Однажды в СССР. Глава седьмая

ОДНАЖДЫ В СССР

КНИГА СЕДЬМАЯ
ОТ ЛЮБВИ НИКТО НЕ УМИРАЛ!

Глава первая
АНАТОМИЯ ИЗМЕНЫ


1.
 Почему женщина изменяет мужчине? Журнал «Здоровье» привёл на трех страницах семнадцать причин женской измены. Вот они по пунктам. № 1. Сама возможность совершить измену. Если такой шанс предоставится женщине, и если она будет предполагать, что сойдет шито-крыто, изменит, даже не раздумывая. Или раздумывая самое короткое время. И это - каждая четвертая. №2. Работа, занятость в коллективе. У работающих женщин больше возможностей для этого дела. Любимое место для измены на работе – стол или диван в кабинете шефа. Много любовных связей заводятся именно в коллективе, недалеко от рабочего места. №3. Неверность родителей в браке. Прослеживается тенденция к повторению измен папы или мамы. Если ребенком женщина была свидетелем, как мама хлестала папу по роже и кричала: «Подлец, негодяй, продажная тварь, я отдала тебе лучшие свои годы, а ты связался с этой шлюхой!», обязательно повторит папин подвиг. №4. Если в браке женщина главенствует в сексуальных отношениях, если она активна, а муж делает только то, что требует она, не проявляя фантазии. Такая изменит неприменно, она постоянно в поиске новых ощущений. №5. Если женщина в браке несчастна, если, влюбившись и выйдя замуж, не получает в браке сексуального удовольствия, это конец. Такая найдёт для себя оправдание и не будет мучиться угрызениями совести. №6. Пример близкой подруги. Если та ходит «налево», заразит рано или поздно и подружку. Начинается с разговоров о дураках-мужьях и героях-любовниках, а заканчивается практическими занятиями, для сравнения. №7. Место дислокации женщины. В большом городе больше возможностей изменять незаметно. На селе об измене соседи узнают заранее и эту тему мусолят в подробностях: кто куда пошёл и с кем. И на какой срок остались наедине, пока муж паншю обрабатывал на трактор «Беларусь». №8. Если женщина – глава семьи и муж под её каблуком. Она более инициативна, чем женщина, находящаяся в подчинении у второй половины. Похоже, правда, на пункт 4. №9. Возраст женщины. Традиционный возраст измены - 25-30 лет. Пока не сформировалось чувство ответственности за себя, любимую. Может изменить мужу прямо на свадьбе, когда жених, упившись, прилёг лицом в салате. Если свадьба справляется в ресторане, для измены подходят укромные кладовки, туалетная комната, промышленный холодильник. №10. Богатый сексуальный опыт до замужества. Вероятность супружеской измены прямо пропорциональна количеству «скелетов в шкафу». №11. Образование. Женщины, чьё образование выше, чем у мужа, изменяют чаще. Малообразованные женщины тянутся к образованным. №12. Критический период или полоса неудач. Менее решительные меняют прическу или обновляют гардероб, а более решительные заводят любовников. №13. Частые разлуки с мужем, его командировки, ненормированный рабочий день, работы в разные смены. Это – базис реальной вероятности любовных романов на стороне. №14. Сексуальная неудовлетворенность. Чем ниже частота сексуальных связей супругов, тем более прогнозируемы  внебрачные связи. Каждая женщина достойна осуществления своих сексуальных желаний. №15. Неудовлетворенность самим браком. Муж паьёт, к примеру или заядлый болельщик «Даугавы» (Рига). Более опытные женщины заводят юбовника, чтобы получить не доданое мужем. Молодые  предпочитают рвать отношения.
№16. Давнишняя дружба с мужчиной. Легко и просто трансформируется в прочную эмоциональную привязанность, что может привести к прочным сексуальным связям. Сначала - друг, а потом и любовник. О чем-то похожем писал А.П. Чехов. И, наконец, №17. Желание смены впечатлений, стремление к разнообразию ощущений и чувств. Рано или поздно в семейной жизни наступает скука. Повторяемость разговоров, недостаток стимулов. Если мужчина отдает  силы карьере, забыв про жену. Та будет искать радости жизни на стороне.

2.
«Изменившая жена – это большая холодная котлета, - пишет А.П. Чехов другу, - которую не хочется трогать, потому что её держал в руках кто-то другой». Как-то не по-чеховски, что за «котлета в руке»? Вроде, измену писатель осуждает. И тут же: «Если жена тебе изменила, радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству». С Чеховым не понять, на чьей он стороне. А вот Толстой в своих симпатиях и антипатиях к «холодной котлете» ясен и понятен. Его Элен Безухова, приняв «огромную дозу выписанного ей лекарства» умерла в мучениях, «прежде чем могли подать помощь». Кажется, Лев Николаевич вздохнул с облегчением. Он и сам не рад, что породил эту порочную, безнравственную и неверную девицу. Казалось, она вечна, как сам порок и как вселенское зло ненаказуема. Ослепительно хороша и восхитительно цинична. Поражает мужчин статью и беззастенчивой доступностью. Любит деньги и ради них готова на всё. Подобно Клеопатре выбирает любовников и играет судьбами людей. Ради забавы, пустой прихоти ломает жизнь милой и скромной Наташе Ростовой, изменяет доброму и мягкому Пьеру. И даже восхищается Наполеоном. Ну и как такую муху не прихлопнуть?               
Под лозунгом: «Изменниц – на котлеты!» шагают на битву с пороком честные люди Земли, невзирая на различия социальных систем и идеологические препоны. На пути несметным полчищам изменниц и развратниц громоздят заслоны и надолбы, возводят блиндажи и доты, гигантские, неохватные взглядом пространства и территории обносятся рядами острой колючей проволоки. На щите к линии фронта доставляют верную Пенелопу, поседевшую в ожидании своего Одиссея. Ее несут как флаг, как икону, как величайшую, но редкую драгоценность, как яичко Фаберже.
Между двух столбов растянули огромный красный транспарант: «Измена – вещь более позорная, чем убийство. Генрих Гейне». Стучат барабаны: привет Ярославне, жене князя Игоря, сохранившей верность к полонённому мусульманами мужу. Она рыдает, но в этот раз от от избытка чувств, от радости встречи с единомышленницам. С колесницы под приветственную канонаду сходит на землю прекрасная Джульетта, не предавшая своего Ромео. Идёт, напевая, красавица Феврония. Дочка простого пасечника, взялась лечить от проказы князя Давида, пообещавшего на ней жениться. Но пообещать не значит сделать. И родня против, и бояре, отказал ей князь, взял слово назад. И тут же напал на его Муром страшный мор. Женился князь на Февронии и мор закончился. А потом была любовь и завещание – похоронить влюблённых вместе. Умерли оба 8 июля 1228 года, похоронили их в одном гробу. Потом спохватились – это не по-христиански! Положили в разные места, а они снова вместе!
В сторонке в монашеском одеянии стоит сестра последней русской императрицы Елизавета Федоровна. 5 февраля 1905 года бомба террориста Каляева разнесла на куски мужа – московского губернатора Сергея Александровича. Когда великая княгиня прибыла на место убийства, её стали просить уйти, боясь, что психика женщины не  выдержит. Елизавета отказалась и своими руками собрала на носилки останки мужа. Тут же верная супругу генеральша Тучкова; искала труп мужа на Бородинском поле, перешагивая тысячи и тысячи мертвых тел. Наградой за поиски была его оторванная рука с фамильным перстнем.   

3.
Зато на другой стороне любовного фронта - мерзкое веселье и адские оргии. Там кривляются, хохочут бесстыже, пошло скачут, задирая длинные ноги и демонстрируя голые зады и бритые гениталии разнокалиберные развратницы всех времен и народов, порочно красивые, сисястые, губастые, клыкастые, жопастые, сумевшие совратить миллионы когда-то верных мужей, подлые и жестокие, жадные до денег, удовольствий, украшений и парюмерии; подтягиваются колонны безымянных и бездушных, но внешне эффектных фрейлин и фавориток сиятельных дворов, среди которых выделяются неземной красотой и статью хорошо знакомая по книгам и фильмам маркиза де Пампадур, в чьи сладкие сети угодил сам Людовик, Король-Солнце; вот фаворитка Петра I Анна Монс, красивая стройная немочка, страсть к которой развела царя с милой и тихой Евдокией Лопухиной; злобный муж постриг её в монахини. В карете, запряженной тысячью пригожих гвардейцев и пьяных офицеров, едет Великая Екатерина, погоняет плетью своих нерадивых любовников; а вот госпожа Матильда Кшесинская крутит на пуантах 32 фуэте, вкружив голову Николаю Романову и его братьям. Умная, расчетливая, игривая. Выходит из экипажа, дверца которого украшена вензелем «N», Жозефина Богарне, наставлявшая рога самому императору Наполеону, млевшему от её прелестей. Тут же и великая Сара Бернар; перед ней стоял на коленях сам Виктор Гюго, восхищаясь её игрой на сцене. Говорили, что она соблазнила всех глав европейских государств, включая даже папу римского; они все на подходе, весело оповещает знойная Сара, знаменитая «дама с камелиями», дочь простого инженера.
Испорченная до корней крашеных волос Мерилин Монро, прижимая к коленками развевающееся на ветру платье, под которым нет белья (развратницы его не носят), пытается послать воздушный поцелуй обманутой ею госпоже Кеннеди. Порочной блондинке принадлежит изречение: «Мужья, как правило, хороши в постели, когда изменяют жёнам». Видимо, опыт её жизни. Волоокая Цзян Цин («голубая река» с китайского), скромно потупясь, катает камушек кончиком атласной туфельки. Вытянула эта провинциальная актриса наикозырнейшую карту, уведя у товарища Хэ не кого-нибудь, а «великого кормчего» Мао. В партии её зовут «Красной звездой» - за красоту? за звёздную карьеру? Кончила плохо. Мао умер, а её, бедную вдову, обвинив в подготовке фашистского переворота, посадили в тюрьму. Там и слазила в петлю. Как правило, так или почти так заканчивают жизнь женщины титанов.

4.
На окраине где-то в городе.
На помойке мальчонку нашли
Чисто вымыли, сухо вытерли.
И опять на помойку снесли.

Еду в полупустой электричке в Юрмалу. По вагону катит на колёсиках  дядька без ног, изображая инвалида войны, поёт и собирает деньги. Русским поет жалостливо про мальчонку, латышам про хризантему, про засохшую розу, про любимого, который не идёт, забыв что было когда-то. То ли латыши из СС её пели на привале, то ли «лесные братья»-бандиты в землянках!

Уз галда вазе став хризантемас
Ун розес сен яу витошас.
Не нац пие манис, не мекле лайми
Кас бии сен яу, айзгайис.
В рабочие дни разные хитроумные ханурики, изображающие слепых, глухих и немых носят по вагонам плохого качества переснятые фотографии Сталина, Гитлера, Высоцкого с Мариной Влади, Ульманиса. Все великие и популярные по одной цене - 50 копеек штучка. Ещё в ходу худые  узкоглазые девчонки из Гонконга в пикантных позах. Тот же полтинник. Рубль в подпольной торговле стоят Жан Маре, целующий взасос красавицу Милен Демонжо, Жерар Филипп, целующий взасос красавицу Джину Лолобриджиду, Роббер Оссейн, целующий взасос красавицу Мишель Мерсье. На выбор. Продукт труда сраных киномехаников, надравших любовных сцен из «Фантомаса», «Фанфан-Тюльпана», «Анжелики, маркизы ангелов». Идти на эти фильмы после мародёров не рекомендуется людям с нежной психикой. Нет, это вообще атас! Красотка встаёт с постели в прозрачной «ночнушке», ты только напрягся в предвкушении, а тут – бац и она уже в шубе, шапке и сапогах - скачет верхом. Всё вырезано, продано на корню до миллиметра. Особенно то, что «детям до 16 лет».
В электричке Рига-Юрмала стабильно в цене левая ягодица Клаудии Кардинале, правая – Бриджит Бордо, левая грудь Софии Лорен, правая - Ингрид Бергман, обе коленки Анны Маньяни, страстно-капризные губки Мерилин Монро, икры и пяточки Джины Лолобриджиды, глазки Роми Шнайдер, ушки Одри Хепбёрн и носик Анук Эме из «Мужчины и женщины». Из русских на «ура» полуголая Светличная из «Бриллиантовой руки», тот кадр, где из-под руки видна правая грудь, когда она кричит: «Не виноватая я, он сам пришёл!». Ценится фото полураздетой Ларионовой (злополучная Анна Каренина, от которой, как утверждает таксист Стасик, пошли «туфли на платформе») в объятиях полуголого Ланового. В ходу  Елена Коренева из «Романса о влюблённых». На ней мокрая рубашка сквозь которую видна грудь; соски её сводят с ума мужское население СССР! Ещё что-то невнятное из фильма «Экипаж», какой-то винегрет из голых тел, простыней и телевизора «Рекорд» на тумбочке с ножками. Ну и, кажется, всё.
Не Варлей же, встающая из гроба, хотя она в совсем прозрачном и ножки видны до пупка. Всё на потребу свинячей человеческой похоти! Зачем пацаны покупают эти «весёлые картинки», мне понятно. Но взрослые, семейные мужики? Теперь понимаю – от неудовлетворённости, как лекарство от скучных, нелюбимых жён!  Вот и я бегу от Илонки в Юрмалу, а чтобы занять время до Дзинтари, читаю в «Здоровье» про женские измены. В срочном порядке под стук колёс овладеваю новой, малоизвестной темой, такой уж у меня идиотский характер и такая защитная реакция, когда возникают проблемы. Я как робот. Другой, узнав, что ему изменили, бежит к пруду, рыдая, а я лезу в книги и в них ищу ответ на вопрос: что делать? Как у римлян: кто предупреждён, тот и вооружён.
На вид я само спокойствие, мрачный легионер на посту у Дворца Ирода, в бронзовом шлеме с узкими прорезями для глаз и с тяжелым мечом на боку. Но внутри всё кипит, как в паровом котле. Пробкой вылетев из дома после громкой и грязной ссоры с Илоной, я решил не возвращаться, чтобы не нарваться на продолжение. Давно чувствуя её охлаждение ко мне, а его только труп не почувствует, оно как прикосновение к холодной чугунной балке во время мороза, я не торопил события, считая, как и всякий русский человек, что и так рассосётся, уладится, будет хорошо, я не вдавался в какие-то подробности, что и как, какие мысли посещают её  лохматую голову, что у неё в душе и как всё это отразится на наших отношениях. И, конечно, оттягивал главный разговор - о нашей с ней женитьбе. После ультиматума дедушки Абрама не проходило дня, чтобы эта тема не всплыла так или иначе.
В общем, если образно: стою одной ногой на проволоке над бездонной пропастью и балансирую под порывами страшного ветра.
5.
В тот вечер всё и закрутилось, завертелось, понеслось в тар-тарары!
- Думай, - сказала Илона, пряча в глаза, - что я ушла к другому. Если тебе от этого легче.
Это на мой вопрос – не завела ли ты любовника? Нет, но я же не деревянный, я чувствую двойную игру, эту гадкую подковерную возню, я понимаю, что от меня что-то утаивают. Меня это раздражает, бесит, как раздражало бы и бесило любого и, если честно, я готов её убить. Как герой «Крецеровой сонаты» - сунуть ей в бок кинжал! Но убить, не узнав, с кем тебе изменяет женщина, которая отдавалась тебе с криком «я люблю тебя!» многие месяцы, это, извините, извращение. Я должен это знать, хотя уже предполагал, кто тот счатливчик, что сделал меня рогоносцем. Рассуждаю как обманутый Анной Каренин: «Без чести, без сердца, без религии, испорченная женщина! Это я всегда знал и всегда видел, хотя и старался, жалея её, обманывать себя».
- Легче? Ах, мне будет легче! А поумнее придумать?
- Где уж нам – дурам, чай пить...
- Хорошо, - пытаюсь найти к ней ключик, - замнём для ясности. Почему ушла, можешь сказать? Тебе со мной стало плохо? Да говори ты!
 Молчит и молчит, молчит и молчит! Как партизанка, как какая-нибудь Зоя Космодемьянская в руках у фашистов! Или, когда видит, что я готов на стенку кинуться, вдруг начинает лопотать что-то нечленораздельное и невразумительное:
- Не знаю… Ничего не знаю… Прости… Прости меня, если сможешь... Я не знаю, что со мной, я не понимаю…
- Но что значит твое «не знаю?» - ору я. – Что-о? Ты хоть слышишь вообще, Илона!
Лицо каменеет, молчит и всё тут! Вот, упрямая баба, дочь Сиона! Если все еврейки такие упёртые и упрямые, то я хочу спросить их главного еврея: как, каким образом их богоизбранный народ плодится по всему свету в таком количестве и с такой скорострельностью, это ж никакой самый терпеливый еврей не вынесет вот этих крепко сжатых губ, пустых глаз и монотонного повторения одних и тех же, односложных слов, похожих на заклинания:
- Я так больше не могла, я так больше не могла, я так больше не могла.
          Вот и думай после этого, что хочешь!
- Слышал! Илона, слы-шал! Сто двадцать пять раз! Но как «так», как? У тебя от ****ства запас слов иссяк?
- Не будь свиньёй!
- Не буду, не бойся. У вашей нации патологическая нелюбовь к свиньям, я это знаю. По этой причине я никогда не требовал свиную отбивную. Но за это прошу сказать честно и откровенно: кто он?
- Кто? – спрашивает вопросом на вопрос устало.
- Дед Пихто! Тот, кто твой череп вскрыл, как банку килек, мозги твои перемешал большой шумовкой, соорудил из них рагу, посолил, поперчил по вкусу, и сам же сожрал, из-за чего ты перестала вообще, что бы то ни было соображать!
- Я не понимаю, - она вздыхает непритворно, - о каком рагу ты говоришь. Ты хочешь кушать?
- Слушай, не доводи до греха! Не изображай своего спятившего  дедушку Абрама! Я знаю, что ты мне изменила, я нюхом чую, от тебя пахнет гулящей девкой. Но с кем? Скажи!
Я же тогда ничего не знал, я только чувствовал, что всё рушится, что тех чувств, какие в нас были когда-то, уже нет, что уже ничего нет у неё ко мне, но мне казалось, что всё можно повернуть вспять, вернуться назад, к исходным рубежам, объясниться, наконец, да мало ли что, я ж тоже не ангел, и я ей изменял, я, может быть, даже простил бы, не сразу, конечно, но простил.
- Кто он? Говори! Хватит меня мучить!
- Неважно, кто... Я хочу спать.
- Со мной?
- Без тебя, извини. Мне нельзя.
Я выскочил из дома. Хорошо так приложив дверью, когда все спать легли. Думаю, грохот был как при взлете турбовинтового Ту-104. Надеюсь, её родственнички повылетали из своих из кроваток. Или, на худой конец, лишились дара речи. Все вместе и сразу.
А первой, хотелось бы верить, она, Илонка!

6.
На Рижском вокзале, несмотря на поздний час, работал газетный киоск. У кого что болит, тот о том и говорит. Подхожу и спрашиваю киоскёра, как бы между прочим, шифруя свой интерес:
-  Слушайте, есть чего о женщинах? Измены там, разводы? Как, почему, зачем? Откуда рога лезут? Как с ними жить, как их поливать, обрезать, прививать? Если есть, хорошо бы и список великих рогоносцев.
Девчонки-латышки, листавшие польскую «Kobieta» прыснули, стали шептаться, дружно захохотали и упорхнули, смеясь. Раз пять обернулись, меня разглядывая. Неужели тема измен их так возбудила? Хоть догоняй и знакомься!
- Что, всё-таки, конкретно интересует? – уточнил киоскёр.
- Ну, не знаю, - говорю я, наигрывая безразличие. - Почему, например, женщина идёт «налево»? А не направо. Половая совместимость. Из-за чего она ищет другого. Ну там, муки совести, физиология. И всё такое.
- А кто кому изменил? – пытает киоскёр по-прокурорски. - Жена мужу или муж жене?
- Да какая, к чёрту, разница!
- О, молодой человек, очень большая! В женских журналах женский взгляд. В мужских – наоборот.
- Знаете, с мужским я и без журнала как-нибудь. Давайте женский!
Кискёр снял с витрины номер журнала «Здоровья».
- В этом номере как раз 17 причин женской измены.
- Давайте, давайте. Сколько?
- С вас один один рубль 70 копеек. По десять копеечек за одну причину, - съязвил киоскёр.
Собрался я на перрон и тут вспомнил: сигарет нет! А денег – ни копейки, дома, остались, у Илонки. Себе говорю: пошарь, Саня, по карманам, наверняка завалились монетки. Пошарил. Ничего не завалилось. Как у латыша: за душою ни шиша (русская народная мудрость). Ну, ёлки-палки, вышел человек в свет! Знал бы, не брал «Здоровье».

7.
У киоска, я заметил, тёрся и тёрся солидный мужик в очках с золотой оправой, разглядывал журналы и, как мне казалось, подслушивал наш разговор с киоскёром. Видимо, его тоже волновала тема измены.
- Извините, - говорю, - товарищ, сигаретки не найдется?
Если вынет пачку, попрошу отсыпать сразу три. Не даст так не даст. В драку ж не полезет!  Человек от «извините» дёрнулся и почему-то стал меня разглядывать. Смотрит и смотрит. Не «голубой», случайно? Захотелось нахамить, спросить словами Куравлёва-Милославского из «Ивана Васильевича»: «А что вы так на меня смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут».
Как будто меня где-то видел, но мучительно вспоминает, где?
Молча протягивает мне мятую пачку «Родопи». «Э-э, - говорю ему, - нет, такую и мент не возьмет». «Не понял, – отвечает этот тип с испугом, – какой мент, почему? Болгарские ведь, хорошие!». Я ему: «Да хоть американские! Последняя, дядя, она и в Африке последняя».
Он в пачку нос засунул, проверить, что ли, вру я или нет.
«Точно, - говорит, - последняя! Вот ёлки-палки! Надо купить. У вас «Радопи» есть?» – спросил киоскёра, а тот взял и обиделся. Распоряжением, говорит, Рижского горисполкома сигареты в газетном киоске не продаются. Зайдите в ресторан, там, правда, с наценкой. А так, терпите до утра, берегите здоровье. «Вылетел без сигарет и без денег, - говорю мужику и хлопаю по карману «джинсухи», вдруг он глухой и не понимает, что я ему говорю. Чёрт его знает, вид у него какой-то потерянный. – В смысле, из дома». А этот лунатик головой кивает, как китайский болванчик: «Понял, понял». И опять на меня смотрит. Честное слово, надоел уже это следопыт, Чингачгук, бля, Большой Змей, в роли Гойко Митича!
«Мы, - говорит, - с вами не встречались? У меня, знаете, память зрительная хорошая. Смотрю и думаю…». Ну я и выдал ему: «Конечно, - говорю на голубом глазу, - встречались. Как сейчас помню,  Зиемельблазма, вытрезвитель. А вы забыли? Ледяной душ, нашатырный спирт, простынка? Табличка на кабинете: «Детоксикационная медицинская помощь»? 2-20 и всё удовольствие. Вспомнили?». Так он просто шарахнулся от меня!
Нет, но есть же такие уроды! Будут на тебя смотреть, дырку в голове делать, репу чесать: а где я мог его видеть? Не помнишь, иди дальше, что стоять нудеть! А тут и другая «знакомая» подвалила, прямо на перроне, пьяная подзаборная шлюха, игривая, как ансамбль «Берёзка»:
- Мальчики-и! Не хотется ли пройтеться - за уголок? Рай на выезде!
- Нет.
- Рупь и море удовольствия.
- Иди на хер, пьянь!
- Х-хамите, п-парниша!
И потащилась, шарахаясь столбов, куда-то в сторону Маскавас. О, там таких много, гнездо у них там, рабочий район. Пьянь, рвань, драки. Милый уголок старой Риги, революционные всё места, овеянные романтикой 1905 года, Форштадт, по-стариннному. Что-то тут жгли, кого-то убивали, казаки носились на толстых лошадях, махая нагайками. Тут под былыжной мостовой зарыт мощный заряд народного гнева. Не опохмелились, вот и гнев? Легко управлять рабочим классом во все времена. Водку выкатил – пошли на баррикады. Не выкатил – опять пошли.
Подкралась электричка, зашипела по-змеиному дверями. Прогундосила простуженно трансляция: «Накоша стация Торнякалнс! Пиесаргиетиес, дурвис тайсас циет!». А всего-то, если с великого местного на оккупантский русский про следующую станцию. Ну и «осторожно, двери закрываются!».

Глава вторая
«ПОВОДИМ ПИСАКУ НА КРЮЧКЕ»

1.
Симбирцев, читая поэму Кандидова, с трудом преодолевал брезгливость и раздражение, сдерживая из последних сил негативные эмоции. Брезгливость вызывал сам текст поэмы. Раздражение – мысль о том, что он, Симбирцев, подполковник советского КГБ, ещё недавно вынашивал легкомысленные планы помощи автору этого пасквиля, гнусному писаке. Теперь же от былого Симбирцева, не сумевшего по отрывку создать впечатление обо всей поэме, составившиму ложное представление о незначительности писаки, обиженного на генерала Майского за его тон и безапеляционность, не осталось и следа.
Старший по званию всегда прав и в данном случае всё так и было. От поэмы сильно несло антисоветским душком. Для автора она пахла парашей и Симбирцев это понимал, как никто другой. Выручить писаку теперь, когда открылись, как принято говорить у юристов, «новые обстоятельства дела», не представлялось возможным. Погружаясь в омерзительный мир поэмы, он искал для себя какую-то незначительную зацепку, которая вызвала бы сострадание к её автору, хоть в малой степени оправдала бы желание тому помочь. Читал и не находил.
«…Смелого Гвардейца провожали всем Советом Жрецов. И все давали советы. Королиссимус, не заметив, что все и так сидят, предложил присесть на дорожку.
– Так говорили наши предки, - пояснил он, - провожая героев в последний путь.
Обняв солдата, прижал к наградам и долго не отпускал. Вскоре послышался храп. Проснувшись, задал гвардейцу два вопроса: какая следующая станция? И: вы не выходите? Солдата по-быстрому собрали и отправили на Верхнюю Землю. Заседание продолжалось с новой силой.
- Не сочтите меня занудой, - сказал Жрец Общей Безопасности, - но все это – мёртвому припарки. Или останется наверху, или не дойдёт до выхода, свои застрелят. Нужно вопрос решать кардинально.
- А кто кардинал? – пошутил Королиссимус с подковыркой.
- Это фигура речи, Ваше Величество! - ответил Жрец. – Если мы не возьмём их в оборот, они возьмут нас.
- Уже взяли, - буркнул Жрец Идейной Борьбы. – Требуют, чтобы мы отдали им всех одноногих, одноруких и одноглазых. Завалили обращениями! В ультимативном порядке прямо. Как включу их радио, одно и то же: затруднён выезд одноруким, одноногим и кривоносым, нарушение прав человека и всё такое! Задолбали. Не отдадите, говорят, введём бойкот!
- На хер им инвалиды? – удивился Королиссимус.
- Думаю, иделогическая диверсия. Соберут всех, сфотографируют и напишут текст: жертвы карательной психиатрии Внутреннего Рая. Потом оправдывайся!
- А я думаю, это хозрасчёт, - подал голос Жрец Экономического Блока. – В два раза меньше обуви, варежек, носков. Ничего личного, хозяйственный аспект.
- Какой хозяйственный, - заволновался Жрец Идейной Борьбы. – У нас пол-страны таких. Если всех отдать, кто встанет к станку? За плуг? За рычаги экскаватора? Этот же коллапс сразу! Нельзя отдавать, надо упираться.
- Упираемся, а что толку! – подал голос Жрец Внешних Сношений. – Они сами туда хотят. Говорят, дадут новую руку и ногу, нос поправят! Верят во всё, в любую ерунду! Как дети малые, етит твою.
- Прошу не выражаться! – подал голос Королиссимус. – Мне можно, а вам нет.
Стало тихо-тихо, слышно было, как летают искусственные комары, жужжа батарейками. И вдруг в тишине залы, выполненной по средневековой моде, раздался голос Жреца Общей Безопасности:
- Товарищи! Минуту внимательного слуха! Есть план кардинального решения проблемы Верхней Земли и утечки туда наших кадров. Тут мне ученые подготовили справку к Высшему Совету. Позвольте вам её озвучить?

2.
- Давай, очкарик, шпарь! – разрешил Королиссимус, играясь с орденом на подвязке.
- Докладываю. Много-много лет назад, когда люди ещё не знали напитка из хорошо пропитанных шпал, на Верхней Земле существовала большая страна, название которой все забыли. Очень большая, занимала одну часть шестой суши (не путайте с японской пищей!), не пишут, правда, где. С соседями ей постоянно не везло. Страну окружали карликовые страны, которые не разделяли её базовых принципов, проявляли неуважение к её законам и в открытую смеялись над жителями. Больше всех досаждали Кривляндия и Моряндия. И как вы думаете, что сделали жители одной шестой суши?
- Не томи, - сказал Короллисимус, - излагай азбукой Порзе.
- Нет, тут важны подробности, - упрямо сказал Жрец и блеснул очками. – На территорию одной шестой суши попали, заблудившись в трёх соснах, 26 жителей этих стран. Пошли на запах напитка из плохо пропитанных шпал, другого тогда не было, и попали в плен. Их привезли в танковый полк, дали всем ложки и тарелки, каши из мелко толчёной глины, приказали кушать и сфотографировали. Снимки напечатали в газетах с текстом: «Члены Правительства Кривляндии и Моряндии в изгнании завтракают у дружественных жителей одной шестой суши. Обедать в свои столицы приедут на броне танков». Соседи испугались и открыли ворота настежь. И нам надо их прибрать к рукам!
Все затихли и посмотрели на Королиссимуса.
- Не, это не годится, – махнул тот рукой. – У нас и танков давно нет, на ложки и сковородки переплавили. Тут и ездить на них негде, вся страна полчаса на танке! И вообще, как говорится, лучше на хер мир, чем в жопу ссору. К сожалению, настали другие времена. Твоя идея не проханже. Знаешь, какой ор поднимут. И лаву нашу покупать не будут. На что тогда жить?
Он сделал знак Ответственному за энтузиазм. Тот свистнул два раза. Раздались продолжительные аплодисменты.
- Да и кому мы там нужны? – правильно рассуждал Королиссимус. – Мы даже тут никому не нужны. Если будем плохо работать.
Сделал знак Ответственному за энтузиазм. Тот свистнул один раз. Раздались аплодисменты.
И тогда слово взял Жрец Идейной Борьбы. Желчный, серый старикан в шляпе с антенной. Он не снимал шляпу даже в бане. Говорили, что после истории с посещением газеты «Прекрасный экскаваторщик». Он выступал тут с пятичасовым докладом о борьбе идей, а кто засыпал, того охрана будила ударом резиновых палок. Когда он вышел из редакции, на голову ему упала бутылка с напитком из хорошо пропитанных шпал. Не стали дознаваться, кто именно скинул бутылку. Какой смысл? Ложка меду портит бочку дегтя. Весь коллектив посадили в «зебру» и отправили на Нижний Ярус, отвоевывать у горячего ядра землю, притаптывать огонь босыми пятками и поливать его замораживающей водой. Оттуда возвращались только ногами вперед. Шляпа Жреца самортизировала и он пошёл дальше.
Тот случай имел два последствия: жрец теперь спал, не снимая шляпы, а во-вторых, стал выдавать на гора разные идеи. Одна лучше другой. Он был автором постановления «О повышении питательного уровня населения в целях выполнения продуктовых программ». Предлагал при рождении ушивать желудки до размера наперстка, чтобы меньше ели. Еще предлагал писать буквы не справа налево, а вверх ногами. А цифры лежа, чтобы их сразу можно было отличить от букв. На праздники не вешать портреты передовиков, а, экономя бумагу, вешать их самих. Не за шею, конечно, а за ноги и на время. Из мочи готовить кофе. Из говна лепить кухонную посуду. Бороться с повышением рождаемости с помощью штатных проституток. Выдавать им деньги на оплату клиентов, спецодежду и гигиенические принадлежности. Всё равно дешевле, чем потом кормить народившуюся ораву! Иногда посещали мысли более глобальные. Он их вынашивал под шляпой долго, как будто шлифовал и выдавал, когда все остальные заходили в тупик.

3.
Так было и в этот раз. Пока все орали друг на друга, что не те времена, он сидел тихо. Когда же Короллисимус, устав слушать жрецов, предложил закрыть Совет, он и встрял: есть идея, товарищи.
- У тебя-то? – скривился Королиссимус. – Опять чего-нибудь вверх ногами? Не буду! И не хочу я писать буквы прямо, а цифры лёжа. Извращение какое-то! И даже не приставай, Генрих! Иди отсюда, не годится, незачёт!
Жрец, выдержав паузу, свой план всё-таки озвучил. И все рты пораскрывали – так просто? Это был гениальный план! Жрец Общей Безопасности даже заплакал от злости, - почему не пришла в его голову такая простая мысль? Жрец Идейной Борьбы начал с того, что посочувствовал Жрецу Общей Безопасности в связи с потерей его агентов, сменявших Внутренний Рай на сомнительные преимущества Верхней Земли. На его взгляд, Жрец Общей Безопасности предлагает здравую идею.
- Ничего не здравую! – прервал его Королиссимус. – Какую ж здравую? Танков нет, ракет нет, подводные лодки лежат вверх пузом из-за отсутствия воды. Считай, их тоже нет. Короче, товарищи, закроем этот не решаемый вопрос.
Он сделал знак Ответственному за энтузизм. Тот свистнул два раза. Раздались продолжительные аплодисменты. Но жрец упрямо стоял на своём: есть решение вопроса! Конвергенция! Теория, которую давно мусируют в кулуарах Верхней Земли и отголоски этого мусирования слышны во Внутреннем Раю. Сращение верха и низа Земли, общий мир, общие деньги, общая судьба! Все будут ездить туда-сюда. Мы к ним, они к нам.
- Да что им тут делать? – сказал Королиссимус. – Разве на Экскаватор посмотреть?
Но жреца уже было не остановить. Язык у него хорошо подвешен! Кто захочет, может пить Пока-Молу, кто нет, напиток из хорошо пропитанных шпал. Но это будет не скоро, утверждали теоретики Верхней Земли. Может, через сто лет, а, может, через миллион.
- Я предлагаю не ждать милостей от природы, - сказал Жрец чьими-то словами. – Взять и никому не отдать – наша задача! И она выполнима. Раз они хотят конвергенцию, мы её дадим! Сами придём: а вот и мы, чего ждать, когда рак на горе пискнет? Спрячем в планшеты ножи и пистолеты,  и – вперед, под лозунгом: «Да здравствует конвергенция!». Ну кто посмеет нас остановить? У кого рука поднимется? Это же культурный обмен!      
Все подавленно молчали. План был блестящий, но вставать и куда-то идти, жуть, как не хотелось.
 - План твой из рук вон, - удивил всех Королиссимус. – Он преступный! Он коварный! Он рассчитан на нечестных и недалеких людей. Тройнянский кон, как говорили в старину! Мы не такие. Мы люди иной фармацевтической продукции, у нас собственная гордость и на Поку-Молу мы смотрим свысока. В общем, не вижу смысла продолжать обсуждение. Отклоняем!
Он подал знак Ответственному за энтузиазм. Тот свистнул три раза. Раздались бурные продолжительные аплодисменты.
- Следующий акт повестки дня?
Но Жрец Идейной Борьбы не так прост, как его малюют. Он сразу смекнул, в чём причина недовольства Короллисимуса и постарался её  устранить.
- Ваше Величество, я не сказал главного. Лично вы должны смело возглавить самые главные операции по конвергенции Верхней Земли. Только ваше руководство может взять процесс в ежовые рукавицы и только под вашими знамёнами мы придём к победе нашего труда!
Королиссимус благосклонно кивнул.
- Вот это другое дело! Хорошо сказал.
Он подал знак Ответственному за энтузиазм. Тот свистнул четыре раза. Раздались бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.
- Итак, подобьём бабки, как говорят дедки, - предложил Короллисимус. -  Мы тут подумали, кое с кем посоветовались, кто лежит под столом. И решили, что ты это хорошо, жрец, придумал с конвергенцией под моим чутким руководством. Как говаривал мой прадед, не бровь, а в газ!
Он сделал знак Ответственному за энтузиазм. Тот свистнул пять раз. Раздались бурные, нескончаемые аплодисменты, переходящие в овацию.
Королиссимус достал из-под стола новенький орден. Только что из-под пресса, даже маслом пахнет! Оглядел жрецов со специально вставленной хитринкой в искусственном глазу:
– Есть рацпредложение кое-кого награди-ить.
Жрец вскочил, чуть не потеряв шляпу и вытянулся по стойке «смирно».
- Жрец Идейной Борьбы обрисовал нам, товарищи, фронт работ на ближайшие дни, недели и выходные. Это не может не радовать, - начал Королиссимус. – Как у нас в гимне поется: «Нам солнца не надо, к станкам нас пускай»! План, а это я сразу понял, как проснулся, хороший, я его слегка подрихтую и обязательно подпишу. А сейчас вручу заслуженную награду тому человеку, благодаря гению которого появился этот план, то есть, мне. Не будь меня, где б он был, этот жрец? Собирал бы пустые бутылки на помойке, как приз дать!
И повесил себе новый орден, найдя свободное место подмышкой.
Раздались бурные, нескончаемые аплодисменты, переходящие в овацию, все встали.

Генералу В.Н. Майскому.
ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 12/69.
ОСОБАЯ ВАЖНОСТЬ!!!
Секретно. Экз. 1.
Агент «Мадонна» информирует, что 11 октября сего года корреспондент газеты «Красный факел» Александр Кандидов на квартире поэтессы Елены Шварц (ул. Висвалжу, дом 17, кв. 70) читал отрывки из поэмы  «Конвергенция», которая, по его словам посвящена академику Сахарову. После её прочтения были антисоветские высказывания. Кандидов, крепко выпив, флиртовал с молодыми женщинами, лез с ними целоваться, а на вопрос, кто написал такую опасную вещь, как эта поэма, сказал: «Фитиль в жопу!». На повторный вопрос: «Кто?», ответил, двусмысленно улыбаясь: «А вы как думаете? Может, Солженицын?». И стал намекать, что знаком с автором очень хорошо.
Был увезен в состоянии сильного алкогольного опьянения. На даче редакции в Дзинтари в комнате Кандидова мною обнаружен его архив. Хранился на дне ящика с инструментами под кроватью. Здесь же найдены листы поэмы «О конвергенции».!
С целью выявления обстоятельств, связанных с антисоветской поэмой «Конвергенция» мною проведено следственное мероприятие на филологическом факультете Латвийского университета. Для студентов Кандидов – давно отрезанный ломоть – здесь теперь другие кумиры, связанные, как правило, с растленным музыкальным миром Запада. Кандидова помнят только старшекурсники; отзываются о нем нелестно – был заносчив, к студентам младших курсов относился высокомерно. О поэме что-то такое слышали, но ничего определенного никто сказать не мог. Мнения преподавателей о Кандидове разошлись диаметрально: преподаватели разных литератур, лингвистических предметов, античной литературы (проф. Черфас) отзывались о нем одобрительно; однако у преподавателей Истории КПСС, Истории партийной печати, Марксистско-ленинской философии, Эстетики, Теории и практики советской журналистики отзывы о нем или нейтральные, или отрицательные.
Мною были опрошены бывшие однокурсники Кандидова – Виктория Фомина, Анна Фельдберга, Сильвия Бендрате, Дайна Баумане, Александр Мирлин, Олег Язев, Александр Федоровский, Ольга Тимофеева, Ксения Ошкая, Владимир Шулаков, Светлана Нестеренко. Кто-то работает учителями в школах Лудзы, Цесиса и Тукумса, кто-то на радио, телевидении, в редакциях газет. Некоторые из сокурсниц Кандидова состояли с ним в любовной связи и не захотели о нем говорить вообще («Потому что, гад, обещал жениться, а слова не сдержал»). Однако, мне удалось выяснить, что поэма ходила по рукам на факультете три года назад и сам Кандидов ее читал в общежитии факультета, где прописан.  12 октября 1978 года. Агент «Мадонна». Подпись.

Симбирцеву!!!      
Пересылаю с ф. почтой важные бумаги от «Мадонны! Срочно! Открыть ДОП по А.И. Кандидову в связи с оперативным донесением агента-информатора «Мадонна» и получения новых материалов. Особо важно!  Срочно жду решения по вопросу судьбы Кандидова!
              Генерал Майский. Подпись. 13 октября 1978 года.
 
Глава третья
«ХОЧЕТСЯ СХВАТИТЬСЯ ЗА ПИСТОЛЕТ»

1.      
 - Вот и всё, - сказал подполковник Симбирцев Крастиньшу. – Поздравляю вас, коллега. Так и просится на язык пошлая присказка: «Сколько верёвочке не виться…».
Лейтенант посмотрел на Симбирцева внимательно: он почувствал, что энтузиазма в голосе подполковника не было. И, как ему казалось, понял, из-за чего.
- А что меня, товарищ подполковник? Это всё «Мадонна». Обыск провела у Кандидова, компромат обнаружила. Интересно, кто же эта Гюльчатай, которая не показывает личика? – ревниво спросил лейтенант. – С ней нет контакта?
Симбирцев пожал плечами, мыслями он был далеко и от Крастиньша, и от «Мадонны». После звонка из телефонной будки, он встречался с тем таинственным собеседником, которому звонил с улицы, боясь прослушки. Очень удивился, когда в разговоре всплыла фамилия этого пацана Кандидова. И дал обещание вытащить Кандидова из того дерьма, в которое тот попал из-за собственной дурости. Он не мог не дать это обещание, будучи повязанным когда-то, давным-давно, словом офицерской чести. Он никогда не забывал об этом слове, и всё равно, всё  случилось неожиданно, неотвратимо, как вспышка молнии. Пришло время отдавать долги и отвечать за слова. Как там: время собирать камни и время их разбрасывать? Но даже в горячечном бреду не сочинить столь запутанной истории! Кто мог представить, что в этой немаленькой Риге Кандидова знает именно его ночной собеседник, которому Симбирцев дал страшную клятву выполнить любое желание за оказанную, скажем так, ранее услугу.
Всё, что угодно мог предполагать Симбирцев, но только не это! Он чувствовал себя героем пушкинского «Выстрела»; прострелив фуражку Сильвио, тот легкомысленно разрешает ответный выстрел в любое время и в любом месте. И Сильвио пришёл за своим выстрелом именно тогда, когда его меньше всего ждали – после свадьбы на молодой, красивой, изысканной женщине. И умирать от пули ему, ох, как не хотелось! А отказаться гордость не позволяла.
Симбирцев пытался для самого себя быть убедительным, но пока не мог сказать, что он всё делает правильно. Ещё месяц назад он мог помочь Кандидову, мог увести его из-под удара КГБ, в котором, кстати, сам же и служит. Но тогда не было полного текста поэмы, а то, что было на руках,  воспринималось, как чистой воды хулиганство. Освободить его сейчас, после Королиссимуса с его шлейфом из медалей, с Советом Жрецов, пародирующих Политбюро, означало крах карьеры Симбирцева. Помогая Кандидову, он фактически шёл на нарушение присяги. А это - лишение звания, сдача партбилета. Вылет со свистом с работы, а, может быть, даже трибунал. Но что делать в этой ситуации Симбирцеву? Потянуть время, дать возможность ускользнуть, сбежать засранцу Кандидову, который ставит его раком? Это, наверное, единственное, что мог сделать Симбирцев, повязанный, с одной стороны присягой, а с другой – словом, данным таинственному телефонному собеседнику. И чем это закончится, одному богу известно, подумал атеист Симбирцев.

2.
- Контакта с ней нет, - сказал Симбирцев задумчиво. - Пока нет. Зато есть непреложный факт: дама утёрла нам нос. И это очевидно. Байль, Зилов – просто увели нас в сторону. Кстати, ваша версия, что «Мадонна» - мужчина, что Зилов, боюсь, не пройдёт. Кто бы дал Зилову спокойно копаться на даче в вещах его сотрудника? И чтобы никто ничего не заподозрил. Кстати и «наружка» показала, что Зилов на даче у Кандидова не был ни разу. Зато  женщины там ошиваются постоянно. День и ночь двери настежь. Думаю, «Мадонна» - женщина.
Крастиньш, будучи настоящим спортсменом, проигрывать не любил. Оттого-то с таким энтузиазмом и рвался в бой.
- Товарищ подполковник, а что мы тогда ждём? Давайте брать Кандидова! Руки ведь чешутся! Виктор Аркадьевич, но такой гад-антисоветчик, такую гадость написать! В прессе окопался! Разрешите, а?
Ответ Симбирцева его огорошил:
- Нет. Спешить не будем. Мы с этим делом повременим.
Крастиньш вытаращил глаза:
- Я вас не понял. Как «повременим», зачем? У нас же на него всего полно? Воз и маленькая тележка!
- Ладно уж «воз»! Скорее, маленькая тележка. Что, разве мы про него  знаем всё? С кем общается, о чём думает? Что пишет, опять же? Нет, не знаем, не обольщайтесь, Август Карлович. Не надо поперед батьки в пекло. Взять успеем, куда он из колеи денется. Он ведь и не представляет, какая вокруг каша заварилась. А мы с вами займемся выяснением кое-каких обстоятельств.
- Каких ещё обстоятельств?
Крастиньша было не узнать. Куда девались хваленые латышская выдержка и почитание старших? Рвёт и мечет, еле себя сдерживая! Латыши – народ флегматичный, медлительный, молчаливый. Вспомнил вдруг анекдот про латыша, попавшего под дождь. Он входит в дом, вода с него льёт ручьями, жена говорит: Янис, ты всё равно мокрый, сходи за водой на колодец. Тот, слова не говоря, берёт ведро, идёт на колонку. Приносит две бадьи и выливает на голову жены: теперь ты тоже мокрая, сама сходи. А тут просто кавказский темперамент, никак не успокоится Крастиньш.      
- Извините, но я - против! – размахивает длинными руками. - Как хотите, товарищ подполковник! Его надо брать, брать сейчас, брать, пока не успел очухаться! Прямо из кровати! И к нам тащить! Я прошу вас! Дайте мне его, я с ним быстро разберусь, доведу дело до ума! Вправлю мозги!
Симбирцев покачал головой. И ответил резко, голосом недовольным:
- Нет. Не обсуждается. Мы его поводим на крючке. Дадим порезвиться какое-то время. Подождём. «Сиди на берегу и жди, когда прибьет труп твоего врага»? Дружок у него мудрый, каратист этот. Кстати, откуда он выткался, из каких далей? Он прямо от него не отходит. И от подружки его, кажется, тоже. И их понаблюдаем. Послушаем. Вдруг и у него какие-то связи? Про еврейское окружение Кандидова не забудьте – он чуть ли не в синагоге живет со своей семиткой. Кстати, как её зовут?
Крастиньш пожал плечами, стал вспоминать:
- Иоланта? Ивонна?
- Илона, лейтенант, Илона. Илона Каплан. Звучная фамилия. Когда эту фамилию слышишь, хочется схватиться за пистолет. В Ильича стреляла тоже Каплан.
Но Калниньш, почуяв некоторую растерянность в голосе Симбирцева, внутреннее его смятение, не понимая до конца мотивов этого, стоял на своем.
- Виктор Аркадьевич, я не возьму в толк. Ну зачем, зачем нам связи  Кандидова? За ним разве организация стоит? Он же сам по себе! Одинокий и наглый. Строчит антисоветскую муру. Кто ему в этом помогает? Ерунда какая-то!
Симбирцеву стало не хватать хладнокровия.
- Вот, что я скажу, Август Карлович. Написать поэмку – дело не хитрое. Хотя и непростое. Даже вы напишите, дай вам такое задание. Плохо ли, хорошо, вопрос другой. Вот вы к нему придёте с поэмой, и спросите: ваша? А он скажет, да, моя, для себя написал, любимого. И что? Где факт правонарушения? Но когда окажется, что копии этой самой поэмки то тут, то там, что уже распространяют, тиражируют – другой коленкор. Тянет на серьёзные обвинения.
- Так ведь нашли ж у мичмана! Чёрт те где?
- Вот-вот. Ещё где-нибудь всплывет, - Симбирцев, говоря все это, чувствовал уязвимость своей позиции, но шёл до конца. - Поводим писаку на крючке, соберем всю информацию о его жизни, друзьях, чем дышит, о чём говорит. А уже потом наведаемся и предложим ему кое-что. Сделаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Торопиться не надо, как говорил Саахов в «Кавказской пленнице». Пусть порезвится на просторе. Но пока.

3.
- А что Москва скажет? – Крастиньш упрямо стоял на своём
- Москва-то? Москва слезам не верит, - зачем-то вспомнилось Симбирцеву, вроде как не кстати. – А с Москвой мы это дело согласуем.
- А если нет? – Крастиньш пристально посмотрел на Симбирцева. Словно о чём-то догадывался. Нет, только показалось, подумал подполковник. И сказал, придав голосу начальственной строгости:
- Это, товарищ Крастиньш, уже не ваши заботы.
Тот вытянулся, щелкнул каблуками. Понял промашку.
- Вольно, - отмахнулся Симбирцев. Проводив Крастиньша до двери, протянул ему руку. - Кандидова - в качестве наживки. Запомнили? Никуда ему не деться. И не надо суеты, лейтенант! Как говорил Лао Цзы веков 26 назад, когда перестаёшь охотиться за удачей, она сама тебя находит. Не  помните, как барон Мюнхгаузен поймал медведя?
- В капкан?
- Да нет, какой капкан! Огромный на задних лапах, а ружья нет. И тогда барон взял его за передние лапы и крепко их сжал. И так они стоят  три дня и три ночи. И что? Медведь умирает от голода. Как вам такая логика? И мы, как барон Мюнхгаузен. Возьмём писаку за руки и никуда он не денется. А вы, Август Карлович, чтобы не терять даром время, займитесь связкой: пьяница мичман – капитан-лейтенант Бурлов, дружок Кандидова. Откуда у мичмана поэма? От корректорши? А если нет? Где эта корректорша, между прочим?
И тут Крастиньш высказал смелое предположение:
- Тот мичман, который с корректоршей, он же из подплава? Из Видяево, так? А если он врал, что корректоршу подцепил в Риге случайно? Может, Кандидов ему девку подсунул? Вместе с поэмой? Чтобы тот  Бурлову передал?
- Зачем?
- Ну, не знаю, - развёл руками. - Флот мутить? Через Бурлова переправить поэму на Запад.
- Как? Зарядить ею торпедный аппарат? Выстрелить прямой наводкой по редакции «Нью-Йорк таймс»? – Симбирцев раскатисто захохотал, увидев смятение на лице Крастиньша. - Подводные лодки, Август Карлович, это вам не торгаши с лесом или трубами большого диаметра. Они за водой и едой ни в Киль не заходят, ни в Галифакс, ни в Лас-Пальмас. И в Перу не заходят. Они на боевом дежурстве - под водой. Но, если как шутка – хвалю.
- Шутка, - смутился Крастиньш и тяжело вздохнул. – И всё же, надо  брать Кандидова. Чувствую, упустим мы его. Сбежит! Пора!
Симбирцев от его слов вздрогнул, но виду не показал. Чтобы разрядить обстановку, похлопал помощника по широкому по плечу.
- Пора, брат, пора! Нет, Август Карлович, к Кандидову я пойду тогда, когда у меня в руках будет во-от такое лукошко аргументов и фактов. Тогда уж точно, не отвертится паренёк!
Щёлкнув в очередной раз каблуками, Крастиньш развернулся и вышел. Он не во всём был согласен с Симбирцевым. Чего тянуть, какой смысл? Раз враг, его надо брать, сажать, допрашивать, месить! В харю писаки - текст: твоё? Ах не твоё? А чьё? Ах, соседа? Ах, может быть? Ах, не знаю? А это не ты разве говорил? Нет? А у нас свидетели и бумаги… И про дружка Бурлова писака всё бы выложил, двух мнений быть не может! Зажми его в угол, расколется сразу! Такую работу Крастиньш любил. А всякая там аналитика, что подумает этот, как поступит тот, а если мы вот так – его утомляла. Он был человеком дела, лейтенант Крастиньш! Он был уверен, что писака, окажись он в здешних подвалах, со страху обделается. И расколется, как пить дать! Гнилая интеллигенция. Правильно говорил товарищ Ленин: интеллигенция – это же говно! Всегда чем-то недовольна, хотя к действиям и поступкам абсолютно не способна. Только так, по его мнению, и возникает момент истины, рождаясь из быстроты принятия решений, оперативности их реализаций, ярко, с треском, с криками и пальбой! Как в книге Богомолова. Эту книгу Крастиньш очень уважал и даже стрельбой по-македонски, с двух рук увлёкся, прочитав. Но несогласие свое с Симбирцевым проглотил, смолчав. Свое слово он ещё  скажет!      
Симбирцев же, оставшись в кабинете один, попросил соединить с Москвой, с генералом Майским. Разговор вышел сложный. Едва Симбирцев заикнулся, что не надо спешить с Кандидовым, тот стал орать и топать ногами: «Срочно бери Кандидова, вяжи по рукам-ногам!». Но когда Симбирцев намекнул, что его агент-женщина готовит почву для возможной вербовки писаки, и что это гениальная идея самого генерала, и теперь, мол, все предпосылки для удачного завершения операции имеются, спасибо вашей «Мадонне», кстати, когда он, Симбирцев, с ней сможет познакомиться, а сейчас требуется немного терпения и самая малость времени, Майский нехотя, пыхтя, сопя и матерясь, согласился.
- Бабу, говоришь, подложил писаке? Бабу - правильное решение, это хорошо. Умная баба в таком деле первый помощник.
Не преминул задать чисто мужской вопрос:
- Симпатичная хоть? Не крокодил Гена?
А на прощание «старина Мюллер» предупредил голосом недобрым, не сулящим пощады врагам рейха:
- Слушай меня, Симбирцев! Если этот, ёпэрэсэтэ, писака, ещё чего выдаст и дойдет до ЦК, я тебе, скажу это как другу, не позавидую. Да ты и сам себе не позавидуешь. Помни! С коммунистическим приветом!
Что ж, традиции – великая вещь. Англия на традициях сколько веков стоит. Короли, королевы, медвежьи шапки, смена гвардейского караула, корабль Её Королевского Величества Флота, Виндзор, Букингем, парады, ежегодный праздник тезоименитства, тронная речь, парики, гетры, бифитер, «юнион Джек». И на том, как говорится, спасибо, товарищ генерал. За вашу преданную верность традициям!
- Как, кстати, Люба? – спросил Майский. – Терпит тебя? Ну-ну,  привет ей.
Ту-ту-ту!
И тут только Симбирцев вспомнил: этим утром Люба ушла от него навсегда. Теперь он в статусе холостяка, а это означает, среди прочего, что ужин дома не ждёт. Посмотрел на часы: ого, без пяти двенадцать ночи! Уж полночь близится, а Германа все нет! В смысле, ужина. Всё закрыто, кроме круглосуточного кафе на Рижском вокзале. И он решил поехать туда.

ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 19/27.
Секретно!
Экз. 1. Агентурное сообщение.
Источник: агент «Мадонна». Принял А.К. Крастиньш.
Л.д. 35888 13 октября 1978 года.
С п р а в к а: сообщение получено в связи с выполнением агентом «Мадонна» задания по раскрытию автора антисоветской поэмы «О конвергенции». По мнению агента, автор поэмы Кандидов. Поэма является интеллектуальным глумлением над существующей властью, высмеивает необходимость идеологической  борьбы двух систем, призывает к пацифизму и аполитичности. Автор Кандидов пытается закамуфлировать антисоветскую сущность своего произведения, утверждая, что дело в ней происходит в далеком будущем. Однако, по прочтении совершенно очевиден тот факт, что данное произведение является критикой существующего в нашей стране строя, издевательством над его идеологическими лозунгами и насмешкой над советским народом. В случае нелегального тиражирования поэмы и ее распространения в высших учебных заведениях, идеологический вред ее для подрастающего поколения очевиден.
А.И. Кандидов, 15 октября 1955 года рождения. Уроженец г. Лиепая. Окончил филологический факультет Латвийского университета. Корреспондент газеты «Красный факел».
По учетам проверен. В антисоветской деятельности ранее замечен не был. Имел привод в отделение милиции в ноябре 1974 год за мелкое хулиганство, выразившееся в том, что на митинге в честь годовщины гибели Сальвадора Альенде, неся над головой плакат «Хунте – нет!»,  кричал вместе в сокурсником А.Б. Венгеровским: «Читайте газеты, они сеют разумное, доброе, вечное!». На плакате «Когда народ един, он непобедим!» в слове «непобедим», якобы случайно заклеил букву «Б» и вышло: «непоедим». После проведения с ним профилактической беседы, был отпущен. Дипломной работой его была серия газетных статей «Без борьбы нет победы!» о подпольной газете буржуазной Латвии «Яунайс коммунарс» («Молодой коммунар»). Благодаря профессору А.П. Григулису, который являлся руководителям его диплома, Кандидов имел возможность работать в спецхране, имел доступ к документам, не подлежащим разглашению. По всей вероятности, эта работа и подвигла его на написание антисоветских текстов.
Был в дружеских отношениях с Сергеем Замащиковым, бывшим инструктором ЦК комсомола Латвии, попросившим политического убежища в Италии. Замащиков склонял подчиненных девушек к аморальным деяниям, а также к оказанию сексуальных услуг руководству высшего звена  ЦК ВЛКСМ (Центрального комитета Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодежи), которые отдыхали на сауне в Юрмале. Есть сведения, что  Замащиков вывез на Запад микропленку с данного мероприятия.
А.И. Кандидов морально не устойчив, имеет многочисленные сексуальные контакты. Живет на даче редакции газеты «Красный факел» в Юрмале, по адресу: Дзинтари, Лесной проспект, 5.
З а д а н и е: Выявить все связи А.И. Кандидова.  Определить круг знакомых и друзей. Выявить, в каком объеме, и в каких аудиториях могли разойтись копии поэмы. Изъять уже имеющиеся копии поэмы. Пресечь возможность ее передачи за границу для печати в антисоветских изданиях. Установить, не собирается ли А.И. Кандидов выехать за границу, где он сумел бы продолжить свою антисоветскую деятельность путем написания материалов и литературных произведений, порочащих жизнь в СССР, критикующих советские власти и советский строй.
М е р о п р и я т и я:
- выписать задание на мероприятия «С» и «Т» с целью установления его планов, выявления связей Кандидова, а также для сбора информации о лицах, осведомленных о его антисоветской деятельности;
- разработать план мероприятий по вербовке Кандидова, используя компрометирующие его материалы, в том числе поэму антисоветскрого содержания «О конвергенции».
Оперуполномоченный 5 отдела КГБ Латвийской ССР, г. Рига, ст. лейтенант А.К. Крастиньш.
            
                Глава четвёртая
«ЛАЙ ДЗИВО КАРЛИС  УЛМАНИС!»

1.
«Минуте» (Минутка), ночной бар на взморье, в воскресенье вечером, да ещё не в сезон, пуст, в зале я и швейцар Карлис. Мы с ним пьём и говорим о жизни. Или молчим и каждый думает о своем. У меня такая традиция: когда на душе совсем херово, я иду к Карлису.
Выпить, денег занять, просто поплакаться в жилетку, Карлис для всего годится. У него на всё один ответ: «Не нравится? Чао, бамбино!». Швейцар (или по-простому, «вышибала») из него идеальный, мимо него мышь не прошмыгнет, потому что Карлис - это мощное сооружение под метр девяносто ввысь и чуть меньше вширь. Лицо крупной лепки, нос спелой грушей, полные губы, вывернутые, как у негра, уши-локаторы и большой лоб латышского мыслителя, какого-нибудь Меркеля, автора книги «Латыши». Каску немецкую на голову, винтовку в руки - и лепи с него смело легионера для барельефа статуи Свободы. Жаль, не встретил Карлиса его тезка, Карлис Зале, когда памятник ваял. Просто смерть фашистским оккупантам, а не швейцар! Потому-то его бар – как тихая заводь, ни тебе драк, ни скандалов. Знают люди, что чуть что – он тебя за шиворот, пинок под зад: чао, бамбино!
«По-криевиски» Карлис говорит правильнее правильного, кажется даже, что лучше меня, русского. Мать у него учительница, учит латышей моему языку и литературе в средней школе, она-то и привила сыночку любовь к русским писателям. Думала, вырастет мальчик, станет доктором, лечить будет детишек. Или учителем. А он вырос и стал вышибалой. Башка осталась при нем. С возрастом любовь Карлиса к полиграфической продукции и к печатному слову обрели странные формы. Карлис не просто перечитал в подлиннике всех русских классиков, считая, что перевод читать, это как целоваться в противогазе, а ****ься в скафандре, но и, посдирав с книг обложки, переплёл их сам на агрегате чуть ли не времен Гуттенберга, который нашёл на помойке, притащил на себе в дом по частям, отреставрировал и дал ему вторую жизнь.
В комнате его коммуналки на улице Авоту книжные полки ломятся от литературы в оригинальных ручных переплётах, аккуратно расставленных по цветам: красные томики – Чехов, чёрные – Толстой, белые – Достоевский, зелёные – Салтыков-Щедрин. Глаз не нарадуется! А на полках – ни пылинки, он вообще патологический аккуратист. Как солдат в казарме, сам всё моет, сам стирает, пылесосит, готовит, штопает, шьёт и даже вяжет – носки, свитера, шарфы; это надо видеть, как пальцы-колбаски этого исполина ловко орудуют спицами, просто цирковой номер! Слон, идущий по лезвию бритвы!
У него живописное жилище, отражающее мятущуюся душу, но тему своих метаний он тщательно скрывает и никогда не поймешь, какое у него в данный момент настроение. Раньше по стенам висели мечи, шлемы, латы, щиты, все бутафорское, он взял это барахло на время с Рижской киностудии, где работал и откуда вылетел пробкой, когда его чем-то разобиженная подружка накатала на него «телегу»: мол, реквизит им украден и прячет он его прямо на дому. Цена вопроса – двадцать копеек, вся эта рыцарская атрибутика из папье-маше, искусно раскрашенная под сталь ничего не стоит.
Приехали, забрали все это псевдожелезо, а заодно и всё, что плохо лежало, завели дело на бутафора Карлиса, а потом выгнали с работы «за утрату доверия». Разбираться не стали – хищение в крупных размерах, имея ввиду габариты, что ли, и даже судили Карлиса, дав условный срок.
После чего он сильно невзлюбил женский пол.

2.
- Лай дзиво Карлис Улманис! – этому антисоветскому приветствию он меня научил, чем втайне и гордится.
- Ар виен, ар виен, Кандидовс!
Перевод простой: «Да здравствует Карлис Ульманис, навсегда навсегда!». Это как «Хайль Гитлер» проорать на улице. Ульманис, как нас учили, был фашистским диктатором, в 1934 году захватил в Латвии власть, убивал коммунистов, гнобил русскоязычную прессу. Распустил парламент, отменил конституцию. Сам себя назначил президентом, а официально именовался «вождем и отцом нации». Всё как в Италии или в Германии, разве что евреев в пече не сжигал. Какая-то мода на перевороты! Дороги строил, призывал дарить книги школам, где учились. Известен был оригинальными афоризмами, ушедшими в народ: «Что есть – то есть. Чего нет, того нет» и «Наше будущее – в телятах». Когда 17 июня 1940 года в Латвию вступила Красная Армия, обратился по радио к нации: «Оставайтесь на своих местах, а я остаюсь на своём». Этого ему латыши простить не могут. Они почему-то считают, что тут вышла бы вторая Финляндия, что советские танки можно было остановить. Вряд ли. Ульманис – не Маннергейм, да и укреплений, как у финнов тут таких не построили. У СССР уже с 1939 года были в Латвии военные базы, какая война с русскими? А по большому счёту и воевать-то никому не хотелось. Я читал газеты буржуазной Латвии. Жили сытно, не бедствуя, всё было наперед расписано. Летом 1940 года многие богачи по привычке ехали в Ниццу, в Баден-Баден, в Альпы. Все думали, одни русские части сменят другие. Да и сам Ульманис сотрудничал с советской администрацией, подписал закон о борьбе с вредительством, абсолютно сталинский. Вышел в отставку 21 июля 1940 года и попросил советское руководство отправить его в Швейцарию. Отправили - в Туркмению, под конвоем. А там он подхватил дизентерию и умер. Где похоронен – никто не знает.
Родился фашистский диктатор Карлис Индрикович Ульманис в 1877 году в Курляндии, а работал, между прочим, в моей родной Лиепае, окончив курсы молочного хозяйства в Восточной Пруссии. Молочник, короче. В 1905 году  был заключен в Псковскую тюрьму за участие в революции, а когда освободился, уехал в Германию, тогда это просто было. Раз – и уехал, царь никого не держал. Оттуда в США, в штат Небраска, в Омаху. На молочной ферме работал, учился в университете, получил диплом агронома. Царь всех прощал, кто делал революцию, простил и Ульманиса. После амнистии 1913 года тот вернулся в Латвию, работал редактором журнала «Zeme» (Земля). Но революция, видимо, была в крови Ульманиса. В феврале 1917 стал заместителем комиссара Временного правительства в Лифляндии, был тут при немецкой оккупации, партию создал, «Крестьянский союз», а когда Ленин дал Латвии независимость, стал ее первым премьер-министром.
Старые латыши доказывают с пеной у рта, что при Ульманисе всё было хорошо, просто зашибись. Переворот? Ну и что, крови-то не было. Ну, тянул на себя одеяло и что теперь? Ульманиса люто ненавидят старые латыши-коммунисты, о которых я писал дипломную работу. Подпольщики буржуазной Латвии Розенталь и Бриедис в один голос доказывают, что он им жизнь испортил. В подполье загнал, прав лишил, многих посадил за решетку. А кое-кого убила его политохранка, например, комсомольца Фрициса Гайлиса. Убила и в окно выкинула, заявив, что это он сам на булыжник спикировал.   

3.
У швейцара Карлиса на счёт тезки другое мнение, которое расходится с официальным. Для него Ульманис – президент той Латвии, которой служили не страх, а за совесть его дед и отец. Оба в Австралии, между прочим и его зовут, но он не едет. Что я там, говорит, забыл? Родина здесь и вопрос закрыт.
- Ну, ко? Всё  скачешь, закис (заяц)? Мэс скреям, мэс скрэям па калним ун па лэям?
Это из его репертуара на Празднике песни: мы бежим, мы бежим по холмам и по долам.
- Чао, бамбино! Как поживает мадам Каплан?
С «мадам Каплан» мы заезжали к Карлису прошлой осенью, попить кофейку, поболтать. Я знакомил ее со многими своими друзьями, она со своими. Помню, как быстро Илона и Карлис нашли общий язык, как они принялись бурно обсуждать тему вышивания крестиком. Это ж надо уметь так быстро найти подход к человеку, раскрыть его душу, найдя больное место! Домовитый Карлис освоил эту технику, наплодив расшитых салфеток, подушек и подушечек с самыми разными сюжетами, забил ими до потолка свое жилище, а теперь собирался освоить технику шитья гладью, чтобы в свободное от работы время, как он объяснял Илонке, расшить простыни и рубашки.
- Карлис, а кем вы работаете? – спросила она его с нескрываемым любопытством. – Откуда такая любовь к вышиванию?
Карлис, которому она, судя по всему, понравилась и который хотел  произвести на нее впечатление, глянув на меня страшными глазами, мол, молчи, русская скотина, про бар, и, когда понял, что скотина будет молчать, стал важно надувать толстые щеки и пространно рассказывать о вкладе возглавляемого им (именно так он себя подал!) бутафорского цеха Рижской киностудии в создание фильмов «Слуги дьявола», «Слуги дьявола на Чертовой мельнице», «Армия трясогузки» и «Армия трясогузки снова в бою». Не распространяясь, ясное дело, что со студии его давным-давно попросили, и, видимо, опасаясь, что я выдам его швейцарскую тайну вклада, накладывал и накладывал мне, не глядя, вишневое варенье собственного производства, пока я не заорал, что хватит.
Говорить, не говорить? Ну, скажу: «Ушла мадам Каплан». Он спросит в своей манере: «Далеко? Или до обеда?». А я скажу: «Думаю, навсегда». И что? Пойдут слова сочувствия, всякие соболезнования, каких легко набраться в книгах и в кино: «Старик, не переживай, не ты первый, не ты последний». «Найдешь другую». «Знать, не судьба». «Наплюй, все бабы – ****и!». «Давай лучше выпьем». «Забудь её!». «Переключи внимание!». «Не задень рогами люстру!», «Уйди в работу, возьми повышенные обязательства!». «Запей!». «Займись спортом!». «Свинти в другой город». «Пошли её в задницу!». «Дай по роже, будет легче». «Не пытайся вернуть, единождый солгавший, кто тебе поверит». «Забудь, она порченый товар». «Спиши со счетов». «Выкинь из головы». «Поставь на ней крест». «Наплюй и разотри!». «Да ну её на хер, прошмандовку!». «Сними другую, оторвись по полной!». «Мне она сразу не понравилась». «Я так и думал, что этим кончится!».

4.
Кто через это прошёл, подтвердит: самое отвратительное во всей это истории с сочувствиями - хочется малодушно это слышать и слушать. Хоть с утра до ночи! Двадцать четыре часа в сутки! Новые ощущения, боль, которой не испытывал, мазохизм чистейшей пробы. И удивление – огромное, как необъятный океан – почему со мной такое? С таким хорошим? Такого со мной не может быть! Только с дураком-соседом!
Меня ж никто не бросал, - растерянно глядишь на себя в зеркало в поисках изъяна, - бросал только я, такой красивый. И ты теперь в полной жопе, как младенец, кинутый на порог чужого дома. Можешь  орать, можешь под себя ходить, полная свобода выбора. И как младенец, ничего не можешь сделать, чтобы восстановить статус-кво.
Пишущему проще. Он садится за машинку и свои мудовые рыдания воплощает в буквы и предложения. Как академик Павлов, который проверял на себе эффект влияния алкоголя. Сел напротив зеркала, налил стакан, и, сделав запись в тетради: «Первый стакан. 15-00. Реакция», выпил. После чего свалился под стол и уснул, ничего не успев записать. Проснулся трезвенником. Но собак, гад, водкой поил, не жалея. Еще и коллегам нахваливал четвероногих – вот этот был алкоголиком, погибал, а потом бросил! Так и я. Я где-то читал, что собаки, слизывая собственную кровь, сходят иногда с ума и не в силах остановиться, вылизывают рану до кости. И я - как та собака. Все-все вспоминаю до мелочей, чтобы понять – кто же эта женщина, с которой я жил и которую, выходит, не знаю. Если раньше я хотел выбить из головы мысли о ней, чтобы очистить мозг и сердце, забыть ее, чтобы не травить себя, не мучить свою исстрадавшуюся плоть, то теперь, когда я думаю, что ее чувства ко мне не были настоящими, я нарочно копаюсь в прошлом, как курица в навозе, искал подтверждения моим полозрениям, что меня водили за нос с первого дня, что она искусно играла в любовь и семью.
Но как только я потянул за незаметную ниточку, связанную с воспоминаниями о нашем с ней прошлом, накатилось жутчайшее чувство одиночества, такая тоска, что хочется выть, кидаться на стенку с рычанием, биться об эту стенку головой.
Ты меня обманула, дрянь, лрянь, дрянь!
 
5.
И вот накатывают волнами воспоминания о нашей с ней жизни и летит в бездонную пропасть сердце! Илонка стоит у гладильной доски, парит через марлю мои парадно-выходные кримпленовые брюки-клеш. Падает на пол марля, она ее не удержала в руках. Нагнулась, не сгибая коленок, халатик ее коротенький на высокой попе задрался, а под ним – нет трусиков и по всем дорогам «зелёный свет», дома она любила ходить без трусиков! Подкрадываюсь сзади, припадаю к ее спине, рука правая привычно скользит по ее животу, спускаясь к бедрам, левая шарит шустро между гладких ягодиц, но она, вдруг вывернувшись неожиданно резко, присев, словно напружиненная, замахивается на меня тяжелым утюгом:
- Уйди, дурак, ошпарю!
Я думал – шутит, за плечи ее тяну на диван, а она, зло и с силой  отпихиваясь, сквозь зубы цедит:
- Уйди, надоел! Когда ты научишься штаны гладить! Все мужики умеют, один ты – безрукий! Барин!
Когда же это было? В начале года. Мне бы догадаться, что всё  кончено, что она больше не любит меня, не хочет жить со мной, а я лез под её халат, распаляя свое желание, и чем сильнее она отпихивала меня, тем больше я её хотел. Я тогда силой свалил её на диван, коленкой раздвинул бедра, распахнул, разорвав, халатик, сорвал лифчик. Она встала потом, застегнулась, волосы собрала в пучок, затянула лентой и снова за глажку принялась, как ни в чем ни бывало. Сучка!
 - Илон, а может, в кино?
- Сходи.
- На «Фантомаса»? В «Пионерис»?
- Сходи один.
- Ну, как это, «один»? А ты?
- Ты же знаешь, что я не люблю кино? А потом, я занята. Гора белья!
Теперь-то я понимаю, чем ты была занята, какие мысли вились под твоей густой шевелюрой! Дёргалась всякий раз, когда в коридоре нашей коммуналки взванивал телефон. Она ждала звонка каратиста.

6.
- Миеру, миеру! (Спокойно, спокойно). Можешь ничего не рассказывать, эс вис сапроту, все и так видно. Бросила тебя тава лигава? Твоя невеста? Мадам Каплан? Ну и чао, бамбино! – говорит мне фашистский прихвостень Карлис. – И не жалей! То-то я смотрю, ты какой-то неухоженный, неприбраный. Ну, думаю, совсем его еврейская подружка разленилась, не смотрит за парнем, рубашка не глажена, пуговица отвалилась и другая, смотрю, на соплях держится. Давай, пришью, снимай.
- Что, прямо тут?
- А что такого?
- И голым сидеть?
- Ты кого испугался? Голубых тут нет, зато есть нитка и иголка. Снимай! Хочешь, ливрею дам? Швейцара?
- Давай.
Накрыл меня ливреей как коня попоной. Колючая, зараза и тяжелая.
- Ну, стасти, яунеклис, что там у вас случилось, рассказывай!  Разругались на смерть?
- Да нет, ушла к другому. Влюбилась и ушла.
- Ну и радуйся, что влюбилась! – говорит поклонник фашистского диктатора. - Баба с возу, кобыле легче, как ваши говорят.
- Какие наши?
- Русские. Оккупанты.
- Понятно, - отвечаю со вздохом, ругая себя, что затеял этот разговор. Только политики мне не хватало! Но подступает и подступает к горлу: надо, надо выговориться! А зачем? Смысл? Не лучше ли напиться и забыться?
- Водки? Коньячку? – Карлис, видимо, прочитав мои мысли, берет на себя роль утешителя и доброго дедушки, хотя старше меня всего-то лет на пятнадцать. Ну, точь-в-точь швейцар Морозов из ремарковской  «Триумфальной арки».
Я пожал плечами, думая, что если начну выпивать, то ведь и не остановлюсь, накачаюсь в зюзю, а потом изойду пьяными слезами.
- По чуть-чуть, ясное дело. Много и сам не дам, много нет. В твоём  состоянии алкоголь противопоказан. Когда меня бросила первая жена, я колол дрова всю неделю, без остановки. Всему хутору и еще трем соседским хуторам про запас. Такой был трабабах! Зато через неделю, когда меня спросили, как жену зовут, я её имени вспомнить не мог! Вот это терапия. Руки-ноги отваливались, зато все мысли ушли. Ну и, чао, бамбино! А напиться и блевать от жалости к себе это мелко.
- Водки.
- Слушай, а покушать? Антрекот очень вкусный, рекомендую! Как у мамы дома. Только для вас и только сейчас!
- Есть не хочу.
- Всё, любовная хандра его охватила. Угаснешь, если не будешь есть. На пустой желудок дурные мысли лезут. Давай, с картошечкой, а?
- А ты?
- Нэ, палдиес, я на ночь не ем. У меня и без картошки ряха, в дверь не лезу. Ну что, бамбино, с картошечкой, пока повар не ушёл?
- Уговорил, бамбино.
- Будь сделано. Любой каприз за ваши деньги!

7.
Легко поднял с лавки свое мощное туловище, полетел на кухню договариваться, чтобы товарища обслужили по первому разряду; насчёт «за ваши деньги» - враньё, все равно скажет официанту, чтоб вычли за антрекот из его зарплаты, да ещё на чай даст свой полтинник. Вот всегда так. Даже когда я с деньгами, пятерню свою растопырит: чао, бамбино, убери кошелёк, мы тут не обеднеем прокормить одного русского оккупанта за свой счет. Я его пугаю: в следующий раз приведу компанию  оккупантов, поглядим, как не обеднеешь. И не прихожу. Вот ведь странно, к нему хорошо ходить, когда плохо на душе, он как никто умеет успокоить.
- Если любишь, надо за неё побиться! – Карлис разливает из графина водку. – Страна советов, совет бесплатный. Вот и бейся! Со всем миром, с каждым встречным-поперечным. Как бился Дон Кихот за свою Дульсинею. Что бы я сделал на твоём месте, хотя мне твоё место не нравится и вообще, и в данном контексте? Занял бы тысячу, пообещал бы отдать две, купил билеты на Ту-104 и – чао, бамбино, на море, в Сочи  куда-нибудь, в Ялту, в шампанском купать, на звёздное небо смотреть! Затрахал бы до потери сознания, чтобы и встать не смогла…
- А потом?
- Пец там? – он почесал задумчиво свой огромный нос. – Велнс винь  зинь! Чёрт знает. Потом утопил бы. Да в том же шампанском. За измену. Если женщина изменила, она уже не твоя, забудь её, чао, бамбино! Зачем тебе рыба второй свежести. Тебе подлить?
« - Что это за водка? Польская?
- Латвийская. Из Риги. Лучше не найдешь. Налей себе…».
- Эрих Мария Ремарк, «Триумфальная арка». Пьют швейцар Морозов и доктор Равик, главный герой.
- Память у тебя, Карлис.
- Не жалуемся. Как в американской песне: ай донт ремемба нэймс, бат я ремемба фейсес. Не помню имён, бэт рожи помню. Ещё по одной?
«Бэт» – если по-русски означает «но».
А я прямо всеми фибрами ощущую подступающее к сердцу желание напиться. До одури и зелёных чертей. Меня от всех Илонкиных сюрпризов просто мутило. В такой оборот я с ней попал!
- Ну, ка? Вэл виену? Ещё по одной?
- Слушай, Карлис, а на хрен деньги одалживать, если утопить?
- Кого утопить, зачем утопить?
- Чтоб на Ту-104 в Ялту?
- Затем, бамбино, чтобы оставить себя мужчиной. Или так у вас не говорят? Не важно. Чтобы себя уважать. А не быть тряпкой. Понял, сынок? Выпьем за любовь! Иезерсим пар милестибу!   
Выпили «пар милестибу». Вздохнув, он вынул из заднего кармана брюк толстый кошелек, достал шесть хрустящих купюр по 50 рублей каждая, протянул их мне со вздохом:
 – Всё, что есть. С собой ношу, потому что своя жопа ближе к телу. Тут самое безопасное место после Сбербанка СССР. На мотоцикл копил, думал, что куплю на неделе красную «Яву», вот, с книжки снял.
- Это мне?
- Тэв, тэв, нем! Не яу Пушкинам.   
Моя зарплата за три месяца…
- Не-ет, - говорю, - Карлис, если на мотоцикл, я не возьму.
- Да бери, на чёрта мне мотоцикл, сам подумай? В дождь не поехать. Пива не выпить. Я лучше на «Волгу» буду копить, солиднее звучит, согласись, - «Волга»? Волга-Волга – муттер Волга. Бери!
- Спасибо тебе, Карлис. Отдам, как деньги будут.
- Значит – никогда.

8.
- Да ладно, чао бамбино, пожалуйста, чего там, когда сможешь и отдашь... Но с одним условием. Чтобы потом не предъявил мне претензий!.. А то начнётся, я ж знаю: ты, Карлис, меня сбил с панталыку, зачем дал денег! Я ж вас, русских, знаю, как облупленных. У вас натура такая, добра не помнить. Начнутся рыдания: зачем помогал, лучше бы я её  сразу в колодец и не мучился… Мой тебе бесплатный совет, Александрс: не женись вообще… Сапроти? Понимаешь?
- Как это вообще?
- Любовь и женитьба вещи несовместные, бамбино! Страдай, сходи с ума, слетай с катушек, режь себе вены, да хоть и горло, но только не женись!.. Всё исчезнет, как женишься, уйдет любовь, я знаю, я тебе когда-то расскажу. Раз и – чао, бамбино, нет её! Ибо, что такое есть супружеская жизнь? Коротко: обмен дурным настроением днём и дурными запахами ночью… Какой-то классик сказал. А всё почему? Потому что, как тот же классик добавил, «женщины никогда и не хороши, и не плохи – они гораздо хуже».
- Зачем тогда деньги дал?
- Это, как говорится, твое личное дело, выслушать и сделать всё  наоборот. Выслушал и теперь думай. Короче, вот деньги и, чао-бамбино, лети, орёл, в Сочи!
Легко ему говорить – орёл! Какой «орёл», если, видя её, я теряю присутствие духа? Забываю слова! Если, проходя мимо, опускаю глаза. Если всего переворачивает от звука её голоса, лишает сил.
- К кому ушла-то?
- В смысле?
- Человек хоть хороший? Серьёзный? Или так, перепихнуться и – чао, бамбино?
 Хороший? Серьезный? Эта тварь?
Знаете, что такое ламехуза? Не в курсе, что за зверь? Это такой червь, его ещё называют «смерть муравейнику»! Ползёт себе невинная дрянь по лесной дорожке, а муравьи её только и ждут. Сразу – хвать за жабры и к себе, чтобы из другого муравейника не перехватили. И начинают ей брюшко почесывать, потому что знают, безумцы, инстинкт им подсказывает, что эта милая сволочь выделяет сладкий спирт, муравьиную амброзию. После чего муравейник слетает с катушек и спивается. Драки начинаются между пьющими, смертоубийства, ну там, матку заодно кокают по пьяному делу, как кокнули тоже не по-трезвому русского царя Павла I в Инженерном замке; в общем, всё, как у людей. И если вы идёте по лесу и увидите засохший муравейник, тысячи трупиков вокруг него некогда трудолюбивого муравьиного люда, то знайте, тут побывала ламехуза, и сейчас она ползёт себе дальше, посвистывая и поплёвывая, в поисках новых жертв…
Не пускайте, дон Карлис, ламехуз, вот, что я тебе скажу. Гоните их от порога!

9.
В кафе у Карлиса тихо, думается хорошо, а пьётся ещё лучше.
- Не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски, - Карлис как умеет, меня подбадривает; я только что заметил, что первый графин уже пуст, что водка уже из второго, что на столе откуда-то колбаска на тарелке, сыр, селёдка. А сам Карлис тем временем вяжет трёхцветный шарф – полоса красная, полоса белая, полоса красная.
- «Динамо» Рига?
- Сам ты - «Динамо»! Флаг Латвийской Республики!
- Да ладно, какой латвийской? А серп и молот?
- Серп и молот в ваших бошках, а это флаг Латвии до русской оккупации.
Опять «оккупация»! Я поежился: сидеть Карлису в тюрьме за такие шутки.
- А сказал, по чуть-чуть, - говорю, чтобы отвлечь его внимание. Дай ему волю, начнет свою вражескую пропаганду: про бананы, которые тут копейки стоили, пока «наши» не пришли, про расстрелянных чекистами полицейских и высланных в Сибирь буржуев и банкиров.
Он поднял графин, посмотрел его на просвет и прокомментировал словами героя из «Белого солнца пустыни»:
- И что тут пить?
Плеснул в рюмки и пьяно попросил слово для тоста. Тост, говорит, литературный, только напрягу свои заспиртованные извилины.
- Читал Ирвина Шоу, «Молодые львы»? Не читал, вижу по глазам. Тогда слушай, что говорят умные люди про тебя и твою Илонку: «Женщина - это самая обычная ловушка… Презираю мужчин, которые жертвуют собой ради женщины, это самое отвратительное потворство своим слабостям… Будь моя воля, я сжёг бы все романы, все, вместе с «Капиталом» и поэмами Гейне…».
За это, говорит и выпьем! За волю! Вливаю в горло горячую лаву и говорю пьяно:
- А «Капитал» разве про любовь?
- Конечно! Всё про любовь!
- Кого с кем? Маркса с Энгельсом? Или наоборот?
- Наоборот.
 - Будь моя воля, сжёг бы на одном костре обоих.
- Маркса с Энгельсом?!
- Его и её. Привязал бы к столбу, на шеи доски с надписью.
- Он - «партизанэн»? – спрашивает Карлис с иронией. – А она - «юдэн»?
- «Предатели», какой «юдэн»! При чем тут «юдэн»? И запалил бы их не дрогнувшей рукой! Вот так!
- Эй, эй, не очень кулаком, стол казенный! И графин чуть не разбил. Совсем ты плохой!   
Занять тысячу? Отдать две? Да хоть миллион! Теперь-то мне кажется, что и тысяча – ничто, пыль, если только она согласится ехать со мной – да я их из-под земли достану, заработаю, в карты выиграю, украду, инкассатора ограблю, вскрою редакционный сейф, - пусть только скажет – да!
- Карлис, - говорю я, цепляясь за слова, чтобы не улететь в бездну. - А если нет? Я же умру, моё сердце не выдержит, нервы разорвутся в клочья и я умру!
- Не умрёшь, сынок, - говорит Карлис, укладывая меня на лавке и накрывая своей ливреей. – От любви еще никто не умирал. Спи пока, чао, бамбино! Ар лабу накти, бедный Ромео.
«…Потом из «Шехерезады» приходил Морозов, и они пили под чахлой пальмой в зале без окон, где только по стрелкам часов можно определить, настало ли уже утро. Так пьянствуют в подводной лодке…».
«Ар лабу накти» – это «спокойной ночи», перевожу я Карлиса на русский и проваливаюсь в тяжёлый нетрезвый сон. И снится мне не рокот космодрома, а то, как Карлис в богато расшитой ливрее швейцара и в немецкой каске на голове, мрачно улыбаясь, топит в ванной мою милую подружку и её нового дружка, и оба они размером с полено.
Кто вас так унизил, думаю я и отвечаю себе: да сами они и унизились.
- Слушай, Карлис, - говорю я, с трудом двигая шершавым языком, - а ведь если утопить, то на обратную дорогу - экономия?
Сказал и провалился в мягкий алкогольный туман. Сознание моё  отключилось навсегда.

Глава пятая
СИМБИРЦЕВ И ЖЕНСКИЕ ДЕЛА
 
1.
В кафе на вокзале было пусто. В углу у окна спал мужик с набором сачков и удочек, пускал пузыри и храпел. Рядом спала собака, тоже пускала пузыри и храпела. У двери трое молча дули пиво «алдарис». Влюблённая деревенская парочка пила кофе. Вернее, не пила, а таращилась друг на друга, сцепив под столом руки. Кофе уже остыл и в стаканах приобрёл унылый, скучный вид. Симбирцев заказал 100 армянского коньяка, два бутерброда с килькой и салат «Столичный». Съязвил мысленно: ужин аристократа или дегенерата?   
Утром Люба, как это сложилось за последний год, молча накрыла на стол, налила чай и сделала его любимые бутерброды – на белый хлеб с маслом кружками нарезанное крутое холодное яйцо. Завтракали они, как и спали – порознь. Приготовив, она уходила в комнату и ждала его, чтобы вместе ехать на работу. В этот раз всё было иначе. Вздохнув, словно решившись на что-то, она села напротив Симбирцева. Тот удивился, но сделал вид, что ему безразлично и погрузился в газету; утром он спускался к почтовому ящику, вынимал «Правду», «Комсомолку», «Советскую Россию», «Страж Балтики», а раз в месяц – журнал «Коммунист», подписка на который была обязательна для членов КПСС. Люба выписывала еще «Здоровье», «Работницу» и «Иностранную литературу». Утром Симбирцев только пролистывал прессу, а читал вдумчиво, иногда с карандашом, вечерами, если не застревал в управлении до глубокой ночи.
«Виктор, - сказала она ненатуральным срывающимся голосом, - нам нужно поговорить». «Говори», - буркнул, не отрываясь от газеты. «Так больше жить нельзя». «Как?». «Так, как мы живём. Порознь под одной крышей». Хотел ответить грубо – не живи, но смолчал, ждал продолжения. «Нам надо развестись», - сказала она твердо. «Разводись!». «Ты не волнуйся, квартира останется за тобой. Я перееду и заберу свои вещи. Я виновата перед тобой. Потом отнесу в загс заявление о разводе, чтобы ты не тратил время».
Симбирцев поморщился: как хороший музыкант не может слышать фальшивой ноты, так и он не выносил водевильной банальщины, киношных штампов в выяснении отношений. Дешёвое кино: «Шурик! У меня в кафе увели перчатки и я полюбила другого. Кто? Это кинорежиссер Якин! Ты спрашиваешь, где мы будем жить? Только ты меня пока не выписывай, всё-таки мало ли что может случиться». Он поднял глаза на Любу и впервые за долгое время их взгляды встретились.
В глазах жены были боль и какая-то безрассудная отвага. Она смотрела в упор, не отводя глаз. Глаза отвёл Симбирцев. Скомкал газету, встал и сказал: «Нам пора ехать». «Нет, - сказала Люба твёрдо. – Ты едешь один. Я взяла отпуск за свой счет. Чтобы всё оформить и переехать. А потом я или уволюсь, или переведусь из управления. И ты меня больше не увидишь. Прости, Виктор». Вздохнув, добавила тихо-тихо: «Если сможешь». «Как знаешь», - только и ответил Симбирцев, чувствуя, как слева в груди вдруг что-то потянуло, из-за чего стало трудно дышать. Но он силой воли заставил уйти боль и восстановить дыхание. Не получилось сказать что-то основательное, сформулировать серьезную назидательную мысль на прощание, которая бы ей запомнилась, впечаталась в сознание. Впервые за долгое время они разговаривали друг с другом и ему было непросто. Словно долго жил на необитаемом острове и забыл слова. «Прощай!», - только и нашёл, что сказать ей. «Прощай!», - прошептала Люба и, закрыв лицо руками, заплакала. Его передёрнуло: опять театральщина! Он оделся и вышел, сильно хлопнув дверью. Ну вот, Симбирцев, сказал с горечью,  входя в лифт, ты снова холостяк.
Внизу ждала служебная «волга». «А Любовь Иванну? – спросил водитель по привычке - Ждём?». «Нет, - сказал Симбирцев. – Ждать её не будем. Она едет в противоположную сторону».
По дороге он молча курил, сбрасывая пепел в открытое окно. Лицо горело; мать обычно говорила, что раз лицо горит, значит, тебя кто-то вспоминает. Ясно, кто. Сейчас ходит по квартире, собирает вещи в чемодан. А потом за ней приедет хлыщ в лакированных ботинках и в адмиральской шинеле, а вечером отметят первую случку в статусе свободных людей. А Симбирцев вернётся в пустую квартиру, зияющую брешами унесённого ею прошлого. Какие у тебя, Симбирцев, перспективы? Готовить себе ужин. Стирать и гладить рубашки. Полы мыть, платить в сберкассе за квартиру. «Надо снова научиться жить», -  вспомнил с горечью строчку стихотворения. Главное не запить. И не спиться. Не сойти с круга, как говорится. За это и выпьем. Сказал и ахнул коньяк залпом, занюхав его килькой. А потом долго сидел, размышляя о женской измене.

2.
Общество пытается искоренить измену в зародыше. Измена опасна как проказа, как малярия, как оспа и чума. Она рушит семьи, калечит души, она снижает производительность труда, порождая депрессию, апатию и неделание принимать на себя повышенные социалистические обязательства. Изменивший жене непременно изменит Родине и партии. Сопутствующие и производные измены – омут, верёвка с мылом, револьвер у виска, письмо в партком, хлопнутая залпом пачка сильнодействующего снотворного, бритва по вене, рельсы, кровь, пот и слёзы, несчастные дети: мама, где наш папа? Измена как тля разъедает главную ячейку общества и общество защищает себя, чем только может.
Логика жизни проста как яйцо: если каждая сучка будет безнаказанно бегать от одного к другому, задирая подол, всех не остановишь. Жизненное устройство не устоит и развалится, человечество скатится к каменному веку с его доступностью самки и жестоким отношением друг к другу самцов. Хотя, если точно, развал его начался с доисторического материализма, когда босоногая и голозадая дура Ева из любознательности вступила на стезю порока. Пока глупый Адам валялся под инжирным деревом, поддалась на уговоры змея-искусителя. Не оставляйте дур одних, учитесь у русского «Домостроя», конспектируйте его, заучивайте наизусть! Вот как решали предки вековечную проблему женской измены во времена деспота Ивана Грозного:
- загружали женку, как Золушку, не оставляя времени на «глупости»: «…и то бы знала же пивной, медовый и винный, и бражный, и квасный, и уксусный, и кислоштяный, и всякий обиход, как делают, и пивоваренный, и хлебный; и в чем что родится, и сколько из чего будет…».      
- обрубали возможное влияние извне: «…в дому песней бесовских и всякого срамословия, сама и слуги не говорила и не творила бы того; ни у кого бы не слушала. И волхвов и кудесников, и всякого чарования не знала бы; и в домы не пущали ни мужиков, ни женок». А чтобы держать жену в постоянном тонусе, давали ей ценные советы (под угрозой розг и холодного подвала): «…Жена обязана Богу и мужу угодити; и дом своей лобре строити; и во всем ему покорятися; и что муж накажет, то с любовью приимати, и со страхом внимати… иметь страх Божий, и телесная чистота… муж ли придет, гостья ли обычная придет, всегда бы над рукоделием сидела сама: то ей честь и слава, и мужу похвала».
Если и на улицу не пущать, и работой завалить, чтобы к вечеру едва ноги волочила, да еще вести на дому активную пропаганду правильного образа жизни, завесив избу плакатами: «Не балуй!», то какие измены?
Но сладок, сладок запретный плод, а дурной пример, увы, заразителен  и уже новая Ева наставляет рога новому Адаму - сладострастная дива по имени Елена идёт налево и оскорблённый Менелай, тряхнув рожицами, объявляет кровавую Троянскую войну. Беда в том, что порядочная, честная женщина простодушна и фантазии у неё незамысловатые:  приготовить мужу борщ, одновременно постирать пелёнки сына и сделать себе прическу. А та, что имеет болезненное пристрастие изменять,  обладает фантазией Жюля Верна, Айзика Азимова, Юлиана Семенова и Рабле одновременно, изворотливостью змеи, искренностью Римского папы и хваткой английского бульдога, думал Симбирцев.

3.
Именно такую заразу изобразил в своём романе «Бескрылые птицы» народный писатель Латвии Вилис Лацис. Никогда Симбирцев не читал латышей, а тут вдруг взялся, сказав себе, что психологию народа нужно изучать в том числе и через книги их популярных авторов. Открыл где-то в середине и неожиданно наткнулся на мерзкий образ некой Милии Пурвмикель. Просто тварь, пробы ставить некуда, бедному мужу изменяет направо и налево. Ясное дело, буржуазная Латвия, упадок нравов, но эта Милия из ряда вон. Хуже миледи из «Трёх мушкетёров», коварнее и подлее. Сломала жизнь милой, порядочной, но бедной Лауме, своей служанке. Лаума ждёт Волдиса, положительного латыша-боцмана с норвежской посудины «Сцилла» водоизмещением в три тысячи тонн. И пока тот кувыркался в морях, стала жертвой интриги богатой маньячки  Милии. Симбирцев аж рот открыл, читая. Нет, но просто детектив! Такого он никак не ожидал от хладнокровных латышей! Эта сучка Милия, изменяя мужу направо и налево, ясное дело, с богачами, заполучила венерическую болезнь. Мужу не призналась, лечилась тайно, а чтобы он не приставал, сослалась на женскую хворь. Тот, ни рыба, ни мясо, непризнанный гений, мучился, срадая от желаний. А она день за днём распаляла его похоть. Симбирцев аж в жар бросило, когда он прочитал, как ловко она это делала: «Милия встала и, накинув кимоно, пошла в ванную. Пурвмикель слышал, как она позвала прислугу и что-то сказала ей. Затем зажурчала вода. Пурвмикель старался не думать о том, что делалось за стеной, сердито повернулся на другой бок и с преувеличенным интересом стал разглядывать рисунок обоев. Но в ушах раздавалось журчание воды…
В злобном отчаянии он натянул на голову одеяло. В этот момент Милия вышла из ванной. Пурвмикель резко повернулся и лёг спиной к Милии. Но перед ним был зеркальный шкаф… Ему и  голову не приходило, что Милия сознательно позирует, с расчётом довести его возбуждение до предела. Как биолог-экспериментатор… Пурвмикель был для неё подопытным объектом, чем-то вроде лягушки. С хладнокровным любопытством она следила за действием тока, сотрясавшим тело испытуемого животного. Когда возбуждение мужа, по расчетам Милии, достигло предела, она оставила его одного…».
Но в том-то и дело, что не одного! Она наняла красавицу Лауму и оставила её наедине с ополоумевшим от желания мужем! И тот, конечно же, не сдержал себя, заглотнул крючок, изнасиловал милую безропотную девушку, едва они остались одни. А дальше – дело техники. Он обнаружил, что болен и Милия обвинила его в ****стве, в том, что подцепил гадость от служанки. Вместе они выгнали пинками ни в чем не повинную Лауму, та от всех волнений и померла. Боцман, узнав о смерти любимой девушки, пошёл в подпольщики. Такая вот мексиканская жаркая драма на фоне холодного Балтийского моря.         

4.   
После армии Симбирцев поступил на филфак Ленинградского университета, откуда и попал в школу КГБ. Предложили интересную работу и он согласился. Читать любил с детства, у отца была большая библиотека, ещё дедовы книги, много, правда, по юридическим темам (дед  был при царе уездным судьей). Собрание сочинений Толстого, все 30 томов перечитал даже с «ятями». И сейчас, думая об измене и уходе из его жизни Любы, вдруг вспомнил «великого старца». Во все века на стороне обманутого супруга тяжелая артиллерия мировой классики. Лев Толстой, нагулявшись в юности, порицает сексуальную невоздержанность Стива Облонского, в доме которого «все смешалось», едва всплыло, что супруг обманывает жену с гувернанткой. И хотя по-Толстому «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», из его писаний этого не следует. Обманутой мужем Дарье Александровне Облонской не менее больно, чем обманутому женой Алексею Александровичу Каренину. Тот, бедняга, потеряв из-за жены-изменщицы душевное равновесие, мажет, стреляя себе в сердце.
Толстой под старость много чудил. Убегал босиком от жены и детей, обещал свои накопления раздать крестьянам. Изучил иврит, читал в оригинале Талмуд. Видимо, начитавшись, провозгласил: «Анна Каренина – это я!» (есть, правда, версия, что «Наташа Ростова – это я!»). Мир затаился: уж не собрался ли вздорный старикан оправдать ветренную Анну? Но или сам классик спохватился, или Софья Андреевна поставила ультиматум, или какой-другой писатель дал подсказку, но указал Толстой изменницам единственный путь к исправлению – под товарный вагон. Станция Обираловка, ныне Железнодорожный. Что поезд – серый грязный товарняк, что станция, как и самое название – грусть, серость, убогость соломенных крыш, ничего не притягивает. Жалкий финал порочной, бесстыжей страсти.
Это тебе не с крыши Эмпайр Стейт Билдинг сигануть или со смотровой площадки «железного чудовища» Эйфеля. Или с макушки Домского собора, на крайний случай.

5.
У вокзального киоска толпились молоденькие латышки, смеялись, листали журналы. Журналов было много. Московские «Работница» и «Крестьянка», польские «Коbieta» и «Uroda», латвийские «Siviete», «Rigas Modes». С ярких обложек сияли девичьи лица, лучились улыбками, стреляли в Симбирцева глазками - голубыми, карими, томными чёрными, надували крашенные губки, играли бровями и поворотом аккуратно причёсанных головок. Глаза зазывные, порочные, откровенные. «Тьфу,  твою мать, самки, сучье отродье!» - зло прошептал Симбирцев. Чего ей не хватало? Трехкомнатая квартира, хорошая зарплата. Летом – Карловы Вары, Гагры, Сочи. Новый год, дни рождения, - всегда всё вместе, шампанское, селёдка «под шубой», салат «оливье», не такой, как сейчас в кафе – праздничный, богато приправленный майонезом «провансаль», шашлыки на Киш-озере, посещение «Юрас перле» и «Лидо», этих вертепов с голоногими красотками. Всегдашний тост: «За любовь и за Любовь!». Детей нет, живи и радуйся! А может, потому, что детей нет? О чём тут говорить? Сучка не захочет, кобель не вскочит. Видимо, захотела твоя Люба, мало ты её любил. И хотя Симбирцев, вглядываясь в обложки журналов, понимал, что всё это только мишура, дежурная фотосъемка, что у всех этих прекрасных красавиц такая же будничная жизнь, как у любой другой женщины в СССР, что у кого-то из них, наверняка, судьба не сахар, но одно раздражало - в глазах этих женщин не было той боли, что увидел  утром в глазах Любы. Не, но интересное дело: она изменила и у неё же – боль! А что остается Симбирцеву? Под электричку, как Анна Каренина? Мерзкая, гадкая изменница, не будет он её жалеть! Пережили блокаду, переживём и Любовь Иванну!

Гуляла девка с разным контингентом,
И было этой девке невдомек.
Что где-то покорялись континенты
Всего лишь из-за пары женских ног.
 
И, думая о женской измене в масштабе страны, даже в мировом масштабе, Симбирцев задался вопросом: подсчитывал ли кто ущерб от этой «пятой колонны»? Измена Елены Менелаю привела к Троянской войне. А сколько таких мини-Трой скрыты от глаз, сколько от них страдает семей, детей? И почему эта тема не становится предметом обсуждения и осуждения в партии, как та же проституция! Почему каждый должен справляться с этой болью в одиночестве? Нет, Симбирцев, надо смириться. Сжать зубы. Работать, не покладая рук. Какой ещё может быть рецепт? Книги читать. Ему вдруг захотелось прочесть хоть что-то на тему измен. Видимо, как защитная реакция. Увидеть, что у кого-то ещё хуже, кому-то ещё больнее. Спросить у киоскера: есть ли в изданиях о супружеских изменах? Хотел, но не спросил. У киоска толкались девчонки и он постеснялся. Представил, как начнут хихикать за спиной: у дядьки рога выросли! Обсуждать будут: старый дурак, раньше надо было жену стеречь! Или: от хорошего мужика жена не сбежит. Да мало ли, чего скажут.

6.
И вдруг услышал за спиной громкое, сказанное нахально и развязно: «А есть что-то об изменах? Как бабы мужей дурят? Про рога и рогоносцев?». Старый сыщик Симбирцев сразу уловил в этом голосе фальшь. Спрашивает между прочим, нарочито, а по всему чувствуется – его этот вопрос мучает. Видимо, бросила парня какая-нибудь красотка. А он переживает. А перед девчонками-латышками, что листали журнал «Siluett» Таллинского Дома моделей, строит из себя неотразимого Казанову. «Кто кому изменял? – спросил киоскёр. - Жена мужу или муж жене?». «Да какая разница!», - сказал парень и опять Симбирцев поймал его на враньё: разница есть. Тебе, тебе изменили. «Разница большая! – сказал киоскер, как будто подслушав мысли Симбирцева. – У женщин один взгляд, у мужчин другой». «Давайте женский! Посмотрим, с чем их едят». Киоскёр снял с витрины журнал: «В этом номере «Здоровья» 17 причин женской измены. Один рубль 70 копеек. По десять копеечек за одну причину». В голосе киоскёра Симбирцев уловил сочувствие. Интересно, прав я или нет, подумал Симбирцев и выглянул из-за журнальной выкладки увидеть парня. Они встретились глазами и Симбирцев дёрнулся: где-то он уже видел это лицо? У того был всклокоченный вид, небрит, глаза шальные. Явно, неприятности на любовном фронте. Нервно хлопал по карманам джинсовой куртки в поисках денег.
Взяв «Здоровье», обернулся к Симбирцеву:
- Дядя, закурить не будет?
 Симбирцев достал из кармана и протянул пачку «Родопи», в которой оказалась единственная сигарета и они заспорили – можно брать или нет? Точь-в-точь Чичиков с Маниловым: «Нет, нет, только после вас». Симбирцев настоял и, парень, взяв сигарету, пошагал к входу на перрон пригородной электрички. И всё-таки Симбирцев где-то его видел. Память у него цепкая. Если кого хоть раз встретит, уже не забудет. Но не вспомнил, где встречал. Со спины вид у парня был унылый и потерянный. «Пил, что ли? - подумал Симбирцев, запоздало потянув носом воздух. – Какой-то весь помятый. Так вроде запаха нет».
- Видимо, ушла от парня девушка, - услышал Симбирцев голос киоскёра. – Бросила!
- Почему так решили?
- Так это ж видно. По глазам, по всему. Как журнал просил, как про  измены кричал. На весь вокзал. Ясно, ему плохо, всё от неуверенности. Вот у вас, я вижу, кольцо на пальце. У вас, наоборот, всё хорошо, дом, жена. Вы разве станете кричать – дайте мне про измены! Нет, конечно. Вы скажете так: уважаемый, есть ли в журналах публикации на эту тему? Но не так же, как он!
- Да вы просто Шерлок Холмс, дедуктивный метод!
- Я-то? Да нет. Люди идут и идут. Я к ним прислушиваюсь и приглядываюсь. Могу с первого взгляда определить, у кого что на душе, какие проблемы.

7.
И всё-таки, где мог видеть Симбирцев лицо парня? Вспоминал, переминаясь с ноги на ногу у киоска под взглядом киоскёра – чего ищет на ночном вокзале прилично одетый человек? Может, стащить чего задумал? И тут Симбирцева озарило: так это же Кандидов, чью фотографию он тысячу раз разглядывал, листая его «дело»! На ловца и зверь бежит! Ошибся киоскёр, Холмс доморощенный. Не девушка от него ушла, земля из-под ног ушла! И это, его, Симбирцева, рук дело, его агента!
Нехорошая, гадкая мысль неожиданно посетила подполковника – а не поставить ли на место всезнайку-киоскёра? Щёлкнуть по носу Шерлока Холмса с Рижского вокзала! Надо же, хвастун! С первого взгляда он может.  А Симбирцева вот не определил!
-  Говорите, с первого взгляда? Ну-ну,  – усмехнулся Симбирцев. И добавил как-то мстительно, между прочим, не по-хорошему. - От меня, кстати, жена ушла. Сбежала с любовником. С утра съехала с занимаемой жилплощади. Как говорится, с вещами, на выход. Так что, извините, товарищ, не знаю вашего имени-отчества, вы - плохой физиономист. А колечко, что колечко?.. Меняю!
В нём вдруг проснулся русский купец-рубаха. Да и хрен с ним, с обручальным кольцом! Зачем оно теперь? Стал снимать с пальца, вспоминая, как носились с Любой в поисках нужного размера. Как обзванивали знакомых: как достать? где купить? А им в загсе дали направление в ювелирный, где они и купили без всяких хлопот. Кольцо, зараза, не снималось. Крутил, вертел, даже рубашка взмокла под пиджаком. Чтобы снять с пальца, приложил нешуточные усилия, крутил его туда-сюда, мысленно прощаясь навсегда – не с кольцом - с Любой.
Подкинул крохотный обруч на ладони:
- Давайте так. Я вам колечко, вы мне – журнал «Здоровье». Идёт? Где 17 причин женских измен. По десять копеечек за измену.
- Закончился журнал, - ответил киоскёр сухо. – Последний номер взял тот юноша. Хотите, догоните, купите у него.
«Догоню, когда надо будет, - подумал Симбирцев. – Обойдёмся без советчиков, дядя».
- Купите карточки «Спортлото». Есть «5 из 36», есть «6 из 45». По рублю штучка. Выигрыш шести номеров – 10 тысяч рублей или «волга». Выигрыш пяти номеров – 5 тысяч рублей или «жигули».
«Отвечайте нам, а то, если вы не отзовётесь, мы напишем в Спортлото», - вспомнил песню бунтаря с Таганки.
- Журнал «Наука и жизнь» советует заполнять карточки по диагонали или в одну строку. Или ещё столбиком. В Полтаве таксисты на десять тысяч рублей берут в складчину. По семь копеек мальчишкам платят, чтобы заполняли. И уже много раз выиграли. В понедельник розыгрыш.
- Кто возьмёт билетов пачку, тот получит водокачку! – хмыкнул Симбирцев. - С государством в азартные игры не играем, спасибо.
Киоскёр почему-то обиделся.
- Между прочим, «барабан счастья» создали в КБ Академии наук Эстонии. Там всё автоматически, уже не руками шары вынимают.
- Да хоть ногами! Не играю и всё!
- Знаете, вы мне мешаете, я закрываю киоск.
- Вот и обиделись, - тут в Симбирцеве проснулось великодушие. – Зря. Не переживайте. Ну, ошиблись разок, с кем не бывает?
Старика это заявление не удивило и с толку не сбило.
- Молодость, молодость, - покачал он седой головой. – Да я про вас  сразу всё понял. Вы только подошли, а я уже понял. И про вашу жену,  сбежавшую от вас - тоже.
- Интересно! – сказал Симбирцев с вызовом.
- Да ничего интересного! Вы б себя видели, как смотрели на девушек с обложек. Гадать не надо – от товарища недавно ушла женщина. Почему недавно? А кто ж на вокзал ходит ужинать? Вы ж из кафе? Видел, как входили. А туда кто ходит? Командировочные, да те рижане, кто ещё не придумал, как им одним? А что жена, это просто. Раз кольцо, скорее всего, жена. Из-за любовницы чего убиваться-то? Всегда можно новую найти, так? – Он вздохнул и стал складывать в стопки прессу, собираясь закрыть киоск. Симбирцев прибито молчал. Вот так фокус с разоблачением! В два счёта! Киоскёр усмехнулся, видя его смятение, глянул озорными глазами.
- Да ещё и матерились!
- Я-а? Да вы что! – Нет, ну это уже чересчур, подумал Симбирцев. Он что, ясновидящий? Вольф Мессинг?
- Про себя, про себя. Я ещё удивился: смотрит человек на журнал и матерится. А с чего материться, глядя на девушек? Ясное дело, шерше ля фам, ищите женщину!

8.
- Так вы и по губам читаете?
- Ну.
- А где же научились?
- Да в танке! – ответил киоскёр весело.
- В каком ещё танке?
- Т-34, самый главный танк второй мировой войны. Рации нет, шумно. А как дашь команду? Если надо «стоп» - водителю по кумполу. Если «вперёд» - ногой в спину. «Направо» - по уху с правой, а «налево», соответственно, с левой, - по левому. Рации же позднее у нас появились. Это у немцев всё было, даже уборные. И мы читали по губам, а уж без «ёб твою мать», какая война?
Ну, попал Симбирцев! Прямо как кур в ощип.
- А колечками зря разбрасываетесь, - подал голос киоскёр. – Один  знакомый тоже вот выкинул, от жены, обручальное. А сейчас жалеет. Ничего ж от неё не осталось. В Тельтове дело было, недалеко от Берлина, городок такой, район Бранденбурга. Слушайте историю, она немного на вашу похожа. Хотите?
Симбирцев пожал плечами: валяйте, мол.
- Город Тельтов находится сейчас на территории Германской Демократической Республики, - начал киоскёр свой рассказ. - Население около 20 тысяч человек. В годы войны тут были концентрационные лагеря. Один – для военнопленных, второй – трудовой, русских рабочих. Их гоняли расчищать Берлин после американских бомбежек. Мы вошли в Тельтов 7 мая 1945 года. Точнее, ворвались ураганом, знали, что там наши, была информация. Сразу пошли в сторону лагерей. Ну, солдатиков эсэсовцы расстреляли ещё ночью, до утра, говорят, пальба стояла и прожектора светили. Там никого уже не было. Мы боялись, что никого нет и в лагере для гражданских. Мой танк первым ворвался на территорию и мы, не сбавляя скорости стали валить по всему периметру вышки для пулеметов, колючую проволоку утюжить. Немцы сбежали, но и наших не было видно. Встали мы перед бараками и люки открыли. Я вылезаю на броню: нет людей! Ни одного человека. Как вымер лагерь! Неужели, думаю, и тут всех кончили? Никого ж, пусто! И тут, вдруг, какой-то гул неясный послышался. Всё сильнее, сильнее и вдруг, слышу - ор поднялся. Да такой, не поверите, волосы дыбом встали! В бараках закричали люди, женщины заголосили, дети. Распахиваются ворота и оттуда – как из разорванного мешка семена – женщины, дети, старики, – всё наши люди! В полосатых робах, бритые, страшные, лезут и лезут на броню: братцы, братцы, братцы! Ну, объятия, поцелуи, плач и крики… Ты откуда? Я оттуда. А ты откуда? Ну и, значит, лейтенант, сидя на броне, снял шлем и стал людей просить воды. Все закричали: «Воды, воды!» и кинулись искать воду. А он сверху всех спрашивает: может, видел кто его жену? И показывает фотографию молодой женщины: никто не встречал? Нет, отвечали ему, не видели, не встречали, такую красивую сразу, мол, вспомнили бы. А она была очень красивая. Коса русая, длинная-длинная, карие глаза. Но не суть.
Тут мужчина запнулся и замолчал, собираясь с мыслями.
В то, что было дальше, Симбирцев, расскажи ему это кто другой, не поверил бы ни за что. А всё было, как в плохом кино, когда дурак сценарист меньше всего думает об искусстве, а больше – чтобы слезу выжать у зрителя. Опять раздались крики в ближнем бараке, визг и видит танкист, как заключенные тащат к его танку красивую, хорошо одетую молодую женщину, у которой разбито в кровь лицо.
Та кричит, упирается, её бьют в спину, дёргают за косу.
- С фашистом жила, немецкая подстилка! Сучка!
Танкист оборачивается и лицо его мертвееет.
- Лена?.. Ленка!
- Сергей!
 - Хотите – верьте, хотите – нет, но это и была жена танкиста, о которой он ничего не знал целых четыре года и которую безуспешно искал во всех освобожденных насёленных пунктах СССР. Летом 1941 года она была вожатой в пионерском лагере в Белоруссии и, не успев эвакуироваться, попала к немцам. Тут на неё, настоящую русскую красавицу, положил глаз врач-нацист, и она уступила ему: я так понимаю, просто хотела выжить и мысленно уже навсегда простилась с мужем. Теперь они стояли друг против друга, глядя глаза в глаза, а вокруг недавно ещё ожесточенная, озлобленная толпа в полосатых халатах, утрачивала озлобленность и ожесточение. Русские люди как рассуждают: раз муж и жена, пусть сами и разбираться, кто с кем жил или не жил. Лейтенант спрыгнул с танка, обнял женщину и по его грязному лицу потекли слёзы. И она заплакала. Он прижал её к себе, гладил и гладил по голове, шепча: «Не плачь, Леночка!.. Не плачь, любимая, всё будет хорошо!.. Вот я тебя и нашёл… Как долго я искал, если бы ты только знала…». Кто-то в толпе попытался вякнуть: с немцем жила, пока мы тут горбатились, а он её по голове гладит… Ту, что вякала, свои же затолкали, заткнули, спрятали за спины... Танкист обнял женщину за плечи и сказал ей: «Пойдём!».
И они пошли за барак через расступившуюся людскую массу, а потом из-за барака раздался щелчок пистолетного выстрела. Когда сбежались люди, женщина была мертва, пуля попала ей прямо в сердце...
- Такой вот «шерше ля фам». - Киоскёр замолчал и стал молча снимать с полок журналы.
- Так это были не вы? – спросил осторожно Симбирцев.
- Я-то? Нет, тот из другого экипажа.
- А вы говорили что-то про колечко.
- Колечко-то? А, да. Какой-то дурак сердобольный снял с её пальца. И принёс танкисту. Ну, он покрутил, покрутил, и зашвырнул – куда подальше. В бурьян. Далеко-далеко. Теперь себя казнит: зачем я это сделал.
- А вас как зовут?
- Меня-то? Зачем вам? Впрочем, какая разница? Сергей Михайлович Горемыкин.   

9.
Вокзал – как безбрежный океан. Непредсказуемый, таящий неожиданности. Никогда не знаешь, что выкинет в следующую минуту, какой преподнесёт сюрприз, с кем столкнет нос к носу, на какую забросит  мель или когда налетит шторм и захлестнёт крутой  волной. Не успел Симбирцев свернуть к выходу, путь перегородила нетрезвая женщина в длинном грязном плаще и туфлях, на высоких, давно уже сбитых, поцарапанных шпильках. Пахнуло в лицо подполковника перегаром, запахом давно немытого тела.
- М-мужчина! Одолжите д-двушку на т-телефон. Бабушке позвонить.
Стоит, качается, глаза пустые, не мигают. Молодая женщина, лет 23-25. Некогда правильные черты лица, может и первой красавицы школы, института, маминой любимицы, подававшей много лет назад большие надежды. Длинные, нервические пальцы с обгрызанными, сломанными ногтями, когда-то знакомые с музыкальным инструментом. Может, даже и со скрипкой. Следы былой, день за днём сгорающей в парах алкоголя красоты, увядающая кожа дешёвой вокзальной давалки, тронутая тленом разврата, порока, беспросветности. Что-то такое щёлкнуло в голове Симбирцева, заставило остановиться. Никогда ранее не сделал бы этого Симбирцев, большой эстет, чистюля и франт. Какая-то щемящая, неясная грусть охватила его и возникла мысль дать ей денег.
Просто так, да пусть хоть и пропьёт.
- Развлечься не желаешь, к-красавчик?      
- А как зовут тебя, красотка? – в тон спросил Симбирцев, морщаясь от нестерпимого её запаха.
Вопрос застиг женщину врасплох. В её затуманенном дешёвым портвейном мозгу вдруг загорелся слабенький лучик живой женской реакции, губы на какой-то миг искривило что-то, похожее на кокетливую улыбку, но всё смазалось, стёрлось, мумифицировалось. В её глазах Симбирцев увидел почти физическую, тяжёлую, трудную, практически  безнадёжную попытку извлечь из полуразрушенного мозга крошечную здоровую клетку, хранящую информацию о реальностях прошлой жизни. И пожалел о своем вопросе. Но та сумела ответить, не до конца, видимо, пропилась.
- М-меня з-зовут М-мадонна!
- Ах, ёб твою мать, извините! – рассмеялся Симбирцев от неожиданности и театрально шаркнул ножкой. – Виктор Аркадьевич Симбирцев!
- Оч-чень п-приятно, Мадонна.
Её качнуло и Симбирцеву стоило усилий не кинуться ей на помощь, не поддержать за локоток. Мужская нормальная реакция. Да, но разве она женщина? К чёрту, к чёрту достоевщину, это лживое русское всепрощенчество вселенское, потом от запаха не избавишься!
Но чего не ожидал Симбирцев, что даже восхитило, так это – меня зовут Мадонна! Это вам не у Пронькиных на даче, вспомнил присказку матери. Всю жизнь пытался узнать, кто эти таинственные, явно не очень удачливые и везучие Пронькины, где они живут, да так и не узнал. Нет, но надо же – Мадонна. Чёрт побери!
- Рубль за м-море уд-довольствия. И 12 копеек на «алдарис».
Он полез в карман и первое, во что уперлись пальцы, было Любино кольцо. «Колечками обручальными не разбрасывайтесь!», - вспомнил наставления киоскёра и мысленно послал его, советчика: плевать! Не станет он хранить память об изменившей женщине, которую глубоко презирает.
- Сколько тебе лет? – спросил женщину, решившись на что-то.
- В-восемнадцать уже есть, не б-боись.
- Я не о том. День рождения когда? Какого числа?
Кажется, не поняла, что спросил.
- Паспорт есть?
- А ты разве м-мент?
- Не мент. Я хочу знать, когда у тебя день рождения?
- С-сегодня.
- Ой, врёшь!
Она достала из кармана плаща грязный, замызганный паспорт, протянула Симбирцеву.
- Открой сама!
Ту опять качнуло в сторону, она оступилась, подломив ногу на каблуке и уронила паспорт на половую плитку.   
- Вот чёрт! – ругнулся Симбирцев. Вытащил свежайший, не разу не тронутый носовой платок, поднял им паспорт: Краснова Любовь Ивановна. Нет, ну надо же, и снова - Любовь Ивановна! Наваждение какое-то, никуда от неё не деться! 1954 года рождения, русская. Место рождения: Псков, Российская  Федерация. Зарегистрирован брак с Красновым И.Н. Расторгнут брак с Красновым И.Н. Отдел записи актов гражданского состояния города Огре. Место прописки: общежитие Огрского трикотажного комбината. А дата рождения - 29 апреля. Надо же, не соврала!
- Любовь Ивановна? – позвал, произнеся имя-отчество с остервенением, не мог больше слышать. Не мог думать про жену, про её  шашни, её уход, её глаза, полные боли. Нет её, забудь! Напрашивалось что-то, что поставит жирную точку в этом дне. И он придумал.
- Руку вытяни, Любовь Ивановна!
- З-зачем? Я ж ничего не сделала! - захныкала ненатурально, смотрит глазами лживыми, трусливыми, льстивыми. Вот она, порочная порода женщин по имени Любовь!
- Да не бойся, говорю, вытяни. Правую!
Она медленно протянула правую руку с грязными ногтями. Пальцы дрожали, да и сама она вся тряслась. От алкоголя? От страха? От холода? Он ловко надел ей на палец золотое обручальное колечко, подарок Любы.
- Вот так вот. Венчается раба божия Любовь и раб божий Виктор! С днём рождения, Любовь Ивановна! И – прощай! Бросай, дура, пить и езжай к маме в свой Псков. Начни новую жизнь, пропадёшь ты тут, в Латвии!
И пошагал к выходу из вокзала.

Глава шестая
МНЕ ПРЕДЛАГАЛИ УВИДЕТЬ МИР

1.
Как стереть из памяти прошлое? Казалось, что просто, взял и забыл. Но на самом деле - мучительно трудно! Воспоминания идут и идут волнами, как штормящая Балтика набегает осенью волна за волной на прибрежные дюны, на пустой юрмальский пляж с его кабинками для переодевания, в которых дырок для подглядывания за девчонками такое множество, что напрашивается мысль, а не расстрелял ли эти кабинки  какой-нибудь безымянный злодей из АК-47; покосившиеся детские качели-карусели, провисшие волейбольными сетки не прибавляют оптимизма. А волна идёт за волной, выкидывая на берег то мусор, то янтарь. И в моих воспоминаниях – то мусор, то янтарь с запёкшимися внутри мошками многочисленных действующих лиц моего романа с жидовкой.
В конце 1978 года Илонкины еврейские друзья как с ума посходили – ехать надо, надо ехать! Едем, скорее едем! Едем, едем, едем в далекие края, хорошие соседи, отличные друзья! Пока можно, пока шлюзы открыты! Собирались у телевизора, когда шла программа «Время» и начиналось: а вдруг Симу случайно покажут, он в Израиле танкист! А как там Сема? А как там тетя Сима! А Срулик Козловский? Сектор Газа, сектор Газа, Галанские высоты, Моше Даян, Голда Меир... Голда Меир – это да, киббуцца – это дело, Арафат – это не дело.
Он – еврей, она - русская - и что ви думаете? Не считается евреем! Только по матери, только по матери! Через Вену в Нью-Йорк! Через Рим! Там специальные фильтровочные пункты, там учат английский, там наши, нам помогут!
А я – как Штирлиц внедренный, голый гой среди еврейских волков! Или гей? Илонка тоже принимала в этих разговоров живейшее участие, выспрашивала какие-то подробности, на телефоне висела с подругами – часами про какую-ту Ванду, которую не пустили, про какого-то Мотю, у которого где-то на Манхеттене русский ресторан, не то «Икра», не то «Колбаса», куча денег и целых три почти новых автомобиля – «Бьюик», «Форд» и «Тойота»! Про то, как продать тут квартиру и как жить на пособие там.Только летят из всех углов как крупнокалиберные пули:
- Зай гезунд! Зай гезунд!
- Это по-каковски? – спрашиваю Илонку. - По-еврейски?
- Сам ты «по-еврейски»! – смеётся она. - Милый, ты про евреев вообще ничего не знаешь, нет такого языка, еврейского.
- Жопа есть, а слова нет? Евреи есть, а языка нет?
- Дурачок ты мой, это - идиш. А зай гезунд – будь здоров!
- Так ты идиш знаешь?
- Немного. Каждый еврей немного знает идиш, что тут такого?

2.
Раз закинула удочку, прильнув посреди улицы.
- Уедем?
- Куда это? На взморье?
- В Израиль, дурачок! Я тебя выучу на идиш. А хочешь – прямо в Америку? В Нью-Йорк? Там же много наших! На Брайтоне одни русские, в смысле, евреи из Союза. Есть и не евреи. Или в Австралию?
(- Австралия! Конечно же, Австралия! - вскричал Паганель. - Как же я не понял, что – Австралия?).
Австралии мне только не хватало для полного счастья! И кенгуру в подруги вместо родины? Я, если честно, обалдел от такого предложения. Ничего себе, думаю, открылись возможности для евреев. За границей никто не был ни разу, а тут – куда твоей душеньке будет угодно! Но без права возвращения. Обратной дороги нет! Хочешь и ты так?
- Ну, поедем, Сашка! Я уже всё продумала. Продам комнату, мебель, книги. У меня от бабушки украшения разные. Там ещё помогут. Когда мы ещё мир увидим? Мы же дальше Юрмалы никуда не выезжали. А жизнь пролетит как миг. И ведь выезд закроют, все так говорят. Ну решись, милый!
Господи, что я тогда понёс! Что я - русский, что корни мои тут. Что Родина одна и её не унесешь на подошвах башмаков, что лучше – где нас нет, и – ёб твою мать! – про звериный оскал империализма даже вставил – заманят вас туда, мол, а потом – на панель пойдёте, чтобы прокормиться! И Высоцкого приплёл, которого стошнило в мясном магазине Парижа, когда он увидел это нечеловеческое изобилие еды – 400 сортов мяса и колбас; в нашем гастрономе «КолбАсы» только название во множественном числе, хорошо, если вообще один сорт есть. И что теперь, из-за колбасы терять честь и совесть? А потом, «там хорошо, где нас нет». Тот же Высоцкий, уж как рвался на Запад, а вернулся и написал: «Ах, милый Ваня, мы с тобой в Париже, нужны как в бане лыжи». И негров там вешают, и работы там не найти. Ужас!
- Неправда. Ты бы работал там в русской прессе, - не отставала Илонка, решив, видимо, что ради неё я готов стать изменником родины. – В Америке много русских изданий и нужны пишущие люди.
- А ты?
- Что «а ты»?
- Ты-то там чем будешь заниматься? Я – в газете, а ты?
- Какой ты смешной! Будто в Америке нечем заняться!
- Нет, а всё-таки? – я закипал понемногу. - Посудомойкой? За старыми пердунами ходить? Окна мыть, машины? Или на панель?
- Господи, там все устраиваются!
- Ну да, - говорил ей зло. – А фамилию я возьму твою? Не Кандидов, а - Каплан? Александр Каплан - зай ге зунд и сбоку бантик! Моя бабушка, господа, стреляла в Ленина. Её за это не кормили большевики. Подайте на пропитание! Сын лейтенанта Шмидта Шура Балаганов? По его пути предлагаешь?
Почувствовав иронию, не стала тему развивать. Умная. Вот тебе, думаю, Илона, и весь сказ про отъезд! Да скажи она это сейчас, когда уходит от меня, помани самым маленьким своим пальчиком, я бы на край света кинулся, очертя голову, родину бы предал и продал за тридцать копеек, лишь бы рядом с нею, лишь бы тепло её пальцев чувствовать в своей руке, обнимать ночью её плечи!
Теперь понимаю запорожского хлопца Андрия с его страстью к гордой польской панёнке! На смерть, на бесчестие готов пойти, даже грозный  папаша  не остановит, да хоть всех созывай, всю запорожскую Сечь, буду биться с тысячами за свою любовь!..
А тогда мы насмерть поссорились из-за Израиля.
Мне уехать? В Землю Обетованную? Да я лучше во дворе в песочницу лягу! Как могла, как посмела, как решилась такое предложить! Мне, комсомольцу? Не знаю, но теперь-то, по прошествии времени, кажется, что тот наш разговор, – какой там разговор, - целый скандал тогда разразился, стал последней каплей. Она на меня посмотрела как-то отстраненно, словно бы впервые увидела и пожала плечами. Видимо, себе на какой-то вопрос ответила. И не в мою пользу был тот ответ, явно.

3.
…Вот тут в углу моего кабинета, валялись в пыли сорванные с её ног чулки и пояс, когда я взял её силой посредине рабочего дня, когда за дверью носились выпускающие с газетными полосами, искали меня, барабанили изо всех сил в дверь – горел номер, а я в этот момент грубо входил в неё, распластав на грязном полу, и глаза мои застилал пот.
«Милый, ты что, милый, ты с ума сошёл!» - шептала она, вырываясь. – Сейчас войдут, милый!»
Её громкий, жаркий шёпот, то, как, извиваясь всем телом, хотела она выскользнуть из-пол меня, возбуждало гораздо сильнее, чем если бы мы были в её квартире, где за дверью неслышной тенью бродит живой призрак дедушки Абрама, и, как мне кажется, бормочет себе под нос вековечное: «To be? Or not to be?».
Всё было бы скучнее, прозаичнее, раздевайся она сама перед тем, как надеть ночнушку и, скользнув ко мне под одеяло, греть свои замёрзшие ступни о мои ноги – теперь же я задирал ей лифчик, освобождая тугие груди, трусики я снял только с одной ноги, чтоб не мешали раздвинуть ноги. Потом я заставил сесть на меня сверху, и лёжа на полу, поднимая и опуская её, держал подмышки, чувствуя спиной стыки плохо пригнанных досок, окурок вклеился мне меж лопаток, я ощущал его грязный бугорок мокрой, потной спиной – происходи всё это дома под монотонное журчание ежевечерней нашей беседы, разве ж испытал бы я такой азарт, такое ни с чем не сравнимое удовольствие, замешанное на риске, опасности и желании, я делал бы привычную работу, хорошо ли, плохо, но монотонно, автоматически и ничего, кроме раздражения, усталости и досады, ничего кроме обязательности, рутины не было бы в этом во всём – опасность оказаться разоблачённым, страх наказания, риск, вероятность  быть застигнутым врасплох, на полу кабинета, придавали какие-то невиданные до сей поры импульсы моему телу, моим губам и рукам.
Я задрал её юбку, я вошёл в неё с такой неистовой силой, что из груди её вырвался крик, и она кусала кулак, чтобы не кричать, когда прыгала на мне, пружиня о мои бедра, а вода в графине на столе плескалась в такт нашим движениям, всё сильнее и сильнее, и брякал стакан о графин, словно бы ехали мы в поезде, колеса которого бились на стыках.
Потом я вышел из неё, чувствуя, что близок заветный финиш, я взял её голову обеими руками, стал клонить ниже и ниже, пока лицо не уперлось в мой член, мокрый и потный, мне вдруг захотелось, чтобы вырвавшееся из него брызнуло в её рот, - раньше мы никогда этого не делали, она затрясла головой, противясь, она не хотела этого, не умела, считала извращением, я настаивал, я просил, умолял, унижался, ругал её  грязно последними словами, я насильно тыкался в сжатые зло губы; поперхнулась, её, бедную чуть не вырвало на меня.
Что я ей тогда говорил? Что отвечала она?
Но разве это теперь важно, когда перед глазами её голые ноги, когда я вижу, куда не посмотрю, как, стирая с лица серые капли моей тогдашней страсти, прижимает она локтями свои груди?
Локтями свои груди… От трёх этих слов, составленных в одно предложение, можно потерять сознание или сойти с ума.

4.
Но не потому я скандалил, что меня хотели утащить за рубеж. В  наших отношениях наступил какой-то странный период, довольно длительный, тягомотный, когда всё в ней стало раздражать и она словно бы нарочно делала так, чтобы вызывать во мне это раздражение – словами, походкой, этими бесконечными телефонными переговорами с подругами про уехавших и оставшихся, - мы прожили немного, так и не решившись зарегистрировать наш гражданский брак, словно бы для себя уяснив, что связь наша временная, что мое нахождение в этой еврейской общаге рядом с её родичами – не надолго, мы словно бы подписали мысленно какую-то тайную конвенцию, что, встреть я или она кого-то, мы разойдемся мирно, полюбовно, без претензий и объяснений. Так мне, во всяком случае, казалось.
               
                С еврейкой бешенной
                На яростной постели…

Нет, не то, не могу вспомнить. Я искал эти стихи, искал, но нашёл совсем другой перевод бодлеровского вопля:
               
                С еврейкой страшною
                Мое лежало тело
                В безрадостную ночь,
                Как возле трупа труп,
                Но распростертая вблизи
                Продажных губ
                Печальной красоты оно хотело…

Критики скажут: во, бля, как это глубоко! Но тот вариант, который я хочу вспомнить, всё-таки точнее и правдивей о нашей с Илонкой связи. Хотя, какая это, в сущности, головная боль, баба-еврейка! А может, говорю я себе в сто первый раз, всё потому и случилось, что она - еврейка! Прав этот дремучий таксист Стас? Накаркал, гад с шашечками! Я готов искать любое, самое невероятное, чудовищное по форме и смыслу оправдание её измены, я даже готов поверить дураку Стасу, что все они такие с русскими.
До Илонки у меня был опыт отношений с девчонкой не русской национальности. И чем же всё закончилось?
Сейчас расскажу.

Глава седьмая
NEVAR BUT! МЕЖДУ ПУШКИНЫМ И РАЙНИСОМ
(Опыт жизни с латышкой)

1.
В школе нас было трое - закадычных, не разлей вода друзей-приятелей: я, Витька Бурлов, он же Бурлик, который стал офицером-подводником и Мерзлик, Валерка Мерзляков, который сейчас пребывает в местах не столь отдаленных за жестокое избиение неизвестного гражданина; всё к тому и шло ещё со школы. Валерка в 17 лет стал  вылитый Марлон Брандо из американского фильма «Погоня», где тот играл шерифа, которого в начале зверски избивают бандиты, а в конце зверски избивает бандитов он: светловолосый, прямой римский нос, крупные черты лица, тяжёлая челюсть легионера, олимпийца, гладиатора. Его можно выставлять в кабинете анатомии, как наглядное пособие: «хомо сапиенс идеальный». Но только по форме, потому что сапиенс этот не совсем разумный, так как был у нас Мерзлик круглый двоечник, умом не блистал, напоминая развитием героя моего любимого романа Шуру Балаганова («Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья?». «Сто рублей!» - ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой); ясное дело, назови я так Мерзлика, он бы мне этого не спустил, а чего хотеть, если папа его по тюрьмам за драки-кражи, мама – уборщица и алкашка, подъезды моет. Какое тут развитие, куда и откуда?
Я и сам отличником не был, мне было скучно учиться, но у меня какая-то феноменальная память: если я что услышу или прочитаю, могу, если спросят, страницами шпарить наизусть. У меня и кличка была в школе из-за этого соответствующая - «Ходячая энциклопедия».
Мерзлик мне покровительствовал, считал, что я далеко пойду, если «милиция не остановит», что из меня выйдет какой-нибудь охрененный шифровальщик или аналитик для нашей советской разведки и, поскольку он был настоящий патриот своей страны, то меня от всех защищал, хотя однажды, а это было в девятом классе, и сам на меня поднял руку.
Вот из-за чего. Красив был Мерзлик, собака, как Аякс, как Геракл, как греческий бог Апполон, как герой «Илиады» («Бессонница, Гомер, тугие паруса. Я список кораблей прочёл до половины»), глаз не отведёшь! Грудь колесом, мускулистые длинные ноги, плечи широкие, а на животе, на котором нет ни единой складки жира – ровный рельеф пресса, как у настоящего культуриста. Его не выгоняли из школы и не оставляли на второй год, потому что Мерзлик защищал цвета нашей имени Иманта Судмалиса во всех спортивных дисциплинах – бокс, футбол, баскетбол, гребля, волейбол и даже новус... В школе он был выше на голову самого высокого учителя, а нас поражал своей безудержной храбростью и отвагой на всех фронтах, в том числе и на фронте сексуальном. Мы-то ещё  пацанами были, никто из нас, кроме как со своим кулаком не получал сексуального удовольствия, девчонок мы все боялись и сторонились; все, кроме этого верзилы Мерзлика. Он-то не боялся ничего! В сочинении на тему «Кем ты хочешь стать?», написал: или таксистом или вышибалой.
От его рассказов, как сунул руку «под капрон» на кинопоказе не девчонке даже, а молодой женщине и «та, закрыв глаза от удовольствия, стала постанывать», мы просто лишались чувств. Врал Мерзлик? Правду говорил? Не знаю, но очень хотелось верить, что не врал.
Было сладостно сознавать, что ты лично знаком с парнем, который мог – ему это не фиг сделать! - залезть всей пятерней «под капрон» женщине в общественном месте… В драках с «лабузниками» Мерзлик был в первых рядах и своими огромными кулачищами молотил их челюсти и носы направо и налево за троих. «Лабузниками» мы звали латышей. От латышского «labа» - в пользу, для блага или «labi» - хорошо. «Lаb rit!» - «доброе утро», «labdien!» - добрый день, здравствуй!
(«Цик макса творог?». «Рубль сорок!». «Капец так дорог?». «Потому, что labs творог!». Перевожу: «Цик макса» - «сколько стоит?», «kapec?» - почему? Лабс творог – хороший творог. Когда рифма, легче слова усваиваются. «Свейки, еврейки!». При чём тут «еврейки»? Да не при чём, просто «свейки» по-русски привет. Так и разговаривают русские с латышами на тарабарском наречии).

3.
Побоища с латышами были грандиозные, иногда и школа на школу. Наш вождь Мерзлик использовал тактику «выжженной земли», как американцы во Вьетнаме. Когда малышня разбежится по домам и останутся только старшие, человек пятьдесят русских сбегаются изо всех углов и берут в осаду латышскую школу, не выпуская никого. А Мерзлик командует: «Пленных не брать!». Ещё мы пропуская их сквозь строй, если те шли на прорыв. Если не выходили скопом, а посылали разведку или просто высовывали нос, сразу получали по башке и бежали в кровавых соплях назад, под защиту крепостных стен. Обычно это кончалось тем, что латыши вызывали милицию; заслышав вой сирены, мы разбегались по району.
Как-то вечером мы взяли в осаду одну из школ на окраине города. Накостыляли тем, кто был во дворе, те попрятались за двери, заперли их на засов, повылезали на подоконники второго этажа и стали обзывать нас сверху разными там «свиньями русскими», «оккупантами», «дерьмом» и все такое. Они все упёртые в этой школе оказались, эти латыши, могли ведь запросто милицию вызвать, но проявляли непонятные для нас тупость и упрямство, прямо, как первохристиане какие-то; лезли на наши кулаки, получали хорошо по мозгам, снова прятались за дверью, приходили в себя и шли в наступление снова.
К вечеру, когда стало темнеть и всем уже очень хотелось жрать,   латыши выслали парламентёров, чтобы мы пропустили их девчонок, их там полно было, мол, им всем надо домой, многие испуганны и плачут от избытка чувств. Короче, никто не хотел умирать. Мерзлик, обзлённый, что латыши не сдаются, сказал в ультиматичной форме: или все пусть выходят на хрен на честный бой, даже девчонки, или все они подохнут в этой школе от голода, холода и страданий.
Тогда вышел их вожак, которого звали Янка и предложил Мерзлику драться один на один. Как Пересвет с Челубеем на Куликовском поле! Если побеждает Янка, мы отпускаем всех, больше никого не трогаем и пароваливаем отсюда навсегда. Если же побеждает Мерзлик, то… Тут их вожак посмотрел в глаза Мерзлику прямо и зло, и сказал, коверкая русские слова:   
- Я быстрее умирать, чем ты победить!
Ну, Мерзлик только ухмыльнулся на эти слова, и, не размазывая кашу по столу, не готовясь, без разворота, сходу нанёс резкий удар латышу в челюсть. В принципе, это был смертельный удар, Янку он по стенке размазывал, но тот, вот ведь, зараза вёрткая, успел в какую-то долю секунды уклониться и ответно врезать Мерзлику кулаком по затылку. Был он одного роста с Мерзликом, но только худой и длинный, зато ловкий, собака, как обезьяна. Он ещё пару раз дал Мерзлику по башке и в поддых, прежде чем тот встряхнулся, и, видимо, осознав, что противник не лыком шит, перестал рисковать, принял стойку и стал прыгать перед Янкой, как на ринге.
И все-таки пробил защиту латыша – дал тому страшным хуком в скулу, от чего тот покачнулся и упал на колено. Из носа у него хлынула кровь на белую рубашку со шнурочком, завязанным в узелок вместо галстука, это у них, латышей, такой стиль народный, если рубашка, то такие шнурки на шее.
Мерзлик поднял руки к небу и заорал во всё горло: «Капут лабздухам!». Просто Кинг Конг какой-то, Тарзан Вайсмюллера, жуткое зрелище! Но латыш, гляжу, сдаваться не собирается, он снова встаёт с колена; упёрся правой рукой об асфальт, тяжело подтянул непослушное тело и поднялся, качаясь, на нетвердые ноги.
- Так тебе мало, лабздух! – заорал Мерзлик и снова из всей силы двинул латышу в лицо.
Тот покачнулся, но не упал. Мерзлик ещё раз ему дал и точнехонько в правый глаз. Тот опять качнулся, но снова устоял. Урбанский, фильм «Коммунист», хоть и латыш! Опустив руки, стоял, качаясь, лицо у него было хорошо разбито, и при каждом ударе, сплюнув кровь, он говорил Мерзлику одно и то же:
- Krievu cuka! Я тебя найти и убить! Krievu cuka! Я тебя найти и убить!

4.
Все стояли вкруг и глядели тупо, подавленно, испуганно на эту расправу, сбившись в общую кучу – и русские, и латыши, и никто не мог понять, что с этим всем делать: один бьёт, другой только кровь и зубы сплёвывает и не отвечает на удары. А Мерзлик, когда ему что-то говорят неприятное, просто звереет, он может даже убить, ему никого в такой момент не жалко и тормозов у него нет. Он латышского не знал, но то, что «krievu cuka» означает «русская свинья», понимал хорошо. Он и бил латыша за эту «русскую свинью», бил методично, жестоко, безжалостно, а тот не сдавался, качался, как кукла туда-сюда и не падал, и это, наряду с «русской свиньей» распалило гнев Мерзлика на всю катушку.
И вдруг я вижу, как за спину латыша на полусогнутых подбирается «шестёрка» Мерзлика, Мотя, неприятный прыщавый типчик с замашками уголовника; им он потом и станет, изнасиловав по пьянке дочку своей соседки: вижу, что хочет присесть в ногах Янки, чтобы тот грохнулся через Мотю на асфальт.
Я, как увидел, что за спину, сразу заорал: нечестно! Подбежал и попытался схватить Мерзлика за руку, у него все руки уже были в крови. А Мерзлик меня просто не узнал в запале драки, он решил, что это кто-то из латышей с тыла подкрался, развернулся быстро и резко, хорошим прямым тычком дал мне в нос. А нос у меня вообще больное место, я всегда зверею, когда мне по носу дадут, боль ведь адская. Ну, я и кинулся, очертя голову на этого гада Мерзлика с кулаками. Стал его колотить в грудь, по башке, без разбору, а он, бросив Янку, стал бить меня. Хотя это сильно  сказано. Удар сделал, другой, а тут Мотя, зараза, «шестёрка» эта, под меня подкатился сзади, Мерзлик толкнул меня больно в грудь, и я полетел с катушек, ударившись со всего маху затылком об асфальт.
Кто-то заорал: «Атас, чуваки, менты!», - сначала по-русски, а потом и по-латышски, как будто эти слова вообще требовали перевода, меня кто-то под руки подхватил, потянул куда-то, затащил полуживого в провонявший кошками подъезд.      
Усадив на ступеньку, стали кровь стирать с лица, я тогда один глаз смог раскрыть с трудом, второй просто заплыл от кулака Мерзлика. И увидел я этим глазом ярко-рыжую, очень красивую девушку с правильными чертами лица, которая серьёзно и вдумчиво возилась со мной, промакивая окровавленным платком мои раны. Это даёт интересный шанс для тесного знакомства, подумал я, что-что, а кадрить девчонок (без секса, ясное дело) я и тогда любил и уже умел, хотя мне и семнадцати не было.
- Ты кто, королева Марго? – спросил честный и храбрый Ла Моль, превозмогая боль; кровь лилась из раны, которую нанёс ему этот гад Коконас своей шпагой; голос у меня был хриплый, словно Мерзлик мне  вообще всё перебил, и трахеи, и лёгкие, на хрен.
- Я - Айва!
- Какая ещё Айва? – Ла Моль был явно расстроен, услышав не русское имя и чуждый его слуху акцент. Истинный гугенот не должен принимать помощь от католиков, развязавших Варфоломеевскую резню и убивших стольких его единоверцев, ещё не хватало тут с латышкой, что мне пацаны скажут, если с ней застукают!
- Я из эта школа.
- Это ты меня сюда притащила?
- Ну, я, да.
- За каким чёртом?
Она пожала плечами:
-  Чтобы ты милиция не попадаить. Янку и вашего большого милиция забрать. Обоев, нет, обеих.
- Забрала. Обоих. Обеих – если женщин, - поправил я машинально  варварский русский, перемешанный с латышскими словами и попытался встать, но в башке всё загудело, и я снова сел.
- Сэди, ту недриксти целтиес, нельзя вставаить, - она стирала мне кровь из-под носа своим платком и быстро-быстро тараторила, перемешивая русские и латышские слова, что я не должен её бояться, что она хороший лекарь и на хуторе у бабушки даже роды принимала у свиньи, хотя ей и было страшно-престрашно. И что она собаку лечила и что бабушка её за это хвалила.
В реальности этот текст выглядел как абсолютная тарабарщина:
– Ты меня не боитися, я мой бабушка хутор даже цукас, свиньи, роды принимаить, десять маленьких поросёнков! Цик яуки! Смешные кади! Но ка ман бий страшно! Мне било страшно их держить в руках. Эс домаю, я думать, ко вини – они - не виживут на свете больше. Эс вел собаку лечить и он поправиится. Мана вецмаминя, бабушка мой, ман сака, мне сказать: Айва, ну, тев ир очень хороший руки есть, ты бить ветеринар! Бет эс не грибу, я не хотеть бить ветеринар! Ун вел, я ещё путаю стекляшки и леденец.

5.
- Слушай, - говорю я ей грубо, - ветеринар-леденец, шла бы ты домой! Сапрот криевиски? По-русски шпрехаешь? Гоу хоум! Нах хаузе!
Вроде как: дай мне спокойно умереть, не тарахти над ухом.
А она тарахтела и тарахтела без остановки, словно бы её только что сняли с необитаемого острова и она решила выговориться за 20 лет молчания и при этом на малознакомом языке, сообщив, что русский язык она знает плохо, что больше ей нравится английский, а папа знает немецкий. И отдельно сообщила про гада-папу, который пришёл к матери и сообщил, что он её давно не любит и у него другая женщина.
 -  Он ей сказаить: Велта, я не быть с тебя счастлив все тридесять годов и я уходить другая женщина! Цита сиевиете, понимаишь? И уйти к соседка, а мы с сестра и маминя жить один без мой папа.
Как я не гнал эту рыжую, не отпихивал, говорил, что ничего не желаю слышать ни про размер её ног, а у неё по её словам, была огромная нога, 37 размера, поэтому купить ей туфли на каблуках очень сложно, ни про цвет ее волос (волосы у нее свои, а не крашеные, рыжие по-настоящему и все удивлояются, но ей больше нравятся волосы светлые, ведь и всем нравятся блондинки, как Мерилин Монро, ведь парейз, я, тиешам та (точно, да? эта правда?), ни про маникюр, а она его не делает потому, что каждую светдиену (воскресенье) ездит к бабушке на хутор и ухаживает за цукас (хрюшками) и весь маникюр сразу же сходит виена миркля (в момент), ни про стихи Аспазии, которая была женой Райниса и ему помогала в эмиграции, а он нашёл себе артистку Ольгу и даже посвятил ей книгу «Дочь луны», она за его измену стала к нему хуже относиться, хотя он всё-равно гений и классик и каждый латыш знает его стихи; ни про то, что русские книги она читать не любит, они все грустные, пирмкарт (в первую очередь) Достоевский, ни про то, что любит она только сказки Пушкина, и вообще, хочет быть или агрономом или юристом, хотя очень любит животных и не переносит насилия, - ничего не могло остановить поток её дикого, туземного красноречия.
- Ой, как мне быть страшно, когда ви начать друг друга бить! – говорила она, волнуясь, мешая и путая русские и латышские слова. - Я чуть не плакать, эс гандриз раудаю, та ман бий страшно! Я думаю, они убиить друг другов! Юс тиешам ка иенайдниеки, капец та? (вы как враги, почему?).
По кочану, хотел вставить я, но она уже тарахтела о другом. О том, что «их»  Янка и ваш «большой», она, когда стали драться, напомнили ей поединок Лачплесиса и Чёрного рыцаря на вершине скалы в Сигулде. Кто не знает, это персонажи латышского народного эпоса - те сперва дрались на мечах, и рыцарь отрубил Лачплесису оба его медвежьих уха, а уши у того были в маму-медведицу, потом рыцарь получил мечом по башке, но не упал; бросив мечи, враги схватились врукопашную, и оба упали с утёса в Гаую. Подружка Лацплесиса Лаймдота, которая ждала его в замке, увидев такой финал, умерла или покончила с собой. Мысленно я отдал должное айвиному мастерству рассказчика, ведь она весьма ловко перессказала огромный эпос Пумпурса, который я читал, но не слишком внимательно. Правда, мои сверстники вообще знать не знали, ни про Пумпурса, ни про эпос, они всю латышскую литературу в гробу видали, особенно Мерзлик. Но ни фига, я её тоже удивил, потому что знал, например, что Спидола это не только радиоприемник завода «ВЭФ», а героиня той же поэмы «Лачплесис», что Лачплесис в переводе с латышского «разрывающий медведя», что Стабурагс – не только кафе, но и литературный герой.
Ну и пошло-поехало! Я знал, что «Пут, вейни» («Вей, ветерок!») не просто эстрада рядом с Приморским парком, где по субботам танцы и где клеят девчонок, пьют в прилегающих кустах водку, дерутся и занимаются любовью, но и пьеса народного поэта Яниса Райниса, что Чакс, Балодис, Упитс, Аспазия, Судрабкалнс – не только названия улиц Чака, Баложу, Упиша, Судрабкална, Аспазияс (если на местном читать), но и серьезные латышские поэты, гордость этого народа.

6.
Надо сказать, что мои русские дружки все этого не знали, да и знать не желали. Не так-то много было латышей, к которым они относились с уважением. И то потому только, что их Москва признала. Для них главными латышами были композитор Раймонд Паулс и артист Гунар Цилинский, потому что песни первого распевал весь СССР, второй играл в кино переодетого в фашистскую форму партизана Кузнецова в фильме «Сильные духом».
По фильму «Родная кровь» знали артистку Вию Артмане. Она там говорила с латышским акцентом и крутила шашни с русским солдатом, которого играл Матвеев. Еще мы знали Арвида Пельше, которого возвели в сан бессмертных, пригласив на работу в Москву и Августа Восса. А как его не знать! Тот был главой Латвии, его портреты мы таскали на демонстрации 1 Мая и 7 ноября мимо памятника защитникам Лиепаи в 1941 году, и тут ничего объяснять не надо.
Что твёрдо знали дружки, так это то, что Иманта Судмаля иела (улица Иманта Судмалиса) – не в честь поэта, а в честь Героя Советского Союза, который в войну партизанил в тылу у немцев, взрывал их поезда и штабы. Но это понятно, наша школа носит его имя и каждое 1 сентября начинается с рассказа об этом героическом герое, который ненавидел немецко-фашистских захватчиков и крепко любил свою родину и комсомол. Потом мы строем шли к его памятнику, вырубленному не то пьяным, не то сумасшедшим скульптором из вековой скалы; ноги у Судмалиса толщиной с бензоцистерну, поставленную на попа; мы клянемся под этой цистерной брать пример с героя.
А кому был нужен Раймондс Паулс с его торжественными ораториями и гимнами для многотысячных хоров Праздника песни, разные там «Гавилэ!» (Радуйся), «Курземе, куру угунс спид» (Курземе, где огонь пылает), «Сабилэ, Талси, Кандава» (это их городки мелкие), пока вместе с Янисом Петерсом не накатал песню «Листья желтые над городом кружатся», а Виктор Лапчёнок не спел. Кто из русских слышал фамилию Александр  Кублинский, пока тот не сел и не навалял «В узких улочках Риги»? Все думают, что и это - Раймондс Паулс, ан нет. Но даже эту песню мы признали только тогда, когда её перевели на русский, а спела не какая-то там местная «Эолика», а Москва. Когда я рассказал пацанам, что улица Крышьяна Барона названа не в честь крыши какого-то барона, а в честь собирателя фольклора и литератора начала двадцатого века Кришьяниса Баронса, меня подняли на смех: сам ты Кришьянис-Говнянис!
Ещё я знал, что автор «Лачплесиса» Андрей Пумпурс был офицером царской армии, учился в России и там выучился литературе. И классик латышской музыки Янис Ивановс тоже учился в России. У многих латышей русские фамилии – Иванов, Васильев. Это последствия царской национальной политики. Брал если православие, менял свою фамилию на русскую, то получал надел земли. Айва всего этого не знала или нарочно делала вид, что не знает, что в России латыши учились и про русские фамилии.
- Невар бут! – сказала, как отрезала, что означало, если коротко, мол, херня полная, что ты мне тут рассказываешь! – Ту манн нэ стасти пасакас!
Не рассказывай мне сказки!
За спорами о Пумпурсе, Паулсе, Иванове, за тарахтеньем рыжей Айвы про свиней и поросят, бабушку, Лачпесиса и отца, который ушёл к соседке, мы как-то очень быстро скоротали путь и дотащились до дома моей тётки Веры. Айва сдала меня ей на руки; идти домой в таком диком, растерзанном виде героический Ла Моль просто побоялся. Тётка к моей разбитой в кровь роже отнеслась спокойно, не стала причитать, а полезла в шкаф за йодом и свинцовыми примочками; от вида крови она, в отличие от моей мамы, в обморок не падала, она на войне и не такое видала, когда была санинструктором Прибалтийского фронта маршала Баграмяна.
Сначала она очень обрадовалась, что у племянника появилась такая красивая и яркая девушка, стала зазывать её в дом на ужин, а как услышала, что латышка, быстро охладела к этой идее и ужин не предлагала и даже спросила мою подружку: «Слушай, милочка, как тебя, Мирдза, а, ну да, я так и говорю, Айва, доченька, тебе домой не пора? Родители твои не заругаются, что ты допоздна где-то шлёндраешь?».
Про родителей звучало заведомо плохо. Ясное дело – латыши.

7.
Так в мою жизнь вошла смешная рыжеволосая Айва, веселый, жизнерадостный и оптимистичный человек, которому всё в жизни нравилось и который верил в добро и во всё хорошее. Так и говорила: «Я такая есть дура, что вериить только хорошее». Но при этом она оставалась стопроцентной латышкой, упрямой, несговорчивой, задиристой; впитав в себя то, что слышала с детства в латышских семьях, была моим настоящим идейным, даже идеологическим врагом, так как это слышанное ею не соответствовало тому, чем кормили в русских семьях. Она, например, считала меня «оккупантом» (даже обзывала!), а мне, если честно, это было глубоко до фени. Я – русский, нас сотни миллионов и мы имеем  право жить там, где захотим. Какие есть вопросы? Нет вопросов у матросов!
При этом она была еще и комсомолка. Когда я спросил, как сочетается членство в ЛКСМ Латвии с её мыслями об «оккупации», она пожала плечами и сделала так: пуф! Что это за пуф? - спросил я. «Ми есть маленький народ, крошка маленький. Пришёл Гитлер, мы бить стать в СС. Пришел ви, мы бить комсомол». О, ёлки, сказала, сравнила, думал я, дурёха латышская! СС евреев сжигали, а что ей комсомол сделал? Павка Корчагина ей чем насолил?
Я давно понял, что многие латыши таят надежду на независимость от СССР. Но боялся об этом говорить вслух, хотя факты были налицо. Чего стоят эти их Праздники песни – сплошь протест против нас, русских. Там же одни латыши в этом многотысячном хоре. У каждого сшит национальный костюм. У кого из нас, русских, есть национальный костюм? Армяк там, лапти, комоворотка или сарафан, расписанный петухами? Да ни у кого! А у латышей есть, держат в шкафах и сунедуках, как фигу в кармане. И у Айвы есть. Головной убор, как корона, красное длинное платье, тяжёлая шерстяная накидка через плечо, похожая на солдатскую скатку.
Я как увидел её, гордо идущую навстречу в этом наряде, сразу понял, что это – назло мне, русскому. Смотри, какой мы народ единый и вам с нами не справиться! Но красивая она была в этот момент, чёрт побери! Она здорово пела и плясала народные танцы и говорила, что  любая латышка мечтает попасть в Ригу на песенную сходку, которая проходила, как чемпионат мира по футболу – раз в четыре года. Зрелище для нас, русских, дикое: тысячи и тысячи людей стоят и качаются, как лунатики, и, закрыв глаза, поют. Все наши над латышами смеются, особенно над мужиками: им пахать, а они ноги задирают, козлы, танцуют они! Ясно, что это не любовь к музыке, говорили многие, а  скрытый протест против русских. И моя дурочка Айва шла туда не песни петь, петь можно и дома, а протестовать против мифической русской «оккупации».
Мать Айвы, узнав, что дочка встречается с русским, её отругала и запретила со мной встречаться. К телефону не подзывала. Услышав, что звоню я, не говоря ни слова, кидала трубку. Так она, видимо, понимала свою роль в борьбе с «оккупантским» режимом. А на самом деле просто нашла своему сокровищу жениха-латыша. Потом этот жених нашёл меня и чуть не убил. Мы с Айвой пили кофе в Приморском парке. Жених вошёл в помещение и я его сразу узнал: Янка! Тот самый гордый «Лачплесис», которого месил Мерзлик-Чёрный рыцарь! Войдя в кафе, сразу двинулся в нашу сторону. Встал напротив столика и говорит:
- Эй ты, криевс, пошли, ты! Вырубим, ну! Эям! (пошли).
«Криевс» по-латышски значит «русский». А «вырубим» и в Африке «вырубим»! А я не понял, я думал, что хочет за Мерзлика мстить, а он, оказывается, решил убить меня за Айву, в которую был влюблён.
Я встал, но встала и Айва и начала что-то быстро-быстро по-латышски говорить Янке. Зло так, сердито-сердито. Только слышу: «ту эси мулькис, ту эси мулькис», что значит «ты дурак». Она ему что-то говорит, говорит, говорит, он все впитывает, что она говорит, а смотрит, собака, в упор почему-то на меня, а не на неё, словно бы она гид-переводчик и рассказывает иностранцу про картину «Отдых на траве» Манэ; слушает, играя желваками челюстей, кулаки сжимает и сверлит меня своими зрачками-лазерами. Айва надрывается: в правом углу картины ты видишь,  Янка, то, в левом углу – сё, а в центре – полный атас, даже не передать, что ты видишь, круглый ты дурак!   
Когда она замолчала, он ещё какое-то время постоял напротив, досверливая меня, а потом вдруг развернулся резко и - ушёл, не сказав больше ни слова. Думаю, на выходе будет ждать с поленом.

8.
- Чего он хотел, Айвиня?
Хотел, чтобы она стала его женой и чтобы незамедлительно прогнала этого поганого русского.   
- Но я ему сказаить, что я его нэ милю, то есть, не люблю и женой его не хотеть быть.
И ещё сказала Янке, что и меня она не любит, но для того, как я понял, чтобы тот не прикончил меня прямо в кафе; Янка, по её словам, был парнем очень агрессивным и ненавидел русских люто, потому что его дедушка был в «лесных братьях» и убивал и русских солдат, и латышей-милиционеров, которые в свою очередь убили его жену и детей. В это я, конечно же, не верил, не может того быть, чтобы хорошие «мы» кого-то мучили и убивали, наши же не фашисты какие, однако Айве я был благодарен за моё спасение и за ту маленькую ложь насчёт того, что она меня не любит. Когда я это сказал, она насмешливо посмотрела на меня и сказала:
- Ты что, серьёзно думаить, что я быть твоя жена? Рожать с тебя детей? Чтобы я стать русский женщина?
- Не хочешь разве? Да врёшь ты, конечно хочешь!
Она, смеясь, крутила пальцем у виска:
- Ту эси мулькис, как тот большой Янка. Большой дурак ты есть, Александрс! - она меня так называла, прибавляя по латышской традиции «с» в конце имени. - Я не быть твой жена, если я не сходить с ума! Сапрот, нэ? Я твой жена, если я попасть уз трако маю!
«Уз трако маю» означает по-латышски «в сумасшедший дом», перевожу.   
А с ума и точно можно сойти! Наши родители устроили на нас охоту, не разрешали встречаться и с утра до вечера капали на мозги: не водись с русским, не ходи с «латыхой»! Латышек русские мамы поголовно всех считали если не проститутками, то большими ветреницами, которые  «сегодня с тобой, а завтра с твоим братом!» и бдительно пресекали такого рода порочащие связи, чтобы, не дай-то Бог, эта связь не привела к свадьбе. Хотя, бывало, что приводила, и все были довольны. Наш сосед-моряк Лаймон Буш женился на русской женщине из Пскова по имени Елена. У них родился сын Эрик. Елена латышский не выучила, зато Лаймон почти забыл латышский, а Эрик шпарит сразу на двух. И хорошо живут!
Да мы и сами боялись сойтись ближе, хотя друг к другу тянуло. Мы были разные, у нас были абсолютно разные взгляды на всё – на страну, на русских, на латышей, на культуру, на историю СССР, ведь мы были разной национальности, и перспектива жить вместе под одной крышей с девушкой красивой, умной, но - латышкой, чтобы с утра до вечера обсуждать, ждали тут в 1940-м году русских или видеть не хотели, была оккупация или не было её, хорошими были «лесные братья» или плохими, спорить до хрипоты, кто лучше – русские или латыши, - меня мало вдохновляла.
Гулять, разговаривать, в кино сходить – куда ни шло. Даже целоваться-обниматься разрешала, не давая, правда, воли моим рукам. Мы часто ходили с ней в кинотеатр «Саркана бака» («Красный маяк»), на русском слэнге почему-то «Срака на бака». Тут, как и во всей Латвии, фильмы шли на русском языке с латышскими обязательными субтитрами. Удобный способ учить язык для тех, кто хотел, если шёл, конечно, кино смотреть, а не просто целоваться.

9.
Когда родители запретили нам встречаться, мы стали это делать тайно, прямо как Ромео и Джульетта. Это было очень романтично, и вскоре я не то чтобы влюбился в Айву, рано мне было влюбляться, но как-то без неё было скучно, серо и не интересно, а когда она появлялась, всё  становилось понятно и легко, потому что мы были с ней людьми с разных планет, а это, хочешь ты этого или не хочешь, все равно сближает. Если бы встретил по дороге марсианина, я бы с ним, ясное дело, разговорился, интересно же, есть ли жизнь на Марсе?
Общаясь с Айвой, я узнал для себя много нового. И это новое меня сильно смутило. Я увидел, что у латышей, с которыми мы существовали бок о бок уже тридцать лет в одном Союзе ССР, была своя, совершенно не похожая на нашу, жизнь, всё у нас было разное. Да что далеко ходить? У нас, у русских, был «синенький, скромный платочек», про который пела Клавдия Шульженко, а за их «синий платочек» («Zilais lakatins»), можно было получить несколько лет тюрьмы, потому что, якобы, эту песню пели когда-то «лесные братья», это был их гимн. Да всё было у нас разное. Для нас, русских, главным праздником был День победы, который многие латыши не желали принимать, считая его праздником «оккупантов», кстати, это странное и непонятное слово я впервые услышал от Айвы; для латышей главным событием жизни было Лиго-Яня, когда в конце июня тут славили Янку, надевали им на головы венки, жгли костры, прыгали через них и дули пиво. Ну и, само собой, Праздник песни, от которого многих русских просто тошнило, у нас не принято было петь хором и водить за ручку хороводы, разве что, когда поддадут водки.
Все, что рассказывала мне Айва, было странно, необычно и, как я догадывался, очень опасно. Сама ты оккупант! – ответил я ей однажды. – Оккупантами для меня были немцы, когда пришли в мою страну. А мы латышей освободили. На что она ответила: не оккупанты, если бы вы нас освободили и ушли. А вы остались без спросу. Значит, хуже немцев.
Разозлившись, я решил её пугнуть и говорю: «Завтра иду к директору твоей школы». Директором неё школы № 1 был большой такой мужик, то ли хромой, то ли одноногий, со смешной фамилией Лялик. Кажется, воевал против немцев. Айва его называла «клибайс» (хромой, по-русски) и не очень-то любила, говорила, что он продался «оккупантам». Что он - коллаборационист. Откуда такие слова в её девичьей голове? Я знал о таких людях из книг и статей - француз Виши, генерал-предатель Власов и кто-то из норвежцев, забыл его фамилию. Там ещё их писатель Стриндберг с Гитлером вась-вась был, они его потом сильно презирали за это.
«А чего не спросишь, зачем иду к Лялику?». Она пожала плечами: «Зачем хочишь и иди». Я решило её напугать: «Буду жаловаться на одну дурочку, которую звать Айва. За оккупантов. Что тебе за это будет?». Она опять сделала так: пуф! И, кого-то явно перекривляя, изобразив зверское лицо, добавила: «Мэс теви изметисим ара но сколас!» (мы вас из школы выгоним).
Естественно, никуда я не собирался жаловаться. По этой ли причине, или по какой-другой, но у нас с Айвой установились доверительные отношения. Мы уже ничего друг от друга не скрывали и могли обсудить всё, что угодно. Однажды у подъезда её дома на Пасту иела (Почтовая улица) мы прощались часа три. И никак не могли расстаться. Дом её был старый, деревянный, с печным отоплением, в два этажа, наверх вела лестница с перилами, скрипучая и шаткая. Многие латыши жили в таких домах потому, что не желали работать на новых советских предприятиях, где давали цивилизованное жилье.
Я её обнял, а она отстранилась и говорит: «Ты не будешь болтаться  кому-то?». «Ты о чём?». «Я показать тебе моя страшний тайна, но никому не говорить, лаби, хорошо? Ни одна человек?. «Хорошо, говорю, лаби». Она достала из кармана джинсов платочек и развернула его. Блеснул весело серебряный кругляшок. «Это 5 латы. Наши деньги. Они быть до сороковой год. Это есть деньги свободной Латвии. Когда я родиться, мне её папа ложить колыбелька».
И протяула их мне. Страшно даже стало! Пять лат была тяжёлой монетой. Тяжелее и крупнее, чем рубль с Владимиром Ильичом и приятно ложилась в ладонь. На аверсе был профиль женщины в народном костюме. Кстати, она сильно смахивала на Айву. А на реверсе – герб с тремя звездами, который держали в лапах лев, вставший на дыбы и огнедышащий грифон с крыльями.
И надписью: «Pieci lati. 1929. Latvijas Republika» (5 лыт, Латвийская Республика).
«Я хотеть тебе их дарить. Но я их не можить дарить, - сказала Айва, отчего-то сильно волнуясь. – Если их тебя найти милиция, тебя будет есть плохо. А я не хотеть, чтобы один мальчик оккупант бить плохо от один латышский девочка». Повернулась и, не сказав традиционного «чао!», побежала наверх по деревянной лестнице. Даже, зараза, в щёку не чмокнула! А через неделю у нас был скандал из-за еды. Но сначала расскажу предысторию.

10.
Каждое лето меня отправляли в пионерлагерь. Он находился в местечке Бернаты, рядом с погранзаставой. Вот это была жизнь! Лошади, зелёные фуражки пограничников, автоматы, «застава в ружьё!», пляж перепахан специальной бороной, чтобы диверсант-водолаз оставлял тут  свои следы. Бернаты для нас, пацанов, были вожделенным местом! В войну тут добивали курляндскую группировку немцев, те не могли уйти морем и сопротивлялись до последнего солдата, щедро разбросав по лесам оружие и боеприпасы. Вовка Закусилов нашел гранату и взорвал её прямо дома. Мы, жалея родителей Вовки, оплакивали его смерть, но втайне мечтали погибнуть также красиво. Борька остался без руки, когда кидал в костёр «эрликоны» - снаряды от скорострельных немецких пушек. Кто-то лишился глаза. Но нам всё было нипочем! Главное – дожить до ужина. Вечное чувство голода было сильнее страха смерти. Оторви мне снарядом ноги, я просил бы санитаров отнести меня в столовку. Любимые мои лагерные блюда – макароны по-флотски и омлет, толщиной с голову. Омлет такой пухлости не получался в домашних условиях, и я думаю, что лагерные повара просто подкачивали его насосами.
В бернатском лагере отдыхали дети русских, латышей там было раз, два и обчёлся. Он был от базы пограничных катеров, куда местных не брали, и вообще, наш с Айвой город, его предприятия были негласно поделены между русскими и латышами. Взять, к примеру, канал, который резал город на две почти равные части и который прорыл сам Пётр Великий; почему-то латыши терпеть не могут этого царя.
Территория вдоль канала была организована по национальному признаку и походила на шкуру зебры: сначала нейтральный мол с высоким маяком в красно-белую полоску, потом - рыболовецкий колхоз «Большевик», где работали одни латыши, в основном, бывшие буржуи и айзсарги, потом - рыбоконсервный комбинат, где были и те, и другие (тут производили знаменитые шпроты), потом – база пограничных катеров, где были только русские и где нас, русских детей, принимали в пионеры, потом – мореходное училище (практически русское), а уже за ним - База океанрыбфлота, с огромными кораблями типа БМРТ на сто человек; эти корабли ходили в океан за селедкой и сайрой и сюда набирали матросов со всего СССР, поэтому русских тут было больше.
Далее, если идти вдоль канала, был мост, через мост - памятник защитникам города и мясокомбинат, где работало много латышей. Если пойти от канала вглубь района, там будет мрачный католический собор и стадион завода «Сарканайс металлургс» (Красный металлург), опять же, латышская территория. Вернуться если назад, к Клубу новаторов и к лодочной станции, - тут ни вашим, ни нашим, и пойти вдоль канала ко второму мосту, железнодорожному, то тут, неподалеку от Лиепайского озера располагался абсолютно латышский, странно-неприветливого, пугающего вида район старинных пакгаузов красного кирпича с лесопилкой и с улицами из одноэтажных частных домов с садиками и злобными немецкими овчарками на цепи. От этого места веяло опасностью. С районом меня познакомила Айва, сам я туда не забредал, чёрт его знает, кто там живёт? Венчало район мрачное здание латышского театра чёрного камня и всё детство оно внушало мне безотчетный страх.
В одно лето мама, нарушив традицию, взяла путевку не от военных, а от завода «Сарканайс металлургс», из-за чего меня спровадили в Саулкрасты (Солнечный берег) под Ригу. А вот там было много латышей. Но они были сами по себе, мы – сами по себе и как вода и бензин мы не смешивались. Проблема возникла из-за кормешки и едва не закончилась восстанием русских детей. Повар-латыш вместо привычных макарон по-флотски подал на обед традиционное местное блюдо - картофельное пюре с творогом и селёдкой. А на сладкое - манную кашу со взбитыми с ванилином белками, орехами и клюквенным соусом.
«Я не говноед!», - заявил брезгливо Мерзлик, отодвигая тарелки (он тоже был в этом лагере), а следом за ним и все мы. А латыши трескают селёдку со сладким творогом за обе щеки и облизываются: если вы не будете, отдайте нам! Интересное дело, а нам с голоду подыхать? Ну, точно, «Броненосец «Потёмкин», серия два. А кушать-то хочется! И мы, озверев от голода, стали стучать по столу ложками, требуя повара. Тот прибежал взмыленный, с ним начальник лагеря, вожатые и все пытались уговорить нас попробовать, ели на наших глазах и закатывали глаза: смотрите, как вкусно, это же не каша, это – БУБЕРТЕ! Но плевать мы хотели на ваше буберте, ешьте сами ваши синие груши! Короче, Мерзлик от всего русского контингента поставил ультиматум: не дадите человеческих макаронов, сбежим в Швецию!

11.         
Прошло много лет и вот уже я, почти совершеннолетний (без года), сижу с красивой латышкой Айвой за столиком кафе напротив гостиницы «Лиепая» и жду официанта. Это наш первый выход в серьёзное кафе. Мы прошагали за ручку наш город от края до края и готовы кого-нибудь съесть, да хоть и официанта.
- Что будешь кушать? – задаю вопрос моей латышской подружке. В моем кармане честно сворованные у матери два рубля, и я готов удовлетворить самые смелые запросы Айвы.
- Я? О, я есть очень-очень голодный! Я могу скушить зилони, слон! Весь! Эс грибу вису, я хотеть всё!
- Заказывай, что нравится! – говорю опрометчиво и словно по команде подлетает официант – длинный худой латыш, плохо откормленный. И – хопа! – из-за спины меню страниц на 800! И мне: ко юмс ваяг, что надо? Не тяни, мол, парень, резину, выбирай быстро! Я киваю на Айву – ledies first, у нас, у моряков только так! Тут ему Айва, тыча пальчиком в меню: ман, лудзу (мне пожалуйста), - трррррррррррррррррр - спекя пирадзини (пирожки со шпеком). Ун буркану плациенс (какой-то, перевожу, пирог с морковью)! Ун – силькуммайзес (селёдочный хлеб?)! Ун кафию (кофе)! Ун кас тур вел ир (а что тут ещё)? Трррррррррррррр…
Моя подружка - не девушка, а штурмовая винтовка образца 1944 года конструкции Хуго Шмайсера! Масса 5,22 кг., длина 940 мм., длина ствола 419 мм, патрон 7,92х33 мм (7,92 мм Kurz), калибр 7,92 мм. Механизм: автоматика с газовым двигателем. Дульная скорость пули 647-700 м/сек., прицельная дальность – 275-600 м., вид боепитания – коробчатый, магазин – 30 патронов. Темп стрельбы: 500 выстрелов в минуту: а это вкусно? а это невкусно? а как вы это готовите? а на каком огне? ах, на малом! а на каком масле? ах, на подсолнечном! а как долго томите? ах, полчаса!
Официант оказался тот ещё гад, он был словоохотливей, чем Айва, такой же большой говорун, ну и пошёл шпарить, как Maschinen-pistole 43 (MP-43), «шмайсер», словно с цепи сорвался: ман патик, мне нравится, ман не патик, мне не нравится, эс милю, я люблю, эс грибу, я хочу, ту гриби, ты хочешь, виньш, виня грибас, он, она хотят.
Нет, но как повезло парню! В лице серьёзной и вдумчивой девушки Айвы он нашёл благодарного слушателя и, судя по всему, решил рассказать ей всё, что знает о приготовлении блюд латышской кухни!

12.
Я теперь чужой на этом празднике латышской кухни, точь-в-точь собака из уголка Дурова, только успеваю фиксировать знакомые латышские слова: кундзе (госпожа), цик лаби – как хорошо (лаби, лаби, на чужой бабе!), зивис (рыба), галя (мясо), путра (каша), скабапутра (кислая каша), лёти скайсти (очень красиво), гаршигс (очень вкусно), лёти патиками (очень приятно), менце (салака), сильке (селедка), килявас (килька), рауда (треска), земниеку брокаститс (завтрак крестьянина), олас (яица), цепта сильке (жареная селедка), зивью пудиньш (рыбная запеканка), шницелис (шницель), уденс (вода), майзе зупа (хлебный суп), лидака (щука), закю сиерс (заячьий сыр), капосту эдейс (капустник), буркану пардевейс (морковник), яню сиериньш (сырочек), шпеккухени (что-то из шпека), майзес (хлеб), мешаплазенитис (ячневые лепешки).
Мама дорогая, спасай, я во вражеском плену! Ни одного русского слова, ни словца, ни словечка! Словно закинули меня в тыл врага и тут забыли, и я, как Генрих фон Гольдринг, герой фильма «И один в поле воин» («За победу!» - кричат фрицы, а Кадочников в роли нашего разведчика встаёт в полный рост во всём немецко-фашистском и говорит: «За нашу победу!»), обязан всё запомнить, зашифровать и вечером передать в Москву в Центр.
В Центр! Строго секретно! Докладываю о появлении у врага нового секретного оружия СИЛЬКУММАЙЗЕС. Рецепт изготовления оружия. Берёте 3 селёдки, 4 сосиски, 6 крутых яиц, 2 столовых ложки конопляного (оливкового) масла, 1 столовую ложку сухой горчицы (порошка), 1 столовую ложку свежего укропа, чёрный хлеб (около 1 килограмма), сливочное масло. Филе сельди замочить на 8-10 часов в молоке, мелко нарезать, перемешать с рублеными крутыми яйцами, оливковым маслом, горчичным порошком, укропом в однородную массу. Чёрный хлеб нарезать ровными ломтями толщиной 1,5 см, подсушить в духовке, намазать, не давая остыть, сливочным маслом, положить толстый слой (1-1,5 см) селёдочно-яичной массы и прикрыть её тонкими полосками сосисок, нарезанных вдоль.
Дополнительная инструкция: одну сосиску надо обязательно разрезать на 3 полоски, иначе СИЛЬКУМАЙЗЕС не сработает. Как поняли, радируйте срочно! (Центр, я больше не могу, я хочу домой!).

13.
- А что будет кушать наш кавалер? – этот гад наконец-то вспомнил о моём существовании! Официант со мной по-латышски, а я ему – какой я ваш! - по-русски, да с вызовом:
- Кавалеру давай макароны «по-флотски»! Хлеб и чай.
- Не держим-с, товарищ оккупант (подразумевается).
- Тогда омлет (толщиной с голову, надутый насосом)!
- Только на завтрак, товарищ.
Айва попыталась придти на помощь, почувствовав неладное.
- А ты взять луковый клопс, очень вкусный! Это такой мясо, где есть много-много тушёный лук.
- Нет, - говорю, - меня от слова «клопс» тошнит. Как от клопов.
А этот, фашист, стоит, ухмыляется, головой покачивает. Он-то думает, на кого он напал? Что если я с латышкой, то и сдачи не дам? Не волнуйся, русские так просто не сдаются!
- Дайте, - говорю, давя тошноту, - мое любимое латышское блюдо – картошка, творог и селёдка. Всё в кучу.
Он аж подпрыгнул от неожиданности, ещё чуть-чуть и черепушкой снёс бы люстру.
- Да-а? А на сладкое?
- На сладкое? На сладкое – БУБЕРТЕ!
Лудзу! Плиз! Битте! Се ву пле! За нашу победу!
Айва смеялась: «Так ты знать буберте? Ты знать латышский кухня? А почему не говорить, хитрый!». «Ну что ты, - говорю, - я обожаю латышскую кухню. Как увижу творог с селёдкой, меня аж колотит!».
Ну и что? Давился, но ел, и ничего, не умер. Интересное смешение разных вкусов. Ничего «говноедского», зря Мерзлик разорялся. И никакого поноса, не надо сочинять. Чего нет, того нет.
Так я пристрастился к латышской еде.
 
14.
Русский у Айвы просто потеха. Она не может выговорить «ы» и говорит «и». Не «рыба», а «ри-иба»! А сама речь её – цирковой номер! Спросил в кафе: «Айва, супа хочешь?». Ответ был такой: «Она не есть супа, нау тагад, не сейчас». А всего-то хотела сказать: я в такое время суп не ем. «Многа дорога для Бога», - это в ответ на мой вопрос: что она забыла в храме? «Я ходить лютеранска храма, а я не ходить католический». «Зачем туда вообще ходить? Что там делать?». «Я там молить диевс, бог». «Чего-о? – обалдел я. - Ты же комсомолка!». Она пожала плечами и говорит: «Пуф! Если человек верить диевс, он всё делаить хорошо. Тогда весь люди будет прекрасно».
Айва не только смешно коверкала русские слова, она никак не могла разобраться, где «она», а где «он»; внешне, если хотите её представить, она была вылитая Вия Артмане, только намного моложе – волосы светлые, глаза цвета моря, губы красные и полные. И даже говорила с похожим акцентом. Русский не учила, как я понимаю, нарочно, из упрямства: раз эти русские не учат латышский, то и я не буду учить русский, чем я хуже? Чтобы найти общий язык, надо друг друга понимать, ясное дело. И мы стали учить друг друга языкам. Я её русскому, она меня латышскому.
Так я узнал слова, которые мне раньше на фиг не были нужны (пишу русскими буквами): милестиба (любовь), милет (любить), скупстит (целовать), драудзене (подружка), скайстуле (красавица), мати (волосы), сэя (лицо), каклс (шея), скумьяс (грусть), ада (кожа), лупас (губы), лайме (счастье), лаймигс (счастливый), ютас (чувство), яутри (весело), юсмот (восхищаться).
Айва знала много-много русских слов. Она была профессором языкознания рядом со мной! Другое дело, что не умела их сопрячь. В принципе, выучить латышский ничего не стоит. Просто зачем его учить русскому, если латыши чешут по-русски? Как в анекдоте про отца, который послал сына учить латышский. Тот, ясное дело, учить не стал, на чёрта он ему сдался, но, вернувшись, заявил, что выучил. «И как по-латышски «лопата»? – спросил отец. Сын, не моргнув глазом: «Лопатентес!». Отец всё понял: «Бери-ка, сынок, лопатентес и иди копать говнентес!».
В школе нам преподавали латышский с самых младших классов, чуть ли не с первого, но никто его не учил, считали, что нам этот язык не пригодится, да и вообще, пусть латыши учат русский, такая была установка. Зато назубок знали разные хулиганские латышские слова: «маука» - «****ь», «пежа» - женский половой орган, «дырса» - «жопа», «меслис» - «говно», «падаузе» - «шлюха».
Использовали их исключительно в боевых целях, как трофейное оружие. Неудобно, непривычно, зато враг тебя понимает с полуслова. Латышский язык не самый сложный. Вся проблема в «гарумзиме» - это такая черточка над гласной. Если она стоит, то букву надо тянуть. Не «Рига», а «Ри-и-га». Не «цука» - свинья, а «цу-у-ука». Наши пацаны знали два-три латышских слова, так как они были копией русских имен. Например, Юра и Галя. «Юра» по-латышски это море, а «галя» - мясо. Но тоже с «гарумзиме» - «га-а-ля», «ю-у-ра».
Мы с латышкой Айвой были с разных планет и долго не могли понять друг друга. Вроде инопланетян, которые бились-бились с землянами, чтобы понять друг друга, какие-то чертежи чертят, сложные формулы выводят, а ни фига не выходит - нет понимания и всё тут! Стоят, репу чешут и ни черта не ясно, кто откуда и чего ему надо. А тут один – что-то ему в нос попало, стал чихать: апчхи, апчхи, апчхи! Второй услышал и чуть в обморок не упал: у нас, говорит, тоже «апчхи», когда в эту дырку на верхней части туловища что-то попадает! А второй говорит: ну, или сквозной ветер, например, неплотно пригнаны жалюзи космолёта, тогда сразу «апчхи». Первый: да, точно так. А как вы лечите, когда из носа течёт отработанный материал и эту - «апчхи»?
Примерно так мы и с Айвой общались. Словари брали, учебники, но как-то вяло шли уроки языка. А потом – апчхи! - придумали! Стали петь про «узкие улочки Риги». Айва спела по-латышски: «Наци, ка ритс, ка саулайна мирдзума витс, накси манс лидз ун бусим мэс копа». А теперь, говорит, переводи! Вернее, она сказала так: «Ну, кунгс (господин), как ты это переводить? Ты есть 15 годов тут живёшь, в Латвии и должен знать, как переводить! Лудзу!».
«Лудзу» - это «пожалуйста». Спасибо, отвечаю, делаю умное лицо, словно решаю страшно трудную задачу и шпарю, как по-писанному:

Ночью в узких улочках Риги
Слышу поступь гулких столетий
Слышу века, но ты от меня далека
Так далека, что тебя я не слышу.

А слова-то у латышей в песне – совсем другие! Она как захохочет: «Кур ту редзейи Ригу (где ты видел Ригу)? Панем бриллес (очки надень)! Кур ту редзейи «поступь гулких столетий»? Я тебе как петь песня: «Наци, ка ритс» – это есть «приди как утро!». Сапроту (понял?)».
Ну да, Ригой там точно не пахло. Перевод был: «Приди, как утро, как солнечный блестящий луч, приди ко мне, и мы будем вместе».
«Ун бусим мэс копа?», - сказал я.
«И будем ми вмести», - сказала она.
И мы стали смеяться, как сумасшедшие! Инопланетяне друг друга поняли! Вот только, увы, вместе нам не суждено было быть. И виной тому оказались не родители. Виной тому была вся наша жизнь.
         
15.
Через какое-то время Мерзлик собрал в Приморском парке всю нашу шайку-лейку в двадцать членов, купил всем по беляшу и сказал: всё,  пацаны, полная мобилизация, пива сегодня не будет! И очертил план действий. Назавтра намечалось новое грандиозное побоище с «лабздухами» - школа на школу!  Что радовало Мерзлика и будоражило, отчего кипела его кровь, так это информация, что будет «тот гад Янка», которого он «не успел добить». А сейчас он точно его добьёт, замесит, уроет, сотрёт в порошок, руки-ноги ему переломает, пообещал Мерзлик. И тут я вылез и заявил, что без повода с латышами больше драться не буду.
- Ты чего? – рассмеялся Мерзлик. У него перед дракой всегда благодушное, приподнятое настроение. – Да ладно без повода, Сань, ты чего? Они в сороковом нашим в спины стреляли, вот тебе повод! Из-за угла! Да я этих гадов!
 И тогда я ему сказал такое, от чего и у него челюсть отвисла, и у всех, кто меня слышал:
- Русским не фиг было лезть в Латвию! Сам Ленин дал латышам свободу, а Сталин в сороковом году её отнял!..
Мерзлик опешил, но не столько от исторгнутой мною антисоветчины, сколько от того, что исторг её я, его верный Санчо; на какое-то время он даже потерял дар речи. Потом попытался обратить всё сказанное мной в шутку:
- Беляш несвежий? Понос? Пацаны, у нашего Кандидова понос! А я думаю, чего он бздит! Ты, давай, не ****и, встреча в семь вечера!
- Я не приду! – сказал я упрямо. – И драться с ними больше не буду!
Мерзлик, глянув на меня внимательней, спросил, но уже с плохо скрытой угрозой в голосе:
-Так ты чё, Кандидов, за латышей, что ли теперь?! Предал дружбу? Продал русских, козёл вонючий?
- Никого я не продал и не предал, не пори херню!
Мерзлик от мысли, что кто-то из его русских друзей-приятелей мог  быть за латышей, чуть сознания не лишился. Сам он латышей ненавидел смертельно. Как настоящих врагов. Как и они его, впрочем, за его высказывания, что «лабздухи» не нация, а пародия и что жалко, что вас всех мы не уничтожили в сороковом году...
- Херню-у? Так ты за «лабздухов» теперь?!
- Я за правду! Латыши были свободным народом, а мы им навязались.
- От кого свободным? Каким свободным? Что ты плетёшь? Да они веками были в рабстве - у немцев, у шведов, у русских! И всегда будут!
- Враньё, они стали свободными в двадцатом.   
- Валер, да он с «латыхой» снюхался, с рыжей Айвой, вот и поет с её голоса! – вылез этот гад Мотя, «шестёрка» валеркина. – Я их часто вижу. Она возле меня живёт, а этот её провожает.
- Вот оно что? – Валерка гляну на меня так, словно хотел в мою душу влезть и стал издеваться. – Ах, палдиес! Спасибо, значит. Он у нас теперь лати-иш? Саша Ра-айнис!
А ты хоть знаешь, кто такой Райнис, вдруг взвился я. Знаешь, что он перевёл на латышский язык «Интернационал», «Фауста» и «Бориса Годунова» нашего Пушкина? Что он в 1906 году был в дружинах боевиков и стрелял в жандармов? А потом эмигрировал в Европу и вернулся только в начале двадцатых годов? И стихи писал такие, что чуть не получил Нобелевскую премию. Мерзлик серьёзно так закивал головой:
- Да ты что! Ах, какой Райнис! Супер! «Интернационал» перевел? Лаби, лаби, на чужой бабе? Не твой Райнис написал, а?
И вдруг, ка-ак заорёт:
- Лабздухом решил стать, Кандидов? По маме ты русский, а так - лабздух, лабздушок, чую, чую твой душок! У тебя, у латыша, за душою ни шиша?
- Дурак ты, Мерзлик!
- Я – дурак? Дурак – ты! Наивный! Из-за бабы, из-за латышки? Да твоя рыжая - ****ь первостатейная и даёт в подъезде, кто хорошо попросит! Пробы ставить негда, минетчица, у меня на неё и не встал, во как!
 Я даже не понял, как так вышло, что мой кулак попал точно в глаз  закадычному дружку – ведь был он выше меня на две головы. Мерзлик взвыл раненым зверем и кинулся меня убивать! Нет, я бы на друга никогда не решился руку поднять! Но тут что-то во мне закипело от его слов, какая-то пружина треснула, переклинило, ну и завертелось! Как жив остался, не знаю. У Мерзлика кулаки молотобойца, бьёт очень точно и очень больно. Но больнее было потом, когда встретились с Айвой. Странно устроены женщины! Я с мордой в синяках, я ждал сочувствия, думал, пожалеет, захочет обнять. А тут я отстранюсь, как настоящий герой, не надо, скажу, не благодари меня, я просто заступился за твою честь. Любой бы на моём месте. Но ни фига подобного!

16.
- Тебя кто есть просиить это делать? С этим человек дратися? – я ей слова сказать не успел, она стала на меня кричать. - Я просить? Кто? Латиши просить? Тебя никто не просить, и не надо быть так! Хотеть бить варонис, герой, да? Ми и сам бить герой, нам чужий помочь не надо, ту эси мулькис!
«Мулькис», повторяю перевод с латышского - «дурак». «Ту эси» - просто «ты». И ушла навсегда, оскорбленная, разгневанная. Милая и симпатичная девушка-латышка, похожая на актрису Вию Артмане в юном возрасте. И как объяснить её уход? Может, прав Стасик: русскому – русская? Откуда нам знать, что там в их не русских головах под их чёлочками, косичками, шпильками-заколками, и как с этим справляться? Ясно, что русская с русским так бы себя не вела, нашла бы для него добрые  слова. Ну, может, сковородой бы сначала стукнула, а потом стала бы жалеть – непутёвый ты мой! А эта взяла и растворилась без осадка. Почему, по какой причине? Латышка! А может, просто боясь за меня.  Предположила, что из-за неё я испорчу отношения с моими дружками, будут с ними неприятности? А она этого не хотела. Дура, мне мои дружки в тот момент совершенно были до лампы!
Какое-то время я переживал наш разрыв. Вдруг понял, что жить без неё не могу и не хочу, что она мне страшно нужна. Я даже дежурил два-три раза под окнами её дома, хотел с ней встретиться, объясниться, может даже разругаться, рассориться, чтобы был человеческий повод разбежаться. Так понятнее, привычнее, так это по-русски. Но она не появилась. Я часто заходил в кафе в Приморском парке, где мы с ней встречались, сидел один, ждал её, но так и не дождался. Со злости  свистнул с стены эбонитовую черного цвета табличку на двух языках:
ALUS TIKAI LIDZNEM;ANAI (Пиво на вынос).
На память об этой дуре-гордячке со смешным фруктовым именем Айва, весёлой тарахтелке, несговорчивой латышской подружке русского оккупанта. Где теперь эта дурочка? Вот только иногда, с какой-то неясной тоской, щемящей грустью и печалью я думаю, что, расположись иначе звёзды на небе, мы и сейчас были бы вместе и не было бы всего того, что окружает меня, мучает, гнетёт, создавая грустное представление, что прожита целая огромная жизнь. Или вдруг нападёт из-за угла хандра и всё кажется скучным и мрачным и тогда я думаю малодушно, что лучшей матери для моих будущих детей я не найду никогда.


Рецензии