её побрал!
- Но вы же сами сказали: пришли солдаты и весь товар уничтожили?
- О, вы не знаете дедушку Абрама, - сказал он, самодовольно ухмыляясь. – Он хитрый. Пока ваши бандиты… я хотел сказать, пока ваши красные армейцы-освободители портили то, что в магАзине, я мигнул своему человеку, и тот всё сразу понЯл. Он поехал на склад, нанЯл ломовых и вывез оттуда всё, что мог поднять. И свёз сюда. К сожалению, пришлось ему отдать целых два отреза.   
- «Целых два»? Да у вас их на всю армию вермахта!
- Это да! – сказал он, довольно потирая сухие ладошки. -  Да! Тут лежат очень немаленькие богатства. И теперь вы понимаете, почему я не радуюсь, что Илонин хахель журналист, а не человек по коммерческой части? Я ведь не совсем глухой, я слышу, как вы за стенкой ругаетесь из-за денег: куда они делись, куда всё потрачено, почему нет денег! Но теперь моя внучка Илоночка может спать спокойно, а вы с ней жить дружно и умереть в один день, держа друг друга за ручки. Вас ждут счастливые времена! Йезус Мария, Святой Моисей, пролетарии всех стран, соединяйтесь! Ах, если бы вы могли открыть свой галантерийный магАзин! О, какой был магАзин у дедушки Абрама! «Абрам Хериш. Галантерийный товар». Мою вывеску было видно даже с нижней палубы парохода «Стокгольм-Рига», когда он стоял у стокгольмского причала. И все бежали ко мне за товаром. Все знали, что я дам хорошую цену и высокое качество. Ах, какой то был магАзин! Сказка! Тысяча и одна ночь!..
Мой взгляд выхватил стопу старых бумаг, спрессованную под тяжестью лет, массивную, тронутыю тленом. Потянув бережно за край верхней, извлек её из кучи. Толстый пыльный слой покрывал текст, отпечатанный на машинке. Я сдул пыль, и она тяжёлым облаком осела на нечистые квадратики дубового паркета.
Бланк с красивым готическим шрифтом на русском, латышском и немецком… «Абрам Хериш. Галантерейный товар». Вензели, виньеточки, графикой изображен вид Старой Риги. «…Отпущено три метра шифоновой ткани… На сумму… лат. Остаток… лат и сантимов. Кассир… Отпущено пять метров шелковой ткани… На сумму… лат и сантимов. Остаток… лат. Кассир… Печать, подпись… 1939 год.
- Это, что, ваш архив?
- Да! Это мой архив!.. Тут - балансовый отчет моей фирмы за 1938 год… Это за 39-й… Тут за шесть месяцев 40-го… А на седьмой пришли из эсэсэсэра люди с ружьями и штыками, сказали, что защищать Латвию от Хитлера, поэтому весь товар и попортили. Ах, какой был товар!.. Это накладные, а это, - он прижал любовно к груди пачки бумаги, - моя клиентура… Ах, молодой шеловек, какая у меня была богатая клиентура!.. Ви спросите: кто у меня был? И я вам отвечу: все лучшие люди этой бедной, маленькой Латвии, которой так не повезло с большим соседом... Начальник криминальной полиции города Риги… Директор пароходства Вентспилса… Сейм… Начальник Курземской волостной управы… Рабби Дави… Директор сахарного завода города Лиепая… Директор водочной компании Вольфшмидт… Семинария… Фирма бальзамов Иона…   Редактор газеты «Сегодня»… Ректор сельхозакадемии… Директор цирка… Театр лилипутов!.. Всё хранит дедушка Абрам, каждую бумажку!..

5.
- Но зачем это хранить, кому это надо?
- Ха, спросили! Зачем?.. Запомните, молодой человек, что вам скажет старый умный еврей. Я много пожил и я давно всё понЯл… Всё в этой жизни имеет своё начало и свой конец… И, скажу вам, только не падайте в обморок и не бегите доносить на меня в КГБ, - советская власть тоже не исключение. Если у неё есть начало, значит, будет и конец… И что ей придёт на смену? А? Вы скажете громко и торжественно: коммунизм! О, не смешите меня с вашим коммунизмом! Коммунизм, как говОрит мой сосед Мотря, это горизонт: идёшь, идёшь и не дойдёшь… На смену советской власти придёт то, что у нас уже былО – капитализм. Да, такой миленький, домашний капитализмик! И тогда все, у кого что-то отняли в 40-м году, получат своё назад. Кто заводик бальзамный, кто имение, кто доходный домик, а Абрам Хериш – свой галантерийный магАзин.
От волнения он вспотел и, вытирая дурацким колпаком обильный пот со лба, продолжал строить планы:
- И всё будет, как было в прежние добрые старые времена. Будет висеть моя красивая вывесочка, и её будет видно со всех сторон, и все, кто глядят на неё, будут цокать языком и говорить: «Браво, браво, браво! Какой молодец этот Хериш! Он пережил такие страшные времена, но он остался цел, и, глядите, он снова при своём магАзине!». И я надену свой новый блестящий пинджак, в который я одевался ещё в 1940 годе и лаковые штиблеты, как у моего соседа Миши Эйзенштайна и выйду к людЯм. И я им скажу: дорогие товарищи, тьфу! Нет, я скажу им, как говорил до того, как пришла эта  власть. Я скажу: дамы и господамы! Кунги ун кундзес! Перед вами стоит самый счастливый еврей на свете, его зовут Абрам Хериш, смотрите на него! Он ждал этого часа много-много лет. Стал старый и больной. И теперь я могу смело идти туда, куда давно ушли мои папа и мама, дедушка и бабушка и куда один раз уйдём все мы. Но теперь я уйду со светлым чувством и спокойной чистой душой. И перед тем, как уйти в покой и радость, я говорю вам: я сберёг для вас мои богатства и я готов отдать вам их оптом с хорошей скидкой в 45 процентов. Нет, в 40!
Тут он вдруг засуетился. Достал счёты и стал быстро-быстро, как енот-полоскун щёлкать костяшками. Считал, считал, ворчал под нос, спорил с кем-то отчаянно, туда-сюда летали десятки, сотни, тысячи латов-рублей и даже один раз - миллион. Он что-то говорил кому-то не на русском, но при этом проскакивали слова про «складские расходы», «амортизацию», «прибыль-убыток». Даже про какую-то биржу сказал, а потом заявил мне:
- Значит, слушайте сюда! Моё последнее слово - 35 процентов! Тридцать пять и – по рукам! А советской власти – по голове!   
Ни хэрэ себе, Хериш! Да он не только уголовник, он ещё и диссидент! Полковник Григоренко! «Хроника текущих событий»! Да по нему ж тюрьма плачет горючими слезами! Вот тебе и смешной дедушка в шутейном колпаке, наивный осколок прошлого. Да он просто злобный антисоветчик, до которого у советской власти просто руки не дошли! И подпольный миллионер, к тому же. Вздорный старик, он же семью подставит, подведёт под монастырь и тётю Дору, и Сару с Лазарем и их выводком, и Илонку!.. Думая так, я машинально поднял край ближайшего рулона и увиденное повергло меня в шок: изнутри материя была покрыта белым скользким налетом… Моль!.. Моль, мерзкая, прожорливая, жадная сволочь, пожирала безнаказанно, щёлкая мощными челюстями, наше с Илоной безбедное будущее, хороня надежды дедушки Абрама на завтрашний день!..
И во втором рулоне была моль; белые проплешины уходили в самую его глубину, словно протоптанная в зелёной траве тропа. И в третьем, и в четвертом, и в пятом!.. И в десятом было то же самое! Что не уничтожила  могучая Красная Армия, уничтожило мелкое, прожорливое насекомое. И, судя по всему, давным-давно. Не в сороковом ли году?
Он глянул на меня строго из-под шутовского колпака:      
- И что вы там всё трогаете и трогаете с грязными руками?
И что, по-вашему, я должен был ответить этому ходячему недоразумению? Призраку замка Морресвиль? Кентервильскому привидению? Как есть? Вывалив ему на голову всю бессердечную правду?
- Восхищаюсь, - говорю, - дедушка Абрам, вашей предприимчивостью.
Дедушка Хериш горделиво тряхнул колпаком:
- Вы мне сказали: «старый фрайер». О, не отпирайтесь, я не совсем глухой! Что мне надо, то я хорошо слышу… Но за одним этим словом много разных человеков. Хорошо одетый человек – фрайер... Однорукий человек – фрайер… Очень богатый человек – фрайер и не очень опытный преступник тоже - фрайер… А я, по-вашему - хто?
Ну, я влип! И что тут ответишь? Эх ты, Абрам Хериш, горе-горемычное в одеяле…
- Дедушка Абрам, вы очень богатый фрайер. Ну, конечно! Да вы просто фрайер из фрайеров!
 - То-то, - отвечает мне старый фрайер гордо.

Глава шестая
КАЗНИ ЕГИПЕТСКИЕ В РИЖСКОЙ КОММУНАЛКЕ

1.
Утро, утро начинается с рассвета!
Здравствуй,
здравствуй, необъятная страна!
У студента есть одна планета
Это,
Это, это -  целина!

Утро в нашем еврейском кагале начинается с истерических воплей радиоточки на кухне; в общий хор вступают будильники марки «Слава» - первый пошёл, второму приготовиться, третий – товсь; они орут в комнатах тети Доры, дяди Лазаря, в детской, где живут Иветка и Срулик; первым двум глотку затыкают быстро, трахнув по кумполу умелой и привычной рукой, чтобы поспать ещё, но вот третий бренчит и бренчит, собака, пока не закончится завод; добудиться людей в возрасте 16 и 12 лет чертовски трудно, я помню это по себе; ты вроде уже не в кровати, уже куда-то идёшь, а кажется, что ещё спишь; эти двое, встав с постелей, долго ходят по квартире, вытянув руки вперёд, как паннычка в фильме «Вий», когда вылезла из гроба; натыкаются на стены, двери, проходящих и пролетающих мимо, на них какое-то время из сердобольной родительской жалости даже не обращают внимания; потом на время наступает тишина, которая уже и не тишина, а суррогат её, она уже подтаяла, как сугроб весной и сейчас завалится набок, только толкни его слегка; спокуха, толчок сейчас будет: айн, цвай, драй! - а вот и он:

«Доброе утро, товарищи!
Московское время
семь часов утра!».
Это камни валятся по склону горы в ущелье, грохот и пыль, пыль и грохот! Мир рушится и чтобы спастись, надо проснуться, скинуть с себя одеяло и бежать наперегонки в ванную комнату к двум старинным кранам с водой гор. (красная точка на фарфоровой старинной ручке) и хол. (синяя); сама старинная чугунная ванна огромных размеров (10х5, 100х200?) давно используется только как ёмкость для набора воды для туалета. А так – кладовка для барахла: коробок, ящиков, старых приемников и пылесосов, велосипедов, самокатов, чемоданов с навсегда сломанными замками и прочего ненужного хлама, который жалко и страшно выкинуть на помойку, вдруг, пригодятся в голодный год, вдруг евреям хуже будет, обменяем на хлеб. Одно название, что ванная комната.
…Закончили упражнения,
Переходим к водным процедурам!
При желании сойти с ума, вы сойдёте минут за тридцать, вселившись в квартиру дедушки Абрама. Но никто почему-то не сходит. Живя там, я попытался понять причину этого феномена и понял, в чём дело. Тут все только орут и никто никого, по сути, не слушает и не слышат. Орут, кто во что горазд, что хотят и как хотят. Отвечают на вопросы друг друга, не особо понимая, что спрашивают. Или отвечают так, что переспрашивать уже не хочется, и не нужно, никто ничего в голову не берёт и всё похоже на какое-то естественное природное стойбище из мира животных и птиц – моржей, котиков, слонов, пингвинов, чаек, бакланов и даже обезьян. Там ведь тоже все орут, но никто от этого с ума не сошёл, ни пингвин, ни котик, ни даже обезьяна. Видимо, ор, даже самый громкий, если его исторгают млекопитающие одного вида или класса никак не отражается на самочувствии однотиповых соседей.
Это главное, что я вынес из еврейского кагала. А дальше – по накатанной: рота, подъём! День начался, вперёд! Орите громче, иначе оглохните!

2.   
Новый нюанс. Мощный взрыв: «Доброе утро, товарищи!». По громкости оно как рёв двигателя Ту-104 и это значит, что на общий фронт глобального пробуждения подтягиваются резервы в лице глухаря дедушки Абрама. Не факт, кстати, что его разбудило, что он проснулся, но квартиру тряхануло хорошо.
Думаю, дом и улицу тоже. Трещины на стенах не по этой ли причине?
И так каждое утро. Это как «поехали!» Юрия Гагарина: сказал и – покатилось всё куда-то, как камни с вершины горы, дом пошел ходуном: топот, визг, хохот, плач, вопли, ворчание, крики, треск, грохот, звон посуды, бодрая музыка сразу из пяти приемников и бесконечный ор сразу шести глоток: один что-то ищет, другого окатили водой из душа, третий не хочет есть кашу, а требует яйцо, четвертый не смыл говно и на него накинулась со всех сторон вся родня, сортир один, вонь, даже родственную, никто нюхать не хочет, но обязательно надо об этом проорать на всю ивановскую; шестой (или шестая) учит пятого, как устраивать свою личную жизнь и все разговоры (на бегу) про ОВИР, про то, что пора уезжать, когда же уедем, как там этот и как там тот и какая это плохая страна, в которой они живут. Потому что того нет, этого нет, экология такая, что все скоро получат неизлечимый рак и катаракт в одном флаконе.
Это про нашу родину - СССР. И параллельно (тоже на бегу) про «там» - где  молочные реки и кисельные берега, где все пристойно, чинно, благородно, где рай, Эдем, парадиз, где маслом намазано, а сверху - медом, где через край счастья, богатства и любви, куда пора давно, давно пора, пора, брат, пора, туда, где за морем (за лесом, за бугром, за полосатым шлагбаумом) синеет гора (Синай? Голгофа?); ну, почему, почему мы ещё  не там, давай, скорей, заводи мотор, а то, неровен час, колеса стибрят и вообще не выпустят, а то и, методом от противного, обратным ходом в Магадан или на Игарку, или в Казахстан на вечное поселение, как было когда-то. И снова (пробегая между ванной и кухней) про погромы при Николашке Кровавом, лагеря и высылку при Иосифе Строителе, психушки при Никитке Обалдуе и про то, что сейчас во много раз, во много-много раз, нет, во много-много-много раз хуже и ещё хуже будет завтра, если прямо сейчас, вот сию же минуту, даже не позавтракав, отсюда не уедем.
А за горами, за долами, за широкими морями ждут-печалятся, ночей не спят, все глаза проглядели: а где этот жирный Мишка, где, бля, Срулик, где Иветочка, с глазами раненой лани, где тетя Дора, сбрендившая на ниве творчества, где дедушка Абрам в ватном одеяле, где великий инженер-строитель Лазарь, который только и строит, что «хрущёвки» однотипные и  его вторая половина Сара, где вся эта пыльным мешком по головам  ударенная родня моей подружки Илоны, почему их «тут» не выпускают «туда» и почему оттуда, из-за заветного кордона не напустят на советских фараонов десять казней египетских, чтобы, как сказал шестилетний Мишка, что-то перепутав, они все тут «перднули от страха». Тут же тетя Дора, эта дура сердобольная вскидывается, как уланская лошадь при звуке  трубы: «Мишук, а ты знаешь про казни египетские? Счас расскажу тебе. Когда фараон не выпускал евреев из Египта, то Боженька наслал на него и его народ разные ужасные штуки… Лягушек, саранчу, тигров… Давай я тебе лучше в Библии прочту…». «А там очень страшно?..», - спрашивает Мишка, в левой руке у которого батон белого хлеба, а в правой – батон колбасы, а сам он деревянной полкой в районе пуза зажат в конструкции на четырех ножках, которая похожа на концлагерную мини-вышку. «Да нет, совсем не страшно!». «Тогда не хочу». «О-о-о, там такая жуть, мурашки по телу!». «Как в фильме «Вий»?». «А что в том фильме?». «Ты что, там тётка в гробу летает – вжиу-вжиу!». «Нет, ещё хуже!».
«Тогда читай!», - милостиво соглашается Мишка, который ничего на свете не боится, кроме клопов, которые, как партизаны, нападают, жалят, пускают кровь и быстро исчезают. Мишка не может за ними угнаться, чтобы придушить или трахнуть башкой об стенку и это его обезоруживает, выделяя клопов в отряд самых ненавистных Мишкиных врагов. Он даже плачет иногда от злости и бессилия. Кот Максик Мишку боится и, завидя его, поджимает хвост, знает, умная сволочь, что Мишка или на хвост наступит, или за хвост схватит и начнёт крутить кота над головой, как пропеллер.

3.
И уже тётя Дора бежит на цырлах, тащит толстенную Библию этому засранцу, который, сожрав колбасу и хлеб, поикав, ковыряет пальцем в носу и по-тихому душит подмышкой чёрного старого Максика, у которого уже нет сил не то, что отбиваться, даже орать, и с выражением ему читает:
«…И сделали Моисей и Аарон как повелел Господь. И поднял Аарон жезл, и ударил по воде речной пред глазами фараона и пред глазами рабов его, и вся вода превратилась в кровь. И рыба в реке вымерла, и река воссмердела, и Египтяне не могли пить воды из реки; и была кровь по всей земле Египетской…».
«И газировка?», - прерывает бабушку нетерпеливый Мишка, пытаясь вырваться из плена. «Что газировка, Мишик?», - его запихивают назад. «Кровью стала?», - он даже округляет глаза в ужасе. «И газировка, конечно!». «Больше не читай про этого гада!», - говорит Мишка, вот-вот, гляжу, расплачется. «Какого, Мишик?». «Кто воду испортил!». «Воду или воздух? Я не чувствую, чтоб кто испортил!.. - тетя Дора водит носом, как собака-ищейка. – И дедушки тут нет». «Воду, глухая бабка!», - орёт Мишка. «А, воду?.. Нет, ты не понял, Мишик, гад тот, кто евреев из Египта не выпускал». «Из какого Ебипта?», - Мишке, вижу, уже Египет до одного места, ему бы со стула вылезти и чего-нибудь натворить, чтобы до следующего утра говорили.
«Египет - это такая страна, где жили твои прапрапрапрапрабабушка и такой же дурак дедушка. Много-много лет назад это было. Счас я тебе всё  расскажу!». «Про евреев?». «Про евреев, да». «Надоело про евреев!», - Мишка нетерпеливо машет рукой, делая новую попытку вырваться из деревянного плена. «Мишенька, что ты говоришь, ты же сам еврейский мальчик!». «Не хочу быть евреем, они все не космонавты!». «Вот вырастешь и полетишь в космос. На «Аполлоне», хочешь?». «Хитрая! Сама говорила, еврею в космосе делать нечего?». «Мишик, чтобы лететь в космос, нужно знать, что написано в этой книге. Без этого не пустят...». «Точно не пустят?». «Не пустят, не пустят, честное слово, все космонавты эту книгу читают!». «Тогда ладно, но не про лягушек и крыс». «Ты мой сладкий, Мишуля! Слушай, как создавалась Земля, читаю!..
«…В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И бы вечер, и было утро: день один…».      
«Какой свет? От лампочек? Включил, что ли этот бог?». От гада Мишки (5 лет) можно спятить. С ним носятся, как с писаной торбой: «Мишик, кушай, Мишик, слушай! Надо кушать, надо слушать! И дедушка это слушал, и бабушка слушала, и папа слушал, и мама слушала, и дедушка дедушки слушал, и бабушка бабушки слушала, и бабушка бабушки бабушки тоже слушала… И Мишенька должен слушать!». А у того на всё один ответ: а Лёнька Вихорев это не слушал и ничего ему за это не было; начинается обработка Мишкиных мозгов. Леньку Вихорева боженька за такое накажет. А как накажет, оставит без газировки? И без газировки тоже. Бедный Лёнька, плачем Мишка, не надо его без газировки! Тогда надо слушать, Мишенька, что тут написано. И такая психологическая обработка Мишки-карапуза длится часами. Пока он, как попугай Иветы, не клюкнет носом и не свалится с жёрдочки, заснув.
Можно спятить и от однообразнейших, нуднейших разговоров святой семейки про отъезд «туда» со всеми подробностями, которые пережёвываются изо дня в день; сбрендить, рехнуться, повредиться в рассудке, лишиться разума и в результате, превратившись в антисемита Стасика-таксиста, заорать на весь честной мир: ша, жиды, достали вы меня своим отъездом до печёнки, до селезёнки, до кишок!
Но когда вся эта еврейская предотъездная бредятина, смесь  философствования на ровном месте и панического страха, что не выпустят, который реализуется в повышенной болтливости и разговорчивости, все эти гадания на кофейной гуще – как встретят, если встретят, куда поселят, если поселят, сколько денег дадут, если дадут, куда поселят, если денег дадут, как встретят, если поселят, как поселят, если не встретят, как встретят, если не поселят, как дадут денег, если не пустят, как не пустят, если не дадут денег, а если дадут денег, то как встретят, - когда все это многоголосие и многословие накладывается на твои, мягко говоря, неурегулированные отношения с членом этого кагала, с тётей, внучкой, свояченицей и просто красавицей Илоной и все смотрят на тебя, как на инородное тело, которое нарушает какие-то их законы, по которым они живут веками, всё кажется не таким забавным.
И ты говоришь себе: дурак ты, Кандидов, сам влез, сам запутался, сам вылезай и сам выпутывайся!

4.
Ясное дело, мозг мой, впитав эти мощные интеллектуальные импульсы, эти нечеловеческие впечатления и переживания, не остался глух к чаяниям несчастных людей. И вот снится мне сон. Стою в дверях нашей квартиры, а напротив – вся моя семейка, с рюкзаками за спинами, чемоданами, коробками и разной другой поклажей; Срулик с глобусом и попугаем, Мишка с перемазанной кашей мордой и с Чебурашкой в человеческий рост, тетя Сара со швейной машинкой «Зингер» под мышкой, дядя Лазарь с раскладушкой в руках и дюбимым детективом Жоржа Семенона, тётя Дора с мольбертом подмышкой и с клеткой, а в клетке кот Максик, Ивета с горном и барабаном, а Илонка позади всех с пустыми руками и с пустыми глазами.
Все тут в полном сборе, а впереди дедушка Абрам, завёрнутый как в саван в одеяло с зеленым веником под мышкой. Стоят в коридоре и орут на меня в голос: «Выпускай, фараон, в Израиль, не тяни, гад, резину, тошно уже от тебя!».
А я в милицейской форме и почему-то с жезлом ГАИ в руках. «Хрен вам! – говорю я им не совсем по уставу, - только через мой труп!». Дедушка Абрам выходит вперёд: ах, труп, сейчас будет труп, сейчас я на тебя, фараон, нашлю все 10 казней египетских!
Сгрудилась семейка вокруг дедушки Абрама, как команда КВН, советуются. Выходит дядя Лазарь из толпы говорит: «Если ты, фараон, не выпустишь нас, мы тебя накажем кровью!». Я говорю: «Валяйте, ветер в парус!». И тогда он как даст ногой в дверь ванны приёмчиком карате, дверь с петель, а в ванной, где была с ночи вода запасена - кровь. Ёпэрэсэтэ! Да вообще вся вода стала кровью – и в ванной, и из крана льется кровавая струя, просто караул! В корыте тёти Доры, в кувшинах и в чашках тёти Сары - вся вода стала кровью, а пить нечего и тут же стала мучить жажда. Эй, говорю, товарищи жиды, кончайте ваши хитрые штучки, гоните воду; нет, ни фига, не кончают штучки и воду не дают. А у самих вода есть и в кровь не превратилась, как в их старинных книгах написано!
Сидит, наглый, но богом избранный народ, чай пьёт и радуется. Я отнял у Мишки чашку, поднёс к губам – кровь! Взял у Иветы – кровь. У Лазаря – кровь, у тёти Доры – у всех… Ах так, говорю, ладно! Раз вы так, то я - этак! Снимаю трубку телефона и звоню: алло, центр переливания крови? Почём литр? Пятьдесят копеек? Значит, так: берите чемодан денег и сюда, тут у нас кровища льётся как на Куликовом поле, не волнуйтесь, нормального качества, с гарантией! Приехали, короче, серьёзные люди в белых халатах и всю кровь закачали в свои резервуары.
Спасибо, говорят, товарищи добровольные доноры!
Тут опять семейка с веником: пусти, гой, в Израиль, хуже будет! Нет, говорю, ребята, даже не просите! Я вас выпущу, а кто работать будет, полы в квартире мыть, ремонт делать, воду в ванной набирать? Я, что ли? Не-ет!
Тогда эти снова, как в КВН сгрудились вокруг дедушки Абрама, что-то обсуждали долго. Выпихивают тетю Дору и та говорит: «Вторая страшная казнь, казнь лягушками». А я им: «Квакать, что ли, будете? Ну-ну!». Только я это сказал, вдруг в окно влезает гигантская жаба. Страшно квакает и прыгает так, что всё вокруг гудит и трясет. Ну, я её и долбанул по башке милицейской палкой, чтоб вела себя прилично. Как только ударил, разлетелась на миллионы и миллионы жаб и лягушек. Из разных углов  полезли холодные твари, заполонили всю квартиру. И, гляжу, уже и встать некуда, кругом они, сидят на столах, забираются в посуду, в постель лезут и даже в тесто для пирогов. И квакают при этом громко и мерзко.
Ну, говорю, евреи, держитесь! Набираю посольство Франции, так и так, говорю, очень качественный продукт – свежие лягушки. Сколько? Сейчас подсчитаю. Раз, два… миллион. Миллионов, говорю, пять или сто. Отдам не задорого. Те примчались вмиг: «бонжур-тужур, сава-сава». Фьить – и всех лягух в Париж.
- Навожу на тебя, фараон поганый, третью казнь - мошек.
Это опять дядя Лазарь вылез. Слабовольный человек, а туда же! По второму разу! И откуда только смелость взялась? Только он это сказал, поднялась туча пыли, и вся пыль превратилась в мельчайших мошек, которые разлетелись по всей квартире. Повсюду они! Лезут в глаза, в уши, в нос, и нет никакого спасения от них ни людям, ни скоту.
Понял, говорю, казнь мошками. Хорошо, что не мондавошками! Ну, тут всё просто: алло, вы боретесь с насекомыми? Да-да, нужны инсектициды. Что можете предложить? «Мастерлак», так. Наш, импортный? Гроза чего? Всего? О, то, что надо: для уничтожения тараканов, постельных блок, муравьёв, личинок кожееда, окрылённых мух, комаров, жуков-точильщиков, жалящих перепончатокрылых, особенно шершней. Конечно, тащите, очень и очень кстати!
Мошек я извел быстро, а эти мне новую казнь готовят, номер четыре, всё по Библии. Вызвали диких животных - львов, крокодилов, медведей, волков, росомах, змей, крыс и скорпионов. За окном летают стаи страшных хищных птиц, бьются в окна, пытаются, черти, влезть в дом. Дедушка Абрам говорит: в Египте они всех кусали и пожирали, а козы, верблюды, ослы, лошади стали охотиться за своими хозяевами вместе с хищниками! И тут так будет, гой! Ну, со зверьём-то я быстро разобрался. У меня в зоопарке блат, две хорошие девчонки работают, латышечки – Сильвия и Дайна. Научные сотрудницы, красавицы. Я им позвонил, они всех зверей к себе и забрали. Тех, что по два было, я сдал в Общество защиты животных. Звоню и говорю: тут дед один издевается над зверьём, срочно нужна ваша помощь! Приехали, помогли.
Тогда казнь номер пять, сказал дедушка Абрам зло. Имя ей «дэвер». Ну это, мол, финиш! Сейчас погибнет весь твой домашний скот, как это было в Египте! Только это сказал, кот Максик – бряк и копыта откинул. И попугай Срулика тоже окочурился, икнул, сволочь, и навернулся! Ну, тут тетя Дора орать начала на деда: моего котика, изверг! Срулик заплакал: попугайчик сдох! Дедушка Абрам, вконец обозлившись, наслал на меня страшную казнь «шхйн», из-за чего всё мое тело покрылось язвами и нарывами, и я стал жутко чесаться. Но ведь всем известно, что чем больше чешешься, тем хуже. Чешусь, чешусь, еле смог телефон набрать: «Кожно-венерический, срочно на дом врача!». Приехали, вкололи сульфат натрия, всё нормально, практически здоров, к армии годен!

5.
Потом дедушка Абрам наслал бурю. Но что такое буря в одной, отдельно взятой квартире? Загремел за окном сильный гром, засверкали молнии, земля содрогнулась и пошёл густой-прегустой огненный град, а внутри каждой градины горит пламя. Египтяне, ясное дело, народ дикий, они ужаснулись, и этим градом многих поубивало. Не выходи из дома, не стой под краном, и всё будет хорошо.
Тогда дед напустил на меня саранчу. Она летела таким плотным ковром, что всё вокруг почернело и неба не было видно до самого горизонта. Когда же саранча села, то мгновенно объела всю зелень до последней травинки, до последнего листика и любимый кактус Иветы. Никогда до этого не было на свете такой страшной саранчи и никогда больше не будет. А дедушка Абрам руки потирает и пугает Библией: «На самом деле и никакая не саранча это, а что-то совершенно неведомое людям». Люди – людьми, а воробьям-то все по фигу. Налетели голодные рижские «жидята» (так воробьев в Латвии зовут) и быстро сожрали это «неведомое людям». От саранчи не осталось и следа.
В девятый раз наслал на меня добрый дедушка тьму. В Египте это была необычная темнота, густая и плотная, такая, что её можно было даже потрогать. Ни свечи, ни факелы не могли её рассеять, и передвигались египтяне только на ощупь. Ну и фигли? У нас пробки часто выбивало, мы к темноте привычные, зрение кошачье. Фонарик включил: ну и что, говорю, напугал ежа голой жопой? Опозорился, короче, дедушка Абрам, но не сдаётся.
Ну, говорит, держись, фараон! Десятая казнь будет самая лютая! Страшнее первых девяти вместе взятых; это будет казнь первенцев, старших сыновей. Умрёшь ты, и умрёт твой старший сын! Ты доигрался, глупый дурак! Я говорю: фигня какая, у меня еще нет детей, давай, дед, другой вариант, иначе не отпущу в Израиль.
Но вдруг из-за спин еврейской семейки выходит Илонка и деду говорит, что-то вроде: ша, бояре! Или: стоп, машина! Или: тормози, старик! У меня, мол, в животике его ребенок, ты что, дед, его убить хочешь? Ну, все заорали: позор нам, позор, до чего мы дожили!
А я говорю Илонке: ни фига подобного, делаем аборт на дому, на кой мне от тебя потомство еврейское! Она только руками всплеснула и – ах,  превратилась в орлицу. Взлетела под потолок, а потом ка-ак спикирует мне на башку, да клювом, клювом, клювом мне в темечко, да так, зараза, больно, что я заорал и… проснулся.
Лежу, весь в поту, на лбу моём рука Илонки, разметалась во сне, тишина кругом и часы на столике тикают. Илонка проснулась: что с тобой? Башка, говорю, болит, трещит, раскалывается, пухнет, сейчас лопнет. Дать таблетку от головы? Цитрамон, анальгин? Я схожу. Нет, говорю, спасибо, спи, я чесноку попрошу у дедушки Соломона (Авраама, Моше, Хама, Иафета, Каина, Авеля); от всех болезней он всех полезней!
«Дурачок», говорит она, зевая. Поворачивает на другой бок своё  горячее молодое тело нерожавшей самки и снова засыпает крепко-крепко. Лежу, таращусь на потолок и думаю: побелить или не побелить? Ехать в Израиль или пойти выпить пива в «Стабурагс» с Игорем Зиловым? Сделать обрезание или написать заявление о вступлении в КПСС? Жениться на Илонке или пойти в катран и поставить на кон сто рублей? Найти Маринку Бедину с завода «ВЭФ» и вдуть ей? Или взять написать рецензию на книгу «Малая земля»?
А может, плюнуть на всё и стать диссидентом? Выпускать подпольный журнал «Советский фашизм» и перед расстрелом громко крикнуть: «Долой самодержавие!». На какую-то лёгкость, непоседливость, охоту к перемене мест, непонятную прыть, смелое принятие решений и философское отношение к жизни, но и на полные нелепицы настраивает жизнь в еврейской общаге, вся круговерть её атмосферы. А главное дело, воздух, пропахший чесноком и фаршмаком.
«О, какой это сильный запах! – прочитал я у запрещенного О.Мандельштама. – Разве я мог не заметить, что в настоящих еврейских домах пахнет иначе, чем в арийских. И это пахнет не только кухня, но люди, вещи, одежда…».
 Хочется бежать и от запаха, и от людей, исторгающих этот запах, на край света, но не впустую, а устанавливая попутно мировой рекорд и чтобы был при этом огромный призовой фонд. Но к чему вообще этот сон? К смерти? Или к новой жизни?
А оказалось, к Илонкиной измене.


Рецензии