Однажды в СССР. Книга девятая

ОДНАЖДЫ В СССР

КНИГА ДЕВЯТАЯ
КОНЕЦ ПРЕКРАСНОЙ ЭПОХИ

Глава первая
КАНДИДОВ, ДЕРЖИ СЕБЯ В РУКАХ!

1.
- Слушай мою команду! – это рыжая гетера Маринка. – Повторять не буду. Есть отличный портной в Вецмилгрависе. Гениальный! Что хочешь перешьёт. Из брезентового мешка и фрак, и бальное платье, и фату. Мой лучший друг, дурак, правда, круглый. Сохнет по мне два года и, по-моему, дрочит, как меня увидит. Взад-вперед в туалет бегает. Что он там забыл? Или недержание мочи? Я брюки примеряла, он раз двадцать сказал: Мариночка, ты - божественна! И двадцать раз в туалет сбегал. Ты, говорит, мадонна, я буду твоим Леонардо!.. Я ему говорю: дурак ты, закройщик из Торжка, я его так обзываю, Леонардо был «голубой», так Фрейд пишет, на фиг мне такого цвета нужен?
Весёлая баба, Маринка! Рыжая бестия!
- Нет, ты представь: я и – мадонна! На таких вот каблучищах!
Она по-балетному задирает ногу, показывая высоченный каблук своих туфелек, совершенно не заботясь о том, что из-под коротенькой джинсовой юбочки видны и розовые шёлковые трусики, и кое-что ещё под прозрачной тканью трусиков.
- И, представь, эта скотина даже не пристаёт. Ну хоть бы раз, я б даже, может, и не отказала. Видимо, платоническая любовь. Ни разу, честное пионерское! Странный тип. Больной какой-то! И не «голубой», вроде... Шьёт на дому и очень быстро. Две-три примерки и готово. Что тебе сшить, Сашуля? Для начала мы сошьём тебе… Что б тебе такое хитрое? Ну-ну, хоти, все исполню, я твоя должница!
- Дело. Сшей на меня дело, Маринка. Отправь на нары. Не хочу никого видеть.
- От тюрьмы и от сумы не зарекайся! А сошью я тебе… О, придумала: шикарный костюм. Точно. И роза в петлице, здорово!   
 И захлопала в ладоши. Эх, Маринка, Маринка! Где ты раньше была, дурёха моя рыжая? Или ты тоже агент КГБ на задании? С вами с ума сойдёшь, «стукачами»!
 - Так, тихо, я не поняла! Чего это ты сказал, ерунду какую-то: «никого не хочу видеть»? А меня-а? Ты что, с ума спятил?
Она обиженно сложила губки. Но это были губки хищной птички.
 - И не думай, котик! Ни-ку-да тебя не отпущу. Ты разбудил во мне вулкан страстей, ты сделал меня женщиной, дурачок ты мой, не ясно, что ли?
- А до меня ты была мужчиной.
- До тебя я была круглой дурой! Я всем давала без разбора, кто хорошо попросит. Но радости не было. А с тобой есть. Знаешь, Сашуля, я не шучу! Я буду твоей половинкой. Прилеплюсь к тебе крепко-крепко, как клеем «БФ». Мы будем жить вместе и умрём в один день, взявшись за руки. И от меня ты не избавишься, заруби себе на носу! Не думай и не рассчитывай!

Половинкой? Половинкой от нуля? Вот и выйдет – ноль целых, хрен десятых. Навар от яиц... Эх, Маринка, лучше бы я связал жизнь с тобой, а не с Илонкой! Вот ты никогда бы не стала «стукачкой». А зачем ты мне сейчас, когда я схожу с ума по этой еврейской заразе Илонке? Обманывать тебя, изображать любовь?


2.
Я покинул квартиру дедушки Абрама и переехал на ту самую дачу, где сошлись мы с ней волею случая, кажется сто лет назад. Все тут напоминало о ней и сердце билось, когда я гладил ладонью подушку, которая, вот тоже, зараза, пахла ее волосами!

Помню, как во мне всё оборвалось, когда сообщила, что приедет за своими вещами – сама приедет, одна? Но ведь могла попросить ту же Регину привезти, или Королеву с ее Стасиком и его машиной, могла послать каратиста, меня, наконец, попросить привезти! Сказала, что приедет в выходные. В воскресенье с утра меня всего трясло как в  лихорадке – приедет! К обеду я в панике лез на стенку: что будет, если приедет? К вечеру: а зачем едет? Для чего? Выяснять отношения? Склеивать обломки наших чувств?
 Я представил ее в тесной моей конуре, где только на диване и можно было разместиться, разминувшись, и понял, что это выше моих сил, что не выдержу ее близости, накинусь на нее, изголодавшийся по ее ласкам, а потом не прощу себе этого никогда.
 Потому-то, когда Регина принесла билет на «Фантомас разбушевался» с Луи де Фюнесом и Жаном Маре, я с радостью согласился идти с ней в кино – был найден реальный повод не встречаться! Сумку с илонкиными шмотками сунул кому-то из дачников и когда сделал это, словно бы гора свалилась с плеч – интуитивно чувствуя, наше свидание не приведет ни к чему хорошему, я радовался как ребенок, что, наконец, обманул маму и вот она – долгожданная встреча с оголенным проводом!
 Зал трясло от хохота от фюнесовских кривляний, Регина мне что-то страстно нашептывала в ухо, щекоча щеку своими локонами, гладила мое колено, лезла ко мне в брюки, но я ничего не видел, не слышал и не чувствовал, я был мыслями на даче, возле той, от которой очертя голову только что бежал… Когда вернулся, мне сказали, что она только что уехала, прождав целых два часа. Даже запах ее «Клима» еще был слышен…
Маринка же взялась за меня всерьез, проявив недюженное упорство. В один далеко не прекрасный день впорхнула в мой редакционный кабинет – сияющая, красивая, юная, в юбчонке до пупка, под которой, конечно же, не было трусиков. Задрала нахально юбку, покрутила тугой попой:
- Сюрприз! В туалете сняла!
- На черта?
- А разве тебя не возбуждает? Слушай, так эротично быть голой прямо в общественном месте! Я вся истекаю страстным желанием! Бери меня, входи скорей! Ну же, ну, смелей, мой герой! Я изнываю от любви!
Повисла на моей шее, дрыгала, дурачась, длинными ногами и осыпала меня поцелуями. Рассказывала, смеясь незамутненным смехом, как ее уволили с завода по жалобе толстого гида, как дурила меня когда-то – не было у нее ни детей, ни плетей, а уж, тем более, мужа-следователя. Бр-р, говорит, на черта мне следователь, будет меня в лупу разглядывать: что, где, когда, а главное – с кем?
Она, оказывается, искала меня давно, названивая в редакцию каждый божий день секретарше главного. Та, по ее словам, отвечала холодно, что Кандидова нет, что он то в командировке, то на задании, то пошел на обед, то на похоронах (каких еще похоронах? любви, разве что?); так эта   зараза Илонка стала отвечать, узнав, что Маринке я нужен по сугубо личному делу, даже интимному, как сказала та со зла. Ну, это и сыграло свою роль. Илонка вообще перестала отвечать на Маринкины вопросы. Вела она себя, как настоящий агент КГБ – не выпуская меня из своих рук. Крутила роман с другим, но при этом делала все, чтобы я был в поле ее видимости. Она-то не догадывалась, что я все про нее знаю, вот и пыталась создать впечатление, что это такие женские дела, что вот она словно бы оставляет мне надежду, словно и сама надеется на что-то. А выглядело это очень уж демонстративно – то привет передаст через наших дачных, то в кабинет мой войдет, предложит чаю – я от чая отказывался, просил ее покинуть помещение и не приставать с дурацкими вопросами, я напускал на себя холодность и надменность (кто бы знал, чего мне это стоило, чего мне стоило не кинуться на нее, не завалить на пол, не заголить ее ноги, чтобы, сорвав с нее  белье, ощутить ее желанную, страстную плоть), то зайдет «стрельнуть» сигарету или наоборот, спросит, не надо ли мне купить сигарет, дескать, идет в ларек?

3.
Увы, длинноногая красавица Маринка не вызывала у меня теперь большого желания, хотя была в сексе заводной и страстной. Не могла она заменить мне Илонку! Никак не могла. Я себя успокаивал: дело привычки, а сам дёргался от мысли, что вот опять думаю об Илоне, о том, как ее обнимает каратист. Если так будет всегда, я просто рехнусь!
- Сошьем костюм, - говорит Маринка, - и я поведу тебя…
- В музей?
- Нет, знакомить с папой. Он, между прочим, генерал. Очень добрый, демократичный человек, хоть на вид и строгий. Мне всегда говорит: ну почему ты не парень, почему ты не в меня? Я же - дура набитая, ищу приключений на попу, а он – серьезный, вдумчивый. И я ему о тебе рассказала.
- Что именно?
- Как мы на заводе трахались!
- Ты что, ума лишилась?
Нет, но бывают же такие дуры! Она все мосты посжигала со своим языком без костей! Отцу рассказать такое! Как я буду глядеть в глаза ее папаши, если что? Хорошо, если сразу по роже даст, а если начнет нудеть: как не стыдно, жопу видно?
- Знаешь, что он сказал?
- Представляю!
- Гусар, говорит, твой вратарь, это он так тебя назвал, когда я сказала, что ты – Кандидов. Весь, говорит, в меня. Я, говорит, в его возрасте такой же был и мамашу твою отымел в первый раз в туалете Ту-104, когда летел на прием к министру обороны. У меня мама была стюардесса, очень красивая женщина и он с офицерами пари заключил, что даст ему прямо в полете! И – выиграл.   
Ну и семейка, подумал я и поежился. Дедушка Абрам отдыхает. Сказал себе это и мысленно дал по губам – опять ты про эту счку Илонку, эту гэбэшную ****ь!
- И он тебя, милый котик, просто жаждет видеть!
- Чтобы что?
- Чтобы нас с тобой благословить! Жени-иться тебя пора, Кандидов! Ты же скоро старый станешь, как трухлявый пень! Детей пора делать, дядя!   
Еб твою мать, да у этой ****юшки хватка бульдожки, смертельная просто! Прильнула ко мне и шепчет пресладко так, прегадко:
- Возьми меня разок, окей? Ну, пожа-алуйста, Санечка, мой милый. А! Ну я очень хочу! Прямо на полу, вот тут, возьми меня грязно, сзади, я на коленках лицом в пол, а ты - грубо, жестоко, как фашист партизанку! Давай! Нет возражений? Дверь закрою, да?
Эх, милая моя дурёха! Знала б, что сейчас в моей душе, не предлагалась бы.
- Нет, Марин, ну на фиг, как фашист. Не хочу.
- Давай, как антифашист. Как Эрнст Тельман. Тоже нет? А хочешь – минетик? Не хочешь или не можешь? Как знаешь, я не тороплюсь, у нас с тобой вся жизнь впереди! А портной в пять ноль-ноль! «Не забудь, станция Луговая!».
- Какая станция, ты про что? – я что-то плохо соображал в тот момент.
- Ду-ра-чок, это же фильм такой! Про войну! Там девушка и солдат. И она ему кричит: «Не забудь, станция Луговая!», чтобы после войны встретиться, а он мимо пролетает на фронт в поезде и не слышит из-за стука колес…
 Если честно, я её тоже не слышал. Или не желал слышать. Как-то умудрялся слушать и не слышать, потому что думал о другом, вернее, о другой. Об Илонке, о ком же еще, об этой сучке продажной. Я был уверен, что ни к какому портному я не пойду, я не мог уйти из редакции, илонкин смех в коридоре словно бы парализовал мою волю, я различил и его голос, он пришёл со своей дурацкой тренировки и теперь что-то заливал ей, подшучивал над нею, она взвизгивала, словно бы он щекотал её, заходилась хохотом, я вытягивал шею, пытаясь уловить хоть словечко из их весёлой беседы, меня так и подмывало глянуть в замочную скважину – вдруг, увижу её, этого хитрожопого агента КГБ, которая морочила мне голову, но тут Маринка мешала.
- Ты здоров, Сашуля? – она трогала мой лоб. – Бледный какой! Отчего? Болит что-то?
- Карапетик бедный, отчего ты бледный? Потому что бедный, - отвечаю шуткой.
- Дело, Карапетик, поправимое!
- Что, бедность?
- Бледность, дурачок! Я тебя мигом вылечу, поехали!

4.
Вышло так, как она и предположила, моя умница-разумница Маринка – после примерки у портного, который был не то ее когдатошним любовником, не то одноклассником бывшим, веселым малым: снимая мои размеры, бормотал без умолку, что деваху я оторвал, что надо, что за генеральскую дочку Маринку надо держаться обеими руками и даже ногами, она плохому не научит, баба практичная, красавица, а костюмчик будет сидеть, как влитой, от фирмЫ не отличишь, и тут же: а где поселитесь? на что жить будете? могу одолжить! как с детьми, сразу заведёте, или погодя?
Решили выпить за успех пошивочной компании; портной достал бутылку армянского «Юбилейного» за 12 рублей, разлил, выпили, закусывая шоколадом. Бледность мою как рукой сняло, зато выпитое толкнуло меня на поступок, воспоминания о котором до сих пор жгут уши – мне до боли в сердце захотелось увидеть Илонку, и я, соврав, что срочно надо в редакцию, решил уйти, бросив новую подружку в объятия доброго и хлебосольного портняжки, у которого, по всему было видно, пушка уже дымилась от пьяных выходок Маринки: демонстрируя стройность своих ножек, та нахально задрала их прямо на стол, свалив на пол полупустую бутылку.
 Но это был не день портного. Маринка увязалась за мной, сделав «динамо» владельцу коньяка. Спиртное придало мне смелости, я толкнул ногой неподатливую редакционную дверь, едва не кувыркнувшись со ступенек. Следом влетела Маринка, которая почти не держалась на ногах, хохотала без умолку и висла на моей шее.
Обнявшись, мы не без труда преодолели пролет первого этажа, чтобы лоб в лоб столкнуться с Илонкой, подметавшей пол.
- Дульсинея! Сладкий сон! Сбывшиеся грезы! – я был пьян, меня несло. – Со скипетром в руке? Не-ет, Мариш, она с веником! А где же рыцарь, где наш прынц на жеребце? Наш жеребец? Излечился  от импотенции? Или вы его излечили?
- Излечила, излечила, все в порядке, - сказала она невозмутимо и ткнула веником в маринкины туфли. – Отзынь, барышня!
«Барышня», хоть и под шафе, но что-то сообразила, учуяла юная самка опасность от самки постарше – вперилась в Илонку и принялась  изучать её самым пренахальным образом.
- Подружка не ферштейн по-русски? – Илонка, я почувствовал, была задета не столько нашим пьяным вторжением, сколько тем, за каким занятием её застукали. Оттого и настроена агрессивно.
- Нихт ферштейн! – сказала Маринка и зевнула во весь свой широкий ****ский ротик. – Дойчланд юбер аллес!
- Она не понимайт по-рюсски. Едет из Германии на побывку.
- А если этой «дойчланд» да веником по рыжей башке? Или по жопе?
События принимали опасный оборот.
- Наглая старуха! – резюмировала Маринка в моём кабинете, куда пришлось утащить её от греха подальше. Теперь я лихорадочно соображал, как развести воинственных представительниц слабого пола, чтобы, не дай бог, не поцапались. Больше волновался, если честно, за пьяную Маринку, предполагая, что Илонку могли научить в КГБ каким-нибудь сраным приемчикам на удушение. Или сунет ей в глаз шпильку, и на хрена мне кривая подружка?
Старуха!? Она назвала Илонку старухой? Только я собрался за «старуху» обидеться, как «молодуха» огорошила:
- Меня почему-то мутит, - заявила, икнув, и интуитивно прикрыла ладошкой рот. Твою мать, только этого не хватало! Всё в редакции было, только в кабинетах ещё не блевали.
- Девушка! Держите себя в руках! Выпей воды!
      Ах, чёрт, вода-то из крана, для поливки цветов, стоит в бутылке неделю, но Маринке всё нипочем. Оттолкнула мою руку, выпила залпом, разве что не с лягушками и - восстала к жизни, как Феникс из пепла. А, восстав, развила бурную деятельность, на грани бытового хулиганства.
- «Держи себя в руках!». Что за идиотская фраза! Как я могу держать себя в руках? Я что, макака с хвостом? Я лучше буду тебя держать!
И в брюки ко мне, нахалка, лезет.
- Тихо-тихо, Мариночка, - говорю, отодвигаясь.
- Нет, не тихо! Чего ты боишься? Мымры с веником? Плохо крашенной еврейской тетки? Да я её коленкой под жирный зад!
«Мымра»! Я чуть не врезал этой рыжей и за «мымру», и за «жирный   зад»!
- Во-первых, она не крашенная!
- А во-вторых, насрать на неё! Дай, я тебя возьму! Прямо под портретом Леонида Ильича. Как будто бы я с ним – во, здорово! Шведско-советский секс!   
- Марин, ты дура!
- Сам ты «дура»! Я, когда хочу, мне всё нипочем. И вообще: если женщина просит, надо уступать, дорогой товарищ. Так, руки убери… Руки убрать! Кому сказала? Слушать мою команду!   
И опять в штаны ко мне лезет.
- Марина, тихо! Уборщица за дверью, войдёт!
- Да плевать! Пусть видит, как люди счастливы и беззаботны! Слушай, Кандидов, а чего она такая злая? Никто не дерёт? А веником, веник ей на что? Не знает, как, так я покажу, научу, дам совет. Ну-ка, пусти меня!
- Слушай! – Я схватил её за руку, сделав ей больно. Нечаянно, а может и нарочно.
- Ай, ты чего!.. Ты чего дерёшься? – глянула на меня с изумлением  большими круглыми глазами и говорит: -  А-а, Кандидов, я всё поняла… Ты просто боишься эту бабу! Вот где собака зарыта. Миленький, не бойся, я не дам тебя в обиду! Я грудью встану на твою защиту!
Сказано – сделано, она схватила меня за руку и потащила на выход, распаляя себя перед встречей с Илонкой:
- Где эта ведьма с кочергой! Счас морду расцарапаю!
- Сиди, Марина, не надо морду царапать! Я вызову тебе такси.
- Не хочу такси! Что ты ко мне пристал: такси, такси? Не поеду! Все таксисты – скоты, ****уны, свои грязные лапы под юбку суют. И вообще, я жажду секса! Я счас разденусь! Ты ведь меня любишь? А помнишь, как было на заводе? Давай снова так!
- Маринка, не сходи с ума!
- Я ничего не боюсь! А ты – трус, у тебя глаза бегают. У тебя взгляд нехороший. Трусишка!
- Да помолчи ты!
- Трус! Всё папочке расскажу! Тьфу на тебя!

   5.
Она действительно плюнула и плевок запузырился у меня на брюках.
- Соображай, что делаешь! И где находишься!
- О, я же в органе печати! Офонареть, какой орган трусливый!
Нет, она меня из себя вывела, честное слово! За дверью цокала каблучками Илонка, я рвался к ней, а эта вцепилась в меня кошкой, впилась в губы – как пиранья! Оттолкнул, она упала на стул и заплакала пьяными горючими слезами.
- Зайчик мой пушистенький, иди ко мне… Нет, не иди, стой! Зайку твою снова мути-ит. Неси быстро воды, кавалер ты херов!
Пока ходил за водой, Маринка исчезла, словно и не было. Я стучал во все кабинеты, как сквозь землю провалилась!
- Ушла твоя шмара, - сказала Илонка за спиной. - Извините!
Прошла мимо с ведром, нарочно виляя задницей, обтянутой туго кожей юбки. Интересно, подумал я, в каком она звании? И тут же другие мысли: господи, чего мне стоило сдержать себя, не пасть перед нею ниц, не обнять её колен и не разрыдаться в них, умоляя о пощаде! Пьяные ноги заплетались, я с трудом доплёлся до своего кабинета, держась за стенку, рухнул на стул. Мысль в голове колотится одна и та же: она совсем рядом, одна! Желанная моя! И всего-то надо сделать теперь единственное усилие, подойти к ней и всё вернется назад – всё-всё – её запах, её губы, жаркое дыхание, сладость её поцелуев и это: «Родной, я кончаю!» - перед тем, как забиться в моих руках, после стонов и криков, после страстных, стыдных слов, которым обучил её я – она долго не могла их произнести, прятала лицо в подушку, я злился, настаивал, я доказывал, что между любящими не может быть запретов, она гладила меня по голове, шептала: «Не мучь меня, милый, я ещё научусь, всё будет хорошо!»
А ведь было и так: она шептала мне эти стыдные, страстные слова, благодарно прижимаясь ко мне всем телом, а меня охватывала брезгливость, я отстранялся, с трудом сдерживая желание кинуть ей в лицо, наотмашь: «Заткнись, дура, слушать противно!».
Теперь, сгибаясь в позвоночнике, я гляжу в замочную скважину, распаляя свое воображение, и никто на свете не смог бы мне объяснить, что же я хочу разглядеть! Я хочу её, только её! И я не могу без неё жить!
– Все мы через такое проходили, - говорит мне Игорь Зилов. - Кто в меньшей степени, кто в большей. Кто слабее, мучается дольше… А вообще, мужикам такая встряска полезна. Так что, терпи, сын мой! Бог терпел и нам велел. Время лечит. Увидишь через месяц-другой и удивишься: неужели я из-за этой глупой тёлки с ума сходил! Не бзди, перебесишься! На Илонке свет клином не сошёлся...
В конце концов, может и прав Зилов, на этой ****юге из КГБ свет клином не сошёлся! Я просыпаюсь утром и заставляю себя весь день не думать ни о ней, ни об её измене, ни о той сети лжи, которой она меня опутала. Стараюсь забыть. И так легко становится на сердце, такой праздник на душе, что хоть в пляс пускайся! В такие минуты я снова тот самый Саня Кандидов, которому море по колено, он бодр, весел, всё у него легко и просто.
- Оглянись вокруг, чаллис! – говорит латыш Карлис. - Ты ж не импотент! Баб красивых, ярких, хороших характером полно, только руку протяни. Милльоны нас, а их-то тьмы! Вот и попробуй, сразись с ними! Как снайпер ставит задачу набить побольше врагов, чтобы сделать зарубки на прикладе, так и ты. Заряжай, да пали! Забудешь и про измену, и про всё на свете, чаллис!
«Чаллис» -по-латышски «приятель».
Спасибо, Карлис, в теории я и сам силён!
А к вечеру опять нахлынет тоска. Серая, мрачная, мерзкая и липкая, как паутина. И опять мысли о ней, опять, как в кино, проходят чередой кадры нашей с ней жизни, заставляя биться сердце, и я говорю Зилову и Карлису мысленно: «Оба вы дураки набитые!». И советы ваши дурацкие! Жёны вас бросили, а других вы завести не сумели. Другую заведи?  Видимо, не так-то просто. Как заведёшь, если эта одна так связала по рукам и ногам, что ты, как Гулливер в плену у лилипутов, не можешь даже пошевелиться, и каждое твоё движение доставляет тебе страшные мучения.

6.
Я один в четырех стенах тихого кабинета. Словно в ловушке. Я  шарахаюсь собственной тени, руки дрожат, бьётся сердце под стук её  каблучков... Я рвусь к ней, ударяясь бабочкой об оконное стекло, о какую-то внутреннюю преграду, и желая, и боясь, что всё вёрнется на круги своя, но не совсем всё, а только худшее и с ним это моё дежурно-ленивое: «Ты кончила?» - чтобы убедиться, что теперь, действительно, отстанет, уснёт, оставит меня в покое, и я, наконец, смогу от неё отвалиться, чтобы спокойно думать о своих делах, представляя на её месте другую женщину, - это тоже вернется.
Сжимаю кулак со всей силы, чтобы ногти впились в кожу, но не ощущаю в этот момент боли, словно бы тело моё умерло навсегда. Я бью кулаком по столу, но удар гасит толстая подшивка «Красного факела» с улыбающимся Брежневым на первой полосе, и мне становится смешно: я, словно бы пациент больницы для дураков со всех сторон обложен ватным, мягким, глушащим, гасящим выпады моего осатаневшего от боли мозга. Открываю подшивку, чтобы отключиться, прийти в себя, взять себя в руки, и изгнать все эту ахинею. Я - Хома Брут конца ХХ века, обложенный вокруг нечистой силой, я ищу спасение не в Священном писании, а в газетных строках, разлетающихся перед глазами, как мухи! Господи, боже мой!.. Колхозники и рабочие совхозов! Настойчиво добивайтесь выполнения заданий по производству и продаже! – «Голос его поразил церковные деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые…». Какой-то дегенерат жирно отчеркнул призыв: «Боритесь за успешное проведение зимовки скота»! Сейчас придёт эта скотина, этот бычок-осеменитель, он уведёт твою телку, поставит раком, и она будет кричать: «Родной, я кончаю!» и биться в конвульсиях страсти – но не для тебя, для него!
- Президент Французской Республики Валери Жискар Дэстен намерен продемонстрировать желание, - чего желание? Кто кого тут возжелал?
А, сучий потрох, «желание Франции развивать и впредь» что-то с нами! С нами, с ними, с ней.
Поздний вечер, а она не уходит? А если не уходит не просто так, если не уходит специально, зная, что ты тут? Если сидит и ждёт, когда решусь и выйду? Если ждёт сейчас моего решительного шага? Мужского поступка? Но ноги мои не идут, словно от страха атрофировались мышцы.
Чёрт, я больше не могу!

Глава вторая
КАК УХОДИЛА ЛЮБОВЬ

1.
22 января 1969 года кортеж правительственных «чаек» приближался к Боровицким воротам Кремля. Там планировалось награждение пилотов и экипажей сразу трёх космических кораблей – «Союза-4» (Шаталов, Елисеев и Хрунов), «Союза-3» (Береговой), «Союза-5» (Волынов). В аэропорту «Внуково» героев космоса встречало руководство страны во главе с Л.И. Брежневым. Шла прямая трансляция телевидения по всей стране. И вдруг внезапно, без объяснений, она прервалась. Через час стали показывать церемонию награждения. Звезды Героев вручал космонавтам не Брежнев, а Подгорный. И вскоре стали распространяться слухи, что в Брежнева стрелял какой-то сумасшедший с простой фамилией Ильин, который хотел смены власти в стране. Украв оружие, милицейскую форму, он умудрился влезть в оцепление у Боровицких ворот и стрелял в упор, пока его не сбил с ног мотоциклист эскорта. Не зная, что Брежнев пересел в машину, следующую за «чайкой» космонавтов, которая пошла в кортеже номером один, Ильин выпустил, якобы, от 16 до 30 патронов в геров космоса, ранив несколько человек и убив водителя. Такого у Кремля не было с ноября 1942 года, когда дезертир, спрятавшийся на Лобном месте, стрелял по машине наркома Микояна, приняв его за Сталина. Ильин, думая, что стреляет в Брежнева, стрелял в космонавта Николаева, которому пуля задела спину, пройдя мимо Терешковой.      
Зато я не промазал в Брежнева! Размахнувшись, швырнул в стену подшивку «Красного факела» и угодил, того не желая, в бровастого генсека, под которым возмечтала совокупляться рыжая дура Марина. Перья газетных полос крыльями затрепетали в воздухе, осыпались в углу кучей, сверху попадали брежневские звезды. Схватив трясущимися руками телефонную трубку, и вмиг протрезвев, я набрал Ионкин номер.
- Да-а, - пропела стерва сладким голосом и сердце моё забилось, как птица в силке. – Редакция газеты!
Боже, что я лепетал! Как я перед ней унижался! Просил прощения, умолял всё забыть, начать снова. Илона, я не могу без тебя! Что ты хочешь, я не понимаю. Не по-ни-маю. Она была холодна, эта редакционная Снегурочка, ожидающая своего Деда Мороза. Я хочу, чтобы ты зашла в мой кабинет! – сказал я. Чтобы что? – спросила она. Чтобы завалить тебя на пол как когда-то, дура! – чуть не заорал я, но сказал другое: чтобы тебя увидеть. А сам ты не можешь, спросила она насмешливо. Что «не можешь», не понял я. Зайти, сказала она, я же на месте.
И – ту-ту-ту. Привет!
Она! Она, это я понял по её голосу, презирала меня, но я, я презирал себя стократ, и, если бы она сказала, что я - трус, что я не могу найти в себе сил к ней подойти, я бы с ней согласился – да, я - трус, да, у меня нет на это сил. Нет сил? Извините! Что-то во мне вдруг взыграло! Отчаянная решимость? чувство собственного достоинства? уязвленное мужское самолюбие? Или это коньяк сделал своё подлое дело? Нет, в тот момент я был трезвее трезвого и ясно соображал, на каком я свете. Пригладил взлохмаченные Маринкой волосы, поправил галстук, и – вперёд.
Больше терпеть не в силах.
- Илона, я посижу рядом? Не возражаешь? Минутку?
- Сиди, если нравится. Сколько хочешь.
Сел и вовремя. У меня подкашивались ноги – от спиртного? от страха? от близости её долгожданной? – вот же она, совсем рядом, только руку протяни – доступная, родная, желанная. Но я боюсь притронуться к ней, вдруг, скажет: руки убрать! Откроет своё второе «я», кагэбэшное. В голове шум и пустота. Сижу и трясусь в панике – спросит что-то, а я не найду ответа, замешкаюсь, сорвётся голос.
- Что ты хочешь, Саша?
- Я-а?
- Не я же звонила, ты.
Я молчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому что не мог говорить. Дыхание перехватило. Как будто я кукла механическая, а у меня внутри что-то сломалось.

2.
- Пить надо меньше, дружок, - говорит она тоном учительницы,  довольная собой на все сто, – лечит жалкого мужичонку, который годен лишь на вытирание об него ног! А ведь помыкал ею, владел ею, когда и где вздумается, повелевал, собака. Так вели себя рабы Спартака, когда пришло их время. Жгли, убивали, грабили. Несладко, думаю, пришлось их бывшим хозяевам, а особенно, хозяйкам.
- Что ты делаешь по вечерам? – спросил, не слыша собственного голоса, с трудом изображая, что мне не только Балтика по колено, но даже Мариинская впадина. Веду себя так, словно бы расстались полчаса назад.
- Читаю книги. Сартр, «Чума».
- «Чума-а»? С чего это?
Она пожала плечами: мне, говорит, нравится. В моей голове тут же возник чей-то афоризм: я – то, что я читаю!   
- На каратэ хожу с Иветой.
Ивета, кто не помнит, её племяшка, дочка дяди Лазаря. Хорошая, тихая, неиспорченная девочка. Впрочем, все они тихие, вся их семейка, пока спят зубами к стене! Илонка, что ли, громкая? Всё тихой сапой проделала! Но тут только до меня дошёл смысл сказанного выше - на каратэ ходит!
- На каратэ?
- Да, был вступительный урок. У Иветы уже получается.
Вот оно как! Целый год я убеждал ее, что каратэ – для дебилов занятие, для узколобых, а выходит, зря бисер метал!
- А что такое? Это интересно и очень красиво.
- Что «красиво»? Морду бить?
- Никто никому морду не бьёт. Делаем упражнения. Дыхание ставим, философию изучаем.
 Всё, это конец! О чём тогда говорить? Я представил её босую в идиотском наряде, рядом с этой сволочью, увидел, как он лапает её, ставя удар, все эти вопли, дерганья ногами и руками…
- Можешь ничего не говорить, - сказала вдруг резко, - я прекрасно знаю, что ты сейчас скажешь. И про каратэ, и про него. Кстати, он звонил только что. У него закончилась тренировка, он идёт сюда, и я его жду.
Что меня поразило – спокойный и будничный тон, то, как держалась эта лицедейка от КГБ. Как делала вид, что я пустое место. А может, я и стал для неё этим самым пустым местом? Или даже был, когда она сошлась со мной по заданию. Но размышления пришлось прервать. Послышались на лестнице тяжёлые шаги – Командор херов, его поступь! – мы с ней переглянулись, но каждый подумал о своём. О чём она – не знаю. А я подумал обречённо: это наш последний разговор наедине.
И ещё: пришел этот мудозвон, и сейчас я с ним разберусь в присутствии дурочки, которой он вскружил голову.

3.
Вошёл, кивнув мне свысока, словно бы мы незнакомы или если и знакомы, то как соседи по многоэтажному дому – шляпочно: «здрасьте-здрасьте, как погода?», «спасибо, сын уже в тюрьме, вторая ходка», «собачка ваша как, давно вы что-то без вашей собачки, которая весь лифт зассала? ах, сдохла, какая жалость, наверное, новую заведёте, такую же грязную тварь!»; подойдя к столу, за которым сидела Илонка, согнулся в поясе и поцеловал ей руку – меня чуть не вытошнило от этого. Театр, ****ь, лилипутов!
- Только что закончили, можешь себе представить? Пять часов работали. Устал чертовски, еле на ногах стою… У тебя чаю нет случайно? Смешно, да: чаю-случайно!
Дайте чаю, я кончаю!
- Случайно есть кофе. Будешь?
- Давай кофе. Ты скоро освободишься?
Ебит твою мать, словно меня и нет, словно бы я пациент, пришёл к врачу, а тот с коллегой обсуждает, как вчера привел домой двух ****ей и что он с ними делал, а меня для них нет, я для них как пальма или кактус! «Откройте рот! Так и сидите!». И – ля-ля-ля про свою эрекцию.
Нет, но так обнаглеть! Сейчас эти двое начнут совокупляться на моих глазах, с них станется, с похотливых макак! Я гляжу на Илонку и думаю: неужели это именно та женщина, которую я нежно любил и с которой мечтал связать свою жизнь? Неужели вот эта распоследняя идиотка, хлопающая коровьими глазками, эта карикатура на ту, прошлую Илонку, эта сучка меж двух кобелей и есть та, из-за которой я не сплю и схожу с ума? Да ты посмотри на неё! Судя по идиотскому выражению лица, её волнует только один вопрос: когда новый хахаль примется выбивать из меня пыль: глаз - направо, зуб - налево? Ну, держитесь, я вам устрою  Варфоломеевскую ночь! Надолго запомните!
- Шурик, - говорю я, заводясь, - а чего ты не сядешь? В ногах правды нет! Иди сюда, тут и тебе места хватит!
Я даже на ягодице крутанулся, освобождая ему уголок дивана.
- Мне рядом с нею приятнее, понЯл? - отчеканил этот грамотей и тяжёлой шахтерской походкой пошагал из забоя в сортир – на рожу, что ли, глянуть, достаточно ли мужественна?
- У вас, значит, такая определенность, да?
- Не поняла.
Ну и как, как тут объясниться с ней, когда ухажёр только вышел и снова вваливается - паскуда! Так быстро! Выткалась Афродита из шума в унитазе…
 - Шу-урик…
- Я тебе не Шурик! – сказал, как отрезал.
- Ух ты, Конёк-горбунок прямо! Сейчас дым из ноздрей пойдёт! А что это вы не здоровкаетесь, извините за выражение, коллега? Я вам «здрасьте», а вы – молчок, словно это не вам. Мамка не научила быть вежливым? Сенсей плохо по башке стучал?
Ну и пошло-поехало! У кого такое было, тот меня поймет. Тот, кто хоть однажды пытался вернуть женщину, уже сделавшую свой выбор между кандидатами на использование её тела в своих нуждах, знает, что это занятие глупое и бессмысленное. Но я-то этого не знал! Я-то думал, что уйди я просто так, ничего не сделав, не сказав, я бы остался для неё  навсегда никем и ничем. А так был какой-то призрачный шанс добиться – чего только? Благосклонности, похвалы, руки, ноги, одобряющего кивка, взаимности? Это была надежда камикадзе, что его заметит любимый император, кивнет ему, летящему в своем истребителе на таран  американского авианосца.

4.
Отменять что-то поздно. Я лез на рожон, пёр грудью на амбразуру, и в этот момент гордился собой – уж я-то знал, что ему ничегошеньки не стоило отправить меня одним ударом в нокаут, размазав по стенке, сколько  этих стенок сокрушил на моих глазах ударами кулаков!
Но сейчас он был сама выдержка и предупредительность.
- Здравствуй, Саша! – глаза спрятал, будто бы чувствуя вину за содеянное, он же всегда поступал благородно, по справедливости, так ему казалось, и на тебе - у своего товарища украл самое дорогое! А распинался, что никогда, ни под каким соусом, голову на отсечение, на рельсы лягу…
А может, потому ни один мускул не дрогнул на его физиономии, что другой был у него расчет – потявкай, мол, дядя, потявкай, ветер носит, собака воет, Илонки тебе уже не видать?
- Ты её любишь? Женишься на ней?
- Не будем об Илоне. Голы, очки, секунды…
- О, да! Илонка - пройденный этап? Завоеванная крепость, белые флаги на башнях, наложница в гареме!   
Молчит. Сопит, но рукам волю не дает, прячет руки за спину от соблазна.
- А как твоё каратэ? Не вышло из подполья на большую дорогу?
Сам-то ты уже вышел - с кольем и дубьём - разорять чужие гнезда! Ламехуза!
- Ты же читал, наверное, – говорит медленно, как по минному полю идёт, тщательно подбирает слова, чтобы лишнего не ляпнуть! - Будет официальная федерация, Москва даёт добро. Всё хорошо.
- О, да! Припоминаю, какой из-под вашего пера вышел гениальный опус на прошлой неделе – «Популярность растёт!». Заголовочек на удивление... Шутка пребольшого мастера. Свежий-пресвежий, я бы сказал, самой первой свежести! Сам слышал, как в троллейбусе бабки обсуждали. В полном восторге! Ничего, говорят, лучше не читали со времён появления письменности и Гуттенберга с его станком.
 Тут я всей ступнёй нажал на его больную мозоль и пяткой на ней повернулся! Он мог стерпеть, кажется, всё от меня в тот момент. Но только не критику в адрес своих текстов, слабость которых он и так со всей очевидностью понимал, а это его бесило, унижало и раздражало; тут уж тренируйся, не тренируйся, но, если бог тебя обделил умением из слов складывать предложения, ничего не исправить. А тут ещё она рядом, его, бля, муза-медуза, прямо под боком! И терпеть от какого-то кретина, разрешать над собой потешаться, он просто не мог себе позволить,  сдерживать себя было выше его сил.
Глазки поросячьи сузил, губки сжал:
- Знаешь, что я тебе скажу… Достанешь меня, когда я…
Повернулся к моей бледной девочке – у меня от его злобного выражения лица сжалось сердце:
-  Илона, заткни-ка уши! – И уже мне: - Достанешь меня, Кандидов, когда я срать сяду! ПонЯл?
ПонЯл, понЯл! Но понЯл я и другое. То, что эта вероломная тварь не в своей тарелке и что нервишки у него ни к чёрту, это я понЯл! Таким он никогда не был. И я пошёл ва банк!
-  Молодец, пан Спортсмен, зачёт! Сказал - как отрезал! Сильно, с чувством! Так и надо. А любимая девушка - что, она стерпит! Она всё  теперь стерпит, ей деваться некуда. Она уже шагнула в пропасть. Хорошее лицо показал, неприкрытое... И правильно, на хрена притворяться Золушкой, если ты Змей Горыныч!.. Какой есть, такой и есть, от осинки не родятся апельсинки!
Мол, спортсмен и в Африке спортсмен! Голы, очки, секунды…

5.
Из-за кого я рисковал челюстью? Из-за какой-то дешёвой сучки, послушно затыкающей уши, когда этот новоявленный падишах орёт на нее, как извозчик на кобылу?.. Зачем? Для чего? Чтобы, вернув, самому на неё орать? Имея, как кобылу... Только это?.. Но где тогда праздник души?.. И в чём волшебный, сакральный, как нам вешают на уши, смысл существования этих долбанных «инев» и «янев», любви и чувств, если мы всегда жаждали, жаждем и будем жаждать ещё миллионы лет только то, чего не имеем, что не наше, что не сохранили в вихре житейской суеты, сломя голову несясь из века век за недосягаемым… А то, что в руках, под боком, будет и сейчас и потом обретать ценность только в случае утраты? Это что, диалектика жизни современной цивилизации? Но разве это не пещера с её законами силы? Пришёл такой вот с накачанными бицепсами, отнял самку у более слабого, на его глазах совокупляется с ней, чтобы унизить посильнее. А самка, что самка? Ей льстит, что её взял сильный, снизойдя,  выбрал из многих других… Задрал ей что там на ней до копчика (набедренную повязку, шкуру мамонта?), упёр лбом в стену с наскальными рисунками и пошёл, пошёл, пошёл - сопеть и слюни пускать!..
- Кстати, Шурик, а где обещанный тобою чайник?
- Какой ещё чайник?
Вопросом на вопрос? Молоток! В ответе я прочёл многое: «Какой тебе, отраве, скотине и заразе, к чёртовой матери, сраный чайник, чтоб ты, гад, треснул, но я, погоди, до тебя ещё доберусь, когда этой прошмандовки не будет рядом, я тебе всё ребра переломаю и зубы перессчитаю!». С большой долей угрозы спросил про чайник, выдав себя.
- А кто нам с Илоной обещал? На дачу? Как говорил, как распинался? «Я – человек слова, сказано - сделано»! Кстати, анекдот! Армянскому радио задают вопрос: «Может ли любовник сбежать через унитаз?». «Может, если он полное говно!». Как, ничего, пан Спортсмен?
- Пошли домой! – этот орангутанг не очень-то церемонится со своей орангутангшей. Та послушно кивает – идём. Ну нет, сейчас меня просто вытошнит от всей этой картины!
- Э-э, дядя, а шкуру подать, в смысле, плащик… Как ты раньше гоношился, забыл? Когда круги нарезал. Или уже незачем - и так дают?

В нашем саде, в самом заде
Вся трава примятая.
То не лошадь, не корова.
То любовь проклятая.

Ох, каким же взглядом он меня одарил! А как оба смотрели! Я даже не знаю, с чем сравнить эти взгляды! Она глядела с плохо скрытым удивлением, досадой, упрёком, но мне-то казалось - с интересом, ведь в тот момент я бился за неё, и она не могла не оценить мое бесстрашие… Но он, эта тварь, как смотрел на меня он! Пепелил, сжигая почище любого огнемёта, волна его ненависти опаляла мое лицо.
Аж всё заныло внутри, словно воткнули в меня свинец раскалённый, словно клинок провернули в кишках! Жалкий недоросль с тугими рельефными бицепсами, он даже не знал, как выйти из положения, как повести себя! А я наслаждался моментом. Я открыто провоцировал его, вызывал на бой этого кабана, унижая уже тем, что не боялся его, или делал вид, что не боюсь, хотя, скорее всего, не боялся, кровь прилила к лицу, как перед большой дракой, и в тот момент мне показалось, что боль физическая – ничто, по сравнению с той, какую испытал я, потеряв Илону и что больнее уже не будет никогда, просто не может быть.

6.
Аркадий Кац в Театре русской драмы поставил пьесу «Случай в зоопарке», автор Олби. Всего два актера – Джерри (актер Дрозд) и Питер (Сигов). Джерри - шаромыга, люмпен, потерявший все на свете – карьеру, деньги, веру в людей, желание жить, всё-всё-всё, встречает в зоопарке добропорядочного господина по имени Питер. И говорит, что в зоопарке что-то случится. Питер спрашивает: что, а Джерри ему с загадочной улыбкой отвечает, мол, погоди, узнаешь. А потом начинает его доставать; сначала разными словами, потом щипать, толкать, ждёт, когда тот озвереет и на него кинется. Короче, провоцирует порядочного семьянина. Я никак не мог понять, чего хочет добиться автор. И Илонка, которая сидела рядом, тоже пожимала плечами – чего ему надо, этому дураку Джерри? А тот в конце-концов вкладывает в руку Питера нож, произносит длинный монолог о жизни и смерти и на этот нож кидается, довольный, что не сам себя, а кто-то другой отправит его на тот свет, отчаявшегося, запутавшегося, - и предстанет он пред богом безвинно убиенным, а не пропащим самоубийцей. И радуется, скотина, что Питер смог показать себя мужиком, дать ему отпор. Ну не говнюк ли? И теперь я, как тот дурак Джерри, провоцирую каратиста, вызывая его на драку. Мысль за мыслью, одна подлее другой роятся в голове – я упиваюсь своей безнаказанностью – нет, он не станет бить меня при ней, он стерпит, снесёт всё, любое оскорбление, он понимает интуитивно, что, пролейся моя кровь, она навсегда станет не только между нами, но между ним и ею, этой жалкой, пусть сто раз раскрасавицей-подлючкой, которая испуганно вращает глазами, оказавшись меж двух огней.
- За женщину прячешься, герой? – говорю, развалившись на диване. – Иди сюда, я тебе уши оборву!
Не двигается с места и только желваки играют на скулах.
- Боишься, Геракл-в-штаны-накакал? Щ-щенок!
Я издеваюсь над ним безнаказанно. И он терпит! Он в состоянии вытерпеть любое унижение, он всё четко рассчитал, он понимал, что от этого момента зависело его и её будущее, и хотя рожа его была залита краской гнева и ненависти - я делаю все, чтобы вывести его из себя, иезуитски пряча за спиной руки – на, бей, и ты проиграешь, даже если я окажусь поверженным, растоптанным вот на этом полу, - он терпит от меня всё,  понимая, что его позиция уязвима! Бей, я не отвечу ударом на удар, но если ты сорвешься при ней, она тебе этого не простит – я понимаю это, но это понимает и он, и мои усилия принудить его к рукоприкладству пропадают в одночасье, я выдыхаюсь, не в силах сбить с толку этого счастливчика, в чьи руки плывёт лакомый кусок незаслуженной, не им выпестованной добычи.
Да пошёл ты, говнюк!

7.
Вдруг он как-то засуетился, заёрзал на стуле. Я не сразу понял, в чём дело, а когда догадался, с трудом сдержал хохот. Его могучий, дисциплинированный, закалённый в боях организм дал сбой! Воля все еще управляла его поступками или сдерживала от них, но она ничего не могла поделать с его мочевым пузырем. Или с желудком?
- На минутку, Илон, я сейчас…
И едва он исчез, как я услышал то, что не слышал тысячу лет. Всего одно слово:
- Сашик…
Всего одно слово – но с какой интонацией! И как она при этом на меня смотрела! В её глазах отразилось всё – сожаление, раскаянье, боль, страх, обида, жалость, любовь. Я думал, что ослышался, я боялся поверить, боялся даже поднять глаза.
- Сашик, ты ничего не понимаешь, милый…
- Что, что, я должен понять?
- Дело в том, что… - она начала фразу и вдруг замолчала, прислушиваясь к шагам в коридоре. – Дело в том…
- Говори, говори скорее, я тебя прошу!
И тут всё покатилось к чёрту! На лестнице раздался грохот, я решил, что это упал каратист, запутавшись в брюках по пути в сортир, но я ошибся. На пороге возникла Маринка.
- Какая ****ь оставила ведро? Я чуть не навернулась!
Мама дорогая! Я даже не узнал её. Перевоплощение было фантастическое! Холёная. Строгая. Изысканная. С обложки журнала мод, но не нашего «Ригас модес» (Рижские моды), а с какого-нибудь ахреннено французского! В брючном ярко-красном костюме – брюки-клёш, коротенький пиджак без рукавов, белый батник со стоечкой и острым воротником, туфли какие-то шикарные, как котурны Калигулы, на высоченной платформе, недавно ещё непослушные волосы забраны в изящную, стильную причёску, в которой ярко блеснула заколка с бриллиантом. Глаза подведены искуссно, губы накрашены, в ушах тяжелые золотые серьги, всё стильно, эротично, просто Мерилин Монро! В руках она держала дорогую кожаную сумочку. Маринка, а это была она, заговорила деловито и сухо:
- Александр, в 20-30 папА ждёт нас в кафе «Луна». Он хочет с тобой познакомиться.      
Тут из шума воды в сортире выткался Командор, вошёл и уставился на Маринку, как баран на новые ворота. Таращится, оторваться не может. Разве что слюни не текут и глаза обалдевшие! Ещё чуть-чуть и попросит телефончик. Или скажет: Сань, ну пожалуйста, пожалуйста, ну я тебя прошу, познакомь с девушкой! Или умрёт от разрыва сердца.   
- Мы должны обсудить нашу свадьбу! Через сорок минут жду тебя у портного. Твой смокинг готов. Чао, господин Кинг-Конг! – обернулась она к остолбеневшему каратисту. – Кстати, приличные люди с дамами  здороваются первыми!
 А «приличный» даже не ответил, превратился в соляной столб. Да нет, в простой телеграфный столб. Он был никем, а, увидев шикарную Маринку, стал ничем, как и раньше. И Маринка не преминула щёлкнуть  его по носу.
- Да какой ты Кинг-Конг, ты – пинг-понг!
И, весело простучав каблучками по лестнице, исчезла.
Но исчезла не только она – исчезла и Илона. Моя прежняя девочка, возникшая лишь на мгновение. Она смотрела мимо меня, а когда я попытался поймать её взгляд, увидел пустые, безучастные глаза.

8.
Когда-то я купил Илонке роскошный белый плащ. С рук у торгаша, хлопнув на него месячную зарплату, ещё и подзаняв у кого-то. Это был роскошный плащ! Я купил ей, но нужен он был мне, я мнил себя Пигмалионом, ваяющим свою Галатею, я хотел видеть рядом женщину, которая отвечала бы только моим и ничьим более требованиям, я старался, и я, чёрт меня подери, без жалости кидал деньги на её тряпки, заставляя потом примерять покупки на моих глазах – лифчики, трусики, колготки – белый плащ она поначалу отвергла – я же не валютная шлюха!  Но я убедил, что он ей очень идёт, что она похожа в нём на француженку с Монмартра. Он действительно ей шел – длинный, почти до щиколоток с высоким воротником, с высоким разрезом сзади, почти до попы, и когда я заставлял её – ночью! – надевать его на голое тело, да еще при этом красные туфельки на шпильках, чёрные ажурные чулки и распахивать его по моей команде (меня это страшно возбуждало!), она и впрямь была похожа на дорогую валютную шлюху, и именно в этом новом для меня  качестве она была желаннее всех на свете, я раздевал её, упиваясь своей властью над нею, не думая, не понимая, не представляя даже, что оборотной стороной этого всевластия будет моё глубокое к ней презрение, которое, как я того не таил, она сумела почувствовать, а, почувствовав, нанесла мне опережающий удар.
- Илона! Пошли домой, - Командор пришёл в себя и, вижу, жутко разозлился из-за красавицы Маринки. - Где твой плащ?
Говорит строго, в приказном порядке и девушка, вскочив послушно,  поворачивается к нему спиной – а в руках у него тот самый белый плащ, который так долго служил нам в сексуальных играх! Теперь он держит его, как простую тряпку. Видимо, у этих двоих всё и так хорошо в смысле секса и в допинге они не нуждаются? Ну, погодите, я вам устрою допинг!
- Пан Спортсмен, - говорю я, - ты не очень-то обольщайся насчет Илоны. Ты знаешь, что она агент КГБ? Тот-то и оно! И если у тебя в постели с ней здорово, то это, парень, не твоя заслуга, а её, мастерицы притворяться и имитировать глубокие чувства по спецзаданию. Мой тебе совет. Бери ноги в руки и беги от неё скорее, а по дороге пораскинь мозгами, что ты такое сделал, что к тебе приставили этого сладкого секс-агента, эту еврейскую чаровницу, которая на деле всего лишь механическая кукла для оболванивания таких дураков, как мы с тобой!   
Но так говорил я про себя, молча переживая их уход. Не буду я этого дурака ни от чего предостерегать, пусть сам расхлёбывает! И кто я, наконец? Христос, с его проповедью про вторую щеку? Этот меня обманул, а я его спасать? Дудки!
Моя Галатея уходила, а меня так и подмывало кинуть ей вслед что-нибудь гадкое про этот белый плащ, про сексуальные игры, про дорогую валютную ****ь. Но мысль о том, что он сорвёт его и кинет мне: подавись! – остановила. К тому же от воображаемой театральщины в духе дешевого водевиля стало как-то грустно. Нет, я отомщу им по-другому. Намного больнее.

Глава третья
 «СИГНАЛ»

1.
Стукнула входная дверь, стало тихо в редакции. Вечер вступал в свои права. Только мыши шуршали, пищали, дрались где-то в столах из-за забытого бутерброда с сыром. Идём, говорит, Илона, домой! Домо-ой? Домой, куда же ещё, в их гнездышко, в их кроватку, в наш с тобой, милая Илоночка, девочка, которую я отнял у дурака Кандидова, сексуальный рай! Домой, с-сука! Быстро! Шнель! В постель, исполнять!.. Айн, цвай – в  конуру, на цепь!.. К миске! К ноге! Быстро!.. Но она, она-то, где её-то  гордость? Что с ней такое? Что с ней сделал этот? Почему она стала собственной бледной тенью? И какая она после этого гэбэшница, какая суперагентша! Да агентша за такое должна дать в лоб! И была бы права. Нет, она просто глупая, маленькая, беззащитная женщина, какая из неё Мата Хари! Она же бесхитростная, простая, какая там секретная работа! И когда я подумал так, мне вдруг хотелось кричать и громить всё вокруг – зачем я отдал её этой твари!
Я схватил со стола телефонный аппарат, занёс его над головой, чтобы кинуть оземь, но остановился – не меня, её потом обвинят. Жалкий школяр, мелкий проказник, Моська, вздумавшая состязаться со слоном – неужели ты думал, что, провоцируя его, задирая, унижая при ней, вернёшь её любовь, её прежние ласки? Что приползёт к тебе побитой собакой и скажет,  что ни с кем и никогда ей не было так хорошо, как с тобой, говнюком! Я вспоминил, как когда-то признавалась мне, нет, не в любви даже, а в том, что до меня не испытывала оргазма. Добавляла всегда, что это, наверное, очень стыдно так говорить, что в этом нехорошо признаваться, но ей уже почему-то легко об этом говорить и легко быть такой откровенной. И всегда спрашивала доверчиво пряча лицо на моей груди: скажи, наверное, это плохо, наверное, я - дрянная, испорченная, извращенка какая-нибудь? Ведь так нельзя?
Щенок ты, Кандидов! Молокосос! Дешёвка! Потерял такое сокровище!
Безграмотный, но хитрый мужичонка преподал тебе, интеллектуалу,  урок, указал тебе на твоё место – какая баба променяет сильного, уверенного в себе рыцаря без страха и упрека на истеричного психопата, какая женщина, если она жаждет быть под покровительством надёжного и  смелого, пойдет за тобой, углядит в тебе защиту, захочет от тебя детей? Посмотри на себя, на что ты способен? Тявкать из-за угла, из-за спины своего соперника, подставляя незаметно ножку, толкать сзади, когда он не ожидает? Ныть, когда тебя унизили, растоптали, в то время, как от тебя ждут поступка, решительных действий! Он унизил тебя цинично, не скрывая презрения, словно ты – ничто, моль, перхоть, пыль по ветру, он прошёл по тебе, как немецкие «тигры» в 1941-м шли по нашим солдатам, даже не замечая.
Догоню его и убью! Я… Я не знаю, что я с ним сделаю!..
Я метался по комнате, натыкаясь на столы и стулья, я искал мучительно выход и понимал, что выхода нет, что в честном, с открытыми забралами, поединке с ним, у меня нет никаких шансов! И тут же внутренний голос возразил: ну и что, пускай нет шансов, но пусть она увидит, что я борюсь за неё, что я не сдаюсь, что я, чёрт меня побери, люблю её, несмотря ни на что! Да хоть миллион раз агент КГБ, что теперь?
Но тоненьким нервом запульсировала иная, разумная мысль: какой честный бой? Какие открытые забрала? С кем? С тем, кто обманул, кто сделал всё тихой сапой и так подло? И теперь он раздевает её… мою девочку, мою куколку, мою любимую игрушку и она, она отдается ему с желанием и страстью, и рот её, перекошенный желанием, исторгает крик, который заводит его - и всё у них сейчас хорошо и ладно.   
А если всё не так? Если вдруг она, запутавшаяся, несчастная, не смея отказать ему, не в силах совладать с ним, отдаётся, думая обо мне и пряча слёзы. Господи, ведь что-то же хотела мне сказать! Но что? Что?

2.
Все обманутые несчастны по-своему. И реакция рогоносцев на измену разная. Каренин, узнав об измене Анны, требует «соблюдения внешних условий приличия». Какие, на хрен, приличия! Только что его жена призналась, что, слушая заумь мужа, думает о другом мужчине А потом, словно в омут головой: я люблю Вронского, я его любовница, я не могу вас переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите.
И, откинувшись в угол кареты, зарыдала, закрываясь рукой.
Реакция Пьера Безухова на измену Элен более понятна. Он требует развода, а та в ответ – дайте мне состояния, деньги. Что Пьер? Закричав: я тебя убью! - схватил со стола мраморную доску «с неизвестной ещё ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся». Как пишет классик, лицо Элен сделалось страшно; она взвизгнула и отскочила от него... «Он бросил доску, разбил её и, подступая к Элен, закричал: «Вон!» - таким страшным голосом, что во всём доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, что бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы Элен не выбежала из комнаты...».
Член клуба рогоносцев Григорий Мелихов, узнав об измене красавицы Аксиньи, крайне скуп и лаконичен в выражении чувств:
« - Гадина!.. Сука!...
Взвизгнув, кнут плотно обвил её лицо».
Зритель экранизации «Тихого Дона» Быстрицкую в роли изменщицы готов растерзать без приговора, уж слишком хороша. Не сравнить с их  жёнами, толстыми, потными и в бигудях. Сцена наказания идёт на «ура», она в одном ряду с фильмом «Коммунист», где в героя Урбанского всаживают все пули до единой из револьвера, но тот назло врагам встаёт и встаёт. Ещё с «Судьбой человека», где солдат Соколов не закусывает ни после первого стакана, ни после второго, ни после третьего, ставя в тупик далеко не трезвых фашистов.
Не исключено, кстати, что Шолохов всё-таки сопереживает Аксинье, раз не кинул её под колеса поезда и не утопил в водах Дона. Как и любой крупный писатель, он в душе гуманист и должен быть на стороне заблудших. Но только не для публики. Публика не поймет, возьмись член партии коммунистов оправдывать измену. А вот мучительная смерть Терезы Ракен, утопившей на пару с любовником своего мужа, логична и оправданна - око за око. Уйди она от мужа налегке, её, быть может, простили бы. Но изменщицу-убийцу простить невозможно. Как и Катерину Измайлову, патологическую, сексуально озабоченную бабу. Мучается на каторге не из-за убийства бедного супруга и маленького мальчика, а из-за любовника, который ушёл к другой. Вот её точно не жалко ни капли. Расист Киплинг говорит, что Восток и Запад никогда не сойдутся. Но в отношении к измене у нас есть кое-что общее – брезгливость по отношению к изменницам. Восток, правда, дальше пошёл, чем мы, белые люди. В дореволюционной России неверных жен сажали голышом на муравейник, измазав мёдом и это казалось верхом варварства (читайте Коллонтай). В Саудовской Аравии изменившую жену публично побивают камнями и первый, самый большой булыжник тащит старшая жена.
Но я иначе разберусь с моей изменницей, по-своему! Но будет побольнее, чем булыжником.

3.
Синюшный ящик с надписью «Почта СССР» крупными белыми буквами и словом «сука», нацарапанном возле герба, был рядом с редакцией. Ни один мускул у меня не дрогнул, когда я совал конверт с написанным мною письмом в его жадно ощерившуюся пасть; она захлопнулась со звуком упавшего ножа гильотины. Я приложил ухо к его гулкому, как пропасть или тоннель, боку – лети с приветом, вернись с ответом: меры приняты, враг разоблачён!  Я оглянулся по сторонам – так, на всякий случай, я был пьян от своей безнаказанности, от лёгкости решительного шага и от мысли, что нет на свете ни одного человека, который, зная меня, заподозрил бы в содеянном.
Что я сделал? Я накатал на него анонимку, «сигнал»! В КГБ. Мучился, мучился, искал способ с ним разобраться и – придумал. Вспомнил её руки, губы, грудь - и вдруг всё стало на свои места. Я с какой-то необыкновенной ясностью понял, что именно хочу вернуть. Не эфемерные воспоминания о прежней жизни, а вот эту её живую, физическую плоть: губы, руки, грудь… Свою женщину, такую привычную, любящую, заботливую, узнаваемую, которую украл какой-то засранец, прикинувшийся импотентом. И тут словно что-то щёлкнуло в голове – не писалось, не складывалось, было стыдно, противно, гадко, а тут всё стало легко и понятно, логично и объяснимо, словно прозрел. Всё пошло, побежало, помчалось вскачь! Ах ты, думаю, сучонок мерзкий, как ты мог так поступить? Влезть в чужую жизнь, сломав её без сожаления. Да он же больной, извращенный человек, его желание быть первым во всём сделало его циничным до мозга костей, лживым и жестоким. Он ни перед чем не остановится, чтобы взять то, на что положил глаз. И поэтому эту мразь, накручиваю я себя, надо без сожаления убирать с дороги!
Текст давался легко, всё было просто и очевидно, цель была поставлена и я пошагал к этой цели семимильными шагами: я её хочу и я её верну. Чего бы мне это ни стоило. Я должен это сделать, как говорят герои фильмов Голливуда, и я сделаю это. И написал я очень просто, как, видимо и писались такого рода послания туда, куда надо, - холодно, расчётливо, отстраненно, без эмоций и лишних слов: сообщаю, что такой-то такой постоянно критикует советскую власть, работая в идеологическом органе. Занимается подпольно запрещённым в нашей стране каратэ, постоянно рассказывает гадкие анекдоты про Генерального секретаря нашей партии Л.И. Брежнева (ввернул про чучело), позволяет себе такие-то и такие высказывания, а также распространяет антисоветскую поэму о конвергенции, которая наносит вред нашей стране и нашему обществу.
Прошу принять меры. Всё, точка!.. Автографа не будет, артист устал!.. Вот так: коротко и ясно, оттого и прекрасно! Потому что я тщеславный мудак. Потому что они мне надоели. Потому что хотел есть, спать, дышать, задыхаться, трахаться с нею. Только с нею, с этой сучкой, с этой сволочной жидовкой. Она с другим ушла и я должен её догнать и вернуть!  Неужели непонятно, почему? Выключив пишщую машинку, я, скорее машинально, чем чего-то пугаясь, протёр носовым платком клавиши…      

4.
Идя по улице, твердил как молитву: «Нет человека, нет и проблемы…  С волками жить, по-волчьи выть… Подобное лечится подобным… Цель оправдывает средства… Ты об этом подумаешь завтра… На войне, как на войне… Что дозволено Юпитеру, не позволено быку…». Но чем больше я это твердил, тем почему-то неспокойнее становилось на душе: а если всё-таки узнают? Предъявят письмо этому, а он посмотрит и скажет: ну и что! Это же «Ятрань» дружка моего бывшего, рогоносца Кандидова, я узнаю её, на ней он и печатал своё сраное письмо! Вы знаете, дело не стоит выеденного яйца: я у него бабу увёл, легко, кстати говоря и быстро, а он теперь тужится и тужится, мстит, сами понимаете, как умеет! Засранец, неуловимый мститель! А почему, спросят его,  «неуловимый»? Да кому он на хер нужен, - ей, что ли? скажет он.
Ей? Она? А если узнает… она? Она…
И тут на меня напал столбняк. В тот момент я совершенно не думал о ней. Меньше всего я думал о том, что будет с ней, когда письмо, пройдя положенные круги, сделает своё дело и по нему примут меры.
Она!
И теперь я всё увидел в новом свете! Её лицо, перекошенное страхом и отчаянием. Дрожащие губы. Дрожащие пальцы, испуганные, несчастные  глаза: «А ну-ка, давай, сучка, про этого человека! Про гада Кандидова, своего бывшего сожителя! Всё, как есть, ничего не тая!.. Как давно живешь с каратистом, где познакомилась и как он тебя дрючит!.. Быстро и со всеми подробностям! Сюда смотреть, отвечать! О чём говорит, с кем водится? Если будешь молчать, мы тут всем 5-м управлением по тебе катком прокатимся, твоя жидовская штучка навсегда запомнит нас, ****ь семитская!».
И это сделал я? Я?!
Взвизгнули тормоза за спиной, зазвучал отборный мат – из-за меня, застывшего посреди дороги, забывшего обо всём на свете. Что, куда? И только одна мысль, вдруг накрывшая и перекрывшая все – и дорогу, и визг тормозов, и мат: вытащить проклятое письмо, пока не поздно!
Как не поздно, если поздно!?
- Вы, суки, совсем, что ли, офуели!? – из машины большое и грубое, перекошенное страхом и злобой, грозило кулаком. – А если б я тебя, тварь, переехал! Мозги твои расплющил бараньи! Мне сидеть за дурака? А ну, иди сюда, я тебе башку отверну! Иди, гондон!
  Лучше б ты меня задавил, шеф.
- Извини, товарищ водитель, извините, - я плохо понимал, что говорю и делаю, я лихорадочно соображал, как быть с письмом? А когда понял, что письма мне не видать, как собственных ушей, на водилу попер, как на виновника всех моих бед: – Да пошёл ты, говнюк, на хер, пока я тебе морду не начистил!
 Потом я царапал пальцы о щель почтового ящика, прекрасно понимая, что из него уже ничего нельзя вытащить. Я повис на нём, я хотел сорвать его с тяжелых болтов, но он словно врос в стену. Я обливался потом, проклинал всё на свете, бил его кулаками, вымещая на холодном, тупом железе накопившееся злобу и обиду.
- Зараза! – удар тяжелого булыжника отозвался в ящике гулом железной пустоты, насмешкой и издевкой.

5.
И вдруг я вспомнил день нашего знакомства с Гераклом – как он лихо снес несчастный дачный умывальник! Он бы и эту идиотскую железяку, эту «Почту СССР» свалил бы ударом своего железного кулака или копыта. Он, неты.Я чуть не взвыл от бессилия и снова влепил булыжником по железному боку. В ответ загудело презрительно, гулко-насмешливо, издевательски.
- Милиция! – закричали за спиной. – Тут хулиган!
Тётка семенила прочь, вопила в голос, и я кинулся за ней с камнем, чтобы прекратить, заткнуть её крики. Но в этот момент завыла за углом сирена и из-за дома, брызжа всполохом мигалки, вырвался жёлтый коробок милицейского патруля. Двое в шинелях и фуражках выпрыгнули на асфальт одновременно, грохнув подковами сапог - я увидел их боковым зрением, заворачивая за угол мимо остолбеневшей тетки, прикрывшей голову авоськой с молочными картонными пирамидками.
- Стой, стоять! Стреляю!
Ещё не хватало пули под финал этой сраной пирушки! Эта мысль подстегнула, прибавила сил, и я понёсся, сломя голову, пугая своим видом прохожих, боясь лишь одного – что, не выдержав, лопнет сердце.
Дверь парадного одного из серых спящих домов была распахнута, и я влетел в неё пулей. Перепрыгивая через несколько ступенек сразу, я буквально взлетел на последний этаж и рухнул, не в силах восстановить дыхание, на каменную площадку. Меня тошнило – от страха? От выпитого? Я лежал, думая о том, что никакая сила уже не заставит меня встать с места, сдвинуться отсюда  - я пас, я больше не могу и не хочу – ничего не хочу, хватит! Пусть берут, пусть сажают, мне всё равно, пусть даже убьют здесь же, распнут на дерматине двери! Я уже на всё готов... Но никто за мной не шёл. Не стучали железные подковы по ступеням. Я спустился по лестнице, вышел из дома, уверенный, что сейчас накинутся, заломают руки, увезут. Никого не было, улица пустынна, темна, я стоял в свете жёлтой лампы, силясь понять – где я? За домами выла на одной резкой ноте милицейская сирена, я пошёл на её вой, не отдавая себе отчёта в том, что делаю.
Я шёл дворами, пересекал улицы. Они были мокрые, я сперва решил, что прошла поливальная машина, а, оказалось, что шёл дождь – мелкий, противный, и только тут я ощутил, что давно промок до нитки. Нет у меня двух копеек, иначе я позвонил бы тебе и сказал: «Дура, я люблю тебя!». Или: «Дура», просто дура. Или – «дрянь», чтобы мне стало легче, чтобы свалился с сердца тяжёлый камень, который мешает дышать.
Я бы сказал «дрянь», чтобы мне стало легче и чтобы ты плакала всю ночь, всю жизнь, чтобы… Чтобы ты мне сказала, просто сказала, как тогда, тысячу, две тысячи лет тому назад, в редакции: «Сашик…»

Глава четвёртая
ПРИНЦЕССА И ПОЭТ
   
1.
В Тронном зале ещё замывали кровь старшего подполковника Одинокова, застрелившегося на глазах Королиссимуса, выносили раненых жрецов и гвардейцев, разбитые зеркала и вазы, а в это время на 77-й уровне завязался настоящий бой. Семнадцать парней и девчонок под командой Одинокова-младшего держали оборону 55-го модуля. Здесь они давно прятали свой арсенал, поэтому в ход пошли и пистолеты, и пулемёт, и даже базука. Едва Одиноков-старший выскочил из дома, сын, собрав своих, предложил разбегаться, считая, что идейный папаша непременно побежит на них доносить. Но все единодушно решили принять бой. Последний и решительный. Пусть люди увидят, что зреют очаги сопротивления, что не все в Подземном Раю смирились с властью тирана и что есть люди, готовые отдать свою жизнь за счастье этого дурацкого народа. Семнадцать ребят и девчонок, обнявшись на прощание, произнесли: «Один за всех и все за одного!» и заняли свои места возле окон. Через полчаса завыли сирены полицейских машин и около ста гвардейцев кинулись на штурм. Им пришлось не сладко! Каждый из семнадцати отправил на тот свет двух-трёх, а то и больше гвардейцев. Пулемёт Одинокова-младшего строчил из окна, не переставая, раскалясь докрасна. То тут, то там раздавались предсмертные крики его друзей. Через какое-то время он остался один и, перешагивая со слезами на глазах через тела товарищей, выбрался через чёрный ход на улицу.
Злобная старуха, увидев в его руках оружие, закричала заполошно на всю улицу: сюда, сюда, здесь бандит! Одиноков-младший нырнул в подворотню и преследуемый гвардейцами, побежал вверх по 77-й улице. Над головой свистели пули и одна из них, попав в плечо, обожгла болью. Он повернулся и выстрелил три раза в преследователей из «альхена».
Ещё бежал и бежал, петляя и отстреливаясь. Звуки погони то приближались, то исчезали. Десятка три гвардейцев мчались за Одиноковым, а тот, покрытый кровью, охваченный тем возбуждением, которое и является последним пределом жизненных сил человека, мчался по улицам, руководствуясь одним инстинктом. Топот и крики гнавшихся за ним врагов подстёгивали и словно окрыляли его. Порой ему хотелось бежать медленнее, но свистнувшая рядом пуля вновь заставляла его ускорить бег. Он уже не дышал, не вдыхал и не выдыхал воздух - из его груди вырывались глухие хрипы и сиплые стоны. Пуля задела его голову и кровь, сочившаяся из раны, смешивалась с потом, заливая глаза.
Вскоре пальто стало стеснять биение сердца, и он сорвал его. Хотел отшвырнуть и пистолет, он оказался слишком тяжёлым для его ослабевшей руки, но мысль, что если схватят, то будут пытать, ему была неприятна, он твёрдо решил покончить с собой. И не отшвырнул пистолет. Порой ему казалось, что топот вражеских сапог отдаляется и что ему удастся ускользнуть от своих палачей, но на их крики сбегались другие, находившиеся рядом; целый район был оцеплен гвардейцами и в какой бы уровень он не свернул, они бросались за ним.
Внезапно слева от себя Одиноков увидел реку, а справа – на горе Королевский дворец, мрачный, неколебимый, с башнями и зубцами, с огромной каменной эмблемой Красного Экскаватора над воротами. Через подъёмный мост взад и вперёд сновали гвардейцы, оружие сверкало холодным отблеском лунных лучей. Одиноков, собрав последние силы, принял решение, которого никак не ожидали его преследователи. Уловкой выиграв метров тридцать-сорок у гнавшейся за ним стаи, он резко свернул к Дворцу, бросился на подъёмный мост, смешался с кучей солдат и стрелой, мимо часовых, мимо полосатых будок, мимо пулемётных ячеек и бронетранспортёров, промчался во двор, влетел в высокие двери, взбежал по лестнице на какой-то этаж и, затаился там, не надеясь уже ни на что. Он прижался к стене и острая боль в плече так сильно ударила в мозг, ослепила, лишила последних сил, что он покачнулся и стал заваливаться на тяжёлую дубовую дверь.

2.
Дверь распахнулась и он очутился в спальне, освещённой огромной старинной люстрой, свисавшей с потолка. На кровати резного дуба за бархатным, расшитым золотыми лилиями пологом лежала красивая полуобнажённая девушка, и, опершись на локоть, смотрела на него расширенными от ужаса глазами.
Одиноков, шатаясь от усталости и рвущей тело боли, подошёл, стараясь сделать всё, чтобы её не испугать. И в ужасе отступил назад – перед ним возлежала, готовая вскочить и кинуться от него принцесса, дочка тирана Королиссимуса, его личного врага! Но выбора у него не было и он обратился к ней.
- Сударыня! - вскричал он. – Я – поэт! Меня хотят убить за мои стихи.  Спасите меня!
Он бросился к её ногам, оставив на ковре широкий кровавый след. Увидев перед собой человека на коленях, растерзанного, бледного, с пистолетом в руке, принцесса приподнялась на кровати и, в страхе закрыв лицо руками, начала звать на помощь.
- Бога ради не зовите! – умолял Одиноков, пытаясь встать. - Если вас услышат, я погиб! Убийцы гнались за мной, они были уже на лестнице. Я слышу их! Ради бога!
- На помощь! - закричала принцесса. - На помощь!
- Ах! Вы убиваете меня! - в отчаянии сказал Одиноков. - Умереть от звука такого милого голоса, умереть от такой прекрасной руки! Не думал я, что это может случиться! Впрочем, чего можно ждать от дочери палача, перевешавшего всех поэтов?
За дверью послышались шум, бряцание оружия. Раздались крики: кто его видел, куда побежал этот гад? Повар сказал: по коридору! Он где-то здесь! Ищите! Капитан, надо проверить комнаты одну за другой! Пятерых наших ухлопал! И сержанта ранил в живот. Голоса раздавались рядом, за дверью. Одиноков взвёл курок и приставил пистолет к виску. Если вы будете кричать, я выстрелю, прошептал он принцессе и поднял на неё глаза. И с удивлением обнаружил, что она смотрит на него без страха, очень внимательно и, как показалось Одинокову, с каким-то непонятным ему удивлением, даже изумлением. И вдруг задала вопрос:
- Вы правда, поэт? Но их же давно извели? Как вы докажете?
Одиноков еле стоял на ногах. Боль обжигала плечо, но он превозмог её и стал читать своё любимое, украденное в отцовском архиве:

Под ракитой, увитой плющом
От ненастья мы ищем защиты.
Наши плечи укрыты плащом.
Вкруг тебя мои руки обвиты.
Я ошибся, кусты этих чащ
Не плющом перевиты, а хмелем.
Ну так лучше давай этот плащ
В ширину под собою расстелим.

3.
 - Как здорово! – захлопала в ладоши принцесса. - Как романтично! «В  ширину под собою расстелим»! Мне никто не читал стихов! Никогда. А я их так люблю! А что такое хмель? А плющ это собака? А ещё можешь?
И он стал читать ей ещё и ещё. Всё, что помнил и даже свою последнюю поэму прочитал. И тут силы его оставили и он, покачнувшись, упал бы, если бы не принцесса. Спрыгнув босыми ногами на мраморный пол, она успела его поддержать, довела до кровати и усадила, подоткнув под спину подушку. Он попытался собрался с силами, но мужество его оставляло. В соседних покоях производили обыск, солдаты, ничего не стесняясь, разбивали прикладами шкафы, били посуду. Принцесса на цыпочках подбежала к двери и закрыла её на засов. Как она была хороша в этот момент!
Глаза её горели неистовым блеском, бретелька ночной рубашки, съехав с плеча, обнажила маленькую грудь с сосочком. Её красивые каштановые волосы густой волной рассыпались по спине. Она стала срывать с Одинокова рубашку, чтобы перевязать его раны. Не бойся, говорила она, сюда никто не решится войти. Я тебя перевяжу и спрячу в космолёте, где тебя никто не станет искать. Туда есть потайной ход и только у меня от него ключи. Ещё есть у отца, но он туда вряд ли заглянет.
Она перевязывала Паулюсу рану и говорила, говорила, говорила, чтобы отвлечь Одинокова от грустных мыслей. Ты не думай, что я какая-нибудь ****ь, как обо мне говорят, вдруг сказала она, это всё сплетни и злые языки. Я вообще ещё не спала ни с одним мужчиной. И ванны из спермы гвардейцев – тоже ложь, наветы. Ты – первый, с кем я хотела бы заняться сексом, кого бы я хотела обнимать и кому бы я отдалась, не задумываясь. Твои стихи перевернули всё во мне. Я же думала, что так и умру среди всей этой мерзости.
- Не зови меня принцесса, - говорила она, - зови меня просто Виктория. Или Вика. Это моё имя. Я буду любить тебя всегда. Мне нагадала Королевская гадалка, что мой суженый будет поэт. Когда их всех извели, я не находила себе места: а как же я! И вдруг появился ты, как судьба, как новогодний подарок! Ведь ты – поэт!
Но ты же дочка моего врага, главного тирана Подземелья, с трудом сказал Одиноков. Как мы можем быть вместе, если я его ненавижу? И желаю его смерти? И никогда не пойду на сговор с тем, кто вешал моих собратьев по перу. А ты сейчас не думай об этом, шептала она. А хочешь, мы сбежим отсюда? Наверх, вдвоём? У меня есть бланки пропусков, я их стащила у папы. Мы впишем наши имена и убежим. У меня есть мотоцикл и нас никто не догонит? Мы будем жить на берегу настоящего моря, ты будешь читать мне стихи, а я буду сидеть рядом, тихо-тихо и слушать тебя. А ночью я буду любить тебя так, как не любил тебя никто и никогда. Я не умею готовить еду, не умею стирать и гладить. Но я всему научусь и ты будешь счастлив со мной. Я рожу тебе мальчика и девочку, и мы будем гулять с ними по берегу моря босиком, хочешь? Хочешь?

4.
Она подняла глаза на Одинокова и тот увидел в них такую любовь, такое глубокое чувство, такую бездну страсти, что едва не сошёл с ума. Он хотел сказать ей что-то хорошее, ласковое, но случилось непредвиденное. Затянув повязку, она не рассчитала силы и адская боль ударила в плечо Одинокову. Он вскрикнул и потерял сознание. Пистолет выпал из его руки и с лязгом ударился о мраморный пол. За дверью наступила тишина. Послышались голоса: что это, где это?
Кажется, «альхен», 17 калибр? Капитан, я по звуку определил! Тут, за дверью! Нет, я своими ушами слышал! В дверь стали стучать: принцесса, у вас всё в порядке? Ваше высочество, вы нас слышите? Вы одна? У вас никого нет постороннего? Принцесса, изменив голос, чтобы создать впечатление только что проснувшейся, разбуженной шумом и страшно из-за этого сердитой, сказала злым и сварливым голосом, что пусть они все убираются к чёрту и не мешают спать. Или она пожалуется папе! На просьбу открыть, чтобы обыскать её покои и убедиться, что всё в порядке, ответила резким и категорическим: «С какого привета, болваны? Может ещё и голой перед вами сплясать?».
Солдаты за дверью заржали: не откажите в удовольствии! Принцесса, подыграв, произнесла сварливым голосом: сейчас, мол, только шнурки поглажу!   
Через какое-то время в дверь постучали: «Дочка, у тебя всё в порядке?» - это был Королиссимус. «Всё в порядке, папа, иди спать!». «Ты там одна?». «Нет, папа, я не одна». «А кто там у тебя? Скажи, не бойся! Не тот, кого мы ищем? Молодой такой с пистолетом «альхен» 17-го калибра?». «Тот, тот! А ещё семнадцать гвардейцев 156 Королевского ракетно-пехотного полка! И четыре танкиста с собакой! Папа, я сплю!». «Хорошо, милая, - сказал Королиссимус, - спокойной ночи. Спи, моя радость, бог с тобой».
Сказал и сам не понял, что сказал. Бог? Какой бог? А капитану гвардии, который стоял рядом, прошептал: «Этот негодяй у неё. Оставь тут пару-тройку крепких ребят, скоро она его выпихнет в наши руки. Минут, думаю, через двадцать. Я-то знаю её ветреный характер! Отвечаешь за неё головой! Если что, тебе и каска не поможет, и бронепластырь!».
И, посвистывая, удалился в свои покои, решив выпить на ночь «шпаловки». Столько потрясений перед сном, голова идёт крУгом! Один старший подполковник Одиноков чего стоит, баламут! Видимо, из-за того, что с головой у него было в тот день не всё в порядке, он ничего и не заметил. Не заметил, проходя сквозь длинную анфиладу дворца, как из покоев принцессы выпали связанные узлом простыни и как по ним спустились к космолёту во внутренний двор замка двое – его дочка и молодой бледный человек с пистолетом в руках. С железным скрипом распахнулись давно не смазанные люки гигантского летательного аппарата с эмблемой Красного Экскаватора по борту и его чрево поглотило две крошечные фигурки…      

Глава пятая
А МНЕ ПЛЕВАТЬ, МНЕ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ

1.
Люди шли мимо, не замечая меня, словно я невидимка, словно меня нет и не было, словно я, неприкаянный, обозлённый, лишился в одночасье своей плоти. Но - дудки, плоть была, она властно требовала своего, она мучила меня, терзала и вопила, я рыскал по сторонам голодными глазами в надежде зацепить хоть один заинтересованный взгляд, но от меня шарахались все – и девчонки, и женщины постарше, на мне словно бы была печать чего-то нехорошего, словно бы на лбу выжгли мне преступное клеймо, предупреждающее встречных, что со мной нельзя, опасно, прокажённый!
Глупые, тупые тёлки! Я готов был пойти в тот момент с любой – с хромой, горбатой, слепой, старой, я готов был отдаться любой дырке, любой уродке и страшилищу, отдаться со всей силой скопившейся во мне не выплеснутой страсти, и я был бы с ней ласков, нежен, я был бы бесконечен, так много во мне оставалось нерастраченной энергии, которую я берег для Илонки, где-то в подсознании надеясь всё же на мое к ней возвращение.
Так, наверное, надеется на что-то до конца самоубийца, влезая в  петлю. Что войдёт кто-то, помешав, что, может быть, в последний момент, когда уже, кажется, ничто не может пойти вспять, случится что-то, что отодвинет неминуемый конец. Дом рухнет, к примеру!
Но я себе врал, врал, еще как врал!
Я добрел до вокзала, этого Ноева ковчега для несчастных и обездоленных грешного мира, распугивая своим видом встречных. На  вокзале из-за позднего часа было малолюдно, но светло и тепло, на полу на пестрых мешках с барахлом спали цыгане в ожидании поезда; прошел патруль, офицер с красной повязкой на рукаве кителя глянул на меня строго, словно бы предупреждая не делать нехорошего, словно бы на моем лице читалось, что я собрался это нехорошее делать – но что? Быть может, я был похож на насильника в тот самый момент, когда он выискивает в толпе свою жертву? Я боялся себе в этом признаться, но сейчас был готов на самое грубое насилие. Я был как-будто невменяем или пьян. Уж лучше, думал я, сразу в тюрьму, лучше срок, чем такая боль в сердце, такая тяжесть на душе. И когда навстречу шли женщины, я опускал глаза, я боялся – не их, а себя.
- Мужчина! – окликнули меня негромко, не очень уверенно, с какой-то опаской.
Поворачиваюсь и меня обдает густой волной вони – смесь перегара с запахом давно немытого женского тела. Потом только, словно из тумана выткалось, стало резче, испитое багрово-синюшное женское лицо со следами былой красоты, с губами, выкрашенными яркой помадой. Женщина держала в руке дешевую сумочку. Картину довершали стоптанные каблуки сапог, поехавший чулок был виден из-под длинного, даже модного, но потертого и грязного плаща, наглухо застегнутого на все пуговицы, на голове у нее  багровел тюрбан.
- Вы это - мне? – я даже оглянулся по сторонам.
- М-мужчина! Две к-копеечки, а? М-маме позвонить, узнать про здоровье!
- Нет, нету! – ещё секунда и я бы забыл про её существование, но она не дала.
- А з-закурить? – она заступила мне дорогу. - Не найдется ли, красивый одинокий мужчина?
От неё страшно несло, однако пальцы были длинные, правильной формы, но ногти ломанные, с остатками старого маникюра, и я вдруг понял, чего хочет от меня эта женщина. А когда понял, страшно забухало сердце внутри. Ты искал самку, чтобы забыть о другой самке? И вот та, которую ты, видимо, заслужил.

2.
- Найдётся, - я не узнал своего голоса, я исторг не слово, а какой-то странный хрип, словно бы мне не хватало воздуха, словно бы легкие мои были в тот момент забиты какой-то дрянью, глушащей звуки.
Я закашлялся, как от дыма, женщина участливо погладила меня по плечу. В первый момент было желание отстраниться, скинуть её руку,  даже оттолкнуть саму, возможно, я так бы и сделал еще вчера, даже сегодня утром, но почему-то не сделал этого сейчас.
Достал пачку сигарет, протянул ей. Зажигалка осветила её лицо, густо размалёванное краской, следы пудры, немытая прядь закрыла щеку, когда она склонялась к огню с сигаретой, как-то даже элегантно держа её в пальцах.
- Ой, мерси! Забыла свои в машине. Хватилась, а она у-уже – фьить – далеко!..
Махнув рукой в сторону, чуть не завалилась на бок. Я успел её подхватить, отворачивая лицо от её рта… Многих зубов у неё не было, а те, что оставались, были черны, прокурены. В пьяных, мутных глазах читалось какое-то напряжение, словно бы она хотела что-то сказать, но прикидывала – стоит ли, надо ли и что ей за это будет?
И тут я все понял. Понял, чего хочет женщина даже не рассудком, а тем, как оцепенело вдруг мое тело, как задрожали пальцы, когда давал ей сигарету.
- Пойдешь со мной? – прохрипела она.
- Куда?
Женщина стала нервными непослушными пальцами даже не расстегивать, а рвать пуговицы плаща, но распахнула его уже медленно, словно занавес на сцене. Под плащом она была почти голая, если не считать пояса для чулок, на котором болтались пустые застежки. Тяжелые груди с бурыми сосками нависали над складками живота, через который шел большой красный шрам; конец его уходил в растительность на лобке. Она снова запахнулась. В Древнем Риме, всплыло из памяти, их называли  «noctuvigines» – проститутка, промышляющая исключительно ночью. Интеллектуал, твою мать!
   - Тут рядом. Я м-много не возьму. На бутылку дашь и ладно.
- Идём, - выдавил я единственное, что смог.
- Вот и хорошо, мужчина. А то: нету! Двух копеек-то?
И она двинулась вперед и шла, качаясь из стороны в сторону, через раз подламывая ногу – ей было непросто идти на высоких каблуках. Я тащился за ней, стараясь ни о чем не думать, впрочем, мысли мои неслись вскачь, их было сонмище – кто она? сколько ей лет? а если подцеплю  какую-нибудь дрянь? куда меня ведет? вдруг увидит кто-нибудь из наших, конторских?

Она ж хрипит, она же грязная
И глаз подбит и ноги разные
Всегда одета как уборщица…
Но потом все эти мысли ахнули куда-то в пропасть всех моих сегодняшних метаний, и словно из тумана выплыла одна-единственная, отточенная, как лезвие строчка Высоцкого: а мне плевать, мне очень  хочется! Ну и всё равно, что будет, то и будет. Чему быть, тому не миновать, это, Кандидов, твоя судьба. И я принимаю её вызов из любви к той, далекой и желанной.

3.
Мы вышли из ярко освещённого здания вокзала, свернули в переулок в районе Киевской улицы; после вокзала показалось, что мы попали в пещеру или в яму. Это был район Форштадта, старинных обшарпанных домиков, где жили в основном рабочие, с раздолбанной мостовой, битыми фонарями и поленницами дров во дворах. Женщина выматерилась, угодив ногой между булыжниками. Обернулась, чтобы убедиться, что я иду за ней.
А я и шёл за ней. И я говорил себе: но ведь ты сам, сам этого хотел! Ты, который искал острых ощущений, вообразивший себя хозяином жизни, возомнивший и возгордившийся своими победами! После Аустерлица у победителей бывают Березина и сдача Парижа, и Ватерлоо; это было его проклятие - Ватерлоо, у него было, как отче наш, чтобы самому изучать заранее будущее поле боя; раз в жизни он сделал это спустя рукава, не заметив яму-овраг напротив позиции его армии, и поплатился; именно эта яма под Ватерлоо станет братской могилой для его тяжелой конницы; туда упадут, давя друг друга тысячи и тысячи; могучая атака кавалерии должна была смести англичан с лица земли; те только потом поняли, что их судьба висела на волоске, не случайно так жестоко добивали они остатки наполеоновских каре, расстреливая прямой наводкой из пушек. Старая гвардия не сдавалась до последнего, и на призыв англичан сложить оружие, те услышали: «Дерьмо!». Позже писали, не «дерьмо», а - «гвардия не сдается!». А у него было унизительное бегство в толпе других французов, обезумевших от страха, а потом - отречение, ссылка на глухой крохотный остров в Атлантическом океане, тяжёлая болезнь и совсем уж несимпатичная, в мучениях, смерть. Возомнивший себя всевластным, умер как простой человек. И ты, возомнивший, что властен над Илонкой, над тем, с кем она ушла, получай, что заслужил! Твой удел – воказальная шлюха. Бери её, вонючую, грязную, это твоё вознаграждение за твои деяния, гордыню, за то, что уверовал в своё всемогущество, в способности легко управлять чужими страстями. По Сеньке и шапка, красивые, молодые, интеллигентные теперь не для тебя! Сопляк, мозгляк, дешёвка, получай то, что заслужил и выбрось из головы свою Илонку, на которой сейчас сопит твой друг-атлет! Наш с ним разговор должен был его изрядно возбудить – как же, как же, он спит с женщиной, которую жаждет кто-то другой, он – победитель, завоеватель, это ж какой кайф можно испытать от одной мысли, что ты – лучший, неподражаемый!..
Но, господи, Боже мой, какой же дикий запах идёт от этой бабы!
Но я не затыкаю нос и не ищу утешения. Я, козёл-рогоносец, который, не сумев удержать женщину от соблазна измены, теперь стал покорен, как агнец, идущий на заклание. Ничто во мне не пробудит гордыни, я выбрал свой путь и с него не сверну. Я тащусь за ней, чтобы  унизить себя ещё сильнее после того унижения, какое испытал, я хочу пасть ещё ниже, я заслужил это, я должен пройти через это, как через чистилище, чтобы, измаравшись, оставить всякие надежды. На что? На то,  что с Илонкой что-то сложится снова, потому что я выбью её навсегда из памяти, из сердца, совершив то, что задумал, то, на что решаюсь сейчас. Измаравшись в дерьме, я больше никогда не осмелюсь подойти к моей бедной возлюбленной, мне будет невыносимо стыдно это сделать, потому что, привив себе проказу обречённости, я сделаю себя изгоем, недостойным её.
Ну и пусть, пусть будет больно, но не больнее, чем сейчас, когда схаркивая густую слюну душевного и одновременно физического, натурального похмелья, плетусь я по ночной Киевской за дешёвой грязной шлюхой в развевающемся, заляпанном плаще среди нагромождений затхлого мусора, вворачиваясь в спящие подворотни, где из-под ног со злобным присвистом и шипением разбегаются большие серые рижские крысы, старожилы Форштадта.
- Эй, тебя как зовут?
- Меня-то? Мадонна!
Она вдруг так резко остановилась, что я по инерции налетел на неё, уткнулся в её спину, обхватил руками плечи, чтобы не упасть.
- Ты что? – прошептал я громко. Я был так далеко в своих мыслях, что  никак не мог воткнуться – где мы и что с нами?
В лицо пахнуло гадко-гадко, и я сначала почувствовал, а потом увидел, что она обернулась; в глазах её при жалком бледном свете одинокой лампы загаженной подворотни я вдруг увидел непонятную, необъяснимую злобу.
- А ты чё? Чё хватаешься? – и вдруг крикнула, сбрасывая с плеч мои руки. – Люди! На помощь, грабят!
- Заткнись, дура сумасшедшая! – прошипел я. Чего-чего, а такого поворота событий я никак не ожидал. Я был на всё готов, но что пьяная эта, вонючая баба вдруг начнёт кричать посреди ночной улицы – бред сумасшедшего, фантасмагория, безумный сюрреализм!
- Спасите! – выдохнула она и вдруг завизжала пронзительно: - Аааааааааа! Убивают!

4.
Я оглянулся по сторонам – где я, куда бежать?
За спиной хрустнул под чьими-то ногами битый кирпич – двое высоких, широкоплечих, с неразличимыми лицами шли на меня, держа в руках палки. Я дернулся вперед – еще двое: один с железной трубой,  другой, поигрывая цепью, вшагнули в трубу подворотни из бледного лунного света. Подошли, обступили, дыша перегаром и подвалами.
- Скидавай шмотье, козёл! - приказал коренастый, приставляя что-то к моему животу и я увидел, опустив глаза, что это длинное, узкое лезвие; оно  тускло блеснуло в свете неяркой фонарной лампы. – И – эта, бля, быстро!
Страх сковал тело, пальцы не слушались, я не мог расстегнуть ворот рубашки. Высокий, со шрамом на скуле ударил меня с размаху по лицу, я упал, проваливаясь в какую-то муть, глаза залило липкое, я не видел, я только чувствовал, как с меня стаскивают джинсовую крутку, джинсы, ботинки, сдергивают через голову рубашку, вытряхивая из карманов содержимое.
- Чё там? Ксива? О, «пресса», газета «Красный факел»!
- Факальщик, твою мать!
- Да кинь ты её!
- Ша, мужики, рвём когти! – услышал сквозь шум в голове, ощущая спиной холодную булыжную кладку.
- Двинуть кирпичом по калгану?
- Брось говно это! Два рубля в кармане… Тоже мне, «пресса»!
Звуки голосов и шагов стали удаляться, затихли. Я лежал, замерзая от холода на куче щебня, не вытирая кровь, и по лицу катились горячие слезы радости и освобождения от всего, что мучило и угнетало ещё недавно.  Боль физическая убила боль души. Сквозь полуприкрытые ресницы я увидел вдруг женщину; идя прямо на меня, она глядела под ноги, чтобы не споткнуться.
- Илона? – окликнул я, нет, скорее, прошептал громко.
Женщина подошла поближе, кинула мне грязную тряпку:
- К-какая я те, ****ь, Ил-лона? Я – Мадонна! Прикрой свою муду, дурак! – сказала и пошла, качаясь пьяно, по лунной дорожке…

Глава пятая
«КОРРЕСПОНДЕНТ ГАЗЕТЫ - И БЕЗ ШТАНОВ?»
 
1.
Заурчал вдруг двигатель машины, и в подворотню въехала, ослепив, черная «волга» с мигалкой на крыше; яркие фары залили подворотню, и стало светло, как днем.
Двое вышли, хлопнув дверьми, направились в мою сторону.
-  Ах ты, господи! Интеллигентный человек - и в таком виде? – я узнал до боли противный, восторженный голос того самого очкастого, из КГБ. – Как говорит один мой знакомый в подобных случаях: «Sic transit gloria mundi», что в переводе на русский означает вот такой поворот наоборот.
Подошли ближе, преломившись тенями, нависли надо мной.
- Това-арищ Кандидов, физкульт-привет, продули-нет? Физкульт-ура, продули-да! Детишки так шутят. Что это с вами? Жизнь моя окончена, остался последний мешок денег? Вы как Адам в Эдеме! Как же вас угораздило-то? Ай, ай, ай! И не холодно? Как там в вашей поэмке?
Объятья липкие, губки душные,
Ну и влип же ты, простодушный!
- Что, Кандид-простодушный, влип?
- Да у нас, Август Карлович, любой, кого не возьми – кандид. Просты, как правда. И даже проще. Ничего не стоит по башке стукнуть: а что такого, а за что тюрьма? Ну как так можно - интеллигентного человека! Журналиста! Никуда не годится. Давайте руку, я вам помогу!
И руку мне протягивает, помощник херов!
- Да уж, видок у вас, товарищ Кандидов... Корреспондент газеты - и без штанов! А если знакомые увидят?.. Не комильфо, что и говорить. Вы даже генерала Чарноту перещеголяли! Помните «Бег» Булгакова? Корзухин Чарноте: а вы, говорит, генерал, так и по Парижу шли, в кальсонах? А Чарнота ему: а почему тебя это удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды не присвоен… По улице, говорит, шел в штанах, а потом их в подъезде снял. Дурацкий, мол, вопрос!.. Гениальная пьеса, просто гениальная! А фильм какой! Алова и Наумова? А глаза у Дворжецкого! Ух! Ему сопереживаешь, хоть и враг. Да-с. Но, что я болтаю и болтаю, вам же холодно, наверное?
Повернулся ко второму:
- Товарищ Крастиньш, верните его брюки!
Тот, которого назвали товарищем Крастиньшем, ушастый и квадратный, выткался из тьмы; я узнал второго члена мерзкого дуэта, этого  инквизитора номер два по имени Август Карлович; протягивая аккуратно сложенные мои джинсы, куртку и рубашку (откуда у них!), он покровительственно ухмыльнулся. Сверху лежало мое корреспондентское удостоверение с надписью: «пресса».

2.
- Откуда это у вас?
Спросил без надежды услышать правдивый ответ, знал, что соврут ведь, гады! Просто в тишине натягивать на жопу портки было как-то не здорово, неловко. Вроде как стриптиз, только наоборот, но все смотрят.
- Вы не поверите, чистая случайность!
Ну да, у вас, ребята, кругом «случайности».
- Нет, ну как в кино! – очкарик просто в восторге от нашей встречи, аж весь заходится. – Представьте! Выходим из управления на Энгельса-Ленина, да знаете, конечно, наш дом, - с атлантами, кариатидами, шик-блеск. И видим, едет «воронок». Попросили товарищей подвезти, а те только что взяли шайку гопников и их наводчицу; она наводила, они грабили. Ну и все эти вещи, как вещдоки. Смотрю: етит твою мать, пардон, знакомое фото, товарища Кандидова физиономия! Я тут же им допрос с пристрастием: что, где, на какой улице? Ну, милиция и показала. И вот я тут! Кажется, вовремя?.. Так что, возвращаем вам ваши пожитки, товарищ Кандидов! В целости, как говорится и сохранности. «Опись, прОтокол, сдал-прИнял...». Как там? «Шеф приказал менять точку». Помните, «Бриллиантовая рука», Папанов? «Лейтенант, старшой!». «…Летять утки и два гуся»!.. Конечно, помните, зачем это я спрашиваю, интеллигентный же человек! Замечательный фильм, очень его люблю. А вы?
- Ваших рук дело?
- Что?
- Да весь этот цирк? Мордобой?
- Ну что вы? Наш, как вы изволите выражаться, «цирк» все-таки поизысканней, поинтеллигентней. Так, леёкая разминка, игры разума рождают чудовищ. Почти как у Гойи, «Капричос»… Гойя, да, художник, Испания, Мадрид, Эскуриал, Реконкиста, инквизиция… Случайность, честное слово. Жизнь богаче, поверьте.
Он еще долго распинался про кино и домино, и ещё про что-то. Я давно понял: эта его манера забалтывать не случайна. Костьми ляжет, но достанет до печёнок, если чего решил.

3.
- Чего вы хотите от меня добиться? – говорю им устало.
- Ха, ха, ха!.. «Добиться»? Прямо Ильф и Петров! Читали? Да, конечно, читали, о чём я спрашиваю интеллигентного человека!.. «Золотой телёнок»… Этот же вопрос задавал Александр Иванович Корейко, кстати, ваш тёзка, Остапу Бендеру. И помните, как Бендер ответил? Того же, чего друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц – любви… Но я от вас любви не хочу, я хочу от вас взаимности, больше ничего.
 Интересно, думаю, глядя на него, артистизм у него врожденный или их там в спецшколах КГБ этому учат? Задатки просто актерские, а уж  массовик-затейник из него стопроцентный, хоть сейчас в ракушку парка  Стрелков, народ веселить!
- Ну как? Взял я вас в оборот? За каких-то полдня? Помните, как  Мюллер Штирлицу: ну, Штирлиц, как я вас?.. В пять минут перевербовал!.. Уф, пить даже захотелось, есть… У вас, кстати, нет холодной котлеты за пазухой? Незабвенный Остап Ибрагимович!.. Короче, что я предлагаю… Мы вам прощаем всё, да, да, всё!.. Полная амнистия, по всем статьям!.. Подписываем небольшую бумажку…
Он даже показал примерный размер этой бумажки – указательным и большим пальцами, так, мол, фигня какая-то, пустая формальность; крошечность бумажки, видимо, должна была уменьшить степень моей подлости и глубину падения. Ловкач, психолог!
- …Деловое предложение, только и всего! Так и рассматривайте… Ничего и нигде не разглашаем… Ни вы, ни мы… Вы, как и раньше, работаете в редакции газеты «Красный факел», пишите ваши замечательные статьи, но при этом, иногда, в свободное, так сказать, от трудов праведных время, оказываете нам за наши услуги тоже услугу, ма-аленькую такую, крошечную… Вы нам просто помогаете. Ну, не знаю, как художественный руководитель выступаете. Лады? Напишем заявление, подпишем и всё, разошлись, как в море корабли!
- Где? У вас?
- Что у нас? А, бумажку-то? Да нет, зачем! Здесь всё и сделаем, не надо  далеко ходить! «Как говорит наш шеф, куй железо не отходя от кассы!». Помните, Папанова: «шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты»? И гогочет. Обожаю его, мой кумир! А Миронов как хорош! «Крокодил не ловится, не растет кокос…». Вот тут, прямо на капоте всё и напишем. Попросим Артура Карловича дать нам листочек бумаги! У него их много, он запасливый, как истинный латыш. Артур Карлович, прошу вас!..

4.
Грязная подворотня, кошачей мочой шибает прямо в мозг, шмыгают туда-сюда наглые, никого и ничего не боящиеся крысы, мелом на стене: «Машка - сука!» и ярко светят фонари черной «волги»; на этом фоне меня будут крестить в иудушки. Противно стало на душе, беспросветно.   
- Значит, такой будет примерно текстик… Вы пока одеваетесь, я вам зачитаю. Ой-ой, рубашечка-то ваша, в крови воротничок! Ну, ничего, с содой замочите в холодной водичке, отстирается; вот злые люди, да нелюди просто!.. Значит, так будет… Я, Кандидов Александр Иванович… «эй, вратарь готовься к бою!», нет, нет, это не надо будет писать!.. корреспондент газеты «Красный факел»… 1955 года рождения, вы какого месяца?
- Октябрь.
- Ага, месяц октябрь!.. О, весы, как Никита Михалков!.. Ха-ароший знак, рассудительный и кино у него хорошее, «Я шагаю по Москве», ну, что вы! «…Ты чего кричишь? Я пою. А, ну пой». Пой, ласточка, пой, пой, не умолкай» А «Раба любви»? Это ж просто шик-блеск-красота, опять поём, опять поём, как в фильме «Цирк». Погодите, а «Пять вечеров»? Очень люблю, Любшин и Гурченко, какой дуэт, да, шикарный просто! И эта фраза в конце: «главное, чтобы не было войны». А финальные кадры? Шедевр! Но «Свой среди чужих», - о, это любимый! Этот вне конкуренции. Там же наш брат-чекист: «Убей его, Шилов!». Бац, бац - и нету Никиты Сергеевича, плавает хладный труп и пулемёт на земле… А какой папа у него молодец, «Дядя Стёпа на посту. Он дежурит на мосту… И милиции боится тот, чья совесть нечиста»»… Что ни строчка, то афоризм, про гимн молчу, гимн – святое: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь...». Именно, что – великая!.. А текст будет простенький: «…В Комитет государственной безопасности СССР…».
- А не лучше просто – в «КГБ»? Не расшифровывая? – говорю нарочно, чтобы потянуть время, а сам мучительно соображаю, куда бежать, чтобы долго не нашли, а главное, к кому?
- Нет, нет, нет! Как я говорю, так и лучше! Не надо, так сказать, отсебятины. Потом: «…Искренне и не по принуждению обязуюсь помогать органам Комитета государственной безопасности Латвийской  ССР… в сборе идеологической информации, направленной на защиту интересов моей страны… Обязуюсь не раскрывать моих контактов с сотрудниками КГБ и сохранять государственную тайну…». Такой-то и такой-то… Ну да, Кандидов Антон, в смысле Александр Иванович, А.И… Число… Какое сегодня?.. Год-месяц… Подпишем и всё тут… Уф, я так волновался, я боялся, что вдруг передумаете!
- И что было бы?
- Ну, могло быть всякое! – говорит, промакивая лоб платком, вынутым из кармана.
- Сейчас без штанов нашли, а нашли бы без яиц!
- Артур Карлович, алло! Вы что говорите? Подбирайте, пожалуйста, выражения! Что вы, право? Прям герой Грибоедова: «фельдфебеля в Вольтеры дам».
- А что я? Как есть, так и говорю.
- И напрасно. Иногда лучше промолчать. У Вольтера есть очень полезное высказывание: «Что сделалось смешным, не может быть опасным». Возьмите себе на вооружение. И ещё на этот счёт есть хорошая латышской пословица: высокомерие само себя сечёт. Вы пока на эту тему подумайте, покурите, а мы с товарищем Кандидовым быстренько напишем бумажку и будем прощаться. Труба зовёт в дальний поход: пора, брат, пора, туда где за лесом чернеет гора! Туда, где гуляют лишь ветер и я. Хочу вам сказать комплимент: приятно иметь дело с интеллигентным человеком!
Поёжился, передёрнув плечами.
- Вы одевайтесь, одевайтесь, я подожду... Прохладно что-то… А вы закалённый человек, товарищ Кандидов, по вам не скажешь, что холодно. Кажется, дождь собирается. Как там? «Под ракитой, увитой плющём, от ненастья мы ищем защиты»? Говорите, девушки цепенеют и сразу отдаются? Интересно!

5.
Что это такое он сейчас изрёк? Это ж из моей лекции каратисту, обучение искусству соблазнения! Я ж ему Пастернака читал: «под ракитой увитой плющом»! Что, и про это знают? Откуда? Допросили каратиста? Или у них – тотальный контроль за всем и всеми? И за мыслями – тоже? Но что-то сам он сейчас не очень похож на всесильного представителя могучего ведомства. Дёрганный какой-то, говорит, не умолкая, курит одну за другой, затягиваясь глубоко и нервно. То в жар его, то в холод. Не триумфатора у тебя вид, подполковник КГБ! Что-то точит тебя изнутри, как тогда на вокзале, когда в твоих глазах я увидел растерянность заблудившегося ребенка. Но играет бодрячка, наигрывает только сильно. Понять бы, что это, из-за чего?   
- Если желаете, товарищ Кандидов, до дома вас подвезём, - суетится несолидно. - Наш Росинант к вашим услугам. Только куда? Где ваш дом родной? На дачу в Юрмалу или на квартиру милой Дульсинеи, гражданки Илоны Каплан? Угол Ленина и Дзирнавас, то бишь, Мельничной, а? У вас с ней всё?
- Что всё?
- В смысле, всё хорошо?
Спросил участливо, пытливо и по-отечески заглядывая в глаза.
- Всё у нас хорошо, – мне было неприятно думать, что он знает, где живу, с кем и, не исключено, что и сколько раз. – И я без вас дойду.
- Без нас так без нас. Купить билет на трамвай и пойти пешком. Ха-ха-ха! Но зачем? Из принципа, они все делают из принципа, понимаете, Артур Карлович? Они сами с усами. Кстати, когда мама так говорила, я всегда её спрашивал: мама, ты же учишь меня не врать, а сама говоришь, что у тебя есть усы. Нет у тебя усов! Смешно, да? Но у меня к вам, товарищ Кандидов, еще одна просьба. Пока не разошлись, как в море корабли… Кстати, корабли… Про подводную лодочку рассказик ваш прочитали с удовольствием. Как вы там весь мир уничтожали одним росчерком пера! И даже поняли, откуда у вас про ракету.
- Про какую ракету? – я был ошарашен.
Тот махнул рукой, мол, пустое дело отпираться!
- Р-29! Ну как же! Межконтинентальная ракета с разделительными боеголовками! Суперсекретное наше оружие. Голову ломали, откуда ноги растут, а потом поняли: э-э, да у него дружок на лодке, одноклассник Бурлов, капитан-лейтенант, кажется? Не так ли? Ну, ничего. Мы и с ним  разберёмся, спросим с него за длинный язычок.
Я молчу подавленно, а что тут скажешь? Обложили со всех сторон, как медведя в берлоге, даже до Бурлика добрались! Протянул мне пачку сигарет.
- Курите? Берите, берите! Не последняя, как тогда на вокзале, полная пачка! Болгарские. Я вам честно скажу: с вами приятно иметь дело. Вы настоящий советский патриот! Творческая личность! Снова и снова повторю с радостью: мы в вас не ошиблись!
И второй был настроен дружески, даже улыбался. Правда, как-то кривовато, в предвкушении, видимо, удачной вербовки. Тот, что в очках шутливо хлопнул себя по лбу:
- Совсем, знаете, забыл! Заболтался-замотался, из памяти вылетело! Вам письмо, танцуйте.
И достаёт конверт, на котором моей рукой выведено:
В Комитет государственной безопасности.
- Так это не мне, а вам!
Нет, а что прикажете говорить?
- Да ладно, ладно! Разве не ваше письмецо в конверте, как говорится,  погоди, не рви, не везёт мне в смерти, повезёт в любви? Вы ж его из ящика выковыривали?
- Из какого ящика?
- Да из почтового! Ну ладно вам, «почта СССР».
-  Не понимаю, о чём вы говорите.
- Ой, ну не смешите, свои ж все люди! Водителя обматерили на переходе? Было дело. Не отпирайтесь! Так это наш сотрудник, заслуженный человек, отец двоих детей, хороший общественник, спортсмен. Он и заснял всё на фото. Как вы письмо сначала кинули в ящик, а потом делали неоднократную попытку его оттуда изъять. Даже кирпичом по нему засадили. А между прочим, это государственная собственность, тут вандализмом пахнет, наказанием. И говорите: не знаю… В ящике кроме вашего письма ничего-то и нет. Вы, видимо, не заметили, что там написано: «Последняя выемка в 21-00»? А было уже 23-00, когда вы с письмецом-то пожаловали. Вот такая арифметика Перельмана, всё учтено могучим ураганом, как Остап Бендер говаривал!

6.
- Слушайте, вы, Великий комбинатор, - говорю ему, чтобы спесь с него сбить, - а эта грязная шлюха, тоже ваш сотрудник? Заслуженный человек, мать двоих детей, спортсменка и общественница, только в дереьме вымазанная для маскировки?
Он засмеялся:
- Ну что вы? Ха-ха-ха, люблю ваш искрометный юмор! Пьянчужка какая-то, падшая женщина, мимо шла, достоевщина сплошь, «Бедные люди», «Наточка Незванова», «Яма» Куприна, живое мясо, пробы негде ставить. Отрыжка прошлого!
- А дуболомы?
- Пятёрку ей дали и все дела, товарищ Кандидов! И с этими  расплатились… Да ладно вам вспоминать! Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон. – И ту его словно прорвало, слова вставить не даёт. - Очень у вас хорошая, яркая фамилия и твердая гражданская позиция. Нет, ну надо же, «Кандидов»! Как её услышу, сразу хочется петь: «…Когда настанет час бить врагов, от всех границ ты их отбивай, левый край, правый край, не зевай!»… Стереотип! Или образ? Вот ведь, как бывает: фамилия влияет на её  носителя, на человека... Вы и есть настоящий патриот нашей Родины, как в фильме… Но вы даже не представляете, сколько ещё предстоит сделать. Мы с вами такие горы свернём! Работы будет непочатый край, настоящей мужской работы! Ну что, оделись?.. Сразу видно, в армии человек не служил… Там всё четко: рота, сорок пять секунд подъем! И попробуй, не успей! Сразу сапогом по копчику!
Молодой, услышав это, вдруг взбодрился, переступил с ноги на ногу и даже глянул на меня по-новому, оценивающе.
- Э, э, Артур Карлович, команды не было! Это я к слову. Вот за что люблю Артура Карловича – молчун, но дело знает!
А я в этот момент думаю: если побегу, догонит меня молчун или не сразу? Но куда бежать? К кому? И куда от них убежишь? Кандидов, Кандидов, не надо было попадаться! Но я уже принял решение. Сейчас, сейчас. Сейчас я застегну последнюю пуговицу, пуговицу, пуговицу, зараза, пальцы дрожат, никак не застегнуть, а потом им скажу: нет, ребята, с меня хватит! Пусть делают, что хотят, но в иудушки я не пойду! И – задам дёру, да куда угодно, но от них подальше.
Только я об этом подумал, вдруг слышу нахальный голос:
- …Та-ак. А это что за сборище среди ночи? Раз, два, три – трое их тут! Товарищи, сюда! Янис, Серега, гляди! Тут, кажись, соображают, в общественном месте! На троих! Нарушают нормы социалистического общежития!
Трое с повязками народных дружинников вышли из-за угла – все нормальные рабочие ребята с тяжёлыми мрачными ряхами и настороженными взглядами исподлобья. Один присвистнул:
- Ты глянь, а у этого вся морда лица в крови! Вы чего творите непотребства? Двое на одного! Свисти, Вася!
Артур Карлович шагнул им навстречу:
- Я счас кому-то свистну! По рогам! А ну, назад, кому сказано! Быстро!
Тот, которого назвали Янис, оглянулся:
- Ты это кому? Вась, а это он нам. В таком тоне?
- Комитет государственной…, - начал было свою мудянку Август  Карлович с ненужным апломбом, но тут же взвыл от боли и обиды, попав в янкины объятия. Очкастый подскочил, раскинул руки, словно решил обнять и примирить всех сразу – и Янку, и Васю со свистком, и Августа  Карловича и третьего, без имени.
- И ты хочешь? - вскричал Янка. – Вася, свисти!
Вася зашёлся трелью милицейского свистка. Тут началась такая  свистопляска, мама дорогая! Август Карлович кричал про ведомственную принадлежность, про документы в кармане пиджака, Янка на это отвечал меланхолично: мы сами оттуда, а там, где вы подрабатываете, давно работаем, у нас самих полные карманы документов, напугали ежа голой жопой! Очкастый пытался всех примирить. А тут и «воронок» подлетел, прибыло милицейское подкрепление. Пока то да сё, ваши документы, вот наши документы, ах, это ваши документы, а где ваши документы, а вот наши документы, пока одни извинялись перед другими (ошибочка, извините, накладочка, да вы и сами хороши, надо было сразу сказать, кто вы и что вы, ну да, а лучше было вообще открыть огонь на поражение по вашим дуракам!), а другие орали на первых и обещали муки адовы, ссылаясь на секретность задания, а первые ссылались на постановление Рижского горисполкома, я - бочком, бочком, за угол, за тумбу, за трубу водосточную, за сарайчик, за поленицу, ногой по ходу наступил на люк канализационный, тот вдруг встал на попа, а под ним – дыра в землю. Спасение?

7.
В Доме писателей в Дубулты я брал интервью у писателя Вайнера. В 1975 году в журнале «Смена» (№№15-23) вышел их с братом роман «Место встречи изменить нельзя». За экранизацию романа взялся режиссёр Говорухин, кстати, автор сценария самого касссового советского фильма «Пираты ХХ века». По слухам, на роль Жиглова был приглашён сам  Высоцкого! Я спросил Вайнера: свои детективные сюжеты вы сочиняете или берёте из реальности? Он мне ответил: молодой человек, если брать из жизни, люди просто не поверят, скажут - ну-у, это вы нафантазировали, такого не бывает. И рассказал один случай. Подробно, живописно и в деталях. Судили человека по подозрению в убийстве жены. Кто-то что-то видел, слышал, взяли его, короче и вот, суд. Следствие материалы представляет, а адвокат их в пух разбивает. И так, и этак, это, говорит, не то, то не так, тут на моего подзащитного надавили, здесь не доказательно, а вот это подтасовано. И что? Трупа нет, орудия убийства тоже нет и всё к тому идёт, что подозреваемого освободят из-под стражи прямо в зале суда после обеда. Для хорошего адвоката при таком раскладе – раз плюнуть всё отмести и даже разбить. Но что было дальше? Суд в Ленинграде, здание суда на берегу Невы. Идёт процесс, а тут под окнами какое-то движение, машины с мигалками, милиция, толпа. Что там такое? Оказывается: прибило к зданию труп женщины, а у неё в спине нож.
- Выводят подследственного, он видит тело и - всё понятно, надеюсь? – рассказывал мне Вайнер. - Это его жена, он её зарезал и тело бросил в реку! Да, да, да, вы отгадали, он тут же во всем признаётся, как говорится, раскалывается, как Раскольников у Федора Михайловича: мол, вяжите меня, я - убивец! Сними такое в кино, не поверят, плеваться будут…   
Сними такое в кино, скажут: враньё, какая там крышка люка! А она – вот же, под ногой! Я её быстренько в сторонку, тяжесть, конечно, страшная, но когда за тобой погоня и не такое сотворишь! И, сойдя по склизским, мокрым  ступенькам, втащил люк на место. Но перед тем, как его задвинуть, глянул на оставленное мною поле битвы, где продолжалась суета. Однако подполковник, стоя отдельно от остальных, курил и пристально смотрел в мою сторону. Держу пари, он меня видел! Или не мог, фары машин сюда не доставали.
Спрятался я под чугунной дурой, дыхание затаил, а сердце – бух, бух, бух. Слышу наверху: а где этот, где? Где Кандидов? Как какой Кандидов? С нами был, в джинсах! Искать, быстро! Если сбежал, далеко не уйдет. «Скорую» вызывайте! Да не «скорую», чёрт бы вас побрал, а из психбольницы! Из психушки! Искать в районе Дзирнаву, Меркеля, гостиницы «Латвия». Кто-кто? Конь в пальто! Маньяк и садист! Вот вам и да-а, муда! Лезете не в свои дела, хунвейбины, мать вашу. С повязками тут! Имя? Янис Годманис. Хорошо, не Райнис, такие дураки, ну вас к свиньям! Как найдёте, звоните мне прямо по этому телефону. Хоть ночью! Нашедшему первым – премия! Брать живым, но не бить! Вперёд, архаровцы!
Слышу, завёлся двигатель одной машины, отъехала, вторая за ней. Тихо стало. Во мне всё возликовало: как я их провёл! Проскочил меж Сциллой и Харибдой, не повредив парусов, ничего не подписав, никаких бумаг, вышел на открытый простор. Щёлкнул капкан, да в пустоту, не задел даже!

 Глава шестая
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ДЕДУШКИ АБРАМА

1.
Ну, я убежал, а что дальше? Получил по морде, потерял Илонку, раздели на улице. Столько удовольствий сразу! А теперь и вообще неясно, на каком я свете и что мне делать. Провёл вокруг носа кучу дураков, а что дальше? Я сплю на редакционном столе, подложив под голову подшивку «Красного факела» за 1978 год; проснувшись, рассуждаю я, дам дёру в Каунас, спрячусь на хуторе приятеля-литовца Альгиса, с которым нас познакомил Карлис из ночного бара. Я позвонил Альгису, кратко всё обрисовал, а он ещё короче: жду. И всё. Залягу там на дно, а уж дальше – трава не расти. Найдут, так найдут, а не найдут, не знаю, что. Сбегу ещё куда-нибудь. Нищему собраться – только подпоясаться.
Меня будит звонок телефона - резкий, как выстрел в голову! Ночью, когда все помещения пусты и звук шагов отдаётся каменной поступью Командора, звонок похож на взрыв гранаты под ухом у спящего. Я чуть со стола не навернулся от неожиданности, а в результате оказался в больнице перед постелью не кого-нибудь, а умирающего дедушки Абрама, о существовании которого я уже и думать забыл, как выражается Регина.
- Что с ним случилось? – спрашиваю шёпотом врача.
- Привезла милиция. Голова разбита, подозрение на сотрясение мозга, потом что-то с сердцем, как будто инфаркт. Из-за чего, мы так и не дознались, он же ни с кем не хочет разговаривать, капризничает, плюётся и ругается: гестапо, гестапо! Милиционер, который его привез, говорит, что с каким-то мужчиной повздорил на улице Дзирнавас, тот молодой, сильный, ну слегка толкнул, а дедушка упал и головой ударился. Когда его привезли, он сказал, что умирает, жить больше не хочет и не может, а когда его спросили, кого к нему позвать - жену, детей или внуков, он опять стал плеваться и кричать, что жена у него дура, а все остальные - никчемные людишки и назвал вас.   
- Меня-а? Вы что-то путаете!
- Да нет же! Вы - Кандидов Александр Иванович, корреспондент? Так?
- Так.
- Вот и записку оставили из милиции: Кандидов. Это ж вы?
А я думал, он мою фамилию не знает. Только «сожитель», да «сожитель!».
Умирающий дедушка Абрам лежал под рваным одеялом на хромой трехколесной каталке, накренившейся набок, в коридоре третьего этажа под большим и содержательным плакатом о глистах, которые у вас заведутся, если не будете мыть руки перед едой. Глисты были с ручками и ножками, страшно весёлые и контрастировали со зрелищем несчастья старого еврея. Голова у него была забинтована, весь вид выражал страдание. Руки в старческих пятнах лежали на груди поверх одеяла. Как покойник, подумал я.
- Вы меня звали? Дедушка Абрам? - спросил я кротко, готовый сбежать в любой момент, потому что даже немощный вид старика вызывал непонятное беспокойство и зуд в пятках. Покойник резко открыл левый глаз. Паннычка, подумал я, фильм «Вий». Сейчас встанет и пойдёт на меня в белых кальсонах со штрипками, раскинув руки и щёлкая вставной челюстью!
- Ну и что? – голос его был надтреснутый, не здоровый, и я как-то подобрался даже, посерьезнел, как положено у постели тяжело больного.
- Как это «что?». Вы ж меня звали! – говорю, а сам себя бью по губам: умерь тон, не заводись, терпи. Бог терпел и нам велел?
Молчит! Паузу держит. Или говорить трудно? Он закрыл глаз и снова превратился в мертвеца. Театр одного актера? Или он по-настоящему страдает? Я потоптался возле его каталки, ожидая реакции. Ноль!
- Вы не расскажете, кто вам накостылял?
- Нет! – ответил он брезгливо.
Но он заговорил! Не мог молчать, как и Лев Толстой когда-то!  Сначала было слово, и это слово было ругательным.
- Гестапо! Героя войны держат в коридоре, как собаку! – Хорошо бы, думаю, уточнить, какой войны он герой, но я смолчал, ожидая развития событий, хотя надо его как-то предостеречь, чтобы не кидался в госзаведении страшными словами. - А этот, шлимазл мне говорит: «Что с вами такое?». Он кто, прокурор? раввин Исаак из синагоги? пастор? папа Римский? Пришел, загородил людЯм весь свет и он спрашивает! Какой назойливый человек, он меня преследует без конца, от него нет покоя! Накостылял! Кто вам такое мог сказать?
- Люди говорят.
- Люди говорят? Что ваши люди знают? – дед вдруг взбодрился.
Из его вскрикиваний, покашливаний, сморканий в полотенце, огульных обобщений, хитрых недомолвок и ругани, родилась следующая картина. Если дедушку Абрама не знать, то поверить в его рассказ невозможно. А если знать, тогда все просто: очередная яркая страница в его богатой, но крайне бестолковой и запутанной биографии. Норма жизни этого не очень на вид нормального человека.

3.
После собрания в редакции Илонка с каратистом пошли к нам на Дзирнаву пить кофе и, по всей видимости, вспоминать, как хорошо держались, когда я провоцировал их на скандал. Они шли, взявшись за руки, и, как я понимаю, ничего ни он себе, ни она ему не позволяли. В подъезде они замешкались, стали что-то обсуждать. Дед, я уверен, врёт, утверждая, что мужик лез к ней под юбку, не тот был случай. Скорее, Илонку успокаивал, по голове гладил: Илоночка, не переживай ты из-за него, все забудется, выброси из головы этого дурака Кандидова… В общем, могу только предполагать следующее. Дедушка Абрам, которому больше всех надо, конечно, шлёпал мимо, якобы с рынка, ходил, говорит, за морковкой, а на самом деле разговоры подслушать, что в мире и в городе происходит и какой гешефт можно извлечь.
Увидел, что внучка с мужиком, решил сначала, что это она со мной, «который куда-то вдруг исчез», но, приглядевшись, обнаружил, что уже с другим и этот обмен шила на мыло ему не очень понравился.
Тихонько, чтобы, видимо, не мешать чужому счастью, прошелестел мимо, как это умел делать только он, - никто, ничто и звать никак. Поднялся наверх, взял из кухни большую серебряную вилку, снова спустился и, зайдя каратисту с тыла (пока тот, видимо, витал в облаках), свершил акт возмездия – со всего размаха всадил тому вилку в зад! Каратист завизжал от боли и то ли хотел от деда отмахнуться, то ли перекреститься, увидев это чудо-юдо в одеяле: чур, мол, меня, нечистая сила! - и попал дедушке Абраму по башке. Тот отлетел, ударился головой о перила, мимо шла соседка из магазина, увидела эту картину и стала звать милицию. Каратиста взяли, руки ему за спину, ну и, как у Высоцкого, «с размаху бросили в черный воронок». А пострадавшего дедушку Илонка сюда привезла, но он её прогнал, обозвав ****ью и Дорой номер два!
И как мне на всё это реагировать? Плакать, смеяться? Над этой вендеттой по-еврейски!
- Слушайте, зачем вы это сделали? Вилкой? В зад!
- Не ваше собачье дело! – отрезал он гордо.
- Вас в тюрьму посадят, пришьют покушение! Вы этого хотите? Отсидели десять лет, вам мало в жизни?
Дед молчал презрительно.
- Я не пойму, вы меня, что ли, защищать взялись? Мою честь остаивать?
Он скривился в презрительной усмешке, состроив на лице что-то очень гордое и неприступное. Рыцарь Печального Образа в помятых латах, попавший под троллейбус, не меньше.
- Если, - говорит, - люди сами не могут, есть другие, которые смелые и решительные! И что вы можете? Жалкий человечишка, не имеющий ни гордости, ни смелости! Который даже обрезания сделать не может!
Если честно, разозлил меня старикан, несмотря на то, что он умирает. Умеет же вывести из себя, провокатор, поп Гапон, вздорный старик!  Теперь-то я понял, из-за чего когда-то кричала мне в лицо – без тебя разберёмся! - латышская девчонка Айва, когда я подрался с дружками из-за латышей. Обойдёмся без сопливых!
- Слушайте, вы, смелый и решительный! Дон Кихот с улицы Дзирнаву! Я просил вас о помощи? Хоть слово сказал? И кого вы наказали вашей вилкой? Илонка - взрослая барышня, она сделала свой выбор, она меня не любит, тот любит её и всё у них будет хорошо, они поженятся и принесут вам внуков в подоле. А вы ему вилку в жопу! Да на глазах любимой девушки? Вы просто садист. Вы кайф людям сломали, понимаете это?
Дед пожевал губами:
- А вы – психический дурак. И вы не знаете еврейских девушек! Они перед свадьбой немножко сходят с ума, теряют головы и готовы отдаться первому встречному даже в автобусе. Зато потом верны до гроба.
Ну да, думаю, если в живых останутся!
- И что теперь?
- А то, что вы должны сделать обрезание и тогда моя внучка на вас женится. Это не больно: чик и все!
- Это она так сказала?
- Это я так сказал!
- И вы думаете, она вас послушает? Узнает, что «чик и все» и побежит в мои объятия? Не смешите меня!
- Вы просто сумасшедший дурак, я вам это подчеркиваю!
Попал я, кур в ощип! Стоило сюда ехать, срываясь в ночи после всех  треволнений, бодаться с таксистом, тратить время и оставшиеся деньги, чтобы такое услышать! Таксист, кстати, был вылитый Милкин хахаль, как будто родной его брат.

4.
Всё началось с телефонного звонка. Естественно, сразу мысль: кто звонит? Те «друзья», которые меня ищут, вычислили меня так быстро? Или она, Илонка? Хочет вернуться, осознала глубину своей подлости! И одновременно сомнение: неужели сама звонит, зараза? Как же он ей позволил, каратист сучий, она ж для него давно собственность! У меня внутри всё оборвалось, и я медленно, чтобы собраться с мыслями, снял трубку, из которой сходу стали орать:
- Алло, алло, редакция!? Алло! – какой-то заполошный мужик вопил истошно в самое ухо. Не она, подумал я, и сам не понял: с облегчением подумал? с болью в сердце? с сожалением?
- Никого нет, - говорю грубо, изменив голос, - редакция закрыта, все ушли.
- Куда ушли?
- На фронт.
- На какой, к чёрту, фронт! Ты чего мне голову морочишь? Ты кто там есть?
- Я-то? Ночной сторож Скрудж.   
- Слушайте, ночной сторож Скрудж, срочно нужен корреспондент Кандидов!
- Кому он нужен?
- Райотдел милиции Кировского района!
Всё-таки «эти»!
- Сержант Демитерс, дежурный! Он есть или не есть?
- По какому вам делу?
- Тут его родственник дуб даёт, в смысле, умирать. В больнице, в предсмертном есть состояние. По информация от врачей, до утра он не дотянуть. Хочет видеть Кандидова.
Ну да, брат помирает, ухи просит, фильм «Чапаев», серия два! Не на того напали! Какой к чёрту, родственник, нет у меня в Риге никаких родственников, что ещё задумали эти специалисты по розыгрышам и шантажу, эти рыцари плаща и кинжала?
- Я могу передать про родственника, - говорю, чтобы выиграть время. – Как его зовут?
- Передайте, что это есть его дедушка, ка виньш сауц, вэлнс паравис, чёрт побери, как его, бузотера? А, я-я, Абрам Хериш!
Ёпэрэсэтэ! Уж точно, к нашему берегу, то говно, то сухая палка! Вот чего не ожидал, того не ожидал! Но ведь враньё, белыми нитками всё! «В  больнице, в предсмертном состоянии»? «До утра не доживет»? «Хочет видеть Кандидова». Час от часу не легче! Видеть меня? Чтобы что? Чтобы я примчался, а меня повязали? Но в чьём воспаленном мозгу мог вызреть  этот идиотский план ловить на такого бестолкового и бесперспективного живца? За кого они меня там держат? Бред какой-то, сбой в их умных государственных расчётах!
Из-за того, что все это было столь неправдоподобно, стол вопиюще глупо и бессмысленно, я задумался. А если всё-таки это правда, с дедом и впрямь  что-то стряслось, беда какая-то? Да нет, отгоняю эти мысли, чушь какая-то, какая с ним может быть беда, это от него всем беда!
- Сторож Скрудж, пиши адрес: Ганибу Дамбис, городская больница.  Срочно скажи Кандидову, что дед из-за него попал в драку. Если хочет успеть, пусть гонит!
Ту-ту-ту…
Так, думаю, слишком все дико, чтобы это была наживка и ловля на живца. В драку? Успеть? Просто этот псих как обычно отличился. Ну какая ещё драка? Куснул кого в автобусе – за задницу, за плечо, у него, мне кажется, это запросто. Или его кто-то. Он же до печенок любого достанет  своим занудством! Вот уж семейка, змей и змейка! Я его месяц не видел, уйдя от Илонки, и он меня помнит? Но я-то тут при чем? С какого привета я должен ехать к нему, у него что, родни нет! Есть жена, пусть и полоумная, есть внучка, дочери, наконец, внуки и внучка. Он же мне не родственник даже, кто он мне? Да никто! Дядя ваш «студебеккер»? Нутром чувствую, впутывает меня в какую-то аферу, в махинацию, вот неугомонный старик! При смерти он? Да кто поверит в какую-то там мифическую драку? Ну, ложку в ухо засунул или польский фен для сушки волос, шар биллиардный проглотил. Поскользнулся на банановой кожуре, на картофельных очистках, да на чём угодно. Очнулся – гипс! Нет, думаю, розыгрыш чистой воды, к гадалке не ходи, старые еврейские штучки, он и Берлин брал, и ноги ему на войне отрывало, и пулемёт хранил на дому, подпольщик! Барон Мюнхгаузен с улицы Дзирнаву!..
А если он из вредности выбрал меня, чтобы сказать последнее «прости»? Ну, блажь такая, стукнула моча в голову старцу? Чёрт чудной, думаю я, но внутри что-то свербит: а если серьёзно? Адрес больницы дали, что при смерти сказали? Возьмёт и скончается, пока я взвешиваю «за» и «против»?
Я запер контору и выскочил на улицу. На углу стояла «волга» с зелёным огоньком на лобовом стекле. Диалог с таксистом был классическим: «Шеф, в больницу!». «В парк еду!». «Ты же стоишь?». «В парк еду!». «А где твой парк, дядя?». «На Ганибу Дамбис»! «Во, и мне туда же!». Открыл дверь и плюхнулся на сиденье. Фамилию таксиста я узнал из его визитки, которая висела на стекла - Петров Николай Михайлович. Ну, вылитый Милкин хахаль, Стасик-таксист, рожа круглая, наглая, мощная плотоядная челюсть, в зубах сигаретка тлеет, а на руках татуировки.
Зевнул, показав черные пломбы и золотые коронки: «Мне, командир, в пельменную на Таллинас, ищи другого, жрать хочу». «Слушай, у меня в больнице дед умирает». «Ух ты, умирает! И сколько?». «Чего сколько? Лет? Кажется, восемьдесят». «Денег, какой лет! Хорош внучок, не знает, сколько деду! А как зовут хоть, знаешь?». «Дедушка Абрам!». «Еврей, что ли?». «А какая разница?». «Большая! Дедушка-еврей дороже». «Сколько просишь»?. «Двадцать пять!». «Чего-? Ты что, трахнутый, какой двадцать пять, тут рубля два от силы?». «А два есть?». «Есть, есть, поехали!». «Вот на них и катайся!».
Перегнулся через меня, обдав запахом тяжелого потного туловища, открыл, скотина, мою дверь и говорит: «Станция Дерезай, хошь, не хошь, а вылезай! Адьё! Привет Тель-Авиву!». Я вышел, матеря свинью. А она, хрюкнув что-то на прощание, демонстративно медленно покатила вдоль улицы.
Ах так! Я поднял булыжник и со всего размаха кинул в стекло «волги». Раздался визг тормозов и вопли таксиста: «Караул, еврейский погром!». Схватившись за голову, он побежал по дороге, воя от страха. Ну, ясное дело, я это придумал по ходу: попробуйте, возьмите булыжник и бросьте в машину. Сто раз подумаешь, а надо ли? Нет, не жизненно. Лучше будет так. Кандидов говорит таксисту: жаль, нет дедушки Абрама, он бы наслал на тебя десять казней Египетских! Тот: ха-ха-ха!  Бензин превратит в кровь? Или в мочу? Козёл твой дедушка жидовский! Газ дал и - в столб! Вывалился, матерясь, машет мне кулаком и кричит: «Я тебя, жидёнок, со свету сживу!». «От жидёнка и слышу»! – кричит в ответ Кандидов и задаёт стрекача.

5.
Но в жизни всё проще, скучнее и дольше. Такси свернуло за угол, я остался один на перепутье, кое-как на перекладных добирался до больницы, туда долго не пускали, я объяснял, что мне звонили из милиции, что я журналист Кандидов, что дедушка Абрам Хериш при смерти. При упоминании его фамилии пожилая медсестра, которая со сна зевала во весь рот, сразу проснулась.
- Хериш!  Да какой он при смерти, вы чего? – посмотрела на меня с подозрением и недоверием. – Ничего он не при смерти!
- Абрам Хериш?
- Да знаю я его! Его теперь тут все знают. Да не при смерти он, не при смерти! Дедушка ваш живее всех живых, как Ленин Владимир Ильич. Он уже сто раз оклемался, ему перевязку сделали и он как новый, со всеми ругается, а в дежурного врача даже плюнул. Янис Петрович ему правду сказал, что мест в палатах нет, и что вашему дедушке придется спать в коридоре! Тот стал кричать, требовал «жалобную книгу», обещал дойти до самого товарища  Восса и вообще намерен поднять вопрос бесплатной медицины. Доктор Залитис, он хороший, добрый человек, очень справедливый, его больные так любят, так любят - даже он обиделся и говорит: я этого Хериша видеть не могу, а лечить его не буду, пусть его лечит тот, у кого железные нервы.
Она перегнулась ко мне через стойку и спросила шёпотом:
- А он, случайно, не психический? Нет, я никому не скажу. Такой, знаете, тяжелый больной, мы таких никогда не видели, от него, извините за прямоту, люди шарахаются!
- Вы не волнуйтесь, - успокоил я расстроенную женщину, - у него это сезонное. А так он тише воды, ниже травы. Ну, слава Богу, что ругается, значит, жив. Все-таки, не чужой, хоть и не в себе, почти год вместе мучились.   
- А он вам кто?
- Вы знаете, трудно сказать, кто!
- Не родственник, разве?
- И родственник, и не родственник. Так, романтические воспоминания.
- А вы говорите, почти год мучились? И где?
- Как где, на нарах!
- А-а. Извините.
- Ну да, там только клички, да номера. Его звали…
- Роберт?
- Нет, Дырка-в-голове. За меткую стрельбу.
Не могу объяснить, как и почему, но одним местом, не скажу, каким, я чувствовал, что с дедом все в порядке и что вся эта история с его вселением в больницу - полная чушь и провокация.
Женщина пожала плечами, вынула какие-то бумажки, полистала:
- Знаете, он такой путанник! Ничего нельзя добиться. Одно и то же твердит: гестапо, гестапо, вы хуже, гестапо! Господи, какое гестапо, при чем тут гестапо?
 - Да не берите в голову. И никому не рассказывайте. С ним есть проблема. В войну он попал в гестапо, но ненадолго и сильно там перевозбудился. Бред, извините за выражение, сумасшедшего.
- А-а, - сказала женщина. – Теперь все ясно.
И провела меня наверх. Пока шел, о многом передумал и даже деда пожалел – не лучший вариант заканчивать жизнь в больнице, где пахнет хлоркой и кислыми щами, где шастают какие-то страшные скрюченные бабки, пол в трещинах, потолок сто лет не белен и стены грязные.

6.
А теперь я слушаю поучения дедушки Абрама:
- Вы просто сумасшедший дурак! У евреев есть такой закон, что раз вы жили с еврейкой в одном помещении, вы не можете от нее уйти так. Это ее оскорбит и вся община будет тыкать в неё пальцем. Вы должны сделать обрезание, это в первую голову. Потом взять себя в руки, съесть чесноку  на ночь, головку или две, успокоить нервы, поспать и с утра вести ее в загс.
- Спасибо, не выйдет.
- Как не выйдет? У вас нет чеснока? Так я вам дам головку-другую!
И всё рассказал ему откровенно, ничего не утаивая. Что обрезание его мне на фиг не надо, что с его внучкой я и мечтал бы жить, но, боюсь, что и тут ничего не получится по той причине, что тот, в которого он воткнул вилку, пришёл всерьез и надолго. На что мне было заявлено, что я – психический дурак, потому что не только бедной девушке заморочил голову, но и ему, дедушке Абраму, тоже. А то, что есть другой, который, как он сказал, «вам наставил рОги» – этот просто не считается, это, мол, ерунда, дело поправимое. Сегодня есть, завтра не будет. Тем более, он не обрезанный, а я буду обрезан!
- Всё равно не выйдет.
- Почему?
- Да потому! На эту тему всё давно сказано умным человеком:

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
выглядит вполне,
не найти того, что ищем,
ни тебе, ни мне.

- «Ни тебе, ни мине»! Ха-ха-ха! И что это за делёжка? Два дурака! Какая-то полная ерунда, а ваш будто бы умный человек - просто третий дурак! Что значит «ни тебе, ни мине»? – махнул он рукой. – Тогда кому? Жену отдай дяде, а сам иди к ****е? К соседу Мотре?
- Она меня не любит. Не лю-бит. И на этом ставим жирную точку.
Но убедить в чём-то этого упрямца, тем более, если он этого не хочет, практически невозможно. Как невозможно две параллельные прямые взять и заставить пересечься!
- Она его не любит! – вскричал дедушка Абрам. - Да кому нужна её  любовь? Какому такому человеку? Я что ли, люблю свою дуру Дору? Жена да приклеится к мужу своему! Общее хозяйство, куры, утки, козы, овцы, какая тут любовь?
- Какие у вас куры-утки, что вы сочиняете?
- Не ваше дело! - отмахнулся он. – Кролики, гуси, коровы, индюки.  Люди женятся, чтобы дать потомство, а не чтобы получать удовольствие от перепихиваний туда-сюда на матрасе.
Кто бы говорил!
- Но ведь она вам не изменяла?
- Не изменяла! Ха, вы меня рассмешили! Кто кому не изменял в этой жизни? Ева изменила Адаму, и что? Умный Адам ей простил, а что он мог делать, если никого больше не было. И она родила ему Каина и Авеля, хорошие ребята, один был смелее и убил другого. Ну, погуляла моя внучка чуть-чуть, так что, убивать её? Или мою дуру Дору?
О, эта Дора! Эта, говорит, такая стерва, что он и сам не может понять,  как он мог прожить с ней так долго. Ума, говорит, не приложу. Вы,  говорит, наивный человек, вы думаете, что пока я был в лагере, она берегла себя для него и носила пояс верности? Не смешите меня!
- С ней жила вся Рига и пол-Юрмалы и что мне теперь - умереть? Все, кто её хотели, все её имели, она никому не отказывала! Все давала с улыбкой на губах. Я вернулся из лагеря, злой и худой, и мне всё говорили: убей её, Абрам, разруби её топором и куски раскидай по Риге, она тебе не верна! Она гуляла с тем и кушала мороженое с этим. Ну и что? У меня тоже были случайные связи, когда мы взяли женский барак. И что? Я дал Доре по жопе палкой, у неё была хорошая твёрдая жопа, она поплакала, поплакала и мы стали жить дальше. И живём душа в душу, чего и вам желаем.
А вот про это не надо, про душа в душу! В душ и в макуш вы живёте, так будет вернее! Видимо, любовь из-под палки не самая приятная штука,  подумал я, твёрдо делая выбор.   
- Значит, слушайте сюда, что я вам говорю, - кряхтя и отдуваясь, дед приподнялся на своей каталке, сел и выдернул из-под задницы серую жёваную подушку. Сопя и бормоча какие-то страшные проклятия, расстегнув тонкие обгрызанные пуговки, вынул свёрток. – Вот. Берите, берите!
- Это что деньги? – я взвесил на руке упаковку.
- Деньги, деньги! На всю вашу жизнь! Смотрите, не купите на них какую-нибудь ерунду! Берите, берите, вам очень пригодится этот миленький свёрточек.

7.
Деньги, завернутую в газету, я сунул во внутренний карман джинсухи. Дед еще раз слазил в подушку и вынул лист бумаги, сложенный во много раз до размера коробка. А это, говорит, моё «смертельное» завещание.
Сейчас, говорит, я вам его зачту.
- Значит, слушайте: я, такой-то такой, Абрам Хериш, находясь в полном здравии, завещаю моей внучке и её сожителю (или хахалю), неважно, как вас там зовут (я пишу прочерк, потом вставите), если он, конечно, будет обрезан, как нормальный человек, мою комнату площадью 40 квадратных метров в общей квартире и всё, что в ней найдут эти люди, когда они поженятся. А если не поженятся, я их обоИх прокляну.
- Тогда и про казни Египетские добавьте, - съязвил я, - которые вы  нашлёте, если что!
- Нашлю, нашлю, не волнуйтесь! Точка, подпись, Абрам Хериш, - он только отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. - Ну что, идём к мохелу?
Вот же занудный дед! Ну как ему еще объяснить, что не пойду я ни к какому мохелу, пусть он даже тысячи завещаний напишет! И начал ему по пунктам всё повторять. Первое. По-русски сказано: внучка меня не любит.  Второе. У неё есть другой. И какой, тогда, на хрен, мохел!
Не успел я закончить фразу, дед как с ума спятил. С криком «Шлимазл! Азохн вей!», он выдернул из-под жопы что-то железное и швырнул в меня так метко, что, не увернись я, это что-то точнёхонько угодило бы мне в лоб. Хорошо, в этот момент отвернулся, чтобы понять, куда вдруг исчезли пожилая медсестра и тучи больных (были же, бродили тенями в халатах по коридору, но испарились, как только этот умирающий открыл рот); предмет упал на пол - и, как вы думаете, чем это тут  разбрасываются? Массивной серебряной вилкой! Нет, ну не псих ли? Прямо «Остров сокровищ», где пират Сильвер швыряет в героя костылем, а тот, слава богу, уворачивается, не даёт повернуть вспять течение повести! Нет, ну не клиника, а Канатчикова дача, сумасшедший дом!
Он и ботинок занёс над головой, чтобы швырнуть, но, вдруг,  схватившись за сердце, упал на каталку как подкошенный.
- Доктор! – заорал я, кидаясь спасать моего потенциального убийцу.  Дедушка лежал с широко раскрытыми глазами и не дышал. Прибежали  доктор и медсестры, отогнали меня от каталки, стали хлопотать над дедом. Принесли шприцы, запахло камфарой. Дед лежал без движения и не подавал признаков жизни.
Доктор долго щупал его пульс.
- Что с ним? – я подошел ближе. – Умер?
- Кажется, да. Пульса нет! Мои соболезнования! Побудьте с ним, я вызову перевозку из морга.
Он так быстро исчез, что я не сразу осознал: как из морга, да вы что, не может такого быть, чтобы из морга! Дед не может умереть, как нормальные люди, раз и всё, это не в его стиле, это всё враньё! Он жив, он только без сознания, в крайнем случае, но он никак не умер, не такой он человек, чтобы раз и умереть, не заварив какой-нибудь каши! Я осторожно подошёл к каталке; мы снова были с дедушкой Абрамом наедине. Он как-то вдруг сразу стал маленьким, сухим и беззащитным, как ребёнок. И даже выражение лица после кончины было не такое злобное и идиотское, как обычно. Румянец в обе щеки понемногу сходил, подчеркивая смертную бледность.
Серая повязка на голове делала его похожим на известную фотографию военных лет, на которой израненный политрук, весь перебинтованный, лицо в копоти, кричит, простирая руку: «Коммунисты, вперёд! За Родину, за Сталина!».

8.
Я вдруг понял, что за всё время знакомства с дедушкой Абрамом никогда не видел его умиротворенным, не суетным, не рвущимся к каким-то делам и заоблачным авантюрам. Вот чёрт, даже жалко стало бедолагу-старика! Захотелось сказать что-нибудь хорошее на прощание, и я, правда, не сразу, но нашёл такие слова.
- Бедный, бедный, Абрам Хериш! Так бездарно закончить большую и трудную жизнь. Не в кровати, в окружении плачущих от горя внуков и детей, а в коридоре засраной больницы на идиотском катафалке. Столько прожил, столько тебя мотало по житейскому морю-океану, а свой причал ты нашёл тут. Что скажет бедная тетя Дора? Доигрался, скажет, Дырка-в-голове, допрыгался! А может, рыдать будет? Лазарь, тому все до задницы. Тогда с водой, когда ты приболел, ни фига он воду не проверил, уснул, как убитый, мы потом три дня бегали на первый этаж с вёдрами. А ты всегда по ночам дежурил, за всех отдувался, воду набирал в ванную, тяжёлые вёдра носил. Нет, а история с солью мне теперь тоже понятна, ты не для себя старался, а для других, для своей семьи. Они над тобой смеются, над твоей глухотой и неумением жить, а кто теперь будет проверять защёлку, цепочку на дверях, дом охранять, всем же всё по барабану. Лазарь, он просто патологический лентяй, какой он глава семьи? У него вся энергия уходит на то, чтобы свою Сару за жопу хватать, да в койку волочь, ни на что больше не годен. И с Илонкой ты, оказывается, больше всех переживал. Прости меня, старик, если чем обидел. Вот уж не думал, что буду свидетелем еврейских похорон. И кого? Дедушки Абрама, не самого худшего из евреев. Хороший был человек и жизнь прожил большую и содержательную. С магазином, конечно, перебор. Всех ты своим магазином задолбал, ста тысячами убытка, но ведь это его жизнь, его магазин. Прости, дедушка Абрам, и прощай!
- Не сто, а сто пятьдесят, - я аж вздрогнул, не поверив ушам и глазам – ожил человек! Взгляд больной, несчастный, замутнённый, словно с того света глядит человек с укоризной и тоской, но речь тверда, – 150 тысяч латов. А никакие не сто!
Огляделся по сторонам и спрашивает:
- Я что, умер?   
- Да нет, - говорю, - вашу мать, вы живы!
Я так искренне обрадовался, что заговорил, что даже ругнулся! Но он стоял на своём: нет, я умер и не надо со мной спорить! Мол, пришёл мой смертный час! Я стал звать доктора, сестру, сюда, мол, сюда, а он в меня клешнёй вцепился и говорит слабым голосом:
- Не зови… Нет времени… Моя последняя воля… Иди ближе!
Голос у него слабый-слабый, еле слышно, что он говорит, слова подбирает тяжело и долго, пришлось низко склониться над его каталкой.
- Я слышу вас, дедушка Абрам.
- Ты знаешь, что посмертную просьбу нельзя не выполнить?
- Выполню, конечно, выполню!
- Клянись!
- Клянусь! Какую?
Думал, как в кино: похорони меня, скажет, Кандидов, рядом с моей мамой или что-то в таком духе. Или прах развей над Тель-Авивом, что,  конечно, сложнее, но тоже можно как-то решить, хоть лётчиков «Аэрофлота» подкупить. А он говорит: делай обрезание и бери в жены прекрасную дочь Сиона, внучку мою Илоночку! Это моё предсмертное и больше мне ничего не надо, аминь. А что дальше? Слёзы из глаз, последний вздох и я закрываю ему глаза под аплодисменты врачей и медсестер? Тут я растерялся:
- Но мы всё обсудили. Я никак не могу…
- Ой, не перечь, - простонал он. – Мне и так тяжело… Чувствую, уходит дух из тела, тяжесть давит и давит… О-ох, каменная плита на груди, нет воздуха… Не спорь… Воля умирающего… Будешь с ней счастлив… Делай обрезание, езжайте с ней в Америку, рожайте детей… Клянись у смертного одра… Не томи, сними камень с сердца, мне будет легко уходить к моим папе-маме…
Вот чёрт, чёрт, чёрт! Ситуация? Я как вольтеровский Кандид, только наоборот. Начитавшись Нового Завета и ничего не поняв, он идёт делать обрезание. Ему говорят: зачем? А он: без этого обряда крещения ему не отдадут в жены прекрасную католичку Сент Ив. Ему говорят: да вы что, обряд крещения не такой! Как не такой, спорит Простодушный, вот и в вашей книги все обрезание делают. Кого ни возьми, все обрезанные. Еле-еле переубедили Простодушного, что это всё из другой оперы, из другой религии. Зачем тогда читать книги про обрезание, удивляется Кандид? Попы окрестили его, как положено, назвав, правда, не по-христиански как-то, Гераклом. Но имя Простодушному понравилось, когда узнал, что этот милый святой за ночь лишил невинности 50 девушек. Но я-то не Кандид, а девушка моя (меня бросившая) не католичка. И вообще я атеист!
Да, но если дед возьмёт и на моих глазах испустит дух?
- Ну, быстро говори: я обещаю…
- Я… я не знаю, надо её спросить… Я ей сейчас позвоню!
- Что значит её? Не надо «позвоню»!  Я тебя спрашиваю: ты мне обещаешь?
Ладно, думаю, утешу старикана в его последнем желании.
- Обещаю, тебе, дедушка, жениться на Илоне. Если она не против.
- А про обрезание?
- Тут я не готов, - сказал я, поежившись.
Дед закашлял, кашлял долго и мучительно, голова его запрокинулась на подушку, и он перестал дышать. С криком: «Э-э, вы куда!», я стал его тормошить, и, видя, что взаправду кончается человек, пообещал ему сделать всё, как он хочет, держа в кармане, ясное дело, фигу. Нет, а что бы вы делали на моем месте? Сказали бы: нет и всё? А он – раз и на тот свет! Ну-ну. Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны! Я сказал то, что не мог не сказать у постели умирающего, вам ясно? А что было потом, я и сам не понял.


9.
Я даже мысль не успел додумать, как этот псих резво подскочил на своем катафалке, молодцевато так даже, без усилий, сел на край и - давай орать на всю ивановскую противным надтреснутым голосом, как будто только что не был покойником:
- Где суп для тяжёло больного человека? Почему не несут суп! И мой компот? И это хвалёная бесплатная медицина! С голоду сдохнешь от этой бесплатной, гестапо!
- Слушайте, так вы не умерли?
- Я-то? – он сотворил из трёх пальцем кукиш и ткнул им мне в нос. – Вот тебе! Не дождёшься! Я вас всех переживу!
Точь-в-точь Марк Твен: слухи о моей смерти сильно преувеличены. Так, выходит, притворялся?
- И нечего теперь обсуждать! Делай обрезание и женись на моей милой внучке! А я станцую «семь сорок» на твоей свадьбе! Ну как я тебя? Кхе, кхе, молодой человек, ты плохо знал дедушку Абрама! Он в огне не тонет и в воде не горит. В смысле, наоборот. Если он чего хочет, он всегда добьется. У вас будет щикарная свадьба!
Теперь уже я делаю комбинацию из трёх пальцев и сую под его кривой нос:
- Вот тебе свадьба, психованный!
Он даже не поморщился, захихикал, потирая сухие ручки:
- Себе суй, глупый дурак! Клялся пред смертным одром, куда тебе деться? Это тебе не пионерская присяга! Не выполнишь обещание – грех на всю жизнь! Во всех коленах проклятие! И тебе, и детям твоим. Болезни и мор! Небеса разверзнутся и тебе конец. А я тебе буду являться по ночам, не да-ам покоя до самой смерти!
- Не будете, раз не умирали!
- Нет, умирал!
- Не фига, не умирали! Не считается! Обман! Не докажете ничего, даже слышать не хочу!
- Ну, погоди! – кричит дедушка Абрам, - от Абрама Хериша ещё  никто не уходил! Это он от всех уходил! Он от Гитлера ушёл, он от Сталина ушел, он ушёл от Маленкова и Хрущева, он от всех вас уйдет, свое заберёт и унесёт.
- Вот и идите себе, и несите!
- Сделаешь обрезание!
- Не сделаю! Идите вы в одно место!
- Ах так! Ты меня ещё не знаешь! Я пожалуюсь на тебя самому товарищу Воссу в ЦК нашей партии!
Да кому угодно! Хоть товарищу Воссу, хоть Берия, хоть Бен Лазару, Моше Даяну и даже пророку Исайе! А «семь сорок» ты станцуешь не на моей свадьбе, а в сумасшедшем доме. Голыми пятками на газовой горелке, еретик!..
И пока он трясёт в гневе кулачками, плюётся, кроет меня почём зря и по-русски, и на идиш, и на иврите, брызжет слюной, пускает из носа дым и огнь, как трёхголовый Змей Горыныч, обещая крикливо напустить на меня все самые страшные кары Египетские, мор, глад и саранчу, я уже многого не слышу, я бегу вниз по лестнице, без оглядки, бегу и думаю о том, что если бы я писал роман с жидовкой, то лучшего финала нельзя и придумать – дедушка Абрам назло всему сватает любимую внучку.

Глава седьмая
ЗАСАДА И ПОГОНЯ

1.
А у выхода меня останавливает милицейский патруль: гражданин, ваши документы. Слава богу, не КГБ! Лезу в нагрудные карманы: пусто. Из внутреннего достаю что-то завернутое в старую газетку – а, это деньги дедушки Абрама! И тут сержант: «извиняюсь» - выхватывает их из моих рук и разворачивает. Та-ак, а это что? В смысле? А без смысла! Что это, я вас спрашиваю? Деньги! Какие деньги! Антисоветская литература религиозного содержания! Какая литература, он сказал, что там деньги! Деньги? Сам смотри, на!
И тычет мне в рожу звезду Давида на книжке с типографией города Хайфа и названием - крупно, что-то вроде:
 «Обрезание. История еврейского народа».
Ну не гад ли, этот Хериш! Так подсуропить! Деньги! Не мытьём, так   катаньем! Решил, видимо, что на его внучке свет сошелся клином и что я с ней должен не то, что жить вместе, кувыркаясь с утра до вечера в общей постели, но и умереть в один день, чтобы не остался никто из нас один на этом свете, предположив, что я преисполнился к этой хрупкой и ласковой дочери Сиона такой трогательной нежности и любви, что готов бежать к хирургу и под предлогом, что у меня фимоз, дав ему денег, обрезать себе подпольно крайнюю плоть, отдавать душу еврейскому богу, а через него и ей, без которой, по его мнению, я не смогу жить дальше. И теперь его не собъёшь с этой мысли!
Не иначе, подсовывая мне книжонку, мечтал чекалдыкнутый дед жидом меня сделать! Чтобы жил я с его внучкой на законных основаниях, как еврей с еврейкой, а не по-свински, как он считает! Не дед, а стратег, маршал Жуков, Сципион, Ганнибал и Моше Даян в одном лице!
- Та-ак, пройдёмте, гражданин, - тянет меня товарищ в форме.
Куда? В отделение. Зачем, за что? Как это, за что? Распространяет тут, понимаешь, подпольную жидовскую литературку, подрывает моральные устои, опиумом для народа спекулирует! Да вы что, говорю, ничего я не подрываю, дед один дал, лежит в больнице. Милиционер улыбнулся притворно-сладко: это что-то новенькое! Обычно говорят: нашёл на улице, не моё, случайно поднял, хотел в милицию сдать! А тут: дед дал, ах, молодец какой, изворотливый!
И говорит мне, мол, проше пана, в черный «воронок», гад!
- Да не пойду я! – отбрыкнулся, пихнул его, а он вынул из кармана рацию и пошёл: ромашка, ромашка, я какашка! Срочно подкрепление! Нападение на милиционера!
Я обернулся на здание больницы и что же я увидел в окне второго  этажа? Там чертом скакал дедушка Абрам, строил мне рожки над плешивым черепом, гримасничал, паясничал, подскакивал и подпрыгивал, наставлял козу, показывал язык и судя по жестам кричал что-то про обрезание и женитьбу на его внучке…
 Не-ет, дедушка Абрам бессмертен!

2.
Тут заполыхал мигалкой «воронок», кургузый, похожий на тыкву-карету, за ней вырулили «волга» и машина «Скорой помощи». Вывалились из них по очереди: трое крупных с повязками «Дружинник», двое в милицейском, два санитара с носилками и - мои старые друзья – Август Карлович и его старший товарищ подполковник Симбирцев собственными персонами.
- Какая встреча! Товарищ Кандидов, готовься к бою! Прошу к нашему шалашу!
И руки распахнул навстречу, словно пожелал меня обнять. Соскучился, пол-ночи не виделись!.
- Вольтер ты наш простодушный! – это за ним большой, с ушами. –  Вот так сюрприз. Мы тебя ищем-ищем, а ты тут прохлаждаешься!
- Нет, ну представляете, фантастика! – развёл руками подполковник и завёл свою вековечную, подробную мудянку. – Вы просто не поверите, всё как в кино. Звонит в отдел какой-то неадекватный дед, и спрашивает,  старательно меняя голос: что будет тому, у кого найдут книгу израильской типографии про обрезание? На какой срок его задержат? Нет, ну представьте! Ему в шутку задают вопрос: а на сколько вам надо? Месяца, говорит, на два-три, чтобы человек до свадьбы не сбежал. А как ругался, когда узнал, что это вряд ли – два-три. Вы, кричит, дураки, гестапо! Орал, плевался, думал, сойдёт с рук. Не стану раскрывать секретов, нам не составило труда определить, откуда звонили. Захожу в больницу и вижу в коридоре на каталке старого знакомого, которого ищу целую вечность! Давно мечтал с ним потолковать! Я захожу – здрасьте, приехали! А он – шмыг под одеяло и делает вид, что его нет! Разминулись мы с вами буквально минутой. Вы вышли, мы зашли. Так этот сумасшедший к окну кинулся, когда узнал, кто мы и откуда. Думали, вниз сигануть, а он какие-то сигналы стал подавать. Уж не вам ли? Старик-то оказывается, является дедушкой вашей подруги Илоны Каплан? Нет, но как тесен мир! И вот мы тут, а вот и эта книга про обрезание. Вам-то она зачем, товарищ Кандидов?
И что прикажете мне делать? Не дослушав, я оттолкнул милиционера и кинулся бежать по спящей Риге - от надоевших и доставших меня до печенок людей, от их замысловатых хитросплетений! И вот, бегу я от них, а от меня шарахаются редкие прохожие, прижимаются к домам,
а я бегу, вдыхая воздух свободы,
бегу, радуясь, что опять сумел ускользнуть,
бегу, кляня себя, что поддался на уловку сумасшедшего старика Абрама,
бегу, натыкаясь на мусорные баки во дворах, на палки, подпирающие бельевые веревки, бегу, огибая бочку с квасом на углу Меркеля и Петериса Стучкаса, бегу, петляя, как заяц, по ночной Риге, бегу, сворачивая в подворотни и дворы, бегу, перелезая через какие-то заборы с проволокой, сдирая в кровь руки, бегу, перепрыгивая лужи, распугивая крыс и вальяжных рижских котов, бегу, мимо собора святого Петра,
бегу, бегу, бегу, бегу, хотя дыхание сбивается, и перед глазами расплываются розовые круги, бегу мимо памятника латышским стрелкам, мимо кафе, где мы с Илонкой любили пить кофе, бегу по булыжнику Домской площади (мэс скрэям, мэс скрэям, па калним ун па лэям!), мимо радиокомитета (а я бегу, бегу, бегу по гаревой дорожке, мне есть нельзя, мне пить нельзя ни крошки), дышу шумно и тяжело, бегу мимо театра на улице Горького, мимо интерклуба с ****ями, которые машут мне руками в окно, бегу по вантовому мосту через Даугаву («балалайка Восса» по имени его строителя), бегу, обливаясь потом, мимо строящегося здания Дома печати, бегу, чувствуя, как набухает от пота и становится тяжелой куртка, бегу по улице Калнциема, гонимый и страхом, и азартом уйти от погони, и сворачиваю на гладкое, пустое ночное шоссе Рига-Юрмала с указателем «Аэропорт».

3.
В минуту между жизнью и не жизнью ощущается беспредельная ценность того, что мы не видим в повседневности – земли и травы под ногами, кажется, что слышно, как раскрываются цветы, алые, синие, ярко-золотые, словно весенний праздник. И ещё виден на горизонте миндальный куст и человек думает, что если он каким-то чудом спасётся, хорошо бы всю жизнь просидеть у этого куста, ни о чём не помышляя. Это не придумал, а Честертон. Я остановился перевести дух и слушаю, как  рядом со Старым городом взвывает милицейская сирена. Сердце вылетало из грудной клетки, стучало отбойным молотком. Мимо проехал синий «жигуленок» третьей модели, посигналил «направо» и остановился метрах в пяти. Медленно-медленно открылась водительская дверь, и из машины вышел… подполковник Симбирцев.
Все, финиш, подумал я и лишился хладнокровия. Ну вот и попался! Не видать тебе миндального куста! Бежать не было сил. Симбирцев, глядя куда-то вдаль, не спеша вынул сигарету и закурил.
- Даже не предлагаю. После такой нагрузки вредно. А вы быстро бегаете, товарищ Кандидов, эй, вратарь, готовься к бою... За вами хрен угонишься, – сказал задумчиво. – Не разрядник, случайно? Да вы просто Джесси Оуэн, Олимпиада 1936 года, Берлин. Четыре «золота», в том числе на стометровке. Как не требовал Гитлер победы от своих, чтобы доказать превосходство белой расы, ничего не вышло, Оуэн всех побил… Или вам больше нравится Борзов?
Хотел ему сказать: мне больше нравится, когда тебя не вижу, но не смог. Из-за грохочущего сердца было трудно не говорить даже, а дышать. Я согнулся, упёр руки в колени.
- Отдышитесь, отдышитесь, Александр Иванович. Успеете ответить.  Время у нас есть, как сказал старина Мюллер Штирлицу. Да, у Борзова уникальный бег! Думаю, на Олимпиаде в Москве у нас будет «золото» на «сотке».
Какой Штирлиц? Какой Борзов? Что он несёт? «У нас есть время?» Какое время? У кого «у нас»? Или в КГБ камеры с 10-00? Мест нет, бронировать заранее! А Симбирцев, очевидно, решив окончательно всё запутать, продекламировал задумчиво:

Это был никакой не бег, конечно.
а нечто вроде рапида
спортивной ходьбы,
когда человеческие конечности
уже
отстают
от судьбы.
 
- Владлен Дозорцев, ваш коллега. Поэт… Да уж, от судьбы не убежишь.
В нём шла какая-то внутренняя работа, я прямо чувствовал это. Он словно на что-то хотел решиться. И – решился, наконец, сказав мне такое, что даже страшно передать: я, говорит, открою служебную тайну. Обычно поиски беглецов мы ведём активно три месяца. Потом – спад. Вам я предлагаю исчезнуть дней на 150. Где-нибудь залечь и не вылезать. Езжайте на БАМ или на другую стройку пятилетки, где массы людей, в Армению, в Среднюю Азию, где легко затеряться. Паспорт старайтесь меньше показывать, а лучше говорите, что утерян. Не мне, говорит, вас учить. И не высовывайте носа. Никаких девушек, никаких поэм, никаких телеграмм: мама, пришли денег, или дорогая Зося, я на Западно-Сибирской магистрали, дом такой-то, ключ под ковриком. Никому ничего!
- Кстати, дружку вашему Зилову тоже не звоните.
- В каком смысле? Он ваш агент?
- Агент! Уехал ваш Зилов. Куда – никто не знает. В каком направлении – тоже. Есть подозрение, что ваш друг Зилов вовсе и не Зилов, а известный «катала», игрок, по фамилии Моничев, и находится во всесоюзном розыске. Сел в карты, как оказалось, с «секретчиком», который вёз техническую документацию новейшего военного вертолёта. Тот всё продул и поставил на кон секретные бумаги – завтра, говорит, выкуплю, пришлют деньги. Зилов выиграл. А бумаги выкрали. Он пошёл к авторитету по имени Махач, попросил помощи. Тот сказал: приходи вечером. А вечером назначил цену - 50 тысяч! Ваш друг предложил играть. И выиграл. Махач попытался его убить, стал звать подельников, но ваш друг двинул его по башке стулом и бежал, как оказалось, в Ригу. Бывший журналист, обвёл вокруг пальца вашего главного, в редакции отсиживался, пока его искали в Москве, в Сочи и в Гаграх. Короче, забудьте про него. И, ради бога, никаких скандальных историй, даже на красный свет не переходите. Иначе не гарантирую, что всё не пойдет наперекосяк. Ваши вещи и книги я постараюсь сберегать так долго, как смогу. Денег у вас, понятное дело, нет?
- Дома, - отвечаю машинально, не пытаясь даже осмыслить сказанное. Всё, что он говорит, похоже на бред сумасшедшего! Особенно про Игоря! - Один латыш одолжил.
- Не Карлис ли Озолиньш? Знаю этого латыша. Зав реквизитом Рижской киностудии. Бывший, правда, был уволен. Чао, бамбино?
- И он, что ли, ваш?
- Увы, нет. Предлагали ему, отказался. Как, впрочем и вы. Короче, Александр Иванович. Домой мы точно не поедем. Да и где ваш дом? Или вы про дачу? Забудьте про дачу. Забудьте про ваших подружек, друзей, родителей. Начните жизнь с чистого листа. Я вам даю шанс. И на первых порах помогу, чем смогу, как говорится.
- Вы? Мне? - Я слушал и не понимал. Не верил своим ушам.
- Да, если вы забудете, как меня зовут. И всё, о чем мы говорим. Как Мальчиш-Кибальчиш: меньше помнишь, крепче спишь… И если не будете вострить лыжи за границу. И не напишите что-нибудь под заголовком «Последний кагэбэшник». Иначе мне конец. Хорошо, если только разжалуют и уволят. Так, вот вам сто рублей, больше нет. То, что скопил на «чёрный день». Отдадите, когда сможете.

4.
У меня ощущение, что я сплю. Я даже ущипнул себя за руку. Больно, значит, не сплю.
- Слушайте, вам не дают покоя лавры Станиславского? Новый спектакль затеяли?
- Спектакль! Нет, извините. Я, кстати, видел, как вы повторили подвиг радистки Штирлица. Да-да, спрятались в канализацию, накрывшись люком. Классика жанра! Я мог оттуда изъять вас в два счёт. Во-вторых, у меня при себе «браслеты». Наручники, по-вашему. Могу их защёлкнуть на ваших запястьях. Не желаете? Ну, а в машине есть рация. Через пять минут тут будет «воронок». До угла Ленина и Энгельса. Постановление на арест у меня в кармане. Хотите, покажу? Нет? Ну и ладно. Поверьте на слово.
Всё было как в тумане. В результате он предложил отвезти меня к одному человеку, которому, по его словам, доверял, как самому себе. Поживёте, говорит, там недельку-другую, придёте в себя. А потом даст мне инструкции и отвезёт в Литву. Куда дальше – решим по ходу пьесы, если всё будет хорошо. Так и сказал, пьесы. И не думайте, говорит, что это шутка. Или, говорит, бегите себе дальше, я вас ловить не буду. И не преминул вставить: как у Джона Апдайка «Беги, кролик, беги!». Читали, наверное, впрочем, о чём я, вы же интеллигентный человек! Но ловить, говорит, будут другие.
- Ну, так что? Решайтесь. Едем?
Я кивнул, а куда мне было деваться? И мы поехали куда-то по ночной Риге. Симбирцев молчал, думая о своём. Иногда смотрел внимательно в боковое зеркало, нет ли кого сзади, но дорога была пустынна, и он успокаивался. Я вообще ни о чём говорить не мог. Было как-то страшновато и в низу живота все обрывалось от мысли, что я – пленник, что несвободен, что я в чьих-то руках, что меня куда-то везут, в сущности, против моей воли. Но разве есть у меня выбор?
Где-то в районе Пурвциемса Симбирцев неожиданно заговорил. Но в  его голосе на этот раз звенела сталь и он перешёл на «ты».
- Слушай меня внимательно, Кандидов! Писака! Первое. Я – офицер КГБ и я твоих мыслей не разделяю! Я считаю твою поэму преступной и вредной для моей Родины. Ты издеваешься над советской властью, над нашими ценностями. Ты плюёшь нам в лицо. Помнишь слова Пилата по поводу власти Тиверия? «На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти!» Так и я, подполковник КГБ Симбирцев, отвечаю тебе: нет более великой и прекрасной для людей власти, чем советская власть. И как говорил прокуратор: «Не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!». Ты сильно влип и только чудо тебя может спасти. Только не воображай, что я тебе помогаю из-за твоего безумного творчества. Оно не произвело на меня никакого впечатления, вызвало скорее тошноту. Я не Маргарита, а ты – не Мастер! Но за тебя попросил человек, которому я дал слово офицера выполнить любую его просьбу. Я испытываю к нему чувство высочайшего уважения. Он считает, что тюрьма тебя сломает, а у тебя вся жизнь впереди. Что у тебя литературный талант. Мне же тебя не жалко, таланта твоего я не разглядел, антисоветчина она и есть антисоветчина и мне, офицеру КГБ, она омерзительна! Но я дал тебе шанс бежать, даже намекнул при последней встрече, но ты не понял. Я был бы искренне рад, затяни тебя маховик нашей организации, из которого нет выхода. Это была бы для тебя хорошая школа жизни. Финал был бы  достоин автора мерзкого пасквиля на нашу действительность. Ни семьи, ни детей, только страх за жизнь…
Он затянулся сигаретой, по привычке глянул назад, в зеркало.
- Я всегда гордился своей профессией. И сейчас ею горжусь. И кое-что в ней понимаю. Я умело расставил на тебя сети, и ты в них попал. И будь моя воля, париться тебе на нарах.
Хотел спросить: кто этот человек, просивший за меня, но не решился. Хотя заинтриговало страшно: кому охота из-за меня рисковать? Откуда эти люди? С другой планеты? У Симбирцева было зверское выражение лица, он страшно волновался и я поостерегся. Он опять замолчал и заговорил нескоро, подбирая слова и вновь перейдя на «вы».
- Я мог бы попросить отставку и уйти. Но тогда я оставлю вас один на один с нашей организацией. А там, поверьте, не до сантиментов, поточная работа, там не вчитываются в рассказики и стишки, там не подвергают сомнению приказ вышестоящего. Там идёт борьба с инакомыслием. Борьба бескомпромиссная, не ты, так тебя.
Я незаметно провел рукой по карману в поисках сигарет. Симбирцев  повернул голову в мою сторону.
- Вы хотите курить, как я вижу? Какие предпочитаете? – спросил фразой Воланда из «Мастера».
- А у вас разные, что ли, есть? – ответил я фразой поэта Бездомного.
- Какие предпочитаете?
- Ну, «Элиту», - злобно ответил я, повторив булгаковского героя.
Чертовщина какая-то! Симбирцев откинул крышку «бардачка»:
- «Элита». И сегодня далеко не последняя в пачке. Это я для вас припас.
Среди прочего лежало в бардачке с десятка полтора сигаретных пачек: «Мальборо», «Рига», «Родопи»; была и помятая «Элита» рижской табачной фабрики. Перед носом щелкнула зажигалка Симбирцева.

5.
- Пепельница – внизу в двери… Вы думаете, мы не понимаем, куда катится страна? Поверьте, понимаем. Я вам больше скажу. Днями мы войдём в Афганистан, где нас не ждали и не ждут. Но эту информацию сразу забудьте. И, чувствую, останемся там надолго. Это будет наш Вьетнам. Какая тут опасность? Как правило, внешние войны кончаются для империй войнами внутренними. Разладом и конфликтами, межнациональными проблемами. Вам повезло, время Брежнева на излёте, не надо прятаться всю жизнь. Страна срочно нуждается в смене лидера, народ устал от маразма. Альтернативы нет. Год-два, максимум три и Брежнева сменит Андропов. Он умный и понимающий человек. И зря вы в своём опусе превратили его в злобного и мстительного очкарика. Вы напишете ему письмо, покаетесь, и я уверен, он вас простит. Надеюсь, не станет сводить с вами счёты.
Он опять посмотрел в боковое зеркало. Надо сказать, он делал это постоянно, пока вёл машину. Смотрел, нет ли «хвоста»?
- Власть любит широкие жесты. Павел I вернул из Сибири Радищева, когда воцарился на престол, диссидента из диссидентов. В пику Екатерине! Новая метла по-новому метёт. Все думали, сгниёт Радищев, ан нет. Умер он дома в Калужской губернии, выпив, как пишут, водки, хотя это была просто жидкость для чистки эполет...
Вгляделся в номера на домах:
- Так, приехали! Стоп! Секунду подождите, сделаю звонок.
Он свернул к телефонной будке у обочины. С кем-то говорил недолго и аккуратно повесил трубку.
- Нас ждут. Кстати, ждёт человек, которого вы знаете, и который знает вас. Он-то мне и подсказал, но с условием, что дальше не передам, что автор поэмы – вы. Насчёт четырех профессоров из Ленинграда я преувеличил, извините. И он не против вас прятать какое-то время. Очень-очень хороший, надежный человек. Мой давний друг. Он спас мне когда-то жизнь, и я пообещал отдать должок. При первой же возможности. Этот момент наступил. Ломайте голову, кто. Ждать осталось недолго.
И тут я спросил то, что меня волновало уже много-много времени.
- Моя подружка Илона Каплан – ваш агент?
Симбирцев пожал плечами:
- С чего вы взяли? Каплан? Нет, вас вела другая женщина, мой агент, человек надежный, но беспринципный. Она и заварила всю эту кашу.   Примите мои извинения.
- Кто она?
Он рассмеялся грустно.
- Так я вам и сказал! Как у Жоржа Бизе: «Не требуй невозможного, Кармен не лжёт!». Нет, это не Каплан, Каплан ей только мешала. Увы, ваша подруга пала жертвой ещё одного агента и не моей разработки, и мне её искренне жаль. Но ещё раз повторюсь: я вам ничего не говорил.
- Как это – агента? Кто агент? Пан Спортсмен – агент? Да он же ничтожество, пустое место!
Симбирцев пожал плечами. Я чуть не набросился на него с кулаками. Нет, держите меня! Эта лживая дрянь, эта лицемерная тварь – агент КГБ! Большего бреда и представить было нельзя! Лучше бы он этого не говорил. Какое же говно там держат, в КГБ! Только сейчас я осознал всю глубину пропасти, в которую лечу по вине этого хитроумного гада, Виктора Аркадьевича Симбирцева. Помогает он мне! Сначала он делает всё, чтобы меня закопать, а потом – выруливает назад. Кошки-мышки! Дать бы этой кошке по башке чем-нибудь тяжёлым! Чем только?
Незаметно глянул за водительское сиденье. Это мне показалось, что незаметно. Но разве спрячешься от этого человека?
- Монтировку ищете? Думаете, как мной разобраться? Дать мне по голове - не решение вопроса. Тем более усугубите свою вину. Нападение на офицера КГБ, вы что? Не надо. Поверьте, мне не легче вашего, я иду на должностное преступление, нарушаю присягу. Но я верю в то, что всё   разрешится. Время лучший лекарь. Кто виноват, тот будет наказан. А от судьбы не уйдешь. Я про вашу девушку-еврейку. Раз она изменила, значит, такова судьба и это случилось бы рано или поздно, поверьте опыту пожившего на этом свете человека. Не с дружком вашим, так с кем-то другим. А может, вы её не очень искренне любили? И она это поняла? В себе покопайтесь, товарищ Кандидов! А монтировочку я приберу. Как говорится, на всякий пожарный. Вдруг ещё что откроется, а вы не совладаете с нервами. Вы человек горячий, хоть и в Латвии родились.   
Нет, с нервами я справился. Даже не так. Просто у меня появилась цель. Я понял, ради чего буду жить. Я верну мою Илону. И мы вместе раздавим эту мерзкую тварь, моего бывшего дружка, агента, ****ь, КГБ! Так думал я, пока мы медленно поднимались на пятый этаж «хрущёвки». И во мне всё кипело – куда опять тащит меня этот затейник? В какую новую историю я попаду по его вине? Симбирцев не стал звонить, а постучал условленным стуком. Открылась дверь, и я услышал насмешливый, до боли знакомый голос:
- Ну что, Вольтер, угодили-таки в лапы инквизиции? Входите уж, раз пришли!      
 Я вошёл и увидел - в халатике, заспанная, не накрашенная, с густыми волосами, щедро распущенными по плечам и спине, в домашних тапочках, зевающая со сна – кто б вы думали? Я чуть не лишился дара речи! Грета Александровна, Тётя Гретхен из СС, моя преподавательница философии, это была она! И почти совсем не изменилась, даже ирония при ней!
- Те же и Кандидов! Здравствуйте, давно не виделись! А ведь вас, простодушного, предупреждали: сожгите «конвергенцию»! Будут у вас неприятности! Чуть до Бастилии не докатились! Ну да ладно, кто не без греха, как говорится? Представляете, как мир тесен? Мне звонят из КГБ: срочно нужна консультация по теме конвергенции. Найдена какая-то антисоветская поэма. Я сразу поняла, кто автор! Слава Богу, мой друг там работает, пообещал всё легко уладить. Вот тоже – как в кино! Когда-то я спасла его от гибели, неприятная история, на улице бандиты напали. И он, как офицер, дал слово выполнить любую мою просьбу. А я уже и забыла об этом. И вдруг – он! Порядочный, честный человек, хоть и «оттуда». А потом говорит: нет, легко невозможно. Единственный шанс, исчезнуть автору на время, спрятаться. Пока не поздно. Я и говорю: да пусть едет ко мне. У нас такой дом – как чёрная дыра, спрячем! Одни алкаши, да лимитчики, им не до чего. А найдут, скажу: любовник, ничего не знала. Не привыкать!
Она посторонилась:
- Да заходите ж вы, заходите, не стойте в дверях! Сейчас чайник поставлю, будем с вами разговоры разговаривать. Долго-долго. Расскажете мне, как жили, чем жили, как в историю влипли. Книги будете читать, не найдут! Что вы на меня уставились, как баран на новые ворота? Не узнаёте? Не вздумайте сказать, что я молодо выгляжу, не поверю. Да заходите же, не бойтесь, не укушу! Всё плохое – позади, поверьте моей интуиции... У вас есть друзья и это самое главное, разве нет?
Я обернулся – Симбирцева за спиной не было. Выглянул за дверь – нет его и на лестничной клетке. А был ли он вообще? Или я его нафантазировал?
А не нафантазировал ли я вообще всю эту историю для дурака-таксиста Стасика?

              ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 33/45.
Секретно! 5 отдел КГБ Латвийской ССР.
г. Рига.
Начальнику КГБ ЛССР, генерал-майору Э.П. Уринсону.
Прошу премировать информатора «Мадонну» в связи с участием в Деле оперативной проверки корреспондента газеты «Красный факел» А.И. Кандидова.
Подполковник КГБ ЛССР В.А. Симбирцев.
28 марта 1979 года.

Резолюция.
Согласен. Выдать из подарочного фонда часы «Полет», а также выплатить 29 рублей 00 копеек.
Генерал-майор КГБ ЛССР Э.П. Уринсон.

ОПЕРАТИВНЫЙ ДОКУМЕНТ № 33/46.
Секретно! 5 отдел КГБ Латвийской ССР.
г. Рига. Начальнику КГБ ЛССР, генерал-майору Э.П. Уринсону.
Прошу премировать информатора «Котик» в связи с участием в Деле оперативной проверки корреспондента газеты «Красный факел» А.И. Кандидова.
Подполковник КГБ ЛССР В.А. Симбирцев.
28 марта 1979 года.

Резолюция.
Согласен. Выдать из подарочного фонда часы «Полет», а также выплатить 29 рублей 00 копеек.
Генерал-майор КГБ ЛССР Э.П. Уринсон.

Генерал-майору КГБ СССР П.Е. Майскому.
 СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА.

Считаю своим долгом сообщить, что подполковник В.А. Симбирцев, выполняя важное задание вышестоящих органов, проявил в отношении главного подозреваемого по делу об антисоветской поэме Кандидова непростительную халатность и беспечность, в результате чего подозреваемый находится в данный момент в розыске. Я неоднократно предлагал провести задержание Кандидова, на что получал  от В.А. Симбирцева замечания не мешать ходу расследования. Также сообщаю, что подполковником В.А. Симбирцевым – без достаточных на то оснований – была прекращена работа по выявлению утечки секретной информации по цепочке Кандидидов-Бурлов-мичман, у которого была обнаружена поэма «О Конвергенции».
В свете вышеизложенного, считаю необходимым провести служебное расследование деятельности подполковника В.А. Симбирцева.
Оперуполномоченный КГБ Латвийской ССР, лейтенант А.К. Крастиньш.

Резолюция.
1.Лейтенанта А.К. Крастиньша представить к очередному воинскому званию «старший лейтенант».
2.Направить ст. лейтенанта А.К. Крастиньша на ответственную работу в режимном предприятии «Вентспилсский торговый порт».
3.Провести служебное расследование деятельности подполковника КГБ В.А. Симбирцева.
    Генерал-майор КГБ СССР П.Е. Майский.



Глава восьмая
ПОЦЕЛУЙ В ДИАФРАГМУ
1.
Двое шли под руку по Старой Риге. Остановились под вывеской «Kafeinica» (кафе).
- Ну что, котик, в кафе? Отметим?
- В каком смысле котик?
- Да в каком хочешь. Заслужил!
- Да, тяжёлый случай, как говорится, хотелось бы по-честному… Зато такое дело сделали, имеем полное право на лево. Так?
- Только, чур, с шампанским. При свечах и с мороженым, да?
- Так точно! Заказ принят! «Свечки – 2 штуки, мороженое – 2 штуки». Что ещё? А, шампанское! А взбитые сливки?
- Йес!
- И цеппелины, да?
- Да-да-да! – девушка, дурачась, захлопала в ладоши. – Тащи, человек, что есть!
- Что в печи, на стол мечи, всё меню - два раза?
- Ну да, только быстро! И цеппелины, и салат сырный! Мы есть хотим.
- А блинчики с сиропом?
- И хлебный суп со сливками!
- Ну ладно тебе, суп. Суп ты в любой день съешь.
- Тогда, тогда… Отбивную?
- Отлично! Бегу на кухню.
- Вот такую! – девушка изобразила руками размер отбивной.
- Мадам, это не отбивная, это целый поросёнок!
- И поросёнок!
Он засмеялся, довольный.
- А что, денег у нас воз и маленькая тележка, ляжку жгут. И подарки руководства обмоем. Что у нас там? Ага, часы «Полёт», 2-й Часовой завод, две штуки. Ух, тяжёлые, заразы! Из чугуна, наверное? У меня их, знаешь сколько? Да, наверное, штук сто! Начальство не балует разнообразием. Если подарит сто первые, я не знаю, что с ними сделаю…
- С начальниками? Или с часами?
- Смешно!.. Слушай, какая ты у меня умница-красавица, я на тебя весь день смотрю, не налюбуюсь… Ты как вошла в этом новом красном костюме, я чуть дара речи не лишился. Честное слово, не узнал… Думаю, кто она? Откуда эта красотка? А это ты, май лав!
- Ой, мерси за приём, какие нежности! Что с тобой? Я тебя не узнаю.
- Нет, честно! Я тебя такой никогда не видел… Ты такая. Как это сказать, поэтичнее? Одухотворенная, во! Дама моего сердца, мадонна!

Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
- Умеете сказать, юноша! Мадонна-то какая? Литта Рафаэля?
- Ради бога, только не это! Мне писака мозг разрушил рафаэлями-воннегутами-ремарками, как я выдержал? Я про них слышать не могу! Ты у меня просто мадонна и всё. Ну, его, Рафаэля, в задницу!
- Фи, как грубо!
-Прошу простить старого солдата! – Молодой человек приложил два пальца к воображаемому козырьку. По-военному щёлкнул каблуками. – Клянусь, мадам, больше не повторится!
- Ты в Москву?
Он пожал плечами:
- Куда пошлют! Может и в Москву. А может, и не в Москву.
- И я хочу в Москву, - девушка вздохнула. - Может, съезжу на недельку. Поброжу по Страстному, в Оружейную зайду, на ВДНХ. Возьму свой «ФЭД», поснимаю. Кремль, Воробьёвы горы. Хочу «Спартака» посмотреть с Марисом. Чашечку кофе в «Интуристе». Там хороший кофе.
- Слушай, сколько мы знакомы? Лет пять?
- А не сто пять? Ой, я тебя помню ушастым, неуклюжим. Даже целоваться не умел. Тыкался как ёжик в закрытую дверь.
- А первый раз помнишь?
- Чего ж не помнить? «Девушка, а девушка, - изобразила она гримасу боли на лице, - помогите»! Я как дура: «Господи, что с вами? Может, «скорую»? А он: валокордин! «У вас есть валокордин?». «Что у вас, сердце?». «Да, - говорит, - вас увидел, и оно остановилось»! Хитрец! А потом целоваться полез. В тот же вечер в «Шоколаднице» на Октябрьской!
- Было дело.
- Ты был хорош.

2.
В коктейль-баре напротив грянула «АББА»:
The Winner takes it All!
- О, любимая песня Кандидова! Но ему её больше не слушать. Как переводится, знаешь?
- Как?
- «Победитель получает все»!
- Или всех?
- А зачем мне все? Мне и тебя хватит, такой красивой. А проигравшему – дырка от бублика!
Девушка потрепала его по щеке:
- Ах ты, мой победитель! Мой славный герой! Мурлыка ты мой, мур-мур-мур, Мурченко – сладкий бублик!
- А что ты думаешь, - ухмыльнулся юноша самодовольно, - конечно, герой! Как я его сделал! Сделал я этого Знайку-зазнайку! Учить он меня будет, как баб клеить! Меня? Да я сам кого хочешь и склею, и приклею. Шутя! А он даже и не понял, как это я еврейку увёл, прямо из-под носа.
- «Путём пустой руки»?
- Ха! Куда проще! Он-то на меня не думал, откровенничал, дурак. А потом трепыхался. Сходил с ума из-за жидовки. И раскрылся – до изнанки.
- Хвастун!
- Почему сразу хвастун? Я ж тебе, как опытному коллеге.
- А она, думаешь, не поняла, кто ты есть на самом деле?
- Она-то? Да ну, какая чушь! Что она могла понять, эта еврейка с куриными мозгами? Для неё любовь важна, «чуйства»! Я ей и дал их! Воз и маленькую тележку! Она уже ни о чём думать не могла. Таяла как сугроб под солнцем.
Девушка вздохнула. Не то притворно, не то серьёзно, с осуждением:
- Какие ж вы, мужики, заразы, всё-таки! А у нас, между прочим, есть и шестое чувство, чтоб ты знал!      
- И где оно? Ниже живота, что ли? Ха!
- Хамите, парниша!
- Прости. Увлёкся.
- А я так думаю, что она по-женски догадалась, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Что от тебя исходит угроза для Кандидова. Почуяла и  постаралась его защитить.
- Ка-ак? Мне отдаться? Странная защита. Для себя приятная, а для него - не очень. Она ж не притворялась со мной, я знаю! Я ж не теоретик, как Кандидов, я - практик! Как хирург Пирогов!
- Ничего ты не понял, Пирогов. Она ушла, чтобы тебя с ним не было рядом. И что ты потом мог? Рыться в его бумагах, копаться в белье, как мелкий жулик? Он даже в твою сторону не смотрел. Ты для него стал просто никем и ничем.
- Но она-то в меня втюрилась! По уши! Готова была на все. Давай, говорит, в Израиль? Или в Штаты? Ха! Я ей показал небо в алмазах. Влюбилась, как кошка.   
- Распутин ты наш! Ты, случайно, не путаешь секс и любовь?
- Да это одно и то же! – он не понял иронию.
- Для вас, мужиков. Но не для женщин. У нас с вами все по-другому.
- А знаешь, что песня The Winner takes it All! – это песня брошенки?
- Какой брошенки?
- Брошенной женщины.   
- Правда?
- Ну да! Только это никто не хочет знать. Там как? От неё уходит
парень, и она в слезах и расстроенных чувствах поёт, имея в виду себя: ну да, победитель получает всё, а проигравший, то есть, она, довольствуется ничем, победа ей не светит. А также ей не светят счастье материнства, радость обладания любимым мужчиной, ну и прочие сопли-вопли, это я уже от себя. В общем, winner takes it all! Ну, бог с ней, с брошенкой, давай о нас.
  Девушка задумалась, шла, глядя под ноги и молчала.
  - Чего ты молчишь?
  - Странно. Мы под эту песню танцевали на выпускном. Было очень весело. И никто не даже не задумался, о чем в ней поется. Странно, - повторила она. – И даже грустно.
   - Ну вот, нашла о чем грустить. Миллионы людей влюбляются и
расходятся. Мы с тобой сейчас идем по булыжникам, а в это время
миллиарды пар сошлись в любовном экстазе и через пять минут уже
разбежались по углам. Диалектика жизни, ты чего? Давай лучше о нас.
- О нас? Нас нет, дорогой коллега. Есть ты, есть я. И только.
- Ты чего, ревнуешь к Илоне? Чушь какая! Это ж служба. А она, как говорится, опасна и трудна. Хватит грустить! У нас праздник или не праздник? Давай, шампанского? И – поцелуемся, наконец!      
Она нехотя подалась ему навстречу. Но он властно обнял её посреди улицы, и она покорно прильнула к его могучей груди. Девушка подняла голову, и, привстав на цыпочки, поцеловала его в губы долгим поцелуем. Потом, взявшись за руки, они медленно пошли по булыжной мостовой Старого города. Был весенний вечер, с Даугавы тянуло прохладным ветерком, в узких улицах клубился туман, а из кафе вдруг вкусно пахнуло свежемолотым кофе.
Мир словно затих в ожидании – чуда или просто дождя. Острые шпили старинных зданий и соборов резко выделялись на ярком закатном горизонте. За Домский собор медленно скатывалось рыжее балтийское солнце.
Из открытого окна дома тоже грянула «АББА»:
         
                The Winner takes it All!
                The loser standing small.
                Beside the victory
                That;s her destiny.


Рига-Москва. 1978-2010 гг.   


Рецензии
Сильная работа, Александр! Прочёл от начала до конца не отрываясь. Вспомнилась юность бесшабашная...

Да, конечно, время упущено, - появись эта книга лет 30 назад, всё бы воспринималось иначе. Возможно, она бы и "Эдичку" затмила, но к сожалению поезд ушёл.

А пишете вы замечательно! Ещё раз в этом убедился.
С уважением,

Керчанин   18.04.2020 19:06     Заявить о нарушении
Друг мой, неужели осилили все 9 книг. Или только последнюю? Насчет ушедшего поезда - не страшно, рукописи не горят и кому-то из наших потомков пригодится и эта книжка. Главное сейчас пережить коронавирус, Лимонов вот не стал дожидаться и ушел, не увидев то, что мы видим сейчас - все рушится и что-то новое ведь родится. Берегите себя, привет!

Александр Никишин   18.04.2020 21:30   Заявить о нарушении
Прочёл всё от начала и до конца, это того стоило!
Спасибо за добрые пожелания. И вам крепкого здоровья и бодрости духа.
Христос Воскресе,

Керчанин   19.04.2020 00:32   Заявить о нарушении
Воистину воскресе!

Александр Никишин   19.04.2020 12:56   Заявить о нарушении