Небесная канцелярия общий файл

Ловцы Снов

Любовь – это самое чистое и правильное, 
что есть в мире... – Новое Правило.
Часть 1. Антон, Отдел Снов

Все локации моих дежурств похожи друг на друга, и я не понимаю, в чем их смысл. И, наверное, никогда не пойму.
Только центр города я люблю.
Я стою возле освещенного огнями входа в Государственный Эрмитаж, читая табличку на воротах: «График работы… До двадцати одного ноль-ноль…» Понятное дело, сейчас музей уже закрыт. Но народу на площади не убавляется ни днем, ни с наступлением вечера.
В саду Зимнего дворца, рядом с неработающим фонтаном, расположилась украшенные домики ярмарки: горячий чай и какао, туристические сувениры с символикой города, новогодние украшения ручной работы.
С откатившегося на беспредельную высоту фиолетово-бордового облачного неба без перерыва сыплется мелкая снежная крупа – манные хлопья, размоченные дождем, падающие торопливо и совсем не грациозно. Белая россыпь разлетается на асфальт и мостовые, чтобы, едва укрыв их тонким слоем пудры, растаять, растоптанной, под ногами спешащих прохожих. 
Под Александровской колонной слышны бодрые гитарные переливы вечных городских музыкантов.
Музыка... В воздухе, пропитавшемся детским ожиданием праздника и волшебства, столько сказки, что кажется, будто где-то и в самом деле звенят колокольчики, отбивая переливчато-звонкое, всем известное «Джингл Беллз». Или то музыка у меня в голове...
Я вклеиваюсь в раздумья, словно вишни в сладостную липкую патоку, безучастно петляя протоптанным путем вокруг площади.
Внимательно оглядываю окружающее, слегка затемненное линзами: наша деятельность обязывает носить темные очки в любое время года. Снам нельзя смотреть в глаза, они через них действуют. Остекленевшим взглядом немой игрушки: неподвижным, красноречивым, распахнуто-печальным, наивным. Вот выражение это – лишь маска, прикрытие. Можно поверить. Можно поддаться, и одному Лунному известно, что за дрянь тогда из этого выйдет. 
Проходящие мимо люди странно косятся на меня и ускоряют шаг. Короткие перчатки с обрезанными пальцами не греют, хоть мне это и не сильно нужно. Ботинки причмокивают и шамкают по разбухшему снегу.
Мокрые снежинки дождем сыплются под капюшон и налипают на стекла, и через какое-то время я уже ничего не могу различить за бесформенной растаявшей мутью. 
Останавливаюсь, неумело обтирая и елозя ими по глянцевому подолу куртки, чтобы смазать воду, и только тогда, подняв глаза, замечаю на другой стороне набережной, возле Дворцового моста, ее...
Первородные Сновидения несложно отличить в толпе. Застывшие возле фонарных столбов, вывесок и цветастой рекламы фигуры, ловящие на себя скудный свет, смотрящие застывшими глазами вдаль. Люди обтекают их, как вода внезапное препятствие, не сбивая шага. Они не видят их. Даже я иногда различаю их с трудом, хотя тренировался уже два года. 
На миг меня снова, как в первый раз, несколько лет назад, охватывает щемящий ужас, заставляющий на мгновение замереть на месте. Сзади кто-то тут же налетает в спину, не заметив вынужденной остановки, и бурча под нос резво меняет курс, но я не обращаю внимания. 
Застывшая возле фонаря фигура в светло-розовом пуховике метрах в двадцати от меня. По виду со спины – девушка. Не люблю я так. С девушками всегда сложней, сам не знаю, почему. 
Площадь окружена проезжими дорогами, и чтобы попасть на мост, нужно еще какое-то время топтаться возле пешеходного перехода. Все это время, пока иду, топчусь, жду и снова иду, меня гложет изнутри беспричинная боязнь. А еще надежда. Подхожу ближе, в душе все еще зыбко надеясь, что на этот раз повезет и все пройдет спокойно. Так тоже случается. Редко.
Большинство, конечно, не верит ни единому слову, стараясь сбежать, предварительно закатив истерику. Мне их искренне жаль, но в Правилах все продумано пункт-по-пунктам для этого случая.
Обойти их нельзя. 
Я смотрю на девушку. Она совсем мелкая, едва ли мне по плечо. Вязаная шапка с игривым помпончиком сбилась набок, светло-розовая куртка пропиталась водой от растаявших снежинок. Длинные ресницы в ворсинках налипшего снега, круглые щеки с румянцем и улыбка до ушей, счастливая. Ловит ртом снежинки, как маленькая, неподвижно глядя на проносящиеся в луче фонаря снежные искрящиеся снежные созвездия. 
Она замечает меня, только когда я оказываюсь совсем рядом, дотронувшись до ее плеча. И только тогда я сам замечаю ошибку. 
– Простите… – гляжу поверх очков, мгновенно сбрасывая руку. – Обознался.

«Досада!..»
Стараюсь как можно быстрее убраться оттуда, в темноту пешеходных дорожек и застывшего озера под бетонными арками, где темная вода влажно лижет изнутри подтаявший лед.
Спину преследует ощущение открытого и живого взгляда.
Огромные, удивленно-доверчивые, сверкающие чистотой глаза. Я не разглядел даже их цвета, но мне хватило и этого. Взгляд, вынимающий душу, чтобы погладить и вернуть на место. Ничего не просящий и ничего не требующий взамен. Только открытая, кристальная искренность, разметавшаяся искрящимися лужицами под ресницами. 
Дежурство подошло к концу. Я тихо вклиниваюсь в собравшуюся на автобусной остановке толпу. 
Пластиковый навес жмется на обочине, обдуваемый всеми ветрами, какие только можно найти в округе, а сверху подступают дома, исполосованные светом туманящего бордово-красного неба.
С разных сторон я слышу отголоски разговоров. Никто не обращает внимания на меня. В салоне автобуса я утыкаюсь в угол у подтаявшего окна и прикрываю глаза. Гоню мысли, одновременно удерживая их образ на периферии сознания. Странная игра в баланс, позволяющая скоротать время.
Сбоку в плечо упирается разлапистая еловая ветвь, выбившаяся из упаковочной сетки. Грузный усатый мужчина держит дерево в охапку, и в плотном от дыханий воздухе салона распространяется соленый острый запах хвои. Бабушка дремлет на сиденье рядом, две симпатичные девчонки звонко болтают, уцепившись за поручни на дверях. Ничего необычного...
Я замечаю его случайно, вынырнув из укрывшего теплом сонного оцепенения. Первородный Сон, аккуратно причесанный мальчик с застенчиво сдвинутыми плечами и нежным взглядом беззлобного «маменькиного сынка», нескладный подросток. В куртке защитного цвета.
Курносый нос с крапинками на самом кончике, темный хохолок на голове и девчачьи загнутые ресницы никак не вяжутся с иступленным выражением неживого лица, когда он застывает на месте, точно вкопанный, пялясь на свет.
Словно загипнотизированный, уставился на светящийся экран планшета в руках стоящего рядом парня. Неподвижный, непонимающий, растерянный. 
Оглядывается иногда по сторонам, точно встряхиваясь, – беспомощно и ласково, проблесками живого блестящего взгляда, ловит обрывки чужих, пересекающихся на нем, но мимо него, и снова замирает, переваривая полученное.
Меня прошибает озноб, мелкими мурашками скатывающийся по спине. На этот раз ошибки быть не может – слишком явные признаки. 
Автобус тормозит. Люди механически подтягиваются к выходу, флегматичный парень с планшетом стягивает наушники и гасит экран, и это действует как щелчок по клавише воспроизведения. 
Мой Сон встряхивается, качнув головой. В глазах, набравших бледного неестественного сияния,  я замечаю недоумение. Будто спящего неожиданно встряхнули за плечо, заставляя опомниться. Потом взгляд проясняется, заглатывая свет внутрь себя, и через секунду ничего не напоминает о том, что происходило раньше.
Оживленная толпа скапливается у дверей, мимоходом совершая еще кучу лишних движений. Образуется небольшая давка. Сон, продолжая бесцельно смотреть перед собой, вклинивается в общий поток, и я едва не теряю его из вида, прежде чем оказываюсь на улице. После разморившего тепла тесных дыханий даже самый слабый холод начинает самозабвенно драть щеки, но я уже не обращаю внимания. 
Темный силуэт мелькает в десяти шагах: темная куртка и вжатая в плечи голова, тонкие ноги в несоразмерно больших, увесистых ботинках. Каждое движение выглядит немного резким, стремительным. Пружинистым и легким. Он совсем еще маленький. 
Мне жаль его, хотя жалеть уже поздно.
Сон сворачивает с внешней улицы в узкий, а я иду за ним. 
Здесь темно. Снег надутыми ветром кучками скапливается вдоль стен без окон. Шагах в пятнадцати та, что по правую руку от меня, неожиданно обрывается, обнажая взгляду пустынный двор-колодец.
Я резко ускоряю шаги.
– Отдел Снов! Просьба пройти за мной для разъяснений!.. – стандартизированная, чопорная, замусоленная до отвращения формулировка, нужная, кажется, лишь для того, чтобы ввести в ступор. Сон оборачивается, резко замирая на месте, а я останавливаюсь в паре шагов. Мне нужна реакция.
Я жду его реакции – это первое Правило. 
Парень смотрит на меня спокойно и жалостливо, с немой печалью и как будто укором в том, чего я не делал. Я не убивал его: не сбивал на машине и не подталкивал сделать шаг с окостенелой промерзшей крыши, не звал походить по льду проруби и полазать по перекрытиям ветхих заброшенок. Я ничего этого не делал, но он смотрит так, будто я во всем виноват.
Пронзительно открытый взгляд царапает и бередит душу, но это малая форма того, на что он способен. Сквозь серо-синие квадраты линз я вижу смазанные затемненные контуры его глаз, а он не видит моих вовсе, но создается ощущение, что эти бездонные зрачки просматривают меня насквозь. Я вижу, как Сон покорно делает шаг навстречу, настороженно низко склонив голову. 
Нас разделяет еще пара шагов не вытоптанного снега, когда я чувствую резкий рывок в сторону и странный захват, предшествующий молниеносному броску. Кажется, несмотря на внешнюю хлипкость, парень все-таки занимался какими-то единоборствами. 
Окружающее смещается перед глазами, я падаю, ощутимо прикладываясь спиной к фасаду дома. Очки сбиваются набок и слетают в снег, снежная же крошка горячо колет лицо. 
Я действую быстрее, чем успеваю подумать о потерянных очках, и сразу жалею об этом. Брошенный из-за спины метательный нож лишь пропарывает мальчишке рукав, не задевая его самого. Я не успеваю нормально прицелиться: глаза слезятся. 
Его взгляд мгновенно приковывает к месту, так и не дав мне подняться. Этот взгляд прихватывает прочно, намертво – как железо к магниту, который будет тянуть, даже если ты отвернешься. 
Если сможешь хотя бы это сделать.
Странные, пугающе пустые глаза, в которых отражается черной водой ночь, но совсем нет человеческих живых эмоций.
Я не ожидаю увидеть в них ничего, но вижу осмысленность. Странную, не свойственную Снам осознанность происходящего. 
Большинство из них не помнит даже ближайшие часы до открытия Перехода и реагирует на мое появление, как среагировал бы любой человек на прицепившегося незнакомца. А этот:
– Я не хотел умирать, понимаешь? – доверительный полушепот и странный затаившийся огонь в бездонных пустых зрачках, в которые лучше не заглядывать добровольно. Отчаянная готовность сопротивляться до последнего. – Я не хотел умирать... 
Курносый нос слезливо хмурится и морщится. Верхняя губа повторяет движения. Сон практически готов заплакать.
А я буквально чувствую, как он тянет из меня эмоции, пытаясь насытить ими то, что заполнить уже невозможно. Нервная тянущая судорога, как от больного зуба, медленно расползается внутри, скапливаясь клочковатыми обрывками в сердце. Если так будет продолжаться дальше, то он просто выпьет меня до дна, сделав таким же, как сам: безнадежным, беспомощным. Безжизненным.
Но слова, которые он продолжает повторять, как мантру, царапают изнутри, словно полчища разъяренных котов. 
Я. Не. Хотел...
Огромных усилий стоит заставить тело двигаться. Еще больше – чтобы совершить второй, последний, бросок, приводящий к итогу. Сон бесчувственно валится на снег, как кукла, у которой подрезали нитки. Я почти таким же потрепанным кулем оседаю на тротуар.
Серый снег повсюду: жжется и влажно липнет. Он в капюшоне, в ботинках, забившийся за ворот куртки, холодит шею. Но больше донимает преследующее пронзительное чувство измождающей печали.
Перед глазами сплошная серость, из мира выкачали краски, оставив буро-красную сепию. 
Игнорирую распластавшееся между домов уже дважды неживое тело и, поднявшись, наконец бреду прочь, проклиная всеми доступными средствами и словами то, что мне приходится делать. 
Достаю телефон, не с первого раза попадая рукой в карман. Нужно все-таки отчитаться. Однако вместо общего номера Отдела набираю другой, не менее знакомый, но более родной.
«Гер?..»
«Я в штабе. Что-то срочное?»
На меня словно тянет откуда-то из потусторонней реальности запахом ароматного кофе, забытого в чашке на краю рабочего стола.
В трубке слышится звонкий перестук пальцев по клавиатуре, а в знакомом голосе – усталость, удовлетворение и полное отсутствие раздраженности. Человек, любящий свою работу. И так уютно все там, что не хочется отвлекать.
«Нет, ничего. Все в полном... порядке» – я слышу паузу и активный дробный перестук.
«Ну вот и хорошо. Удачи!..» 

Назад, в объятия родной берлоги, добираюсь, почти не ориентируясь в пространстве. Такси, на которое я раскошелился от всей переполненной усталостью души, незаметно скоро останавливается в знакомом полутемном дворе.
Квартира встречает застоялой затхлостью. Скучно-квадратная спальня с наклонными низкими окнами мансарды кажется мрачной, душной и совсем чужой. У меня нет мебели, кроме кровати и письменного стола, поэтому все углы завалены моим барахлом, расползающимся по периметру стенок.
Коридор – большой буквой «Т», правое ответвление упирается в кухню, где тоже все скромно: светлый гарнитур, стол с угловым диванчиком, гудящий холодильник. Минимальный набор для жизни.
Но мне хватает.
Я переодеваюсь в комнате, стаскивая с себя прежнюю одежду. Солнцезащитные очки не треснули, вопреки ожиданиям, но все-таки пострадали при падении: по правому стеклу идет диагональю полукруглая светлая царапина. Ну и ладно. Пусть. 
В ванной подтекает душ, тусклая лампочка, давно требовавшая замены, теперь раздражающе помигивает. Умываюсь холодной водой, пытаясь смыть вместе с ней напряжение в водосток. Специально все делаю медленно.
Во мне усталость сродни той, что в любую минуту готова вылиться неконтролируемой злостью на все и всех, а еще на то, что я делаю... сделал.
Я знаю, как называется такая апатия, – Опустошение, следствие выпитых эмоций.
В коридоре переливчато тренькает звонок.
Я вздрагиваю от неожиданности, потом быстро пересекаю шагами коридор, почти догадываясь и надеясь на то, что это она. 
Герда вскакивает в квартиру суетливым вихрем, оббивая о порог комочки снега, налипшие на каблуки, в пушистой, орехового цвета шубке.
– Здравствуй! – вертится в темноте, подставляя холодную раскрасневшуюся щеку под поцелуй. Белую меховую шапку почему-то протягивает мне, уверенно шагая на кухню, все в тех же сапогах, зная, что разуваться у меня нет смысла. Я иду следом, постепенно приобретая заинтересованность.
Появление в квартире Герды выглядит, скорее, как мираж. Она деловито снует вокруг, рассыпая в воздухе звенящие осколки снежинок с черных волос, заглядывая в холодильник, ставя чайник. Скоро тесная кухня целиком наполняется теплым домашним гудением, уютом и свистом закипающего пара, а она по-прежнему остается морозно-холодной.
Зимнее имя ей к лицу, в то время как я совсем не похож на Кая. Ни внешне, ни внутренне. 
Я смотрю, не сразу отмечая, что гляжу на Герду какими-то новыми глазами, замечая привычные черты и вещи будто в первый раз. И как в первый раз удивляюсь им. 
Черные волосы жесткой копной, только кончики словно склеены в отдельные прядки, отчего Герда часто не может расчесать их до конца. Черные платья с рукавами-фонариками в любую погоду и высокие сапоги на гигантском тонком каблуке (как она в них только ходит?!). Ярко-алые тонкие губы, в которых сосредотачивается большая часть ее эмоций, по-кошачьи кокетливо щурящиеся глаза и голос с легкой картавинкой, которая, судя по закатанным глазам Герды при малейшем упоминании об этом, ее только портит, а меня... А меня заводит, если честно...
Звонкие каблучки отбивают приглушенную дробь о линолеум. Она заглядывает в пустой холодильник, возвращается к раковине, ища приличные чистые чашки, снова разворачивается к плите, где утробно бубнит кипятящийся чайник.
Герда  – старший аналитик, практически не вылезающий из штаба и, в отличие от меня, хотя бы знающий, как он выглядит (ну это она утрирует, конечно).
– Что у тебя случилось? – походя, засыпая заварку в кружки, но все равно настороженно и с тем самым затаенным азартом и рвением, с которым приверженцы ее профессии привыкли собирать факты по кусочкам.
Я удивляюсь ее проницательности и подавленно молчу, следя за движениями ее рук: узкие ладони с тонкими длинными пальцами, узкие запястья, как и положено девушке, круглые ногти, покрытые лаком (еще одно пятно ярко-алого). 
Обычно я не задумываюсь. Я просто делаю то, что нужно. И не делаю того, к чему приказа не поступало. Герда очень хорошо знает это – за два года она неплохо изучила меня, отмерив и записав в собственную мысленную статистику все, подмеченное во мне ее проницательностью.
Однако сегодня я, вопреки самому себе, все делаю по-другому...
«В разных трактовках сновидения могут рассматриваться как осознанные воспоминания и эпизоды из прошлых жизней, а также своего рода подготовку к переходу в мир Иной, в простонаречии именуемому как «смерть» – цэ: Книга Сновидений. Раздел два, страница восемьдесят шестая. Начальный инструктаж каждого попадающего в Отдел.
И две тысячи ссылок по запросу на Яндексе. Не слово в слово, но информация все же просачивается в Сеть. Конечно, для контроля этого тоже есть свой Отдел. Который, кажется, немного не дорабатывает. 
Я так ничего и не понимаю до конца. Только до этого момента почему-то не обращал внимания. 
Усопшие... Уснувшие... Сны...
Понятия не имею, чьей больной фантазией умершие были опущены до банальных «сновидений», но размышлять о них именно этим словом кажется легче. Еще легче, чем вообще не думать. Может, на это был сделан расчёт в выборе терминологии?
– Скажи, Гер, происходящее со Снами хоть немного похоже на настоящую жизнь? Смысл тогда всех наших действий, если да?
Прерывая возобновившийся непринужденный щебет, Герда неестественно замирает, останавливаясь в шаге от стола, и накручивает завиток волос на палец, отстраненно прикусив уголок губы.
Она не любит эту тему. Инструктаж – не для нее. Герде нужны графики, карты, схемы и столбчатые диаграммы, в которые она окунется как в собственную стихию. Именно поэтому аналитик сначала была недовольна, когда Лунный повесил на нее мое обучение. 
 – Нет, – задумчивый голос, как россыпь звенящих снежинок в воздухе. – Но именно это является ключевым моментом. Помнишь теорию перерождений? Закон Чистоты и Права? А они этого не знают. И не понимают ничего, верно? Вот для этого нужны мы. 
Она говорит «мы», хотя в нашей деятельности нет ничего общего. Абсолютно. Но Гера всегда так говорит. И это греет мне душу. 
– Тогда для чего такие радикальные меры? – я жду ответного вопроса, но она ничего не спрашивает.
– Не мы решаем... Ты сообщил? – проницательность высшего уровня вместо ожидаемого сочувствия. Я виновато молчу, уперев взгляд в подтянутые на диванчик колени. 
– Сообщи ты, Гер. Прошу…
– Ладно. 
Не знаю, что она услышала в моем голосе, но сейчас мне определенно не очень хорошо, чтобы обсуждать. Деловито-обреченным жестом Герда вытаскивает из кармана мобильник и идет в другую комнату, по дороге бросая мне: 
– Все будет в порядке, Антон. Наладится.
Когда она исчезает в коридоре, я все еще сижу, перекатывая слова на языке. 
Нормально... Хорошо... Все будет хорошо, я попытаюсь это устроить. 
Меня зовут Антон Крайности, и я – Ловец Снов...

Часть 2. Дина, незнакомка

Есть вещи, делать которые в самый последний момент – все равно что совершать преступление. И выбор подарков на Новый год для близких вполне относится к этому списку...
Я не помню – и уже, наверное, не вспомню никогда, потому что тот вечер выбил из меня напрочь все пустые мысли, – с чем завертелась в последние дни перед праздником, вспомнив о нем лишь вечером двадцать пятого числа, и схватилась было за голову, ругая свою забывчивость.
Одарить, кроме семьи – весьма обширной, между прочим, – предстояло еще и таких же немалочисленных друзей. Причем подарок хотелось купить не а бы какой, а тот, который бы точно понравился. Собрав наконец мысли в кучу, я попыталась рассудить здраво, подсунув тщательно составленный опросник всем предполагаемым «жертвам» моей щедрости, чтобы потом, не ломая многострадальную голову лишними раздумьями, оправиться в увлекательное турне по праздничным магазинным рядам. 
Вот и «доотправлялась»... 


Если меня спросят, люблю ли я свой город, то я без сомнений отвечу «да», даже не поинтересовавшись, почему был задан вопрос...
Ночные улицы казались похожими на россыпь сверкающих звездных бриллиантов, затканных влажной облачной ватой. Снег частой рябью мельтешил в свете разноцветных огней, опадая на тротуары. Еще пару дней назад он выпал внезапно, разом, в одночасье укрыв город чистым одеялом, а теперь подмок и осел, хотя, действительно, это его нисколько не портило. 
Торжественная площадь перед Дворцом расходилась по сторонам освещенными, сияющими в огнях улицами, и окруженная дорогами, медленно перетекала к набережной, просматриваемая со всех ракурсов.
В воздухе сладко пахло морозной изморосью.
Первое воспоминание, которое пришло на ум: как стылым декабрьским утром идёшь с мамой в поликлинику; шмыгаешь стеганым синтепоновым комбинезоном, загребаешь снег пухлыми неуклюжими «дутиками». Вдыхаешь сквозь заложенный нос вкусные запахи: мандаринов, Нового года, выхлопных газов, замёрзшей воды, птичьих следов на подернутых колкой студёной кромкой тротуарах.
После, дома, не идёшь в школу, книжку под одеяло затаскиваешь, пьёшь чай с липой, мёдом, непротивно кислящий брусникой. Праздника ждёшь, чуда какого-то. А это так, передышка. Будь здоров, не болей!
Я уже давно не в третьем классе, это не тот город, что я помню в детстве, но воздух сегодня такой же сладкий и душистый, как тогда. И в чудо верится так же — наивно и сильно!..
Я стояла на мосту, высоко запрокинув голову. Внизу, на земле было по-вечернему оживленно и людно, а там, наверху, тоже шло свое движение. Своя жизнь, недоступная тем, кто никогда не поднимает взгляд. Везде, куда хватало взгляда, был только снег-снег-снег.
Снег влажными ватными шариками оседал на куртку, оставляя на ткани мелкие расползающиеся набухающие капли. Быстро мелькающие в луче фонарного света хлопья сливались вихрем, вовлекая в свою кружащую карусель и завораживая, а подтаявшие сугробы вдоль дороги и перил моста казались большими комками сырого липкого теста.
Снег есть самое прекрасное, что только можно придумать в мире. А когда он укрывает шапкой наши сказочные, маленькие, будто декоративные и игрушечные разноцветные дома, то становится по-настоящему волшебно и сказочно...
Кто-то тяжело дотронулся до моего плеча, заставляя невольно обернуться:
«Отдел Снов...» – странная фраза растаяла на полуслове, так и не упав до конца в прохладный влажный воздух. Я подняла глаза, глядя снизу вверх на подошедшего незнакомца, замерев, как еще совсем недавно неподвижно стояла в луче фонаря, глядя на снег. 
Голос. Низкий, бархатный, как замша. Такие же мягкие темно-серые глаза цвета асфальта под внимательными бровями, впалые щеки с едва заметными следами дневной щетины, косматая темная челка, нос слегка картошкой. На его кончике – съехавшие темные очки с непроницаемыми стеклами.
Последнее удивило больше всего: зимой? Вечером? Очки?..
Я растерянно – и испуганно – заморгала, превращая налипшие на ресницы снежинки в воду. 
Он продолжал неотрывно смотреть мне в лицо еще несколько секунд, словно стараясь запомнить, потом отпрянул.
– Простите... – незнакомец еще раз взглянул на меня поверх стекол, как мне показалось, многозначительно, и стремительно зашагал вдоль парапета моста, чмокая ботинками по раскисшему снегу.
Странный... И в манере поведения, и в одежде. 
Вместо теплой обуви на ногах не то легкие ботинки, не то кеды с высокой шнуровкой.
За спиной безразмерный широкий капюшон явно не из одного слоя ткани и с подворотами: топорщится на худых плечах. Сами плечи – явно насильно втиснуты в странную легкую куртку, с первого взгляда кажущуюся наоборот – слишком широкой. Затасканные джинсы, словно натертые песком до желтизны и ворсистости. Заплатки на локтях и вставки из другой ткани по бокам и на коленях – прием, которым пользуются, чтобы расшить ставшую маленькой одежду. Или сделать карманы.
Чудной какой-то...

То, что время не идет, а незаметно летит вместе со снегом, я поняла, проносившись по магазинам три с лишним часа. За это время, пока ходила, искала, выбирала, стояла в очередях и снова ходила-искала-покупала, мысль о странной встрече со странным парнем выпорхнула из головы.
Счастливая и довольная собой, я вынырнула из праздничной суеты и теперь хотела только одного: добраться поскорей домой.
...Если во всем городе у улиц есть названия, то в моем районе-острове они, по-видимому, закончились. Дома здесь построены словно по линеечке, обрезанные часто односторонними проездами на одинаковые прямые полоски, обозначенные номерами и называющиеся «линиями».
Въезжая сюда из гулкого, оживленного центра, сразу начинаешь всеми порами кожи чувствовать старину и памятность, вдыхать ее легкими, осаждая внутри душистой пыльной копотью заложенных дымоходов и печных труб, в которых гнездятся каждую весну птицы. Разноцветные фасады с затертой лепниной, витые барельефы и высокие арки окон, балкончики с декоративной гипсовой колоннадой перил. 
Каждый дом здесь выглядит по-своему, аккуратно и ажурно, в изящном барочном стиле, со всеми этими портиками, фронтонами, пилястрами и шпилями на многоуровневых крышах. А среди них – серые дворы-колодцы, сумрачные темные парадные, въевшаяся в штукатурку речная влага и соль. Крики чаек с гудками теплоходов ранним утром и гранитная набережная с золоченым шпилем Петропавловской крепости вдали.
Я люблю свой город – это чистая правда...
Автобус притормозил на углу дома, где сияло желтой гирляндой закрывшееся на ночь кафе. Я вышла одна, хотя в салоне еще было несколько таких же запоздавших домой человек, – подождал, пока я вместе с охапкой пухлых пакетов не выберусь наружу, и снова тихо и почти бесшумно отчалил от остановки.
Все время поездки от площади я еще ощущала внутри эйфорически взвитое пружинистое оживление, вызванное общей атмосферой украшенного центра и его мелодичной праздничной музыкой, и разноцветными огнями, сияющими в вихре снега, но скоро мысли вернулись к прежним накатанным рельсам.
Я постояла немного, одергивая шапку и пытаясь одновременно подтянуть капюшон, не ставя пакеты на землю. Покачавшись на покатом поребрике, быстро перебежала дорогу, пару раз глянув по сторонам, чтобы убедиться, что все спокойно.
Прохладный влажный ветер, пришедший с реки, растрепал мех капюшона, прошелестел в пакетах и заскользил  улицы. Под его свистящий аккомпанемент я привычно свернула за угол, надеясь сократить путь дворами.
В переулке слышались голоса. Неритмичное бормотание без слов, скрадываемое ветром и хрустом снега. Я прислушалась. Почему-то одно возможное присутствие кого-то на темной улице меня настораживало, если не сказать «пугало». Доносившийся из-за угла разговор был странный.
– Вечно эти младшие оперативники не доделают работу до конца, а нас потом дергают на ночь глядя… И что теперь с этим делать? Куда его, в Отдел? Или сразу, напрямую? – поинтересовался нетерпеливый мужской голос.
Человек был усталый и раздраженный. Слушая, я непроизвольно представила, как тот нервно переминается с ноги на ногу, не находя себе места. 
– Если по нарушению Правил, и... дважды. Нечастый случай. Оформить нужно... Учись, сынок!.. – грубовато-низкие басовитые перекаты со смешком и наставнически-поучительными нотками. 
Мне не понравились голоса, но деться оказалось некуда: ответвление переулка выходило как раз на ту линию, по которой я возвращалась домой. И обойти стороной не получилось бы никак. Как не получилось бы пройти мимо незамеченной. 
Я остановилась, надеясь, что незваные попутчики скоро уйдут. Когда-то же они точно должны уйти! Судя по нетерпеливости первого, случится это совсем скоро.
Только теперь, опустив глаза, я заметила, что на занесенной снегом улице нет ни одного человеческого следа, ни единого отпечатка ботинка. Откуда ж они явились?..
Я почувствовала охватывающий страх. Беспричинный, но такой ясный, словно что-то происходило – уже произошло – прямо здесь. Что-то страшное. Нужно было убираться, и лучше побыстрее. Домой...
Я на цыпочках подкралась ближе, останавливаясь у входа в глубокий переулок, чтобы наконец набраться смелости и проскочить мимо. Осторожно, краем глаза, выглянула из-за угла, прижавшись щекой к холодной кладке стены.
В узком сквозном проеме между домами едва ли хватало места, чтобы разминуться двоим. Под тесным просветом крыш в куцем фонарном свете наклонившись стоял человек. Грузный, широкоплечий «детина» с кудрявостью в смолистых черных волосах и в необъятных размеров пуховике. Рядом стоял второй – незаметный молодого парень в шерстяном светлом пальто и смешной пестрой вязаной шапке с подвязанными «ушами». Он держал замерзшие руки в карманах и нетерпеливо и чуть нервно почесывал ногу мыском другого ботинка.
За их спинами виднелись в темноте очертания чего-то большого, безвольно распластавшегося на земле. 
Я зажала себе рот руками, стараясь не закричать. 
– Подхватывай давай, потащили! – произнес нетерпеливый, еще раньше, чем до меня окончательно дошел смысл происходящего.
Произошедшего. 
Она тяжело подхватили тело с земли, пытаясь поудобнее взвалить на плечи. Освещения было слишком мало, но в синеватом выцветающем сумраке я все равно с ужасом заметила темное круглое пятно, расползавшееся на груди того, кто еще полминуты назад растрепанной куклой лежал на дороге. И что-то металлическое, тошнотно-блестящее, торчащее из самого центра багровой лужи.
Снежинки падали сверху, мгновенно смешиваясь с кровью, заляпавшей разводами металлическую рукоять ножа. Придававшие ей еще больше влажного, холодного, мертвого блеска.
– Повезло, что никто не заметил его раньше, – с каким-то оскалом, удовлетворенно-устало произнес молодой человек. – Хотя, если бы и был кто-то, то, можно сказать, сейчас было бы уже некому...
– Иди уже давай, разговорился! Как будто в первый раз, честное слово!..
Это фраза подействовала на меня, как щелчок, восстанавливающий время. 
Почувствовав, что наконец отмерла, я опрометью кинулась прочь, к дороге, лишь бы оказаться подальше от этих страшных людей и страшного переулка. Домой, любыми окольными путями, к теплому свету ламп и мыслям о празднике, которые теперь уже точно не смогут быть прежними и радостными. С этой нереальной, искажающей их, жуткой картины красных снежинок, оседающих на холодную кожу. 
Снег и холод в воздухе резали дыхание, забиваясь в легкие, и я почти ничего не слышала, кроме скачущего, разрывающегося под курткой боя сердца. Как и не услышала, выскочив без оглядки на пешеходный переход, влажного скрипа пробуксовывающих в снежной массе колес и протяжного резкого скрипа несрабатывающих тормозов. 
И почувствовала удар, видя словно со стороны, замедленно, как тело откидывает в сторону и на обочину, а перед темнеющими глазами встает белая хрустящая размокшая пелена. 
Снег есть самое ужасное, что только можно придумать в мире...

Часть 3. Антон, несколько дней спустя

Ночью мне снился взгляд. Незнакомый, но угаданный именно мною. 
Открытый, светлый, но слишком острый, прошивающий насквозь, словно самая тонкая в мире игла. И оттого, наверное, постоянно немного неловкий и печальный.
Взгляд, проникающей чистотой в душу, потому что нельзя – невозможно ему, такому прозрачному, кристальному и хрупкому – деться куда-то еще, кроме нее, быть брошенным под ноги жестоких прохожих, отвергающих его как ненужный дар. Он был опасен: своей прямой, подставляющейся под лицо беззащитностью и надеждой, ловя которые, кажешься себе грязным и черствым.
Было в нем такое доверие и любовь к миру, что невозможно вместить их в простой человеческой душе, не хватит места, переполнится, заливаясь через край. Живой взгляд, так похожий на мертвый, с одной лишь только оговоркой: теперь я буду видеть его перед собой всегда. И не помогут никакие очки...

Двадцать девятое декабря стало днем все-городского праздничного апогея: только выйдя из дома на улицу, я уже сразу оказываюсь с ног до головы осыпанным разноцветными бумажными конфетти и перламутровыми лентами фольги из хлопушек. В центральном районе, на площади, было днем мероприятие – то ли шествие, то ли концерт (почему-то сразу вспомнилась установленная там несколько дней назад передвижная сцена), а то и все вместе, – растянувшееся на соседние улицы и еще дальше. Кажется, до бесконечности. Или просто те, кто все-таки не принимал участия в торжестве, успели за несколько часов перенять праздничный «вирус» от опьяненной ликованием толпы. 
Именно на такую толпу-компанию я и натыкаюсь, практически с налету, только выйдя из-за ворот двора на еще более ожившую к вечеру улицу. Все в ярких разноцветных шарфах самых диких и пестрящих оттенков, с какими-то лохматыми помпонами в руках и рассыпающими искры палочками желтых бенгальских огней. Идут вдоль улицы, не замечая никого и ничего вокруг и оставляя за собой в воздухе звонкий смех и ошметки опадающей мишуры. 
Только какая-то розовощекая полненькая девчушка в красной, мигающей встроенными огоньками шапке Санты, улыбаясь, вдруг вприпрыжку подскакивает ближе, вертлявая как заводная юла, и сует мне в руки елочную игрушку-подвеску – фигурку оленя папье-маше, обсыпанную серебряными блестками. Еще раньше, чем я догадываюсь что-либо сказать. А когда наконец соображаю, в чем дело, она оказывается уже на другой стороне улицы, присоединившись к своей цветастой шумной компании. 
А я не успеваю ее даже поблагодарить. 
У меня было плохое расположение духа с самого утра, если так вообще можно было выразиться. Если этим можно было емко и однозначно передать всю ту странную, тяжелую сумбурность, взвесью оседающую в душе. И гораздо больше всего прочего меня привлекала возможность поваляться сегодня без дела дома.
Но именно сегодня Гере, внезапно обеспокоившейся моим душевным состоянием в общем и тем фактом, что из дома я выбирался за последние дни только на дежурства, пришло в голову вытащить меня в кино – развеяться. Дело, в принципе, хорошее. Только для начала нужно еще встретить ее с работы…
…Мы с Гердой не пара, хотя знакомыми это всегда ставится под большое сомнение. Два года назад я был передан ей под присмотр и обучение, получив предварительно вводный инструктаж и основные напутствия. Потом обнаружились, помимо работы, еще и общие интересы и симпатии. А еще чуть позже в моей комнате появилась стопка ее вещей, плотно обосновавшаяся внутри телевизионной тумбочки. И пусть мы довольно часто ходим куда-то вместе, а иногда Гера даже остается у меня ночевать (если на улице слишком темно и поздно, а идти все-таки далеко), оккупируя раскладное кресло в кухне, все же парой нас назвать можно весьма натянуто и уж точно при хорошей фантазии. 
Хотя мне, если честно, иногда этого хочется. И еще, бывает, кажется, что иногда этого хочется и ей...
…Не знаю, что на меня действует больше – ожидание скорой встречи или мерцающе-таинственная атмосфера соединяющихся друг с другом, как перекладины, улиц, но вскоре настроение вопреки самым точным ожиданиям неожиданно начинает проясняться, и к торговому комплексу я подхожу уже с почти улыбкой на лице, загребая дорожные сугробы мысками ботинок. 
Снег выпал ночью обильной густой пеленой, засыпав все окружающие улицы и мои наклонные мансардные окна, затемнив спальню под плотным покровом и завалив сам город практически «месячной нормой осадков», как передавали по новостям. И с самого утра под домами, среди проспектов, улиц, аллей и переулков, слышался незатихающий гул и шум снегоуборочных машин.
Торговый центр – с внешней стороны непримечательный длинный короб вытянувшегося здания – внутри похож если не на отдельный мир, то на целый отдельный микрорайон: шестиэтажная махина, наслоенная над головой и расходящаяся во все стороны переплетением улиц-аллей, повсюду рябит от светящейся, всплывающей, качающейся и мигающей рекламы на витринах, стенах и вывесках. В центре – словно выеденная дыра в пироге, образованная круглыми пустотами на каждом этаже; куполообразный прозрачный потолок перевернутой тарелкой накрывает крышу, и снизу к нему подвешен огромных размеров зеленый рождественский венок, обмотанный лентами и мерцающими огнями. 
Я хорошо помню Информационный Отдел (точнее, только филиал оного, обустроенный здесь и заведующий делами этого района города): странное место, так же странно затаившееся на задворках служебных помещений торговой площадки, в стороне от бессчетных магазинных аллей. Более нелепого расположения с точки зрения логики придумать было сложно, но Сны, как показывает опыт, всегда тянутся именно к оживленным местам, и лучше собирать информацию, имея к ней удобный доступ.
Мне почему-то кажется, что здесь непременно есть сейчас кто-нибудь из «наших» – то ли простое ощущение, то ли предчувствие, то ли профессиональная привычка отыскивать в толпе взглядом, – но я ловлю себя на мысли, что все время высматриваю кого-то среди пестрых голов, плеч, спин и курток. 
Когда мне уже чудится, что я на самом деле вижу в снующей толпе на другой стороне аллеи знакомый силуэт, то по инерции пытаюсь снова поймать его взглядом, щурясь на свет от постоянной привычки ходить в отражающих очках, и почти сразу же меня, как молнией в спину или неожиданным ударом, прошивает странное чувство дежавю...
Она стоит в стороне, у витрины магазина, минуя течение покупателей, проходящих рядом, точно рыбий косяк. Рассматривает сквозь отполированное стекло сверкающие разноцветные игрушки, каскадом развешенные на елке. Смешно вытягивается на цыпочках, сосредоточенно переводя указательный палец с одной на другую, мысленно пересчитывая. С моего места не видно, шевелит ли она неслышно губами, проговаривая слова, но само занятие девушки кажется мне забавным – и каким-то непривычным, до щемящей сердце нежности милым, – и я не могу просто так отвести взгляд. 
На пару секунд меня охватывает странное оцепенение и смешанное, опасливое желание то ли попытаться подойти к ней, то ли кинуться прочь, чтобы снова не поймать на себе тот неправильный, так не похожий на все виденные мною доверчивый бесхитростный взгляд, словно протягивающий тебе душу на раскрытой ладони. Я знаю, какая-то часть моего подсознания все это время, с момента того странного, напрочь выбивающего из колеи вечера, продолжала думать о ней, несмотря на все мои отговорки. 
Несмотря на то, что я упрямо уговаривал себя, что не могу о ней думать. 
Я смотрю на девушку. 
Точно она: та же шапочка серого цвета с заломленным набок кончиком с помпоном, та же пухлая розовая куртка и мелкая девчонка с мокрыми от снежинок русыми волосами – в ней. Я почти вижу в отражении витрины ее встревоженно-радостный взгляд, хотя с такого расстояния это невозможно. Но даже одно лишь воспоминание продолжает тянуть меня сделать шаг навстречу. 
Похожий взгляд я видел до этого лишь однажды, и он до сих пор, спустя столько времени, продолжает преследовать, не давая покоя. 
Именно с него все и началось. 
Из оцепенения вырывают нервная вибрация и приглушенные гудки мобильника в кармане. Дотягиваюсь до верещащей коробочки, не глядя на экран, но краем глаза все равно замечаю там всплывшее светящееся имя из четырех букв над помигивающим и слишком знакомым и привычным номером, которые набираю обычно почти машинально. 
Но сейчас ответный звонок кажется почему-то до боли несвоевременным. Как будто потеряю драгоценные минуты, упустив что-то из виду.
Мысленно извинившись перед Герой за намечающееся опоздание, с тяжелым сердцем сбрасываю входящий вызов, так и не ответив, и начинаю аккуратно лавировать в потоке, стараясь никого ненароком не толкнуть. 
Незнакомка внезапно настораживается, по-птичьи вытягивая тонкую шею под размотанным серым шарфом, накинутым сверху – на круглых щеках розоватый румянец, а куртка застегнута на все пуговицы, будто она только что с улицы или же наоборот – зашла ненадолго и уже собирается уходить. 
Последние опасные сомнения оправдывают себя в жизни, когда я вижу, как она, будто приметив что-то или кого-то вдалеке, привстает на цыпочках, высматривая, а потом решительно движется в сторону выхода, все ускоряя шаги. 
Мне уже становится неинтересно, кого девушка увидела в толпе –чертыхаясь на ходу, я почти бегом протискиваюсь в ту же сторону, зигзагами и прыжками огибая идущих мне навстречу. 
Когда я пролетаю на одном дыхании через откидную дверь, проигнорировав медленно плетущуюся «вертушку», то вижу ее на улице уже метрах в пятидесяти от входа. Девушка машет шапкой кому-то, стараясь привлечь внимание, по-смешному подпрыгивает на месте, но не добивается никакого результата и останавливается. 
Я оборачиваюсь в ту же сторону, но не понимаю, кого она все это время зовет: народ на улице разный, и его достаточно или даже слишком много, чтобы можно было угадать наверняка. 
Снег падает густыми взбитыми хлопьями, медленно и настолько густо, что скрывает за собой видимость уже метрах в пятнадцати, смазывая ее в молочный кисель, так, что кажется, будто даль, скрывшая за собой городские крыши, дороги и улицы, покрыта болотистым непроглядным туманом. Небо выглядит низким, плотным и валяным, точно шерстяное колючее одеяло, и где-то в центре его, за пределами доступной взгляду высоты, все продолжают набухать новыми тяжелыми комками облака. 
Девушка еще какое-то время – может, всего пару секунд, – задумчиво и нерешительно покачивается в ботинках, глядя вдаль, и затем, сквозь снежную мельтешащую завесу, точно в ряби, торопливыми шагами удаляется от торгового комплекса. 
Куда ее только понесло?..
Сократив шаги между нами вдвое, слышу, как ветром снова сметает на меня ее голос, зовущий кого-то, обернувшегося к ней спиной:
– Марин!.. Маринка!..
Сквозь пургу я наконец замечаю вдалеке длинноволосую блондинку в меховой шубке, окруженную немногочисленной компанией, и мне кажется, что именно ее и зовет девчушка, но та почему-то не может расслышать, хотя крик достаточно громкий.
Только на соседней улице девушка наконец настигает цель, как вкопанная останавливаясь на месте, и только продолжает канючить рядом, повторяя то и дело радостным солнечным голосом:
– Маринка, привет! Мари-ина...
Длинноногая, худая, как спица, даже под мехами, девушка в рыжей пушистой шубке невозмутимо проходит дальше и мимо, звонко чеканя тротуар каблучками сапог, и в ответ на все возгласы со стороны лишь невзначай накидывает на голову меховой капюшон, продолжая легкомысленно щебетать о чем-то в окружении двух молодых людей, вьющихся рядом. До меня долетает со стороны их разносящийся эхом безмятежный удаляющийся смех.
Вот и вся прелесть женской дружбы...
Компания неспеша удаляется дальше, вверх по улице, оставляя одинокую девушку на обочине их разговора и веселого шума, и подойти к ней сейчас, такой расстроенной и подавленной, с приставаниями познакомиться, кажется неудобным. 
Я останавливаюсь на углу улицы, пытаясь вскользь ухватить взгляд незнакомки, но она не смотрит по сторонам – только себе под ноги, чиркая ботинком по тротуарным камням, и мне кажется, она расстроена чем-то еще.
Чем-то намного бОльшим. 
Перевожу дыхание, пытаясь привести его после пробежки в нормальный ритм, и наклоняюсь выкинуть снег из-за отворотов ботинок, прежде чем все-таки подойти к Ней ближе. А когда наконец поднимаю голову, вижу, что Она уже на улице не одна. В первые секунды мне кажется, что это опять какие-то ее знакомые, но я ошибаюсь.
Двое парней дворового вида и явно подвыпившие, оба в каких-то засаленных фуфайках, с бритыми головами, с перекашиваемыми ухмылками рожами. Один мнется кругами перед девушкой, загораживая собой проход, другой, с оскаленно-скользской улыбочкой стоит полубоком, придерживая ее за локоть, и чего-то бормочет растянутым срывающимся голосом, пытаясь утянуть за собой в переулок. 
Незнакомка испуганно улыбается, неловко пытаясь вырваться. Даже со своего места я вижу – представляю до рези в голове – как жалостливо и растерянно блестят ее, словно стеклянные, пронзительные влажные глаза, не понимая.
Зато я прекрасно все понимаю...
«Подруга» в окружении ухажеров уже успела скрыться из вида. Снова тихая, пустая, узкая улица. Как и все похожие в нашем городе, они выглядят оживленными, пока на них есть хоть несколько человек, но лишившись их становятся слишком пустым.
– Пусти! Отвали от меня! Отстань!..
Я уже очертя голову лечу вперед, навстречу, когда отбивающуюся девушку силком затаскивают в темноту проулка. 
Наша главная задача как Ловцов – защищать людей от любого возможного контакта со Снами, а их самих – от необдуманных поступков, порождаемых непониманием происходящего и страхом. Я не добавляю к своим обязанностям ничего лишнего, но сочту правильным, если попытаюсь еще и защитить людей друг от друга. 
В темноте тесного переулка нет фонарей, и свет проникает сюда только с улицы и с неба, запорошенного белой рябью. В первые несколько секунд я вижу только смазанные серо-фиолетовые контуры, постепенно привыкая к темноте. 
Двое пялятся на меня, вылетевшего из-за угла, точно на призрака возмездия, явившегося посреди темного переулка. Оторопевши – и как-то разом растеряв всю свою уверенность.
Один, с сероватой небритостью на пухлом заплывшем лице, наполовину загораживает боками просвет переулка. Я вижу за его спиной вторую тощую и ломаную фигуру, придавившую девушку всей массой к стене, пытаясь заставить ее не вырываться. 
Девчушка странно замирает, глядя на меня испуганно и явно подозревая, что это подоспела подмога, но потом ее круглые, несчастно-прозрачные глаза расширяются от удивления. Она меня узнала?... Пытается рвануться навстречу, но ее грубо хватают сзади за капюшон, сбивая шапку в снег и отталкивая назад, за свои спины. 
– Слушай, пацанчик... Найди себе другую, эта киска на сегодня уже занята... – голос тощего, с влажными бегающими глазками, кажется заплетающимся и растягивает слова нараспев, точно какую-то пьяную песню, и мне как-то разом становится душно и противно от него, а еще я чувствую нестерпимую, но какую-то хладнокровную злость.
Приободрившись заплетающейся речью, дружок говорившего медленно отлипает со своего места навстречу, покачиваясь, но с гадкой усмешкой на распухшей красной физиономии. Не спеша приближается ко мне, все еще нагло ухмыляясь, только странно – и тоже медленно – заводит за спину раскрытую ладонь. 
Я замечаю мелькнувший в его руке нож еще раньше, чем он успевает им замахнуться – нелепо, грузно, пытаясь взять скорее внезапностью и грубой силой, а не тактикой или ловкостью. Уклоняюсь назад и в сторону, проскальзывая под его руку и, перехватив за плечо, впечатываю боком в стену переулка. 
Ненужное теперь оружие нападающего с неслышным лязгом падает под ноги, и я пинаю его мыском ботинка в ближайшую кучу снега. Все это – практически за пару секунд, но время будто расслоилось по ним и распалось по кадрам, и только какое-то время спустя я слышу пронзительный испуганный вскрик девушки. И смачный хлопок пощечины. 
«Заткнись, идиотка!..»
Проглоченный жалостливый всхлип, переходящий в тихий, скулящий от боли плач, нестерпимо давит виски.
Дальнейшее я помню обрывками: наверное, осознанный человек во мне исчез, уступив место каким-то хладнокровным механическим рефлексам, и я сам до конца не смог понять, что же произошло. 
С людьми можно поступать по-хорошему до определенного момента, до какой-то грани, за пределами которой уже не существует ни чувств, ни эмоций – только заложенная предками древняя животная сущность. И, по-видимому, то, что сделал этот урод, стало для меня последней каплей. 
Сверкающий росчерк, мелькнувший из-за спины, вспарывает пространство по дуге, молниеносно и наискось проходя вдоль плеча того, кто еще несколько секунд назад стоял рядом с девушкой, пытаясь удержать ее у стены. А он сам медленно, в раздробившемся на кусочки времени, начинает складываться пополам, хватая ртом воздух и второй рукой зажимая рану на плече, где сквозь ткань куртки блестит и сочится красным. 
Второй пытается отлипнуть от дома, бешеными, расширенными от удивления и злобы глазами ища под ногами свой нож, и схватывает его же, не глубоко, но болезненно ощутимо пропоровший под углом высокое голенище ботинка. 
Девушка, чье имя я все еще не знаю, не успевает даже рта раскрыть, когда я резко, не церемонясь, хватаю ее за руку, протаскивая с собой на другой конец переулка, оказавшегося сквозным. Она честно пытается бежать следом, но путается от волнения в ногах и практически висит на мне, крепко вцепившись в плечо. 
Когда тесно сомкнувшиеся стены снова раздвигаются, я буквально чувствую наплыв свежего воздуха, будто там, в оставшемся позади проулке на самом деле было нечем дышать. Пожилой прохожий в утепленной меховой кепке с козырьком не в укор резво шарахается в сторону, громко поминая на всю улицу чью-то мать, когда мы вдвоем, не глядя по сторонам, вываливаемся наружу из почти незаметного с этой стороны просвета между домами. 
Эта улица длинная и извилистая, и ее я не знаю и вряд ли видел раньше, зато почти сразу замечаю на другой стороне притаившуюся среди витрин магазинов и оконных ставень первого этажа высокую дубовую арку парадной двери, чуть приоткрытую наружу из-за отошедшей щеколды кодового замка. Резко крутанувшись на месте, торопливо тяну девушку за собой.
Помогать людям...
Я распахиваю дверь настежь почти рывком и, проталкиваясь вместе со спасенной незнакомкой внутрь, захлопываю намертво за своей спиной. 
– Все, приехали... Пожалуй, оторвались... – дышу со свистом, стараясь разглядеть хоть что-нибудь перед собой и вокруг, но от темноты кажется, будто глаза выело. Только какие-то рыжие мушки танцуют под веками в такт бешеному буханью сердца под курткой. Сквозь собственное дыхание слышу, как совсем рядом встревоженно и испуганно дышит Она, пытаясь прийти в себя. 
Рядом по стене, на расстоянии вытянутой руки от двери, есть прозрачная щель в не до конца замазанном краской паутинном окне. В щель видно переулок. Но не видно никого подозрительного снаружи.
Кажется, действительно оторвались...
Я шарю в кармане, пытаясь на ощупь отыскать там зажигалку, щелкаю в воздухе ее отмороженным язычком, пытаясь выскрести язычок пламени, чтобы хоть как-то осветить окружающее. 
Желтоватый отсвет огня дрожит от сквозняка, едва разгоняя сумрак, в котором заплесневело дышит в спину огромный высокий подъезд, стараясь загасить пляшущий над рукой трепетный слабый огонек. 
Заботливо прикрываю его ладонью в обкромсанной перчатке и вскидываю голову, услышав сбоку подавленный дрогнувший всхлип девушки.
В дрожащем, дергающемся свете одинокого всполоха я вижу перед собой печальные, испуганные глаза Затерянной...

Часть 4. Антон

Цикл души, как мне объяснили когда-то на самом раннем этапе, составляет три дня. 
Три дня – это тот короткий промежуток времени, в котором у тебя еще есть возможность попрощаться с родными и отправиться уже в другую, следующую, жизнь. Вот только кто-то уходит сам, те, чье душевное равновесие уже не держит и не мучает их, привязывая к Земле. Кому больше нечего здесь ждать, не на что надеяться – и некого любить. А кому-то приходится помогать. Для этих вторых существуют Ловцы, такие, как я. Мы как бы «проводники отсюда», сторонние независимые наблюдатели, желающие лишь, чтобы кто-нибудь из Сновидений не натворил с перепугу неправильного и лишнего.
К сожалению, ценят это далеко не все. И продолжают упрямо гнуть свое. Опять же – только из-за страха, я верю в это.
Однако по Правилам такие действия расцениваются как нечто совсем другое. 
У тебя есть всего лишь три дня, чтобы попрощаться с этим миром...
Эти же три дня на самом деле – точка не-возврата. Та самая грань, после которой уже ничего нельзя изменить, если ты остался среди живых. И, если не успеть в этот короткий срок отправить душу по дороге назначения или ликвидировать, она потеряется, не найдя себе места. Затеряется.
Затерянные...
– Отдел... – начало замусолившей язык формулировки непроизвольно опадает в промерзший воздух, подвешенное, словно на каких-то вживленных в голову рефлексах, когда я, прикованный встречным взглядом, смотрю на девушку сквозь подкатывающую темноту. 
Ее глаза сейчас прямо напротив: вопреки обыкновению, они практически не изменились с того вечера нашей первой встречи и глядят все так же открыто, пронзительно и чисто, но теперь я знаю, на что они могут быть способны. Меня пугает, что я ничем не защищен от их воздействия, но вопреки страхам, я не чувствую ни боли, ни слабости, ни Опустошения – лишь жалостливую щемящую тоску, внезапно подкатившую к сердцу. Но и здесь состояние девушки ни при чем.
Такие глаза я видел лишь однажды...
В дрожащем оранжевом свете, пляшущем на сквозняке, черты незнакомки тоже слабо подрагивают, словно она растворяется в темноте. Расстегнутая рывком куртка, наполовину оторванный, болтающийся через плечо меховой воротник. Потерянная в переулке шапка так и осталась где-то там, валяться в занесенном ветром сугробе. 
Она по-настоящему маленькая – даже не миниатюрная, а просто мелкая, – едва ли достает макушкой мне до плеча. С прямоугольной плоской фигурой и маленькими ладошками с тонкими, почти прозрачными розовыми пальчиками. 
Светло-русые длинные волосы мелкими волнами лежат на плечах, словно только что были расплетены из прически, разделены надвое и перекинуты вперед, как концы вязаного шарфа. Нос-клювик, пухлые губы бледно-розовым бантиком – все остальные черты кажутся маленькими по сравнению с ними.
– Ты... вы кто? – она спрашивает это сама и первая, все еще испуганно, хотя в голосе уже едва пробивается прежняя настойчивость, с которой она так стремительно бежала по улицам вслед за подругой. Потом снова прячется, еще дальше и затаеннее, чем было, и девушка нерешительно отступает назад, спотыкаясь и скользя на разбросанных по полу рекламных проспектах.
В ней нет ничего явно привлекательного или запоминающегося, но огромные распахнутые круглые глаза сияют так, что сжимает душу. Мне кажется, что только в них сосредоточилась вся ее красота, вся чувственность и откровенность, настолько яркие, настолько контрастирующие с внешностью, что я не могу заставить себя отвернуться. 
Точно так же, как и не могу заставить произнести забитую от случаю к случаю фразу до конца. 
– Антон... Крайности, – отвечаю хрипло и как-то очень тихо, словно опасаясь вспугнуть тишину, хотя той, в сущности, и нет вокруг, а боюсь я совсем другого.
За окном и подъездной дверью я угадываю жизнь, чувствую ее: все эти промежуточные разговоры, смешки, шаги, движения, тихий скрип ботинок по свежему снегу, шелест шин в дорожных колеях.
А здесь, внутри, вокруг нас – лишь промозглый холод и пустота. 
Нерушимая, спокойная. 
Покойная...
– Заметно, – девушка всхлипывает, но уже тише, несмело опустив глаза, как будто опасаясь столкнуться с окаменяющим взглядом, хотя в действительности даже не подозревает, как ее собственные глаза действуют на меня. – Дина. 
Я сбит с толка, я хочу что-то спросить но чувствую, как меня колотит изнутри от внезапного озноба, и мысленно вдруг понимаю: «Я действительно боюсь». И не знаю, что делать, и уж точно не могу – не смогу – ни о чем доложить сейчас, хотя должен... 
Прежде чем я успеваю что-либо додумать, в кармане куртки снова начинает нервно вибрировать телефон, разнося в пыльной тишине звуки приглушенных гудков. Настойчиво, жгуче и резко. Экран мобильника пронзительно вспыхивает в полутьме, стоит мне только вытащить его наружу, освещая подъезд намного лучше крошечного огонька зажигалки, и, увидев входящий номер, я ощущаю внезапную растерянность и запоздало накатывающие смущение и чувство вины. 
Я не могу ответить ей сейчас. Так же, как и не могу это НЕ сделать. 
– Где, сугроб тебе за шиворот, тебя еще носит все это время? Ты должен был прийти полчаса назад, и что? – в голосе Герды нет ни раздражения, ни капризности, но я угадываю сквозь трубку, что она озадачена. По интонациям и намеренно веселым словам, звенящим в привычной манере, когда она хочет скрыть за напускными эмоциями свои настоящие. 
Я чувствую, что она расстроена, и сказать неправду сейчас – все равно плюнуть в душу. Но и правду... Одному из информаторов Отдела?..
– Гер... здесь человеку очень нужна моя помощь, понимаешь? Только я могу помочь, я справлюсь... и приду, скоро. Обещаю. Я же помню все...
Она молчит в трубку. Как будто бы целую вечность, а потом выдыхает все на том же тоне, только теперь в интонациях Герды ощущается беспокойство:
– Этот ваш заявлялся только что. Ну, ты понял. Думал, что мы вместе, хотел поговорить о чем-то, но я сказала, что ты еще не пришел, – и уже совсем серьезно и озабоченно. – Антон, скажи честно: ты ничего не натворил?..
– Ничего, – соглашаюсь я, глядя перед собой в темноту, потому что луч от экрана телефона светит сейчас не на окружающее, а мне в щеку. Но даже так, во мраке, я угадываю и словно вижу рядом с собой спокойное до мельчайших черт лицо Дины. Не застывшее – просто спокойное. 
– Вот и хорошо, – я буквально чувствую по голосу, как она расслабленно выдыхает эти слова в трубку. – Удачи! И... расскажи потом, что он от тебя хотел. Приди и расскажи...
– Ладно...
Маленький экранчик мобильника на протяжении нескольких секунд еще не гаснет, когда я отнимаю его от уха, слушая отрывистые холодные гудки на оборвавшейся линии, и продолжает освещать подъезд. И все это время я смотрю на Дину, не понимая, что мне делать. 
В сумрачно-белесом, выцветающем неподвижном мерцании фигура девушки кажется совсем невесомой и почти прозрачной на вид. Светлая и без того кожа теперь как будто похожа на тонкий гибкий пергамент, а волосы подсвечиваются золотистым и серо-монохромным. Это же сияние, едва ли различимое обычным человеческим глазом, окутывает полностью и ее тело, скрадывая и смывая края оттенков, так, что даже разноцветная одежда выглядит однотонной. 
Дина вся кажется такой: плоской, бесцветной и нереальной даже для своей параллели, и такая внешность заведомо должна отталкивать, как отталкивает всегда все неестественное и чужеродное, но я почему-то не могу отвести от девушки замершего – и какого-то зачарованного взгляда. И еще не могу – отказываюсь поверить, что такое случилось с ней. 
Почему? Именно? С ней?..
– Простите, я пойду... Спасибо... вам, – экран внезапно меркнет, смазывая и затемняя сумраком визуальные ощущения, и сквозь темноту я вижу, как передо мной опять стоит просто человек. Почти человек. 
Уже не-человек. 
Она боком протискивается мимо меня к двери и толкает ее, уже без страха делая шаг наружу. В поведении снова: спокойная, призрачно-лживая повседневность без цели и смысла. Я знаю, Сны бродят так по городу, застывая под светом разгорающихся фонарей, что-то ищут, сами не зная и не понимая, чего. Куда-то спешат, торопятся и чего-то ждут, как будто по инерции, по привычке совершая то, что делали когда-то при жизни. Только теперь эти действия похожи просто на бессмысленную, беспричинную программу, записанную на жесткий диск. 
– Пожалуйста... – все инструкции, кодексы и правила велят мне действовать сейчас по-другому, но я просто продолжаю неподвижно стоять на месте, глядя Дине вслед. 
...Подъездная дверь тихо скрипит, перекошенная в одной петле, когда я тоже несильно толкаю ее плечом, выходя наружу. 
Бесследно-чистый снег все еще спокойно кружится в неподвижном воздухе, падает лохматыми перьями из растрясенной небесной подушки. Оседает на дорогу, камни тротуара, припорашивает мягким искрящимся слоем ступеньки перед парадным входом и пластиковыми дверями магазинных помещений. 
Кованый черный фонарь, зависший на углу перекрестка, разливает под собой лужу серебряного дробящегося света, который отражается в отдельных снежных хлопьях, передаваясь от частицы к частице, скатываясь по улице вниз, где смешивается с фиолетовым сумраком. 
...Знакомое головокружительное ощущение накатывает, едва я отхожу от подъезда на несколько шагов, заворачивая за угол, в перехлестывающиеся тени домовых стен. И тут же чувствую, как самопроизвольно и внезапно подкашиваются ноги. 
Я глотаю темноту обрывками, мучительно давлюсь ею, чувствуя, как что-то скребется в горле пронзительным холодом. Задыхаюсь леденящим морозным воздухом реальности, пока наконец не проваливаюсь через нее насквозь, в какое-то неподвижное, беззвучное безвременье. 
– Вечер добрый, Ловец Крайности...
Голос – тоже знакомый – резко давит на слух то ли извне, то ли внутри меня самого хрипловатым, крошащимся и шелестящим водопадом сухих листьев. 
Память мысленно рисует перед глазами словно выплывшее откуда-то из темноты острое худощавое лицо: с хрящеватым, узким изломом носа и круглыми, словно совиные, мутными глазами с желтеющим белком. Тонкие, плотно сжатые в сухую линию губы никогда не складываются в улыбку. 
По крайней мере, при мне. 
Эдмунд Александрович Псовский – человек со странным именем и обманчиво спокойным, занудным голосом школьного историка, монотонно диктующего конспекты все сорок пять минут урока. Частичный куратор Отдела Снов и – полный и безраздельный – Отделов Конфиденциальности и Правил. Как одно совмещается со вторым и почему ими руководит один и тот же человек одновременно, я так до сих пор и не представляю. Но это есть. И уже слишком давно, чтобы я мог с чем-то поспорить...
– Внимательно вас слушаю, – отзываюсь с дребезжащим хрипом в голосе, потому что в горле до сих пор еще неприятно скоблит и першит от проглоченного холода его энергии прихода. Перед чернотой, застелившей глаза, отчетливо проступает, окрашиваясь оттенками, картинка визуального образа: четко очерченные отпечатки ботинок по свежему выпавшему нетронутому снегу, направленные узкими мысками вперед, в мою сторону. 
И пусть даже на этом близком изображении я все же в упор не могу разглядеть того, кому эти абстрактные следы могли бы принадлежать, все равно уверенно понимаю – он здесь, несомненно. И явно по какому-то очень важному вопросу, если явился в таком виде. Только почему-то мучительно и бесповоротно медлит. 
Или хочет, чтобы я предположил сам? Не понимаю...
– Рассказывай, что у тебя здесь произошло...
Уверенный тон начальника и его слова разбивают во мне осколками все даже самые смелые ожидания, и сначала, удивленный, я даже не могу на какой-то момент сообразить, что тот имеет в виду. А потом понимаю. И вслед за пониманием возвращается прежнее, но усилившееся теперь, беспокойство. Не к добру...
– Пользование рабочим оружием вне собственной компетенции и без доклада в Отдел наказуемо, если тебе неизвестно... – в голосе Псовского мгновенно накаляется металл. Я удивляюсь его осведомленности, хотя для этого нет повода – у Лунного на подобные дела всегда если не особое чутье, то уж точно хорошо наметанный глаз. Даже не так – карающее око. 
Я чувствую, как его невидимые в темноте глаза незримо и прожигающе смотрят мне в лицо. Требовательно, настойчиво и обманчиво терпеливо. И мне ничего больше не остается, кроме как ответить, но в горле комом становится сопротивление – Он никогда ничего не спрашивает просто так.
– Я защитил девушку... Двое напали на нее в переулке, я не мог просто пройти мимо. Не разобрался сначала, а потом... Она...
– Одна из Снов, я угадал. 
Считывает ответы, как крупные буквы из детской книжки – иногда мне кажется, что Лунный вообще мог бы не задавать вопросов. Но почему-то продолжает это делать – своеобразная проверка верности?..
– Затерянная... – я не имею права умалчивать, но при этих словах внутри что-то словно обрывается, скатываясь холодом по спине. 
– Полагаю, ты однажды уже слышал про них?..
Молча киваю, почему-то уверенный, что мой визуальный посыл до него дойдет. 
Их часто называют «призраками» – у этих душ мало общего с людьми – и еще меньше – со Снами, готовыми к перерождению. Это как промежуток между двумя состояниями. Но уже без надежды и шанса сдвинуться в какую-либо сторону. 
Таких в нашей работе достаточно, и с Затерянными принято разбираться отдельно, особым способом, и обычно кому-нибудь опытнее рядового Ловца. Только, как я слышал, случаи эти обычно заканчиваются далеко не в их сторону и благо. Но именно в это я верить не хочу.
Только приходится...
А Псовский тем временем продолжает, опять монотонно и тягуче, и черт его разберет, что он чувствует в данный момент на самом деле и что предпримет – в следующий:
– Помнишь теорию перерождений?
Вопрос риторический... Я все это прекрасно знаю. И начальник так же прекрасно осведомлен в этом, но все равно продолжает читать мне лекцию, не обращая внимание на ускользающее время и то, что от его мысленного присутствия у меня уже начинает кружиться голова. 
– Закон Чистоты и Права, – говорит, будто вместе с плывущими в голове мыслями – ровной строчкой конспектов по тетради, или же по-другому – насильно заставляет меня вспоминать их, чтобы сократить время диалога. – ...чтобы получить само право на дальнейшую следующую жизнь, нужно не навредить никому из ныне и здесь живущих во время Перехода...
Все та же монотонная, текучая, полная рассуждениями древняя теория бесконечного перевоплощения каждого живого существа после смерти – в другом теле, в другом месте и в ином времени, основа нашей «философии». В каком-то роде, эта теория – единственное, вселяющее надежду, что все прожитые нами годы не сойдут безрезультатно на нет, что наш путь бесконечен и явно не бесцелен. Иногда это успокаивает. Иногда...
– Мы не можем знать наверняка, кто кем был при жизни, но можем предположить, потому что Переход обнажает все скрытые черты души. Именно поведение ее как таковой дает возможность определить ее дальнейшую судьбу. Опасные сущности нам ни к чему, верно? Они не могут пройти отбор... Ты ведь знаешь, что следует делать с теми из Сновидений, кто не проходит критерии?..
...Уничтожить. На месте. Чтобы избежать угрозы для людей и нас самих.
И все дело в равновесии энергии. 
Непроизвольно в малых частях ее забирают все из Снов: это как нечаянная попытка природы восстановить баланс между живой и мертвой материей, за которую они не могут отвечать ни добровольно, ни принудительно, как бы мы этого ни хотели.
Но, бывает, возникают отдельные случаи, когда Сны намеренно опустошают все живое вокруг. Я не знаю, что это: отчаяние, порождаемое непониманием и страхом, возможная бесцельная месть кому-то за свою судьбу или первородная озлобленность, но Правила склоняются к последнему, к самому плохому, чтобы дать возможность это предотвратить. 
Именно поэтому мы действуем всегда с большой осторожностью. Именно поэтому в наших привычках – постоянно прятать глаза за непроницаемыми очками, стараясь защитить себя. 
Именно поэтому нам приказано действовать радикально и жестко на любую попытку Сна оказать сопротивление, потому что единственное, что они еще могут – это Опустошение. То же убийство, если смотреть правде в глаза. 
Только вот... если уничтожить убийцу, их количество все равно ведь не уменьшится. И именно этого я не понимаю...
Но сам Закон Чистоты и Права подтверждает обратное: чтобы получить возможность дальнейшего перерождения, ты должен этого заслуживать. Интересно, своими действиями я сам когда-нибудь смогу ее получить?..
– А Затерянные в действительности – еще бОльшая опасность, чем просто противоборствующие Сны. Ты сталкиваешься с этим только в первый раз, поэтому и объясняю, – в занудно-умиротворенном голосе все резче проявляются какие-то одухотворенные интонации, или мне уже просто кажется: само присутствие кого-то еще в сознании нестерпимо давит изнутри, как будто чужие мысли то и дело норовят вытеснить оттуда мои собственные.
Но где-то на периферии чувств, все еще остающейся в этом контакте только моей, я ощущаю зудящее беспокойство. Словно, несмотря на все, я что-то забыл или не учел. 
– Мы знаем по опыту работы, что многие не переходят на новую сторону жизни самостоятельно, а еще часть из них приходится отсеивать. Но, помимо нашего, существует так называемый природный, естественный отбор по отделению непригодных. И делается это явно не просто так, поверь мне. Все Затерянные по природе своей агрессивны, вспыльчивы и непредсказуемы, и это тем более не делает их лучше вдобавок к их изначальной сущности...
Я хочу сосредоточиться на его словах, но не получается, и их смысл упрямо проскальзывает мимо: встреча с Диной все еще держит меня в состоянии шокирующего смятения и замешательства, и я наконец решаюсь на тот вопрос, задать который следовало бы еще в самом начале:
– И как мне теперь с ней поступить?..
Ответное молчание – как внезапная тишина в эфире. Такая, что внутри у меня все леденеет и застывает в странном, выжигающем злом предчувствии.
– А ты еще не понял?..
Риторический вопрос...

Часть 5. Антон

Отголоски слов постепенно растворяются, оставляя за собой ясное и четкое ощущение уходящей в ночь дорожки следов. 
Я вижу, как перед залитым чернотой сознанием медленно разгорается светлое пятно, и только через несколько секунд запоздало понимаю, что снова оказался в привычной, вечерне-размытой снежной реальности. 
Снег оседает на лицо, мягко касается, словно пальцами по щеке, проводя изогнутую длинную волну, от ощущения которой становится щекотно. Это похоже на прикосновение. На живое прикосновение. 
Фонарный столб на углу улицы лучом расплескал под собой свет, словно отгородившись им от подступающего мрака, и отдельные снежинки и хлопья влетают в него со всей скорости, разбиваясь осколками, и загораются на мгновение ослепительно белым и сияющим, похожим на звезды.
А я неподвижно смотрю на них, отчаянно пытаясь сообразить, как здесь все-таки оказался. 
Я точно помню, где находился в последний раз, до разговора с Лунным, точно так же, как уверен, что не мог во время него никуда переместиться самостоятельно. Но круглая матовая лампа, окованная металлом, продолжает светить над головой, заменяя собой луну, которой в городе почему-то никогда нет из-за облаков. Как нет и сейчас. 
Если это неожиданное перемещение и планировалось быть намеком, то слишком прозрачным. Хотя «намек» – слово точно не для такого случая и такого человека. Приказ. 
У меня холодеет и плавится все внутри, потому что сердце скатилось куда-то в район живота, и этот жар и этот холод не позволяют даже двинуться с места, но именно этого я и боюсь больше всего: сделать шаг. Найти путь, отыскать по следам Дину, которой, в действительности, уже на самом деле нечем помочь, и сделать все, как заложено Правилами. Как было велено. Я же так всегда и поступаю?..
Нарочно медля, осторожно вынимаю из потайного кармана один из метательных ножей. Тяжелое, полностью металлическое, идеально сбалансированное, оружие удобно подстраивается под все ямочки, бороздки и впадины ладони, срастаясь по восприятию с собственным телом. 
На скошенном лезвии начертан знак – схематическое до примитивности изображение древнего индейского оберега ловец снов. 
«Хорошие сны проходят сквозь маленькую дырочку в центре плетения, а плохие запутываются в паутине...» – со временем эта фраза, прочитанная в Википедии, приобрела для меня почти символическое значение. Паутина – это наша организация, дырочка в центре – Переход, а Сны... Сны тоже бывают хорошими и плохими. И от последних нам приказано избавляться...
Найти... Каждого в городе сейчас можно отыскать по цепочке свежих следов, которые тот отпечатывает за собой в снегу занесенных тротуаров и мощеных улочек. Сновидения их не оставляют, это одно из не менее важных свойств, – но такой способ как раз для них, как бы парадоксально ни звучало. 
Свет фонаря, под которым я все еще в замешательстве стою, отбрасывает серебряный луч на покрытый льдистой корочкой асфальт. Делаю шаг в него, представляя, как сияние рассеивается во мне и я сам ответно рассеиваюсь в нем, собираясь заново, уже в какой-то новой форме. 
Мир на мгновение гаснет, а потом снова проявляется вокруг штрихованными контурами. Так видят окружающее Сны – альтернативная реальность, чуть более глубокий ее слой, чем доступно ощутить обычным людям. 
Пронзительное столбообразное сияние фонаря – единственного из всего вокруг, что при перемещении осталось прежним, – пугает и завораживает одновременно: по сравнению с темной, едва различимой в клубящей ночи улицей, свет, падающий под ноги, кажется потоком расплавленного золота, пучком люминесцентных ламп и пронзительно накаленной иглой, прорезавшей воздух. Он обособленный и почти физически ощутимый – как будто можно в любой момент протянуть к нему руку и отщипнуть кусочек.
Я едва могу оторвать взгляд, заставляя себя обернуться в другую сторону.
Ходить на эту грань реальности неприятно, но теперь я могу увидеть то, что видят Сны. И выслеживать их...

Наш город похож на паутину.
Стягивается районами вокруг общего центра, пронизанный всеми его проспектами, закоулками и подворотнями, с вкраплениями щебня, крошек и дорожной пыли, зацепившейся за дымоходы и электрические растяжки проводов. Город рвется местами, он действительно выглядит как сеть – невидимое переплетение чьих-то мыслей, снов, желаний, улыбок и хмурых взглядов. Неизвестных разговоров, откровенных тайн и забытых имен. Он выдержал ветер и время. Он заключил воду в гранит набережной и испещрил небо каскадами ветхих крыш, окружил зелень парков песчаной штукатуркой домов и стен. Но он не выживет без людей...
Вакуум окружающего приходит в медленное движение, дрожа и вибрируя, как потревоженное желе, вытащенное из холодильника. Перекресток. Обширное пространство, где пешеходный бульвар пересекается с длинным гудящим проспектом. Одно направление пути здесь мгновенно разбивается на множественные закоулки: можно идти вдоль основного потока людей, можно углубиться в задворки, петляя подворотнями.
Можно спуститься в метро – серая коробка входа туда, похожая на перевернутый спичечный коробок, торчит обособленно на противоположной стороне улицы, почти теряясь из виду на фоне гигантского бежевого здания крытого рынка. Возле него – небольшой пятачок недалеко от дороги, прикрытый прозрачным пластиком навес автобусной остановки и цветастые обклеенные бока окружения рекламных киосков. 
Люди курсируют мимо, сливаясь в непрерывное течение, расходящееся возле переходов, метро и пересадок общественного транспорта, чуть рассеивающееся в боковой стороне от ворот рынка, где двое грузчиков в комбинезонах перетаскивают внутрь партию прибывших контейнеров с продуктами. По правую руку от меня мигает огоньками вывеска аптеки, парикмахерской и кафе-мороженого, и везде, куда ни посмотри, толчется, движется и перетекает разреженная толпа. 
Народ обтекает меня по сторонам – подходящих совсем близко я ловлю краем глаза, успевая вскользь отметить скошенные в толпе мутные силуэты. Защитная энергетическая стенка, не позволяющая прохожим натыкаться на меня в упор, прогибается внутрь при каждом прикосновении, сжимаясь и ответно вибрируя, и волны резонансом расходятся под ногами, заключая в тесный кокон, в котором становится труднее дышать. 
Плохо быть Сном...
Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пытаясь отыскать под ногами проходящей толпы знакомые выделяющиеся следы, но чувствую, как меня неумолимо, словно тягой течения, затаскивает в эту обтекаемую мельтешащую круговерть, и уже перестаю что-либо видеть по сторонам, кроме смазанных контуров чьей-то одежды.
Окружающее не мутнеет, но мгновенно теряет качество, как плохо обработанная лента кинопленки. Как взвесью взболтанные со дна песчаные крошки и ил, от которых щиплет глаза и инстинктивно хочется зажмуриться. Придется выбираться обратно, уходя в сторону – потому что при таких условиях я все равно никого и ничего не найду – и обходить перекресток и улицы с внешней стороны, хотя Она вряд ли выбрала окраинные пути. Она...
Я внезапно замираю, точно приклеившись подошвами к тротуару, потому что вижу Дину возле одного из пешеходных переходов: торчащая над неоправленным вывернутым капюшоном светло-русая взъерошенная макушка, едва ли просматриваемая обрывками в мелькании пуховиков, пальто и сумок. Жалостливо прижалась спиной к мутной стене трамвайной остановки в шелушащихся обрывках содранных рекламных плакатов, несмело оглядывается по сторонам, одна в метре стойкого отчуждения вокруг. 
Подбираясь ближе, я понимаю, что прав – она пришла сюда не случайно и не просто так: непонимающе-распахнутые глаза с зависшим на дне каждого из них большим знаком вопроса. Пытается ухватить проскальзывающие мимо нее чужие взгляды: возбужденные, усталые, раздраженные, хмурые, смеющиеся и робкие, жизнерадостные и – этой же самой жизнью – утомленные и выжатые в ноль.
Полчаса такого смешанного коктейля – и даже обычного человека начнет укачивать от полученных противоречивых эмоций, а ее саму просто поведет от передозировки, так по-прежнему и не приблизив к желаемой цели. Нахвататься кусками и без разбора разного, не имея представления о том, как это переварить. Ее же счастье, что Дина в этом деле явно не мастер: большинство из взглядов, даже направленных в ее сторону, проходят скрещивающимися линиями над ее головой, практически не задевая. Даже вскользь – с ростом-то девушки это не удивительно.
Да и место для такого выбрано не подходящее – тут нужен длительный и фиксированный визуальный контакт, а не мельтешащая людская мешанина, перебегающая через дорогу.
Я смотрю на Дину издалека, сквозь затуманенные темные стекла очков, в которых она выглядит иссиня-фиолетовой, внимательно следя за ее глазами, пока та не смотрит на меня, отвлеченная другими. 
Глаза Снов похожи на лакированные оловянные бляшки: выпуклые и неподвижные, не имеющие собственного сияния, они блестят только в зависимости от того, сколько выпитых эмоций уже успели поглотить. Сколько они сожрали чужого, утянув его за собой в пустоту. Мешанина же в глазах Дины больше похожа на излучение прожектора – слабый луч, выходящий со дна зрачков и схлопывающийся внутри них в едва различимую светлую точку, дробящуюся бликами в прозрачной голубоватой радужке. 
Это не похоже ни на что из того, что я видел раньше: ее глаза не тянут – стараются выпросить – то, что им необходимо, и они слишком – неправдоподобно – человеческие, в то время как сама девушка по-прежнему больше похожа на полупрозрачный скелетик листа, дрожащий от любого шороха и почти исчезающий, расплывающийся очертаниями в ярком свете.
По ее лицу я вижу, что она ничего не забрала. Совсем ничего, даже из тех обрывков, что могла наглотаться в толпе. И абсолютно не понимаю...
Дина прикрывает глаза, но светиться не перестает и покачивается задумчиво и плавно, в такт колыханию снегопада над городскими дорогами и крышами, а, когда снова медленно поднимает веки, на ее лице отображается смесь сомнения и уверенности. Сомнения в исходе какого-то решения – и уверенность в том, что оно необходимо. И это наконец заставляет меня очнуться...
Зажав пальцами прохладный металл метательного ножа, я так же – уверенно и с сомнением – медленно огибаю по дуге коробок остановки, чувствуя вялую стянутость движений, потому что защитная стенка, которую не замечают люди, стискивается и прогибается от их постоянных тычков еще сильнее.
Опять же – невидимый для всех остальных, за исключением самой Дины, которая тоже почему-то не замечает меня в упор, хотя я нахожусь уже всего в нескольких шагах от нее. 
Хотя мое сердце стучит и бьется от волнения так, что кажется странным, почему вся улица не вздрагивает и не озирается испуганно по сторонам, пытаясь найти источник этих оглушительных ударов. 
Дина стоит у края бордюрной полосы, слабо покачиваясь, будто от ветра, хотя в том пространстве, где она и я находимся, нет даже слабого на него намека. Полоски пешеходной «зебры» убегают на другую сторону улицы, теряясь под ногами людей, которые тоже бегут. Идут, торопятся, спешат, чеканят асфальт дробным звоном каблуков, сапог и теплых ботинок. Мешая коричневую дорожную грязь, в которую превратился мой чистый утренний снег, выпавший еще с ночи.
А Она все стоит на своем месте, напряженно замерев, и чего-то ждет, опустив голову так, что отдельные прядки светлых волос склеенными, влажными от налипшего снега концами падают на лицо, закрывая курносый нос, потухшие губы и ее взгляд, прожигающий пронзительными серебристыми лучами даже сквозь сомкнутые веки. 
А я опять, как дурак, оцепенело пялюсь на нее со стороны, нерешительно пытаясь подавить жалостливый плотный комок, подступивший в сердце. Жалость – плохое чувство. 
Это наше третье Правило. 
Каким-то краем слуха, еще оставшимся в моем внимании, я слышу внезапно и издалека, как сквозь комковатый синтепон, забившийся в ушах, тренькающий поторапливающий звуковой сигнал светофора и – за какие-то полсекунды времени в реальном мире до того, как загорится красный свет – замечаю что-то странное. 
Подсвеченная по контуру, словно обведенная голубым крошащимся мелком, фигурка Дины вдруг стремительно темнеет, превращаясь в размытую тень, которая сливается с живыми человеческими тенями, проваливаясь в реальность – выпадает за восприятие моего взгляда, проявляясь слишком материально и весомо, но в том мире, где по всем Правилам ей места больше нет. И не может быть. 
Чертыхаясь неряшливо и вслух, я кидаюсь следом, уже не особо заботясь о том, как могут отреагировать окружающие прохожие на буквально проявившихся на их глазах из воздуха двух людей. И все еще продолжая машинально в руке то, чем опять не успел, не сумел – и не решился воспользоваться. 
Весь настрой обращается прахом, и с какого-то момента, переходя невидимую грань двух слоев реальности, я уже снова вижу мир ярким и цветным. И вижу еще, как Дина стремительно выскальзывает – выпадает, нарочито качнувшись вперед и не удержав равновесия, – на дорогу, прямо по ходу уже разогнавшегося автомобиля...
Этот перекресток непростой. Здесь часто бывали раньше происшествия, о которых показывали в новостях, и аварии транспорта, и несколько случаев с пешеходами, но все это было не нарочно – по чистой случайности, велению судьбы или каким-то другим причинами, но не преднамеренно. 
А Она?.. Она-то куда?!.
…Я прыгаю вперед еще раньше, чем успеваю об этом подумать, и – это кажется абсурдом, но время будто все еще движется для меня растянуто – успеваю выбить ее собой с линии удара. Сзади и над головой оглушительно давит на уши резкий пробуксовывающий хруст и скрип вдавленных до предела тормозов, слышатся изощренная трехэтажная ругань и ор, а мы оба валяемся, растянувшись, поперек дороги, протирая одеждой грязь. Сияние взорвавшихся светом фар двумя лучами бьют в асфальт, подсвечивая еще ярче снег, искрящиеся разводы, влажный переход и сыплющиеся вниз все новым и новым дождем колючие снежинки. 
Я неудачно провезся щекой, но почти не чувствую саднящего покалывания на порезе и холода, а она... Она смотрит на меня, нависшего над ней на локтях практически нос к носу, в упор и бесстрашно. Уже не так, словно видит в первый раз, с осмысленностью оторопело вглядываясь в лицо. А я сам впервые понимаю, что на самом деле вижу теперь в глазах Дины – замечал всегда, еще с самой первой встречи, – но почему-то до сих пор не мог определить название. 
Этому слабому, таящемуся, притухшему от нескончаемого страдания – но по-настоящему живое.
Я вижу надежду...

Часть 6. Антон, двадцать минут спустя

Большинство дворов в городе похожи на угловатую квадратную скобку, отделенную от внешней улицы боками домов, а от ответвляющегося обходного переулка – загородкой глухих ворот, а оттого они и почти одинаковы...
Этот я никогда раньше не видел – мы нашли его случайно, завернув каким-то петляющим маршрутом с оживленного проспекта в эту глушь, – но от своих соседей-собратьев он мало чем отличался внешне. Разве что только густым переплетением посеревших строительных «лесов», прилепившихся к одному из фасадов.
Ветер, затерявшийся в лабиринте подворотен и стен, удовлетворенно и рьяно полоскал прицепленные к шатким реям лохмотья укрывной зеленой сетки. В черте исторической застройки – постоянные затяжные реставрации представляются вполне обычным делом. Все эти балюстрады, волюты, барельефы и балясины и еще куча трудных к запоминанию понятий, отличить которые друг от друга может разве что только очень искушенный эстет. 
– Так как, говоришь, тебя зовут?.. – я сижу на расчищенных от снега, плотно подогнанных досках рассохшейся колодезной крышки. Старая конструкция, похожая на короб, одиноко торчит в дальнем углу двора, прикрытая угловатым пересечением металлических листов, сползших с одного бока в наметенный сугроб. Странное явление в современном дворе, но таких банальностей, как трансформаторная будка или сторожка КПП, у нас как раз «днем-с-огнем». И смотрятся такие, если отыскать, достаточно дико...
Дина не отвечает, задумчиво уткнулась щекой в гриву уснувшему льву, временами лишь поглаживая того между заложенных ушей. Бронзово-черная тяжелая махина, засыпанная до живота снегом, притулилась к решеткам забора, подобрав под себя могучие лапы и обвив тело хвостом, и даже спящим выглядит сурово и грозно. Дина нежно водит у него по голове, присев на золотистый скользкий бок зверя, сама в капюшоне немного смахивающая на львенка. Отстраненная, но, я чувствую, она меня слушает. Очень внимательно. 
– Мне нужно знать... для отчетности, – пытаюсь говорить спокойно и сдержанно, налаженным голосом фиксируя между нами дистанцию, хотя внутри меня всего трясет, и я впервые за всю жизнь жалею, что не курю. 
Так можно было бы хоть чем-то занять руки. Но вместо этого я нервно дергаю и тереблю в онемевших от мороза пальцах вытянутый из-за подкладки кармана Ловец снов – свой профессиональный оберег-накопитель. Говорят, он может хранить и передавать по желанию владельца вложенную туда кем-то изначально энергию и силу, которые могут помочь в экстренном случае. Пусть поможет. 
Не мне.
– Дина... Кукушина, – она щурится на меня, словно на яркий свет, как будто пытаясь углядеть что-то среди темных стен за моей спиной или наоборот – высмотреть это во мне самом, какой-то ответ на то, чего понять сама отчаянно не может. А я вру. Мне не нужно имя. Ни для какой отчетности, потому что той не будет вовсе. 
За спиной девушки тоже щурится – окнами – еще один дом на другой стороне переулка, словно пытаясь разглядеть что-то над золочеными пиками тяжелых чугунных ворот, задвинутых на ночь. На его фасаде еще больше зарослей лесов и строительной сетки, часть из которых затянута наполовину оторванным маскирующим полотном с макетом того, как все будет выглядеть после ремонта, и мне скучно и почему-то очень неприятно это видеть. Эту прикрытую безжизненность. Но я смотрю на саму Дину, зацепляя взглядом панораму вокруг нее. 
Напитавшимся энергии Снам не сделаться снова живым, это факт. Но если отдать несколько частиц добровольно, то можно постараться ненадолго облегчить их участь. В моральном плане, само собой. Поэтому я стараюсь держать с ее глазами непрерывный зрительный контакт. 
Снег тает в моих ладонях, но помимо этого я чувствую тепло извне, даже сквозь перчатки, хотя внешне с амулетом не происходит решительно ничего. 
Кажется, работает...

…Говорят, ты сам либо оттаиваешь постепенно, потихоньку цедя из себя размороженный холод, либо не оттаиваешь вовсе. На протяжении последних двух лет я даже не смел помыслить, что мне снова когда-нибудь сможет понравиться девушка. 
Так понравиться...
Моя настоящая любовь была не первая. И даже не вторая, хотя я по юности возлагал на нее большие надежды тоже. Она вторглась в мой мир, среди бесчисленных платьев, юбок и разноцветных кос, зацепив мое внимание драными на коленках джинсами и короткой топорщившейся стрижкой. Мы были похожи – не идентичны друг другу, как предполагала бы банальность, но сходны на том странном, глубинном и не ощущаемом уровне, когда начатые кем-то мысли договариваешь за другом вслух. 
А еще в ней была странность – какое-то слабое, мелькающее непроизвольно и временами ощущение нереальности и загадки, которая притягивала меня к ней со страшной неудержимой силой и которую я все не мог никак разгадать. Она уверяла, что и во мне есть нечто похожее – то, что невозможно определить словами. Ничем, кроме ощущений и интуиции, какая-то особенность. 
Впрочем, свою странность я в скором времени раскрыл. С лихвой... 
Это случилось два года назад, буквально за неделю до Ее дня рождения.
В самый разгар городской запоздалой весны, расплескавшейся брызгами изумрудно-желтой краски под ногами. 
Я помню то утро, будто оно был вчера: тополиный пух уже который день гроздьями осыпал металлические крыши, солнце, поднявшееся чуть выше обычного в небе, которое тоже было чуть прозрачнее и светлее, чем обычно, уже припекало ощутимо и ясно, словно разогретый калорифер, вышедший из-за пасмурных туманных облаков, которые висят над городом две трети сезона. 
На территории просторного сквера зеленели между дорожек дубы, ловя листьями долгожданные тепло, запах пропеченной речной соли, впитавшийся в стены, и яркий свет, высветливший все вокруг до предельной сияющей чистоты, скрадывая все мелкие потертости и отпечатки, наложенные временем. Делая их скорее плюсами, чем дефектами. 
Ветер, освобожденный наконец от облачной ваты, дождей и растаявших сугробов, продувал улицы насквозь, накреняя порывами уютные домики на бока, а вышедшая из берегов река казалась серо-стальной от солнца и переливающейся в лучах, как ртуть. 
Только во дворах, там, где крыши смыкались между собой почти вплотную, оставляя лишь узкий просвет мощеных выметенных ветром переулков, было по-прежнему тенисто, свежо и тихо. И где-то среди этих дворов был и Ее: такой же сумрачный, влажный и сонный, и все потому, что звуки, доносящиеся с близких улиц, проспектов и реки, здесь терялись в переплетении оконных рам, козырьков и гулких обваливающихся дымоходов вперемешку с водосточными желобами. А за коньками крыш гнездились крикливые чайки, весь день кружившие над городом белыми сияющими галочками в небе, прилетевшие откуда-то вместе с покачивающимися у причала боками пришедших издалека больших кораблей. 
Я встретил ее, даже не доходя до ее дома: светлый изогнутый силуэт в угадывающихся еще издалека любимых порванных джинсах и майке скользнул с освещенного бликами зеленого двора через приоткрытую калитку, удаляясь в противоположную сторону какой-то странной, непривычной и не свойственной ей перетекающей, заторможенной походкой. Как будто каждый раз старательно выбирая, куда удобнее всего поставить ногу. 
В испарившихся лужах вчерашнего дождя расплывались каймой и смазанными кругами пыльца и березовая шелуха сережек, наметенная ветром с ближайших парков в закоулки дворов и на гранитную набережную. Коричневые сухие чешуйки ломко похрустывали под ногами, и сам звук шагов, казалось, звенел, стучал и ухал, отдаваясь от приближенных к друг другу стен и перекатываясь далеко вперед, отраженное окнами, но она меня не слышала. И, самое интересное, я не слышал ее тоже. 
Как мираж...
– Вик, привет!
Ускорив шаги, я в пару секунд оказался рядом, поравнявшись с ней, но все еще оставаясь в не поля видимости, и уже хотел осторожно коснуться ее плеча, желая обнять, но...
...Она развернулась ко мне резко, кажется, еще даже до того, как мои пальцы коснулись ткани футболки. Застывшая, темная, как немая рыба с остекленелыми глазами. Слепой жалостливый взгляд пусто уставился мне навстречу, словно проходя насквозь – печально-влажный, с запекшимися следами слез по щекам и припухшими веками. 
Я помню взгляд Вики – пронзительно-зеленые глазищи, вечно огромные от восторженного, жизнерадостного восхищения, с которым она смотрела всегда и на все. На всех. Потому что не умела – и не могла по-другому, не хотела. 
Но тогда, глядя в любимые, вечно сияющие счастьем глаза, встретил в ответ лишь мутную блеклую темноту, утягивающую в себя, поверх пленки безъясной нефтяной мути. И каждое движение тела – такого знакомого и нежного – сейчас казалось сломанным. Отрывистым. Резким. 
Незнакомым...
– Я ждала... Я так тебя ждала... – синевато-бледные, обветренные тонкие губы шелохнулись, словно в такт неожиданному порыву ветра, долетевшего с набережной, и Вика вся подалась мне навстречу, пытаясь сделать шаг и протягивая руки. Но в расширенных, крупных, неестественно блестящих зрачках, несмотря на слова, не читалось никакого намека на узнавание – только рассыпавшиеся осколками полыхающие искры, похожие на искры сумасшествия. 
– Вик... – я внезапно и резко отпрянул, отшатнулся назад, уворачиваясь от растопыренных пальцев, но сам все еще не осмеливаясь опустить руку, протянутую навстречу. Нерешительно. Непонимающе. 
Родные, но не знакомые сейчас глаза пронзительным острым скребком прошлись по мне целиком, неподвижно и хладнокровно, словно ноготь, упорно отколупывающий от стены засохшую штукатурку, и я почувствовал, как в груди, глубоко – неразрывно и крепко связанное с этим пульсирующим тугим взглядом, – с хрустом надломилось и треснуло что-то.
Будто раскрошилось тонкое стекло, впиваясь осколками. Грубо – и мучительно медленно, сковывая холодной дрожью, как тянется, пульсирует, дергается и ноет оголенный зубной нерв. Только в десятки раз хуже...
– Я ждала...
Глазные яблоки как два стеклянных шарика с круглым провалом в том месте, где должна оказаться радужка. Неподвижные и жесткие, хрупкие, как разрисованные протезы механической старой куклы на заводном механизме.
Она повторяла это все так же – все одно и то же – исступленно и жалко, на одной ноте, покачиваясь из стороны в сторону, будто желала приблизиться, но упорно не могла, а я чувствовал, что каждое ее движение перекрывает мне доступ воздуха. Буквально. 
Усиленное ощущение зубной тянущей боли медленно спустилось к пальцам, обрываясь у кончиков ногтей и оставляя на своем месте лишь пронзительное онемение, холод и неподвижность, сковывающие, сжимающие тело в каком-то мерзлом, стылом оцепенении, и сознание плавно начинало уплывать в темноту. Как мне казалось, навсегда. 
Мир подернулся пустотой, рассеиваясь, рассыпаясь перед глазами, словно темные бусины, соскользнувшие с нитки, и заплясал осколками под ногами, пронзительно звеня и покрываясь мутными пятнами. Окружающее вздрогнуло и скомканно сжалось, собираясь рябью, в которой мгновенно потонул весь солнечный день, накрываясь тьмой.
Я попытался дернуться в сторону, но неожиданно сам для себя упал на колени, ударяясь о мощеные камни тротуара – песчаная крошка хрустяще заскрипела под ладонями, норовя опрокинуться под взглядом набок, но что-то словно держало в поле зрения застывшие напротив и сверху неподвижные неживые глаза, притягивая, как на поводке. Я и сам не мог отвести взгляда, как ни старался... 
Взгляд еще выхватил на какую-то короткую секунду мутнеющую картинку, заваленную набок, в плоскость асфальта, в то время, как я сам уже давно прижимался к нему щекой, чувствуя, что срастаюсь с ним воедино.
Носок бежевой замшевой балетки с перекошенным полосатым бантиком на ноге – красивой тонкой спортивной ножке – уткнулся острым углом в висок, но самым краем глаза я все равно заметил какое-то смазанное, будто замедленно по кадрам, расплывчатое движение на заднем плане протянувшегося по прямой линии сквозного переулка. 
И услышал призывный резкий крик, резанувший нестерпимо по ушам, взметнувшийся разом и громко, чтобы неожиданно опасть. А следом – между всполохом незнакомого голоса и отрывистым, стремительным движением приближающейся тени – пронзительный тонкий визг прямо над головой, переходящий в странный – страшный – сдавленно-влажный хрип. 
Тонкая худая ножка в светлых джинсах у моего лица коротко вздрогнула, то ли от судороги, то ли переступая с места, и стала медленно отклоняться в сторону, теряясь из расплывающегося ракурса.
Я помню тишину – пульсирующую, звенящую в ушах тишину в промежутке между тем, как что-то безвольно и тяжело повалилось рядом со мной на тротуар, как натянутая нить, связывающая меня с ней, резко и отрывисто лопнула, туго отхлестывая концом мне по щеке, и внезапно почувствовал, что снова могу вздохнуть. 
Перед глазами оживленно заплясали, сцепляясь парами и опять распадаясь врозь, плоские засвеченные цветные круги, мешающиеся кашей, но даже сквозь нее я сумел разглядеть подошедшего незнакомца…
Молодой парень чуть больше двадцати пяти лет; в простецких для его внешности голубых джинсах и длиннополом свитере с воротником-хомутом, плавной, скользящей, как у пантеры, походкой приблизился ко мне и выжидающе замер, все еще продолжая сжимать что-то в правой руке.
Спокойно. Уверенно так. 
Это «что-то» было опасно и напрочь отдавало Средневековьем – с таким не разгуливают по городу в двадцать первом веке. Это же...
– Забирай, – не оборачиваясь, бросил кому-то другому через плечо, не сводя с меня глаз, хотя кивал на самом деле на что-то, лежавшее у моих ног. Острое моложавое лицо с такими же резко очерченными чертами, доведенными до почти гротескной выразительности. Светлые волосы, нос с породистой горбинкой, сглаживающей угловатость, нетерпеливый пронзительный самоуверенный взгляд. Такие обычно очень нравятся девушкам. 
– Отдел доставки? – молодой человек усмехнулся весело, игриво и как-то хищно, заглядывая мне в лицо, но одновременно с этим будто насквозь. Развернулся в пол-оборота, шаркая мыском ботинка по брусчатке. 
– Не ври, нет такого Отдела!.. – низкий раскатистый голос кого-то второго эхом прошелся над головой, стирая и перемешивая напрочь значение всех произнесенных слов.
Грузный и резкий, в складчатом распахнутом широком пальто, под которым заношенные коричнево-зеленые штаны и невразумительный толстый свитер той же темной расцветки. Сам весь жесткий, заросший и кудлатый, как Карабас-Барабас из детской книжки. Маленькие темные глаза я увидел, только когда оба оказались совсем близко, наклоняясь над чем-то, лежащим на земле возле меня, и в то же время по-прежнему продолжая меня упорно не замечать.
Даже не цепляя взглядом. 
– Вроде не тяжелая... – непонятно, кому из этих двоих принадлежала фраза. Кажется, все-таки блондину. 
Неожиданное осознание значения всех этих «что-то» и «чем-то» всколыхнулось у меня в голове пронзительным обжигающим ужасом, выстрелом отдаваясь в виски, и я резко дернулся, попытавшись вскочить, но левую ногу внезапно свело жестокой судорогой, заставив повалиться обратно в попытке сложиться от боли пополам.
Темнота снова подкатила к глазам, стараясь укрыть пологом беспамятства, но я отчаянно отгонял ее от себя. 
– Убийцы!.. Гнусный убийцы! Душегубы.. – я скрежетал зубами и то ли хрипел, то ли плакал, перемежая слова срывающимся шепотом и пытаясь отыскать взглядом их лица, чтобы заглянуть в глаза. Чтобы они сами увидели эту ненависть.
Ощущение накатывающей темноты с каждой секундой крепло внутри, пуская корни, пронизывая насквозь, и я практически не чувствовал ничего вокруг, не воспринимал физически, словно в одно мгновение парализованный.
Только под сердцем, в глубине, черствела и стремительно расползалась внутри, затягивая в себя, тугая, пульсирующая пустота, черно-бурая кровавая испепеляющая сепия, наконец получившая надо мной власть. И казалось, что даже просто пошевелить пальцами – безумно трудно. Да и есть ли смысл?..
– Он нас видит? – киношный вопрос прозвучал с таким пронизывающим его искренним удивлением и замешательством, что в лице произнесшего его молодого парня практически переставал звучать банально. 
Темный силуэт, наклонившийся надо мной сквозь склоку темноты и пятен, внезапно подернулся странным туманом, похожим на мелкую рябь, очерчиваясь яснее и как будто объемнее, словно проявляясь в реальность, хотя я уже не мог ручаться, что мне это не почудилось. 
Последнее, что я услышал, произнесенное над собой прежде, чем окончательно провалиться в темноту, это: «Значит так, забираем с собой в штаб, пусть там разбираются. Этот, кажется, не совсем простой и явно не пустышка...»
Так я приобрел свою профессию...

– ...Я знаю, что со мной случилось... – я снова прихожу в себя, только когда Дина оказывается напротив, совсем рядом, а ее маленькие, красные, словно от мороза, ладошки крепко сжимают мои руки, и я сам даже не могу пошевелиться. Рассеянный в сумраке дом шевелится за ее спиной и беззвучно стонет заплутавшим между перекрытиями ветром, покачивает обтрепленными парусами сетки, норовя коснуться ее волос, но натыкается неумело на чугунную решетку ворот, откатываясь назад. Стены заброшенного корпуса обнимают за плечи, укрывая от фиолетовой темноты. Нас. Только нас одних.
– Я же помню...
Помнит она!.. Еще один «неординарный случай», чья-то ошибка, не обусловленная Правилами, которые придумывались вовсе не ради тех, кто просто хочет жить. Просто быть прежним, просто любить тех, кто любит их, и быть с ними рядом, просто радоваться этому. 
Ради тех, кто остался самим собой, остался подлинным и настоящим, но просто где-то немного не успел и чего-то не нашел. Не смог уйти. 
Снег падает с темного неба, затягиваясь просветом домов, как воронкой, и ложится на не сбитый ногами снег двора, медленно присыпая одну единственную протоптанную по нему дорожку, от ворот до колодца. И... другую – от скульптуры, незаметную и совсем короткую, едва ли на несколько метров. Мою ли?..
На самом бронзовом льве сугроб тоже сбит и разметался под тяжелыми лапами рассыпчатой холодной крошкой. 
Я чувствую прикосновение пальцев Дины к своей щеке, в том месте, где остался запекшийся след царапины, которая почти не болит, но теперь обволакивается горячим теплом, и все только потому, что дотронулась она. 
Киваю не понятно к чему, молча закусив угол губы. 
– Ты должен от меня избавиться?.. – киваю еще раз, понимая, что она и так обо всем уже догадалась.
Я стискиваю пальцы, пытаясь убрать от себя ее руки, но она держит, упрямо не выпуская. И все смотрит в глаза – внимательно, понимающе и сочувственно, – а я пялюсь куда-то вбок, позабыв о зрительном контакте.
Наверное, я бы многое отдал, знай заранее, чтобы оказаться сейчас с ней вот так: глаза в глаза, два лица напротив друг друга, отделив и разграничив весь мир надвое и поровну. Но еще большее бы пожертвовал, если нам можно было не встречаться друг с другом вообще. Чтобы я не встретил ее так. Но тогда Дину нашел бы кто-то другой, из нашего же Отдела, и это было...
– ...но не хочешь, – еще один кивок, похожий на встряхивание. Я сижу на краю колодезной крышки, медленно покачиваясь. 
...убийство.
В первый раз умирает тело, во второй мы убиваем душу. Двойная смерть – это, по сути, тот же Переход. Только не в новую жизнь – просто в никуда. Я там не был и не знаю. А те, кто был, рассказать уже никогда не смогут. Но за этой гранью – схлопывающаяся вечность, самое последнее место, где ты можешь оказаться. Абсолютный не-возврат и не-жизнь. 
Я не желаю ей этого... и не хочу даже смотреть на нее сейчас, потому что понимаю, что бессилен. Но то, что происходит с ее глазами, внезапно заставляет меня вздрогнуть.
Во взгляде Дины – живая бездна и странно живые плещущиеся мысли, похожие на китов. Она опускает веки, и океан светло-голубых глаз заливает волной, бьющейся об острые, мокрые скалы ресниц. Она плачет.
Еще ни разу, никогда в жизни и за всю свою работу я не видел, чтобы Сны плакали. Они реагируют как угодно, но только не так. Потому что слезы – это боль. А боль – главное доказательство того, что мы живы...
– Я помню, как умерла, – без пауз и заминок, ощущая всю странность того, что она говорит, и причин, почему вообще это делает. Это должен был быть конец. Абсолютный. Рай, ад – что угодно, но только другое, как нам всегда говорили. Не похожее на прежнюю жизнь, неземное. 
Не-земное.
А выходит только совсем иначе...
– Уже почти пять дней я пытаюсь понять, что происходит. Меня никто не замечает, даже не видит просто, мои друзья проходят мимо, так, будто меня вообще нет, но я ведь еще ощущаю, еще чувствую себя, хоть и это тоже странно. Я не понимаю, что вокруг... как это все... А потом эти двое. И ты... Почему вы... – Дина не договаривает, оставляя вопрос отчаянно повисшим в воздухе, но этого и не нужно. Все и так ясно: почему? вы? меня? видите?..
Влажные глаза с беспомощным, обезоруживающим изломом полупрозрачных век смотрят пристально и отчаянно. А у меня перед взглядом проскальзывает воспоминание о том, как я заметил их в первый раз – да так и не смог больше забыть. Ни на минуту. Пусть и сам себе тогда не верил. 
Я смотрю на нее, замечая в движениях и жестах Дины медленную отрывистую резкость, отражающую на самом деле то, чего она сама почувствовать не может, но что происходит с ней непрерывно – безропотные колебания загнанной и потерянной души. Возможно, она и смогла бы найти свой путь – еще в том промежутке времени, когда у нее был выбор, – но что-то удержало ее здесь, притянуло, заставив остаться. И продолжает удерживать до сих пор, не позволяя успокоиться. Не позволяя найти выход.
– Мне казалось, что это должно прерваться рано или поздно. Что у всего может быть окончательный финал, и еще – что если попытаться умереть здесь, повторно, то дальше уже точно ничего не будет. Это ведь было так легко на словах и на мыслях, и я была почти уверена, что ничего не получится, но нужно было просто... – она покаянно замолкает, опуская на мгновение взгляд к своим ногам, точно не веря. 
..просто сделать шаг вперед, на проезжую дорогу. Ты права, девочка. Совершенно права. И, наверное, сама об этом знала.
– Только сейчас я понимаю, что не хотела – все равно ведь не хотела этого, несмотря ни на что случившееся. Но все бы произошло, если не...
...Мне говорили, Смерть обнажает все самые скрытые качества нашей души. Выявляет ее пороки и изъяны, изменяя нас до неузнаваемости, чтобы дать возможность победить это в себе. Чтобы дать шанс на что-то новое, более чистое и правильное. 
Но что делать тем, кому этот шанс вообще был не нужен?..
Что-то вспыхивает у меня в голове, что-то странное. То самое, что я старательно, но тщетно пытался выскрести из всего увиденного, подмеченного и узнанного и что каждый раз упрямо сливалось с мелькающим снегом под ногами и растворялось в пятнах вечно зажженных слепых фонарей. 
Подруга в торговом комплексе, почему-то в упор не замечающая ее на расстоянии нескольких шагов – и, между тем, двое отморозков из переулка, проявившие к девушке свой нездоровый интерес, хотя, по всей логике, тоже должны были пройти мимо. Обычная нематериальность Сна к прикосновениям обычных людей – и, самое главное, то, как она странно, внезапно и необъяснимо вдруг «поплыла» у меня перед глазами, проявляясь – действительно проявляясь – в реальный мир из тусклой, замедленной и серой своей параллели, выпадая вперед на дорогу. 
Я вспоминаю это кадр за кадром. 
Я знаю, как называется такое состояние, хотя раньше никогда не видел сам, – Дина «мерцает». Так случается, когда что-то сильно удерживает Сон в мире живых: отчаяние и любовь близкого человека или же какое-то свое незавершенное дело, но и то, и другое в общем счете не дает душе полного покоя. Не отпускает от себя, и на какие-то промежутки времени эта связь может достигать такой прочности, что позволяет еще не перерожденной сущности на короткое время снова проявиться, буквально материализоваться в привычном мире. 
Я вспоминаю это, и теперь все неожиданные вопросы становятся для меня ясными. Кроме одного: что – или кто – так упрямо и отчаянно могло удержать ее на Земле?..
– ...ты, – Дина договаривает фразу, выдыхая ее облачком пара на морозном воздухе, а я опять вздрагиваю. 
Какой-то особый случай, должный иметь тоже – какой-то особенный –выход... Я помню, мне рассказывали нечто подобное во время прохождения первичного обучения. Я записывал даже. Не отучился тогда еще, всю жизнь что-то писал: сначала в школе, потом в институте, по окончании которого еще несколько лет сохранял-таки привычку конспектировать все мало-мальски полезное и нужное.
Оно должно быть где-то в квартире, в ворохе того хлама, который я не разбирал уже полгода. Иронично, но именно в нем может скрываться решение всего. Должно. Просто обязано. 
Потому что невозможно, если что-то хочешь сделать не для себя и во благо, чтобы не было шанса отыскать решение. Всего лишь помочь...
Неожиданно даже для себя самого, я стремительно наклоняюсь вперед, наполовину свешиваясь со своего насеста, боясь передумать или застынуть на половине движения, и поспешно вытираю Дине дорожки слез под глазами, размазывая их по щекам подушечками больших пальцев. Стараясь вложить в это больше нежности, хотя мои руки в обрезанных грубых перчатках не привыкли к подобному, но сейчас они горят. От одного только прикосновения, этого немного скупого прерывистого жеста. Я сам горю – от чего-то неопределенного, терпкого и жгучего, и еще от того, что хочу ее спасти. Верю, что могу это сделать. 
– Нужно узнать кое-что важное. Это может помочь. Пошли... – объясняю, еще не слишком понимая, чего в этой последней части фразы больше – утверждения или вопроса. 
Я опираюсь о край чуть сдвинутой сколоченной крышки, зачерпывая в ладони разворошенного вокруг себя снега, и, оттолкнувшись ногами о бетонное кольцо колодца, стремительно соскальзываю вниз, понимая во взгляде Дины качнувшуюся волну тревоги и удивления и заставляя ее невольно посторониться. 
Я чувствую неловкость и не знаю, куда деть взгляд, а сама Дина смотрит на меня с хрупкой доверчивой нежностью, обмануть которую – все равно что убить душу, и становится страшно, но в действительности же чувствую я совсем другое...
Я ощущаю нестерпимый жар, поднимающийся во мне самом, и суетливо спешу, желая ухватить уползающие минуты за хвост, потому что подозреваю, что именно это и необходимо сейчас. Пока мы выходим со двора, тепло медленно охватывает меня полностью, концентрируясь пульсирующим биением крови в ладонях, будто в детстве, после игр в снежки без варежек. И поддаваясь этому внезапному и странному порыву, я неожиданно даже для себя самого я, не глядя, осторожно и медленно протягиваю руку в сторону, на ощупь отыскивая маленькую ладошку Дины, и переплетаю ее пальцы со своими. 
Она что-то тихо произносит в ответ, но за гулом бешено колотящегося сердца я не различаю ее слов. Однако слышу другое – странное, слишком неправдоподобное, нереальное и неожиданное, чтобы это вообще могло быть: я слышу, как тихо похрустывает свежий снег под ее ногами, отмечая позади, на земле, темную витиеватую дорожку, идущую рядом с моей... 

Часть 7. Антон

Все локации моих дежурств похожи друг на друга, и я не понимаю, в чем их смысл, и, наверное, никогда не пойму... 
Мой маршрут всегда безумен: он вьется и чертит улицы косыми перекрестьями, нередко натыкаясь на собственные оставленные там когда-то следы, пересекает проспекты, подворотни, закоулки и одинокие дворы, прокладывая пути окольные, прямые и изворотливые, за которыми я не слежу вовсе и которых практически не замечаю. Но, даже не смотря на это, в большинстве случаев я умудряюсь находить верную дорогу туда, куда мне нужно, очень быстро. Хотя и понятия не имею, как...
Серо-седой обшарпанный дом, укрывшийся многослойными пластами теней, будто темной ворсистой шалью, снова сурово хмурится, подмяв под себя складками такой же серый безжизненно-пустынный двор, заключив его собой по краям. В темноте, сизо-фиолетовом непрозрачном сумраке, слишком похожем на другой – мертвый – слой реальности, я снова слышу, как он старчески хрипло вздыхает дымоходами и щелями, втягивая внутрь себя холод и скрипящий, как крупинки песка на зубах, снег. 
Квартира встречает меня застоялой затхлостью и гулкой, звенящей тишиной пустых комнат. Вокруг темно, но я ориентируюсь в этой темноте так, будто прожил здесь всю свою жизнь, определив, зафиксировав и обмерив каждый квадратный сантиметр пространства.
Душный длинный коридор, упирающийся краем в незаметную темную прихожку, сворачивает двумя разбитыми лучами за ответвления коротеньких поворотов. Двумя прямоугольниками с противоположной стены пялятся на меня двери ванной и туалета; в кухне за правым поворотом еле слышно гудит, отдаваясь мелким дрожащим рокотом холодильник. За поворотом – моя комната. 
В полутьме, пока глаза еще привыкают к отсутствию яркого освещения, все предметы кажутся одинаковыми. 
То, что мне нужно, лежит забытым где-то в дальнем углу, возле холодного хребта батареи, между съехавшей набок стопкой древних ветхих журналов, вешалками от одежды и ворохом ее же, сваленной в беспорядке у стены. Куда я целенаправленно и иду, скинув куртку прямо на пол. 
Промежутки между металлическими полосками жалюзи на окнах пятнают росчерки светло-голубого, похожего на лунный, света, распадающегося тенями на вытоптанном сером ковре возле дивана. Ночные фонари живут своей жизнью. 
Так мне иногда кажется. 
Перетекая из движения в движение, я замечаю краем глаза, как остановившаяся в нескольких шагах позади Дина цепко смотрит на него, несмело потянувшись серебристому сиянию навстречу, и мне опять становится страшно. Но, может, ей просто нравится сияние фонарей. Свет, снег, снежинки – как тогда, у моста?
– Это похоже на нитки, – неожиданно произносит она, глядя все в тот же располосованный светом прямоугольник на уровне ее груди. – Как будто я вся сама окутана плотными нитями. Как коконом, который тянет, расползается в разные стороны, и получается, что либо тянет он, либо – ты, во благо, но будто отнимая что-то у других, так?..
Я вздрагиваю, услышав ее слова, на миг замерев в полудвижении на месте. 
– Либо я, либо – меня. Я чувствую, сейчас «меня», но чувствую так, как будто... как будто я возвращаюсь. Что это?..
Хотелось бы мне знать...
«...Определенное значение в сфере влияния на открытие Перехода оказывают сохраненные к началу трансформации энергетические связи, образованные в материальном мире...»
Ничто не уходит безвозвратно. Несмотря на любые доводы, в мире нет – и никогда не существовало – абсолютно ничего, вырванного из контекста, чего-то, что не могло бы оставить за собой следа, напоминания, мелкой весточки для тех, кто будет после. 
Наши жизни похожи на полотно: и, уходя в другие миры, каждый из нас не выпадает бусиной из общей цветной мелкой кучи – он остается дыркой в плетении там, где должен был быть его узелок, но теперь расползаются стрелками соседние нити, затрагивая окружающее. Разрушая его... 
Толстый, неплотный блок тетради в простой, резиновой обложке малахитового цвета, с загнутыми, пообтертыми в стопке краями клетчатых цветных листов, наконец у меня в руках. Я листаю его, пробегая глазами страницы, в полутьме, повернувшись спиной к окну, и, минуя листы с вклинивающимися неразличимыми графиками и сочными пометками маркера на полях, с трудом продираюсь сквозь закорючки собственного почерка, наклонных букв и объеденных сокращений:
«...У каждого индивидуума, помимо непосредственной его связи с источником определения дальнейшего перерождения, остаются еще и энергетические нити влияния, накопленные в течении прошедшей жизни при взаимодействии с другими живыми объектами.
Характеристика связей определяется их активным или пассивным характером, но, в той или иной мере проявляемой силы, их неизменным свойством остается противонаправленное влияние к силам открытия Перехода...»
Душа бестелесна – это факт. Такой же факт, как и то, что по ее уходу в человеке не остается ничего, кроме материальной оболочки. Уходит главная его составляющая, его сущность, оставляя тело лишь достоянием земной материи. 
Но это не так. 
Потому что душу, вопреки распространенному мнению, невозможно разделить на части: ее можно только украсть – целиком и полностью. Но ты сам – только ты – можешь добровольно отдать ее по частицам: рассеяться в душах друзей, близких, родных, подарив каждому по крупице настоящего себя, своей истины, и, возможно, получив такой же ценный подарок от них самих. 
И, покидая этот мир, мы вовсе не уходим из него полностью, не исчезаем без остатка, оставаясь навек лишь в живых сердцах тех, кому были дороги, и тех, кто был дорог нам. Так о какой же Смерти может вообще идти речь?..
«...Предельное усиление подобных связей может привести к достаточно редкому феномену «мерцаний»: невозможность полного Перехода и скачкаобразные, хаотичные, недолговременные провалы из одного – переходного – состояния в другое – прижизненное, – сохраняя в каждый промежуток поочередно признаки обеих групп...»
Причины, по которым Сны иногда застревают в промежуточном состоянии не активные и вовсе не пассивные, – они всегда обоюдные. Так же, как и обоюдны причины их мерцания. Ты можешь не хотеть уйти. 
Тебя могут не хотеть отпустить. И когда это происходит одновременно, когда тоска, отчаяние, непримиримость разлуки достигают с обеих сторон высшей точки, ты можешь снова проникнуть – буквально проявиться – в прежний мир. 
Люди видят призраков. 
Это тоже факт.
Но если само состояние Затерянных похоже на бесконечное колебание маятника, отбрасываемого каждый раз в противоположные направления, без шанса остановиться в какой-либо точке, кроме абсолютного дна, то сам факт мерцаний ломает этот стереотип на корню. 
И, значит, возможно – все-таки возможно – возвратить кого-то из близких назад? Так?..
...Чопорный, высокопарный и сухой во всех мерах текст проскальзывает перед глазами длинными пропечатанными на дне памяти субтитрами – я проглатываю его, теряя обрывки окончаний, путая местами слова, почему-то стараясь спешить, но мне все равно не дают дочитать. 
– Антон... – знакомый голос с легкой картавинкой неожиданной щекочущей волной проходится у меня по спине, на миг выцепляя сознание из мельтешащей буквенной круговерти.
Я резко оборачиваюсь на звук, почти рывком, еще не осознавая момента до конца.
В интонациях Герды, как всегда, спокойная, морозно-зимняя заоконная прохлада, рассыпающаяся облачками снежинок в безветренном воздухе, а большинство эмоций привычно нужно читать в уголках губ... 
...которые сейчас сжаты в жесткую мраморную линию и кажутся застывшими. Почти неживыми. Это настолько неожиданно и странно – настолько страшно для меня, – что в первые секунды я не нахожу слов, лишь медленно, как сомнамбула, и нерешительно поднимаясь ей навстречу, все еще продолжая сжимать за угол раскрытую на середине тетрадь. И оторопело вглядываюсь в ее лицо, замечая черты, будто в первый раз. Действительно первый...
Ее притененная, нерезкая, словно задрапированная бархатной дымкой фигура в маленьком черном платье стоит в дверях виднеется в темноте коридора, замершая, оцепенело всматривающаяся в полумрак комнаты, до напряжения стискивая пальцами деревянную дверную рамку.
Мягкая матовая кожа, расчерченная тенями, завышенные скулы и пологий профиль, слегка кошачий, с круглым, чуть розоватым, когда она смущается, кончиком носа. 
Само появление Герды здесь, в квартире, в моей комнате, сейчас выглядит, скорее, ка мираж. Бесшумный, неосязаемый, неожиданный. 
Сколько прошло времени с момента нашего последнего разговора: час? Два? И сколько времени сейчас, и почему – почему – она так странно смотрит на меня: нелепо, беспомощно? Обезоруженно...
– Ты что творишь, Антон?.. – в простых и правильных до боли словах – ни намека на раздражение. Только какая-то непонимающая, тихая, обманутая растерянность. Слова Герды застревают на ее тонких губах, мешаясь дрожью на вдохе, а они сами напряжены и плотно сжаты от волнения, но между тем жест больше похож на отчаянную попытку заставить их не дрожать. 
И я вдруг вспоминаю: все ее пропущенные и отвеченные мною вскользь звонки, когда мысли были заняты абсолютно и совсем другим, ее беспокойство – единственно искреннюю тревогу за меня и только за меня, – сказанные слова и то, что я произнес тогда в ответ. Точнее то, чего я «недопроизнес». Но вряд ли скажу даже сейчас, даже просто сделаю шаг навстречу, хотя прекрасно понимаю, о чем она. 
Я роюсь в вещах в затененном углу комнаты, а Дина стоит на виду, и ее Герда заметила намного раньше, чем меня. И, значит, смогла рассмотреть. Она не из нашего Отдела, но она не слепая и вовсе не дура, чтобы не понять очевидного в ней. 
Оче-видного.
Ее губы внезапно скрадывает мелкая дрожь, отражающаяся и в голосе, который тоже дрожит, срываясь на пределе, как в те самые редкие минуты, когда она больше не хочет скрывать своих чувств. 
– «Помочь одному человеку»? Ты с ума сошел, да?! – Герда ломаным, надтреснутым отрывистым движением стремительно отступает назад, в темноту коридора, случайно столкнувшись глазами с Дининым робким, непонимающим взглядом из-под ресниц.
Боится. 
Боится сейчас, заранее, потому что про Опустошение знает каждый из наших Отделов в независимости от должности и потому что многим из нас известно не понаслышке, какие глаза бывают у тех, кому начисто высосали жизнь. И что чувствуешь сам, хоть в малой мере, понимая, что тебя истощают, выпивают. Болезненно, мучительно, медленно и долго убивают душу...
– Отойди! Быстро отойди от нее!
– Прошу, подожди... – мой голос звучит хрипло и глухо, и я сам не узнаю его сейчас.
Помогать людям... Откуда такое странное разделение? Кто его придумал и почему, в конце концов, решил, что только оно может быть правдой?
Справедливость только в одну сторону... 
Герда снова делает шаг назад, в узкий коридор за дверным проемом, мимо двери в ванную и туалет, мимо кухни, цокая каблуками по выдавленному линолеуму и еще нерешительно и медленно отводя руку за спину, пытаясь на ощупь отыскать что-то на стене. Что-то, спрятанное там, укромное и незаметное, под пластиковым откидным щитком, и я не хочу даже думать о том, что она собирается сделать. Я знаю, что она хочет...
Рукава-фонарики... Тонкие руки с пятнышками глянцевого лака на ногтях. Черные туфли-лодочки, на которых может ходить разве что только она: стремительно, изящно и быстро. А дурацкая «тревожная кнопка» висит под щитком на стене в коридоре, и если нажать на нее, тотчас слетится по вызову пол-Отдела, и тогда я уже точно ничем – абсолютно ничем – не успею помочь Дине. 
Я опять тогда ничего не смогу.
– Гер, нет! Послушай, ты не понимаешь – мы можем все исправить! Ты даже не представляешь, сколько всего мы можем исправить!.. Гер... – я неожиданно снова оживаю и срываюсь ей навстречу, резко оттолкнувшись от стены.
Пытаясь дотянуться, протягивая к ней руку, движущуюся точно в замедленном рваном такте, удержать, а в другой потрясаю в воздухе, сжимая замусоленный конспект, где по пунктам расписана моя совесть. 
Как злостный двоечник, клянущийся переписать злосчастную контрольную перед матерью. Но саму жизнь ведь не перепишешь... 
– Да как же ты не понимаешь! Я не хочу... я боюсь тебя потерять!.. 
Слова, сваливающиеся как снег на голову, заставляют меня враз замереть на месте, точно вкопанным, неподвижно застыв у двери, а она по-прежнему странно смотрит на меня из глубины коридора, обвиняя выражением глаз во всех преступных грехах. И в какой-то момент я даже верю в них. 
Герда... Мой куратор. Мой учитель. Моя поддержка и главная – и единственная – симпатия последних лет. Я верю тебе. Я никому больше не верю так, как тебе, только и ты, пожалуйста, доверься мне. Хоть один раз. Я клянусь, Гер, Дина тебе ничего не сделает. Она никому ничего никогда плохого не делала. Я обещаю тебе. Я сам понял это... То, насколько все может оказаться неправильным...
Она коротко встряхивает головой, пытаясь сдунуть с лица выбившуюся темную прядь, хотя на самом деле лишь хочет отвернуться, чтобы я не увидел. 
Но я все равно замечаю, даже в полумраке, как влажно блестят ее глаза. Впервые за все время нашего знакомства. И это не входит в мою личную статистику...
Ее волосы, мелкими волнами растрепавшиеся по плечам, пахнут корицей и морозными ягодами брусники, рассыпая в воздухе этот запах, от которого у меня всегда теплеет на душе, что бы ни происходило вокруг. Какие бы неурядицы. Она греет мне сердце. Моя Герда. 
Но ведь дело в том, что я сам совсем не похож на Кая – ни внешне, ни внутренне. 
– Прости...
...У старых домов плоские прямые крыши с редким изломом только на самом коньке, а мой дом стоит углом, многократно ломаный, точно греческая завитушка, и различный от подъезда к подъезду по количеству этажей. Окна моей комнаты, наклонные и низкие, нависают пологим скатом над горизонтальной крышей соседнего корпуса, торчат среди среди усеянного антеннами коричневого ее полотна двойным маленьким домиком. И я знаю, что делать. Я думаю, это поможет.
Я больше ни о чем не хочу думать...
Полутемная пустая комната остается за спиной, когда я пересекаю ее несколькими резкими и прямыми шагами и рывком распахиваю низкое наклонное окно. Пронзительный ветер, рвавшийся внутрь все последние дни, влетает в комнату морозным колющем вихрем, сметая со стола разбросанные листы, но через секунду я уже перестаю обращать на него внимание. 
Шершавый заиндевевший рубероид проскальзывает под подошвами ботинок, когда я выбираюсь из окна, протягивая руку Дине и помогая вытянуть ее за собой; остатки счищенного днем с крыши снега похожи на размазанный по серому хлебу комковатый мягкий сыр, отпечатавший на себе множественные птичьи следы, петляющие между то и дело встречающимися на пути выходами вентиляции, лубками дождевых стоков и коробов соединенных друг с другом кондиционеров со всеми сопровождающими их коммуникациями...
Пожарная лестница начинается у противоположного торца дома, вильнувшего краем за угол, в узкий переулок на задворках хозяйственного магазина и круглосуточного продуктового киоска: металлический скошенный хребет, изломами скользких площадок спускающийся по боковой стене, соприкасающейся боками с глухой кирпичной затертой кладкой еще двух.
Узкий рукав переулка, заваленный разметавшимся, втоптанным в грязь мелким мусором, с неряшливой кучей размокших от снега картонных продуктовых коробок в углу, боком утыкается в запертую железную дверь служебного входа над небольшим крылечком. Под трубой водостока недалеко от крыльца видна занесенная хлипким снегом коробочка кошачьей миски с какими-то ошметками внутри.
Под ногами мелко хрустит мусором не то стекло, не то осколки битой черепицы, приземлившейся с соседней крыши.
Половину переулка, забравшись в глубину почти до упора, перекрывает невесть как сюда втиснутая старая колымага грязно-буро-зеленого цвета, с проеденными пятнами ржавчины на дверях, и нас абсолютно не видно с улицы. Да и ход сюда, вполне себе извращенный, знаю, помимо редких работников магазина, похоже, только я. 
– Я больше не могу... – Дина останавливается у подножия лестницы в трех метрах позади меня и устало падает, будто сложившись, на оледенелую ступеньку. Даже через пуховик я вижу, как тяжело вздымается и опадает после бега ее грудь, ходит ходуном. – Зачем все это?..
Бархатное, звенящее от мороза небо над головой похоже на натянутую плотную синюю резину, готовую лопнуть. Весь мир готов лопнуть. Разойтись по шву, взорваться на кусочки, кануть в бездну. В этот страшный, бесконечный не-возврат и не-жизнь. Но я не желаю ему этого, я...
– Я хочу помочь...
– Я говорю, зачем тебе это?!.
Живые глаза затравленно смотрят на меня снизу вверх, и внутри них – живое горе и живое желание понять. Не следствие чего-то – причину. Такие глаза могут убить и воскресить одновременно, но даже я сам не знаю, чего сейчас для себя хочу. 
Небо над нашими головами, зажавшее края крыш темной снежной ясностью, покрывается испариной и леденеет, осыпаясь влажным дыханием в ладони.
Я застываю на полушаге к ней, все еще сжимая тетрадку в окоченелых руках, внутри которых пламя. На мне прорезиненные перчатки и серый свитер, потому что куртка так и осталась брошенной на полу спальни, и ни то, ни другое не может согреть меня даже в такой несильный мороз, но в действительности греет меня не это. 
Мир находится в поисках Чистоты и Правильности, но я не понимаю – и, наверное, никогда не смогу понять, – в каком совершенном идеале их хотят отыскать и почему вообще решили, что должны искать?
И, несмотря на Правила, на все случаи, о которых знал и о которых мне говорили, я сам по-прежнему верю – мы все люди. В любом воплощении. И по-прежнему имеем свое право на свою жизнь...
Я честно стою перед Диной, не зная, что ответить на ее слова, как вместить в этот ответ все, что накопилось – и продолжает скапливаться в моей душе, заставляя болеть, как будто всякий раз убивают ее саму. 
А она тоже вдруг внезапно поднимается мне навстречу со своего места, делая шаг. Ее руки, взявшие мою, теплые, а она сама – до боли реальная. Из крайности в крайность. «...из одного состояния в другое, сохраняя в промежутках признаки обеих групп...»
Я встряхиваю потрепанной тетрадкой, раскрывая страницы на заломанном корешке. 
«... однако помимо этого, было выдвинуто предположение о возможности возрастания связи с реальностью настолько, что становится возможно возвратить «мерцающий» объект назад...» – фраза, неожиданно полыхнувшая перед глазами, словно объята тем же пламенем, что и я сам. Она вспыхивает в голове внезапным огнем, кратковременным ярким всполохом, оставаясь дрожать и отдаваться эхом, пока ее смысл медленно доходит до меня, заставляя ощущение реальности покато уплывать в сторону. 
Секунды размножились по кадрам: я замечаю, как окружающее мутно и смазанно смещается перед глазами, откатываясь назад и в стороны, за пределы видимости, в которой сейчас – только свет, искры и пламя чего-то сгорающего и плавящегося внутри... а потом снова, резко, рывком возвращается назад, ударяя по глазам пронзительной нестерпимой темнотой. 
«...но реального подтверждения теория так и не получила, сведя вероятность подобного случая к тысячной доли процента...»
...Все свое время я пытался найти ответы в словах других, потому что считал их правильнее и умнее, но они оказались ничуть не мудрее меня самого. Только пустая трата времени. 
Вся моя жизнь – лишь бесплодный поиск. 
Я ощущаю требовательный взгляд, остановившийся на моем лице: он покалывает и жжет, точно снег, забившийся копотью под капюшон, он давно догадался обо всем, но хочет, чтобы я произнес это вслух, хочет услышать, удостовериться. 
Поверить наконец кому-нибудь, пусть даже тем, кто на самом деле обманул ее ожидания и надежды. Но довериться...
– ...Потому что наши Сны составлены из истинных чувств, и за эти годы я научился различать их в самых тонких оттенках. И я никогда – слышишь? – никогда не встречал кого-то, хоть немного похожего на тебя... Я знаю, люди обычно ждут друг от друга немного иных слов, но настоящий их смысл такой: 
Я не хочу... Тебя... Потерять!..

Часть 8. Э.А. Псовский; Андрей Звягинцев, команда зачистки

Затерянные... Затерянные... Сны... Затерянные... Что ж за существа вы такие, странные? Все цепляетесь за жизнь – так упорно, так самонадеянно, бесстрашно, не веря никому, иногда даже самим себе? Что за притяжение в вас живет, какая привязанность, любовь... эгоистичность по отношению к другим, заставляющая совершать вас необъяснимые – и такие противоречивые порой поступки? Затерянные...
На каждом компьютерном экране из полукруга – строчки мигающих зеленых слов, но больше всего их лишь в голове. Таких же непонятных, волнующих и плавающих в непроницаемом матовом тумане, так похожем на вашу невнятную сизо-пепельную параллель, которую вы, впрочем, сами избрали для себя. Зачем?..
Принять вечное страдание, обменяв его на лживый призрак надежды, вместо того, чтобы начать все с начала. С чистого листа переписать все, как больше хочется, может, даже счастливее, чем было прежде, но вас тянет назад только из-за того, что вам что-то там нравится. 
Кто-то нравится.
Кого-то любите. 
Или полюбили?
Затерянные...
Странные вы существа – не виноватые, в принципе, ни за свою долю, ни за свою участь, ни за сделанный вами выбор. Только одна беда: вы слишком сильно хотите жить – и слишком часто это у вас получается. А такое, – оно ведь не порядок. 
Непорядок. Нарушение баланса сил, нарушение Жизни и Смерти, нарушение всего. 
Баланс – наше все...
Баланс – наше все…
И иногда ради его блага приходится идти на жертвы. 
Они неминуемы...
Новое помигивание на блестящих лицах экранов. Какое-то дерганное дребезжание: наверное, очередной перепад в системе, заставляющий сцепленные строем буквы метаться и дрожать, рассыпаясь перед глазами. Плохо, но они ведь не виноваты. И мы, и Отдел тоже. И Затерянные.
Потому что сами вы ничего бы не смогли. Никогда. Никакими путями: прямыми, окольными или петляющими. Виновны больше всех всегда лишь те, кто вам, Затерянным, помогает. 
Помогает найтись...

* * * 

– Андрей, заходи, я тебя ждал... – голос в глубине темной маленькой каморки кажется мне дробленным и абсолютно неправдоподобно громким, в то время как за стеклянной перегородкой, представляющей собой одну из четырех стен, доносится приглушенно-гулкое кипение концертного зала.
Крохотная сцена издалека как на ладони, утоплена в глубину, точно зал прогнулся, раздвинулся, вниз и вверх большой телескопической трубкой.
Темно-синие ряды зрительских мест, задрапированные в бархат, пусты – это всего лишь репетиция: какой-то народный ансамбль танцует что-то не более авторизированное, больше похожее на монотонное быстрое хождение по кругу и многократные прыжки каждого на своем месте, нежели на танец. 
Благородную иссиня-черную темноту, скопившуюся газом под потолком, прорезают яркие конусы прожекторных лучей, расширяющиеся к сцене – они подрагивают и изредка шевелятся, меняя местоположение и перетекая в другой оттенок. 
И управляется всем этим отсюда, из пропахшей средством от моли и пылью крошечной комнатки-каморки позади и сверху над смотровыми рядами. Странный выбор места для назначения деловой встречи, но разве начальству об этом скажешь?..
– Извини, сесть не предлагаю, ибо больше не на что, – произносит из полумрака голос Псовского – нашего непосредственного главы, подгребшего под свой контроль целых два Отдела. 
Сам он как всегда в строгом темно-сером костюме, сидит на каком-то диком подобие табуретки и школьного деревянного стула, закинув ноги в дорогих лакированных туфлях на угол компьютерного системного блока, приютившегося под угловатым столом.
Вокруг него куча аппаратуры и веер из экранов, слабо мерцающих в полутьме, и все это мерно гудит, подрагивает и светится, вибрируя и выстраивая какие-то графики и сообщающиеся друг с другом диаграммы.
А сам Эдмунд Александрович в это время любуется на обрастающий мясом и мышцами скелет представления за стеклом, медленно моргая совиными круглыми глазами в едком ежике ресниц. В темноте глаза начальника кажутся особенно большими и едва уловимо отливающими желтым, точно два полнолунных диска. (Интересно, не за них ли он получил свое прозвище?)
Мне интересно узнать, зачем меня вызвали – практически вырвали – из дома так срочно, по какой такой острой причине и неотложному делу, но ленивые, уставившиеся в какую-то лишь свою далекую нирвану, неподвижные серые глаза упорно созерцают стекло и только его одно. Если вообще что-то созерцают.
Странно...
Нами управляют странные люди...
У каждого из нас, независимо от того, какое положение он занимает, жизнь словно поделена между двумя отрезками: то, что было «до» и осталось в прошлом, и то, что есть «сейчас» – та часть и цель общей работы, которую мы выполняем постоянно и практически непрерывно. Я не знаю и не могу даже предположить, кем был Лунный в прошедшей части жизни, но в этой он – явная «большая шишка».
Из Отделов, известных мне, только Отделы Конфиденциальности, Правил, Снов и Информации как одни из наиболее близких и знакомых.
Первые два – из самых крупных – полностью находятся под контролем Псовского, третий – только частично, и обычно это связано с инструктажами и первичной информацией для новичков. Зато и контролируется особо рьяно: попробуй допустить кого-нибудь к новым способностям и возможностям, предварительно не вложив в голову правильные мысли и понимания. 
Хотя некоторым бывает порой недостаточно и этого. 
Наши подразделения разбросаны по городу, точно дырки в куске качественного сыра, и постоянно держат тесный контакт между собой, но порой мы все равно чего-то не успеваем. А бывает, кто-то намерено желает, чтобы мы что-то упустили из вида. И сегодня, кажется, именно такой случай.
По крайней мере, это оправдало б спешку...
Я неподвижно смотрю на Лунного, пока тот наконец не оборачивается в мою сторону, видимо все-таки вспомнив, что по-прежнему находится в тесной каморке не один. Я весь как-то неудобно подбираюсь, почти вытягиваюсь под его прозрачным взглядом, гоня из головы прочь саркастическую и неуемную мысль, что не заметить кого-либо в этом помещении было бы невозможно в принципе. 
– Значит так, безопасник Звягинцев... – ох, и не люблю я это обращение! Никогда не предвещает ничего хорошего. 
Я подбираюсь еще сильнее, чувствуя скользящее напряжение в воздухе, как будто электрический ток каким-то немыслимым образом вышел за пределы проводов, а Эдмунд Александрович наконец вводит меня в курс дела. 
Отдел Снов. 
Ловец. Ожидаемо, судя внезапности и суете, с какой меня сюда вызывали. Точнее, тогда наш тандем...
Нам с напарником приходится работать по профилю не слишком часто. И даже среди этой доли львиную всегда занимали Ловцы и иже с ними. Наше объединение – мы как вышибалы в ночном клубе, контрольно-пропускной пункт или та самая красиво звучащая «команда зачистки» из экшн-фильма.
Зачищаем непригодных среди рядов тех, кто должен зачищать непригодных. Такое тоже случается. Чистая банальная формальность лишения должности, с предъявлением ответственности по протоколу нарушений и доставкой в штаб, а остальное уже не наша проблема. Но звучит красиво.
Только люди, в отличие от Снов, если не более сговорчивы, то хотя бы не пытаются вывернуть тебя на изнанку одним лишь только взглядом. Хотя, и со Снами в промежутках работаем – знаем. Совсем недавно как раз был случай. С каким-то нарвавшимся, явно неуравновешенным подростком-пацаном, чье не слишком материальное для живых людей, но почему-то очень важное для нас тело мы забирали вдвоем из какого-то переулка возле набережной. Может, они интуитивно чувствуют, что их может ожидать?
Только зачем тогда нарываются?..
Я киваю, слегка покачиваясь на месте от нетерпения – отнюдь не в рвении поскорее отправиться выполнять задание, а желая узнать его продолжение. Причину.
Эдмунд Александрович оборачивается ко мне, почти вплотную заглядывая в глаза, точно желая удостовериться, что из этой части я действительно все понял так, как надо. А я понял. Как надо. В первый раз, что ли?..
Полусонный взгляд, скользнувший по мне, в мгновение становится острым, однако, уже через секунду, снова скатывается на прежнее безмятежно-непрошибаемое выражение, но в этот раз, действительно напрямую столкнувшись с глазами начальника, я словно замечаю в них что-то еще. Затаенное. Жалость?.. Брр, быть такого не может... Никогда!
Он продолжает говорить, занудно-размеренным голосом с редким нажимом на слова, – на этот раз дает мне краткую сводку об очередном провинившемся. Что, сегодня? В смысле, «практически сейчас»? Быстро же, однако, до нас доходит информация! Хотя, отростки системы нам ни к чему, и чем быстрее мы сможем избавиться от них, тем лучше. А с чутьем Лунного это – вопрос умения распоряжаться. А этого у него... хм, выше крыши...
Эдмунд Александрович произносит имя, а у меня в голове вспыхивает странным, тревожаще-алым: как спасли этого Антона Крайности пару лет назад от его собственной девушки, ставшей взбесившимся Сном и чуть не выжавшей этого бедного паренька, как лимон в стакан чая.
Еле подоспели вовремя. По правде говоря, лишь на удачу оказались рядом, проходя мимо. Душу девушки пришлось уничтожить, лишив возможности перерождения, а парень оказался со способностями и вроде уже два года спокойно варился в своей должности. Но, видимо, оступился. Допрыгался – пожалел кого-то из Снов...
Затерянную?!. 
Слабость к девушкам с пронзительным режущим взглядом, пробирающим до души, нас погубит. Удача будет, если та еще не успела ничего натворить, но такое вряд ли. «Все затерянные по природе своей...» – и так далее, прямым текстом. Что правда, то правда. А у этого еще, оказывается, все явно преднамеренное: ослушаться прямого приказа в пользу Снов – это не просто так...
Вот, похоже, и настучал кто-то в базу – через «тревожную кнопку». Может, – я не могу сдержаться от ироничного смешка, но улыбку приходится проглотить, потому что рассеянно-внимательные глаза снова смотрят на меня в упор – даже та, под чей присмотр этот Крайности попал. Красоточка Суварова, ведь так? Аналитик, имеющий прямую связь со Штабом... 
Но-но... 
Я смотрю на начальника, едва не забывая моргать от внимания, хотя на самом деле довольно глубоко погрузился в себя и свои мысли, и поэтому его неожиданный вопрос застает меня врасплох:
– Оружие при тебе? – я уверенно киваю, глядя в снова обманчиво расслабленные сонные глаза сверху вниз. Достаточно уверенно, но все равно вдруг ощущаю себя неуютно. 
– Возьми, – он протягивает мне что-то, завернутое, по всей видимости, в какие-то тряпки и запакованное сверху в непримечательный целлофановый пакет. – При себе не свети, но, если понадобится, используй... Даже не так – когда понадобится...
Даже так, да?.. 
Его голос не сделал никакого заметного скачка, но мне почему-то кажется, что предпоследнее слово он выделил как-то особенно, с нажимом. Почти приказывая. Застывший взгляд снова концентрируется прохладными частицами на моем лице, проверяя, правильно ли и надежно я усвоил выявленную суть миссии.
Все ясно, но есть одно «но»...
Лунный снова отворачивается к стеклу, эффектно и ненарочито перекрутившись на своей шаткой табуретке, а я бестактно шуршу пакетом и мну тряпье, желая прежде узнать, что еще мне подкинули, помимо стандартизированного, бесшумного и удобного для ношения ножа, а когда отыскиваю и рассматриваю при куцем свете «подарок», невольно радуюсь и пугаюсь одновременно. Затерянные... Неужели, все действительно так серьезно?..
– Задание ясно?.. – холодная спокойная уверенность в голосе такая, что ею можно преспокойно резать лед. А сдержанности хочется позавидовать.
– Конечно, ясно. 
«В первый раз, что ли?..
– Тогда можешь идти выполнять, – туманный голос тает в какой-то дымной поволоке, делаясь едва слышным. Или это мне просто так кажется?..

– Молодой человек, с вами все в порядке?.. Молодой человек!..
Сквозь зеленоватую дымку перед глазами медленно начинают проступать окружающие очертания, а уже сквозь них – навязчивые мыслеформы, облаченные в визуализацию уходящих вдаль по снегу черных следов от ботинок. И все это маячит перед взглядом на фоне вечерне-фонарного синего неба еще несколько секунд, до тех пор, пока двойственная реальность все-таки не складывается в одну. И я вижу это...
Острое, худощавое во всех имеющихся чертах, лицо незнакомой девушки, склонившееся надо мной (точнее, над той самой уличной деревянной скамейкой, на которой я некстати разлегся) просто источает собой образцовое участливое сожаление.
Кончик острого носа мелко подрагивает, пытаясь вернуть обратно в удобное положение съехавшие по переносице огромные круглые очки; тонкие бледные губы чуть ли не бубликом сворачиваются, пытаясь выдавить сквозь застенчивость сочувствующую жалкую улыбку. 
– С вами точно все в порядке? Может, нужно врача? – взволнованный голос новоявленной спасительницы набирает новые обороты – теперь в нем уже отчетливо слышится заботливость. Тонкая шея, обмотанная несколькими слоями сбившегося шарфа, торчит над воротником какой-то темной, затравленно-мышиного цвета куртки. 
Сама – как жирафа. 
И примерно такая же милая...
– Нет, спасибо. Все в полном... порядке. 
Если не считать легкого холодка по спине, вызванного энергией перемещения, то это действительно – чистая правда. 
– Ну слава богу! Я уж подумала, что что-то действительно серьезное случилось... Вам плохо стало, да?..
Опираясь рукой о спинку скамейки, я наконец догадываюсь принять вертикальное положение. В какой-то момент мне кажется, что девушка хочет мне в этом помочь, но так и не решается протянуть руку.
Зато с ненаигранным энтузиазмом бросается подбирать высыпавшиеся из продуктового пакета предметы, валяющиеся тут же, под ногами (по-видимому, в разговор меня затянуло слишком резко, раз так разбросал все и разбросался сам).
Вспомнив про сам визит и его суть, поспешно оглядываюсь по сторонам, ища взглядом...
Злосчастный сверток, который вручил мне начальник, тоже здесь, только в отличие от моего разбросанного барахла лежит себе как ничто не бывало на краю скамейки аккуратным таким свертком. Словно так и нужно и ничего необычного. Я поспешно встряхиваюсь и подбираюсь к нему поближе, намереваясь перехватить тот до того, как это успеет сделать вертлявая недотепа... – и буквально сталкиваюсь с ней нос к носу. 
– Вы... обронили, – девушка двумя руками протягивает мне навстречу пластиковый пакет из «Ашана» (истинный «джентльменский набор»: батон колбасы, нарезная булка – и с десяток мелких пакетиков с кормом, для кошки), который действительно был со мной до того момента, как меня настигло внезапное непредупредительное «совещание».
Словно от сердца отрывает, вверяя мне вместе с ним в пользование свою душу – по глазам вижу. И улыбка... как у того Чучела в одноименно книжке – до ушей, подпирая уголками дужки сползающих выпуклых очков. Истинное чучело и есть. И что только ей показалось во мне таким милым?..
Сверкающие от бликов фонарей выпуклые стекла, испещренные мелкими следами давних царапин, преданно взирают на меня снизу вверх где-то на уровне моей груди. На ее очки хочется надышать и нарисовать на них сердечко, но я знаю, такой жест будет воспринят их обладательницей всерьез.
Скучно с такими...
– Спасибо.
Можно было состроить улыбку, но желание как-то разом пропало. Да и с подобными особами это опасно: прицепится – не оттащишь. А мне уже нужно идти. 
– Ну, я пойду?.. 
– Идите, – ее слова, практически опередившие мои собственные мысли, приходятся как нельзя кстати. Я знаю, она не осмелится спросить телефона, даже просто изъявить желание познакомиться. Такие, как она, никогда не осмеливаются.
Девушка действительно просто уходит – с печалью на дне увеличенных стеклами безлико-серых глаз и взбаламученными старыми комплексами в голове, но все же уходит. А остальное меня сейчас не интересует. 
И все равно я отчего-то медлю. 
...Старый сквер за высокой оградой. Узкие улицы и боковой вход в метро на конечной станции, приютившийся под вывесками круглосуточных магазинов. Та часть города, что не подвластна ни тревоге, ни суете. Даже жизнь здесь льется – вяло, прикрываясь шторками окон в домах конца позапрошлого века, словно пытаясь отсрочить тот миг, когда ей придется расцвести во всей красе, видимо, зная, что за этим мгновением последует лишь период неминуемого, необратимого угасания. Медленного упадка. 
Только этот процесс везде наступает одинаково. 
«За своим стремлением вечно угнаться за мертвыми, мы совсем забыли про чувства живых...»
Подобные выражения у нас не в ходу, но иногда хочется говорить привычными – более подходящими – друг другу словами.
Мертвые... Это их город. Иначе не назовешь. 
Тех, на чьих лицах не растают сыплющиеся с неба снежинки. 
Я медленно поднимаюсь со своего места, одновременно ища глазами по сторонам случайных прохожих, с которыми мы могли бы показаться друг другу обоюдно подозрительными и странными. Хочется шагнуть в свет ближайшего фонаря, позволяя себе раствориться в его сиянии, чтобы пересечь невидимую посторонним грань между двумя слоями реальности. Туда, где свет и чужие взгляды являются единственном отрадой для тех, кому уже поздно чего-то обещать в жизни.
Это теневой мир, оборотная сторона, чистая энергия, не обремененная ни умственными качествами, ни внешность, ни моралью – единственное, что останется от каждого из нас после утрата материальной сути. Но под взглядами попадающихся то и дело прохожих попросту раствориться в воздухе представляется нереальным, и приходится действовать иными методами. 
А в голове все это время продолжают непроизвольно вертеться обрывочные фразы недавнего диалога. 
«...При себе не свети, но, если понадобится, используй... Даже не так – когда понадобится..» – все-таки было в манерах Лунного что-то, выбивающееся из клише прежнего поведения. Раз даже не удосужился отгородиться на время разговора. 
По крайней мере, вместо привычной неопределенно-темной пустоты, в этот раз мне удалось заметить гораздо больше из того, что происходило – и действительно, наверное, происходило – где-то в реальности, на другом ли конце города, где мог окопаться Псовский.
Никогда не подозревал за ним особой любви к театральным постановкам, но мало ли какие там сюрпризы еще кроются. Не суть. 
Только разговор странный все-таки... Надо будет разобраться с этим, обдумать все как следует, повертеть так и эдак все возможные варианты, но не сейчас. Но...
...Тянущаяся от меня мысленная сеть, опутывающая с каждой секундой, словно щупальцами, все большее пространство вокруг, наконец натыкается на что-то очень знакомое неподалеку и упирается в него, как луч корабельного маяка, поймавшего берег суши вдали. 
Фиксируя в голове кратчайший маршрут, я позволяю себе мысленную ухмылку: все складывается как нельзя лучше и быстрее. Осталось только добраться до пункта назначения и выполнить приказ – за промедлением дела не станет. 
Слабый огонек где-то на грани сознания слабо пульсировал в окружающей темноте, оставаясь все таким же неподвижно прикованным к одному месту. Словно растерянным. Я знаю, там моя цель. 
Обе мои цели...

Часть 9. Антон с Диной

К спине прилипает жгучее ощущение тревожности. 
Я ощущаю его, мелко перебирающее вдоль позвоночника, всем телом, как разряд электрического тока, рассыпающегося горячими искрами: напряженное, тяжелое, тугое, хотя это состояние не взвесить и не измерить рукой.
Я растерянно оглядываюсь по сторонам. Скорее, инстинктивно, непроизвольно ища опасность вокруг себя, чем надеясь ее увидеть. Мне чудится позади взгляд, пронзительно прилипший к воздуху, будто пропитавший его целиком неощутимой испариной и нераспознаваемым запахом, хотя Дина рядом, а с трех сторон вокруг — только кирпичная, обваливающаяся кладка сомкнувшихся тупиковым ответвлением стен. 
Я понимаю, что это может значить. 
– Пошли, – все размышления, смешанные с оцепенением, быстро сдувает и я крепче сжимаю Динину руку, откидывая бесполезный уже конспект под ступеньку лестницы, и поспешно направляюсь к выходу на оживленную улицу, увлекая ее за собой. 
Цепкое, тревожащее сумрачно-сизую параллель Снов, ощущение идет от горла переулка, вытянувшись за его пределы ветвящимся длинным следом, хвост которого ориентировочно нацелен в нашу сторону, и лучше убраться отсюда раньше, чем мы окажемся на виду. 
Мне не нужно объяснять, что в противном случае это будет значить. 
Значить это может только одно.
Шагов через двадцать переулок вклинивается в проспект, в вытянутую по сторонам крытую галерею магазинного ряда.
Свет рекламы и вывесок резко после полутемноты ударяет по глазам, на мгновение напоминая о чужеродности в этой звенящей какофонии звуков и огненном мерцании. Я слышу переливающиеся отголоски играющей где-то рядом музыки, звенящее дребезжание колокольчиков на входных дверях, возвещающее о приходе новых покупателей, шуршание шагов, хруст снега, голоса, смех. 
Оранжевый свет гирлянд, развешенных здесь же, под арочными сводами, кидает мерцающие отсветы на все в ближайшие пять шагов вокруг, отражаясь блестящими лужами растоптанного снега под ногами, полупрозрачными акварельными мазками накладывается на одежду и лица людей, целеустремленно и рассеянно проходящих мимо.
Все так же держа Дину за руку я уверенно вклиниваюсь в толпу, надеясь поскорее слиться с ней, затеряться, и машинально нахожу взглядом уличные часы: на круглом, подсвеченном изнутри матовым светом выпуклом диске, две черные острогранные стрелки, похожие на пики, застыли углом около двадцати двух ноль-ноль. 
Достаточно позднее время, если учесть, что смеркается рано и зимние ночи особенно темные. Но в предновогоднюю пору правила немного сдвигаются в своих рамках. И это нам на руку...
Дина покорно семенит рядом, придерживаясь второй ладошкой за мой локоть, почти прижавшись ко мне вплотную, насколько позволяет ритм нашего почти бега, и ни о чем не спрашивает, и мне кажется, что она тоже каким-то образом понимает, что происходит вокруг. Может быть, тоже почувствовала преследование?.. 
Тугое, упершееся в спину, плотное зудящее ощущение каждую секунду медленно нарастает, захватывая тело все выше, подбираясь к плечам, окутывая их, сковывая, и мне кажется, что окружающее пространство медленно и неумолимо сжимается, превращаясь в кокон. 
И когда нематериальная давящая резь уже достигает верхней предельной точки, переходящей в болевой порог, я наконец слышу сзади, все так же — сквозь сизую потустороннюю параллель:
«Отдел безопасности! Требую немедленно остановиться!» — формулировка названия своего подразделения. Именно с нее и начинается каждый наш монолог с нарушителями, и ни к чему хорошему она априори привести не может...
Запыхавшийся, дребезжащий после бега, но твердый непререкаемый голос эхом отдается у меня в голове, разбивая беззвучную пустоту той реальности, в которой был подан. Неслышимый — и не-ощущаемый —больше никем, кроме меня и Дины. Точно так же, как и сам преследователь. 
Я невольно оборачиваюсь, на ходу оглядываясь через плечо, так, чтобы различить хоть кого-то в остающейся позади толпе. 
И замечаю Его...
Острое, завышенное в скулах, аристократичное молодое лицо с цепким, надменным и прицеленным взглядом узких зеленоватых глаз, виднеется среди прочих, то и дело мелькает среди толпы шагах в пятнадцати от нас. 
Красный дутый пуховик. Красная вязаная шапка, красные ботинки, явно помоднее моих утепленных заношенных кед. Красные же перчатки на руках, вроде тех, в которых катаются на лыжах. Андрей Звягинцев был как раз одним из тех, с кем началось мое непреднамеренное знакомство с Отделом Снов и прочими. 
А сейчас в его внешнем виде слишком много красного. Слишком яркого. 
Агрессивного. 
Я ускоряюсь, утягивая Дину за собой, стараясь делать так, чтобы она все время оказывалась впереди, скрытой от преследователя моей спиной. Она тоже оборачивается, испуганно скашивая взгляд за спину, и в ее глазах появляется смесь отчаяния и ужаса. 
«Все будет в порядке», — стараюсь казаться до предела спокойным, хотя сердце бешено рвется и бухает в груди, не находя уверенного ритма, и это только мешает. Потому что не может быть никакого «в порядке» и «хорошо» априори, если на тебя натравили ищейку. 
Они — самый вольный Отдел, если так можно сказать. Нсли им поставили задачу — они выполняют: о методах никто не спросит. Чтобы быть хорошим безопасником, надо быть хорошим отморозком. Это мое мнение...
Торговый ряд отделен от улицы крутыми арками. Освещенная галерея кажется похожей на вытянутый замкнутый желтый коридор.
Которая внезапно обрывается...
Я резко останавливаюсь, чувствуя, как кто-то сразу же рассеянно практически налетает на меня сзади в толпе, не заметив, но все-таки вовремя меняет курс, а Дина робко впечатывается мне в бок, но соображает она сейчас, кажется, действительно лучше меня. 
— Сюда!
Она уверенно тянет меня в сторону от расходящегося, точно течение, тяжелоходного потока толпы, пришедшего с галереи, к занесенной снежными ветрами пластиковой коробке на краю тротуара. Туда, куда в этот момент причаливал очередной автобус со светящимся зеленым номером в желтом стекле. 
Окружающее мутнеет, стоит только запрыгнуть на подножку нижней ступеньки в уже закрывающуюся с хрустом и скрежетом промороженную заднюю дверь, и откатывается за спину, потому что колеса транспорта резво набирают ход. 
Дина втискивается в угол, испуганно ухватив зеленый металлический поручень двери, а я пытаюсь выглянуть через царапаное стекло назад, чтобы рассмотреть на оставшейся позади остановке ярко-красную мелькающую фигуру, но ее нет. Мне хочется чувствовать, что ощущение цепенеющего мандража медленно, но все же, начинает ослабевать, оставаясь там же, где-то в мятой колее, вылетающей из-под колес...
Но как бы не так...
В салоне автобуса, идущего в центр, — толкотня, толпа и чьи-то разожженные вечерней атмосферой праздника и разговоры. Вряд ли кто рад всунувшимся в тесноту безбилетникам, отчего то и дело кидают косые взгляды поверх чьих-то голов: от самого недовольного до практически ненавистного. 
Полнотелая дама в розовом пальто, с глазами как пуговицы, с каждой из щек — как розовый кусок колбасы, недобро вперилась глазами в Динину русую макушку, норовя проесть насквозь. 
Я вижу, как она испуганно съеживается под всеми этими взглядами, пытаясь сделаться незаметной, но все равно шепчет — то ли мне, то ли просто в пустоту, — что-то, как мантру, бесслышно шевеля губами, стиснув пальцами ободранный поручень до белизны в хрупких костяшках. 
— Я... его... уже...
Обидела? Возненавидела? Пред...
— ...видела.
Автобус крупно встряхивает в колее. Конец слова отлетает куда-то в сторону, в забитое пространство между куртками, пакетами, локтями и чьими-то мокрыми от растаявших снежинок меховыми шапками. Но я уже все равно не сомневаюсь, что слышал именно это...
За окном мелькает череда бесконечных улиц, переплетающихся она с другой, как цветные шнурки детской игры «в веревочки». Я боюсь, что они зациклились в кольцо, что мы не убегаем, а просто ездим по кругу, в вихре нескончаемой карусели. Без пункта конечного назначения. Без выхода. 
Но на следующем повороте сомнения мои развеиваются...
Центральная площадь не похожа на себя.
Передвижная сцена, сконструированная несколько дней назад, залита огнями и цветным сменяющимся светом до той степени, что начинает слепить глаза. На заднем плане блуждают лазерные дробящиеся проекции, разбивающие темноту подступающей ночи вдребезги. Из огромных колонок тут же грохочет музыка и голос ведущего, собирающие вокруг заполонившую площадь почти целиком толпу. 
А те ряды, что ближе к окраине, постоянно движутся, перемещаясь с места на места, точно взвесь темных чаинок в стакане кипятка. 
Там, где присутствует такое сосредоточение энергии, можно думать, что след, ведущий за нами, оборвется. Прицепится к кому-то другому, случайно, ошибочно, и развеется в конце концов, успев дать Дине шанс.
Успев. Дать. Шанс.
Но...
Дина жмется ко мне все крепче, обхватив за руку, пока я петляю в веренице проходящих мимо людей, шарахаясь по сторонам и интуитивно стараясь направлять нас в более оживленные места, потому что по себе знаю, каково это — пытаться угнаться за кем-то по параллели Снов среди взволнованной, стремящейся по сторонам толпы. 
Но если что-то случится с Диной за это время, если...
Маятник качается... И чем дольше он находится сейчас в одном положении, тем сильнее окажется обратная отдача, если тот возобновит прерванное движение. Если она снова вернется в состояние нематериального Сна, по своей параллели в такой толпе ей не пройти.
Все это время, пока мы стоит посреди открытого пространства, я чувствую непрекращающееся жжение в лопатках, и мне кажется, что в спину дышит кто-то. Тот, кто преследует нас по пятам, ярко-красный, как помада на губах Герды. Тот, кто по всей логике Земли должен был хоть ненадолго отстать. 
— Пошли, — я резко меняю курс, сворачивая вбок с оживленного тротуара и ведя ее за руку за собой.
Боковая улица, отходящая от окраины площади подобно звездчатому лучу, ведет изломами и поворотами, и остается только надеяться, что именно та, по которой следуем мы, — сквозная.
Сзади доносятся торопливые шаги, переходящие в ускоряющийся бег, в то время как от ворот подворотни впереди отделяется тенью знакомая в очертаниях широкоплечая заросшая фигура в буро-зеленом пальто. 
Попали. Попались...
— Стоять на месте! — Звягинцев, свалившийся словно из ниоткуда, останавливает в десятке метров позади нас, перекрывая путь к отступлению. 
Слова рвутся из груди вместе с обрывистым дыханием, он весь выглядит запыхавшимся, словно бежал за нами все то время, что ехал автобус, хотя я понимаю, что такое невозможно. Но он выглядит довольным — еще более довольным от того, что сумел загнать нас двоих в мышеловку. 
Дина жмется все ближе, стискивая в ладонях мои пальцы практически до боли, а я стараюсь отодвинуть ее за спину, хотя преследователи с обеих сторон. 
— Отойди от Затерянной! — переводя дыхание, снова благоразумно произносит Андрей, но в выражении его лица я не вижу ни понимания, ни сочувствия. Лишь требовательную холодность. Привычную жестокость бесчувственного человека. — Дай сделать работу без лишних проблем... 
Я все еще недоумеваю, я все еще не могу понять, когда они успели все просчитать. Как предугадали все, смогли выследить нас здесь вдвоем. Каким образом? Каким?..
— Как?!. — мой голос кажется мне в это мгновение полным замешательства. Растерянности. Смятения. 
И Звягинцев явно наслаждается этим, потому что на его губах вдруг расцветает самодовольная ухмылка:
— Добрые люди помогли добраться... Подвезли...
Я не понимаю, как они смогли предугадать все: дорогу, маршрут, конкретно этот переулок, — но не могу простить себе одного — просчета. Эти двое всегда действуют в тандеме...
— Сны умнее, чем тебе кажется, Антон, — грузный, обманчиво неповоротливый человек. Постоянный напарник Звягинцева, чьего имени я не знаю, хотя самого видел достаточное количество раз. Он подает голос со своего места, при этом по-прежнему оставаясь неподвижным. 
Гулкие басы разлетаются по переулку эхом, отражаясь о стены домовых фасадов. 
— Думаешь, ты сам ее сюда привел?.. Нет, это она тебя провела, Антон. В любом смысле сказанного провела... — суровый голос смягчается до почти отеческого наставительного укора, полного усталости. 
В лицах их обоих я замечаю это — раздражение и усталость. Им хочется закончить начатое как можно быстрее и уйти. Куда угодно: отдыхать, пить пиво с друзьями, расслабляясь перед грядущими выходными и наступающими праздниками, смотреть телевизор. Оба не вспомнят случившегося здесь, в глухой подворотне, уже через несколько часов. Да и не захотят вспомнить. 
Того, что для кого-то эти не наступившие еще праздники окажутся последними...
«Сны тянутся к людям. Неосознанно. Их привлекают оживленные места. Свет, тепло, чужие безоружные взгляды — все это дает жизнь, то самое, чего потерянным душам так отчаянно не хватает...»
— Поэтому не делай глупостей.
Этот второй не двигается с места и сам весь выглядит ненарочито спокойным, но подобная ненарочитость на самом деле — лишь уловка. Можно попасться. Можно поверить. Но никому не известно, что тогда из этого выйдет.
Краем глаза я замечаю, как огненно-красный Звягинцев медленно отводит назад руку...
...Метательный нож появляется словно из ниоткуда, из незаметной поверхностным взглядом скрытой прорези в ткани одежды, скомканным всполохом надрезав ночное пространство по шву. Я резко отклоняюсь назад и вбок, и лезвие проскальзывает мимо, пронзительно тараня воздух, и гулко ударяется в бетонную колонну ворот, выбивая воронку и столп усеченных крошек. Знакомая техника, родная. Только моя куртка, нашпигованная металлом, осталась сейчас дома, валяться на полу спальни. 
Позади коротко и испуганно вскрикивает Дина; звонкий крик взметается в стылый морозный воздух, под крыши близких домов, отскакивая от стен и множась рикошетом в гипнотизирующей сини далекого неба, путаясь в антеннах и проводах. 
Второй безопасник делает короткий шаг навстречу, но Андрей внезапно рявкает: «Я сам!» — и уже ко мне:
— Чего ты добиваешься, Крайности? Она... — кивок в сторону Дины, — всего лишь проекция в данном мире. Энергетический манекен, принявший образ прежнего тела...  Эта девушка давно мертва!
— Души не могут быть мертвыми, — я чувствую, как цепенею. Не от страха — от этих произнесенных его слов, но не могу отступить. На этот раз точно не имею права...
— Да. Но зато они умеют убивать... Она все равно когда-нибудь убьет. Все. Рав-но. И тогда у нее не останется шансов против уничтожения. Никаких. Но ты хочешь для начала поплатиться за это человеческой безвинной жизнью?! — лицо Звягинцева полыхает праведным гневом, готовым спалить меня самого дотла. Но больше искажается все равно от нетерпения, злобы и раздражения собственной неудачей; я вижу, как он снова медленно отводит назад правую руку, напрягая пальцы...
— ...Что здесь происходит?! — не слишком твердый, громкий голос рвет напряженную тишину и останавливает время, заставляя нас всех на мгновение застынуть каждого на своих местах. 
У истока поворота узкого переулка стоит мужчина в черном пальто — пожилой, с подсушенным, интеллигентным лицом и хрящеватым носом под роговой оправой очков, с влажными, добросердечными мягкими глазами. В руках — маленькая барсетка под документы, на голове — черная кожаная кепка на меху с отворачивающимися загнутыми «ушами». Прибежал на крик, в чужие разборки, хотя сам по натуре слишком добропорядочен и мягок, чтобы лезть в драку. 
Но он пришел защитить...
Я слышу короткий жалобный вскрик у своего правого плеча, а затем тусклый шепот, похожий на шелест, когда Дина изо всех сил стискивает пальцами мой рукав, боясь пошевелиться. Словно в оцепенении. 
Ее глаза полны блеска — того странного, неживого сияния, пропитывающего ее радужку насквозь, делая ее похожей на мутную, жирно переливающуюся нефтяную пленку. Глаза, в которых отражается черной водой ночь, но совсем нет живых человеческих эмоций. 
Они притягивают. Как притягивает страшное. Как притягивает самоубийцу край промерзшего насквозь моста сорваться вниз. Как притягивает смерть сделать шаг на расстояние удара ее косы. Возложить отрубленную голову на кровавый холмистый косогор. 
Я знаю по себе — такому взгляду невозможно сопротивляться, невозможно развернуться, уйти, встать, даже просто пошевелить пальцами до того момента, как Сон не отпустит тебя добровольно. Пока не выкачает из тебя всю твою Жизнь...
Маятник покачнулся…
— Дина! Смотри на меня!.. пожалуйста, нет...
На ее щеках слезы, но взгляд Дины глубокий, мертвый и черный, в нем плещется мгла и беспросветная липкая жижа, поглотившая под собой бирюзовый китовый океан ее глаз, он наэлектризованный и пьет, вытягивает, обжигает, засасывая внутрь всю живую энергию, необходимую — так необходимую — ее существованию. 
Само ваше существование требует постоянного, нескончаемого притока энергии...
Оборачиваясь, я вижу, как пожилой мужчина медленно, с тихим стоном, безжизненно оседает на серый снег. 
— Ну все, тварь, ты допрыгалась!..
...Оглушительный гром разрывает и комкает тесное пространство в ничто, и я только лишь успеваю дернуться в сторону, закрывая Дину собой. Что-то врывается в меня, отдачей отбрасывая к ближайшей стене. 
Темнота перед глазами перекрывает окружающее, первое мгновение не давая ничего понять.
«Но вы ничего не понимаете! Все неправда! Вы не видели ее до этого!Вы... не... видели...» — морозный воздух нестерпимо жжет легкие, я буквально чувствую, как они горят. Или это горит что-то во мне, что-то, что заставляет обычно других совершать немыслимое. 
А затем приходит боль. Скатывается огненной лавиной, заполоняя каждую клетку тела, рвет, вспарывает, сжигает изнутри нестерпимым адским пожаром. 
Я пытаюсь вдохнуть, но внутри все сдавливает пронзительным вакуумом, в глазах рябят красные пятна вперемешку с темнотой, я вижу красное на снегу и, кажется, даже замечаю оцепенело замерших по бокам безопасников, один из которых снова промахнулся. 
Огнестрельное оружие у нас не в ходу, но для нашего случая, кажется, сделали исключение...
«Антон! Боже, ты жив?! Помогите же, кто-нибудь, черт вас!..» — крик Дины срывается в рыдания, когда она падает передо мной на колени. Она хватает меня за пальцы и трясет, но я не ощущаю этого, только ловлю визуально мелькающие контуры. 
Они в крови. И куртка Дины тоже окрашивается алым, потому что она слишком – непоправимо близко ко мне. Слишком... ярким. Неистово ярким среди темноты…
Ее лицо неотвратимо расплывается у меня перед глазами, уплывая в какую-то далекую, безвозвратную пустоту, но она все еще цепляется за мою ладонь, беспомощно, безнадежно, как за последнюю надежду, — я еще слышу — моля не уходить, а я чувствую, как сквозь окровавленные пальцы вытекает струящаяся жизнь.
Если рай и ад действительно существуют, то я — убийца душ — буду гореть в последнем. Но перед смертью я хочу сделать последнее, что я должен. Что я могу. 
Хочу. Ведь если есть способ сделать любимого человека хоть немного счастливее, то я сделаю это, и пусть мой жизненный путь будет выполнен.
Сквозь притупляющий боль и  холод я ощущаю, как последние капли моей жизни перетекают по пальцам к Дине, впитываются в нее, даря жизнь, которую у нее так безответно и безжалостно отобрали...
Жизнь — это дар. 
Только правда в том, что даров на самом деле не существует. Все приходится возвращать. 
И даже воздух, который ты вдыхаешь, ты должен выдохнуть...

Часть 10. после сказанного; Дина

– Дин-ка! Дин-ка! Дин-ка!.. – по ушам бил звон электронного будильника, и, как я ни старалась, выключить его на ощупь, удерживая ускользающий сон за хвост, все никак не выходило. Потом до меня наконец дошло, в чем дело. 
На тумбочке неистово верещал, надрываясь, мобильник – старая дребезжащая коробочка с выплывшим на экране миниатюрным портретом подруги-однокурсницы. 
– Вставай, страна огромная! Вставай! – весело зазвенел Викин голос где-то на другом конце злосчастной линии, стоило только нажать на «Ответить».
Вот и нужно же было будить с утра пораньше!..
Отлипнув от смятой подушки, я сонной хлопала глазами, пытаясь прийти в себя. Но выдавить голосом с ходу получилось только интернациональное – и не очень эмоциональное – «угу». 
– Спишь все, вредина! Ты хоть знаешь, который сейчас час, а? – поспешил возвестить меня все тот же задорный голос. (Где сейчас сам этот ураган в юбке, стоило только догадываться...)
Тоже мне, осчастливила! Я оглянулась: белесый утренний зимний свет, заливающий сквозь окно маленькую, уютную комнатку, казался выцветшим, еще не набравшим ни объем, ни форму. Вроде ведь совсем не поздно, но...
Поспешно глянула на часы (стрелки замерли где-то в районе половины одиннадцатого, и смутно помнилось, что случилось это еще вчера, поэтому об истинном времени оставалось только догадываться), а потом, чувствуя себя уж совсем непоправимой идиоткой – на настенный календарь.
Тридцатое число – все в порядке. Вот только из последних воспоминаний в голове крутится только то, как четыре дня назад отправлялась гулять в центр с навязчивой целью осчастливить себя выбором подарков на Новый год.
Кажется, задержалась допоздна, а, умаявшись, забурилась в ближайшее знакомое кафе (остатков стипендии как раз хватало, чтобы побаловать себя пирожным и кофе из «Старбакса»). Да и домой вроде вернулась без приключений. И последующие дни, хоть и были предпразднично взбалмошными, но не настолько же! Отчего такая усталость?..
Хвост, бьющий о диван где-то в районе моего живота, правда отчетливо давал понять, что о нем забыть не удастся при любом раскладе моей психики: Джек (он же Джек-рассел, он же Джек-рассел терьер) выжидающе и требовательно глядел мне в лицо, втянув за собой на одеяло край поводка. 

Ощущение не проходило, но какая-то ясность начинала проявляться. Половину воспоминаний как корова языком слизнула, будто стерло – в голове осталась только крутящаяся суета. Да, точно! – суета последних дней...
– У тебя что, после сессии совсем мозги заклинило, – беззлобно продолжала ругаться подруга в трубку, укоряя меня за обыкновенную забывчивость. Ну да, дело привычное. Особенно с учетом последних событий. Прям можно книгу сочинить – наподобие второй версии культового «Вспомнить все», если правильно подобрать слова. Нет, все-таки есть сны, забирающие память, из разряда тех, что после пробуждения дают в душе осадок оборванной недосказанности и легкую сумятицу мыслей, заставляющую собственные воспоминания представать в каком-то слишком неясном свете. Надеюсь, мои ко мне все-таки еще вернутся...
– Надеюсь, это когда-нибудь кончится. И лучше, если б в мою пользу, – я на короткое мгновение возвела глаза к крашеному светлому потолку, имея в виду, конечно же, ту самую учебу и экзамены, действительно выжавшие из меня за предыдущую неделю все соки. Но подруга, все то время, на которое я уплыла в свои размышления, верещавшая в трубку с той же хорошо задрапированной серьезными намерениями трескучей непринужденностью, восприняла мою реплику на другой счет:
– Да, кончится, если ты когда-нибудь возьмешь себя в руки. Заведи ежедневник, в конце концов, если того, что вчера было, уже вспомнить не можешь!.. – и тут же, не срываясь на заискивание, но перепрыгивая с темы, как лихой паркурщик между крышами гаражей: – Я чего звоню-то... Ты же поможешь мне с докладом, да? Как обещала? Ну, помнишь, тот, по культуре древних племен Северной Америки?
Что-то в моей голове при этих словах смутно откликалось, подсказывая, что напомненное незаурядной старостой группы – правда, и я согласно кивнула. И тут же запоздало опомнилась, понимая, как глупо это сейчас выглядело:
– Хорошо. Только ты мне на почту подробнее вышли тогда, что да как, лады?
– Ну вот, помнишь, значит, еще не все потеряно! – торжествующе возвестила Вика на том конце провода; послышался сухой щелчок, как будто звонко стукнули по клавише клавиатуры. – Считай, я уже!
– Ага, – мои пальцы продолжали рассеянно теребить шерсть Джекового хвоста в то время, как сам пес начинал смотреть мне в глаза все более укоряюще (и даже намного более укоряюще, чем отчитывала меня сама Вика пару минут назад), поэтому я поспешила закончить разговор, пока та не успела придумать чего-нибудь еще:
– Я тебе потом тогда звякну, как просмотрю. Или при встрече уже... Ты же придешь ко мне праздновать на Новый год?
– Нет, мы с Тохой, – теперь в динамике слышалось отчетливое жевание чего-то бутербродного, что подстегнуло меня на поспешное гуляние с собакой и последовавшее бы за ним уже самостоятельное посещение холодильника (ощущение было, как будто не ела я пару суток точно). Но все же от секундного вопроса воздержаться я не смогла:
– С кем?
– Ну, с Антоном. С параллелки. Я тебе потом расскажу, – к уклончивости в голосе примешивалось что-то улыбчиво-хитрющее. 
– Красивое имя... Ну, пока!..

Странное имя, болезненно напоминавшее о чем-то, еще продолжало скрестись в подсознании,  когда я с бегающим вприпрыжку вокруг псом выходила из промороженного, как всегда темного подъезда, и когда шли вдвоем до излюбленного мелкого скверика, затерявшегося в глубине домов, не забывая подметать брусчатку отпечатками ботинок и лап. 
Снег не шел, и на улице стоял крепкий устойчивый «минус», что наверняка не помешало бы многим настойчивым гражданам с утроенным рвением доделывать оставшиеся перед наступлением нового года дела, и центр наверняка сейчас кипел. Но здесь, среди зажатых меж домовых стен одиноких закоулков, все было тихо и спокойно. 
Наблюдая за тем, как спущенный с поводка терьер радостно носится между стволов кленов, наматывая круги под вихри рассыпающихся из-под лап снежинок, в душе я все еще чувствовала отстраненную двойственность происходящего. Словно это одновременно я – и не я сама вовсе – покачиваясь,  стояла сейчас возле кованых тяжелых ворот, наслаждаясь тишиной, словно это кто-то другой смотрел сейчас на происходящее моими глазами и помнил вовсе не то, что было действительно. Я сама помнила что-то не так, неправильно. 
В кармане жалобно пискнул мобильник, возвещая о полученном сообщении (все же решил не вредничать,  и в конце концов подключиться к перегруженной перед праздниками сети). Машинально, все еще продолжая лавировать где-то на своей внутренней странной волне, я вытянула его наружу и автоматически ткнула пальцем в окошко просмотра: ясно, наконец, пришли Викины материалы по институтскому докладу. 
Телефон старательно, байт за байтом, грузил полученное изображение и вдруг великодушно соизволил явить его на экран.
Странное... Не то оберег, не то амулет самодельного происхождения: гибкое кольцо из ивового прута, оплетенное не то паутинкой, не то мелкой сеткой с вкраплениями круглых деревянных бусин и перьев. Длинные нитки того же самого украшают странный символ с боков, колышась на несуществующем ветру. 
Стилизация. Древностью тут и не пахнет, но... я была уверена в том, что знаю, как оно называется, хотя никогда не видела прежде. 
Я даже была уверена в том, что знаю, зачем оно нужно. Я понимала это: с затаенным сердцем, с гулом собственного неверия в висках, с крепнущим каждую секунду ощущением реальности всего, что было связано с ним. 
«…Ты... вы кто?..» – несмелый вопрос, задать который следовало бы намного раньше, повис в прохладной подъездной тишине гулким эхо. 
«Антон. Крайности», – хрипловатый, застуженный после морозного дыхания декабря голос, но,  даже несмотря на это, настолько пронзительно мягкий и нежный, что хочется слушать до бесконечности. Что бы тот ни говорил. 
«Это заметно... КТО вы такой?!»
«Я Ловец Снов...»
Глядя на разукрашенную картинку, я, наконец, вспоминала все, что со мной случилось. За все те прошедшие в нигде дни, за все воспоминания, канувшие в Лету. 
Я вспомнила все. С самой первой встречи.
С первой секунды...

Часть 11. Антон, четвертое января

Мне снилось, что я умер.
Впрочем, я не мог ручаться, что мне это всего лишь снилось...
Я видел себя, но словно со стороны, словно я брожу по какому-то нескончаемому коридору, ища выход, а над моей головой темными перекатами клубится мрак, и сквозь эту темноту далеким слабым отсветом просачивается ощущение чьего-то ласкового взгляда. Словно свет, который затаился на самом дне голубоватых прозрачных зрачков. Затем свет превращается в ослепительное сияние. И я открываю глаза...
– ...С днем рождения!.. – эти слова становятся первыми, которые я слышу после  пробуждения. Серая просторная комната. Серые предметы и скопище серых углов, на которые натыкается взгляд. Над головой что-то противно пищит, отмеряя не то секунды, не то удары сердцебиения, по кроватному одеялу, аппаратуре, кафельной белой плитке, окружающей все по сторонам, струится серый утренний стылый свет из не зашторенных квадратных окон. Как давно я не видел утреннего света...
– Доброго утра... Как ты себя чувствуешь? – с правой стороны от кровати слышится деликатное покашливание. Они все здесь: Герда, Лунный, Ди...
– Где Дина?.. – мне кажется, что мой голос громкий, пронзительный, почти оглушительный, хотя в действительности похож больше на шепот. Я не слышу себя – только то, как заходится учащенным писком темный экран над головой, и лишь потом – фразы, повторяющиеся мне, когда я гляжу на нее недоумевающе. 
– Она скоро придет, Антон. Обещаю, – Герда наклоняется ко мне, скрипя ножками больничного стула по такому же больничному серому стерильному полу, слабо прикасаясь пальцами к моей руке, и смотрит мягко, ласково, почти сочувствующе, как она умела. Но это не та ласка и не та нежность, что вытащили меня из тьмы, и мне кажется, она это понимает. 
На ней серый наброшенный сверху плеч халат и под ним красная водолазка со стоячим воротником до горла, и это ярко-алое пятно здесь самое кричаще-выделяющееся из всего, что окружает меня, а мне почему-то больно на него смотреть. Как и на саму Герду тоже, и я не замечаю ее расстроенных глаз, вспоминая, почему-то с горечью, что с ее именем было связано что-то важное. И тревожное. 
Только не могу вспомнить, что. 
– Дина теперь прежняя. Она вернулась. Назад. Первая из всех, кого я знал, – я перевожу взгляд, слыша знакомый,  твердый голос, привыкший отдавать приказы. Но теперь слышу в интонациях Эдмунда Александровича только какие-то странные своей не свойственностью растерянность и непонимание. 
– А я сам?
– Ты умер. И переродился. В своем теле. Редчайший случай. Врачи называют это клинической смертью, но кому, как ни нам, лучше знать. А девушка получила всю твою жизненную силу взамен утраченной своей. И этого хватило...
Совиные глаза на продолговатом подтянутом лице начальника пытаются сохранять спокойную серьезность и многозначительность, но в какой-то момент это у него больше не выходит. Он,  в своем привычном сером костюме, за который не цепляются мои воспаленные глаза, и той же выцветшей робе для посетителей, и с его именем связано – несомненно, связано – гораздо больше неприятного, но в его глаза я смотрю, пытаясь найти в их отражении еще какие-то ответы, но не вижу больше решительно ничего, пока он не начинает говорить сам:
– Вы, ребята, перевернули тут все вверх дном! Так что теперь можете даже не надеяться на то, что мы оставим вас двоих в покое! – теперь глаза Лунного лучисто улыбаются. Впервые за все время, которое я его знаю, и мне хочется найти в этой улыбке натянутость или оскал, но опять не выходит – он всегда был умнее и свои чувства научился скрывать гораздо лучше, чем мне бы хотелось. 
Увлекшись новым радостным перевоплощением, Эдмунд Александрович хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю, впервые чувствуя боль, дремавшую все это время в моем теле. И ощутимо вздрагиваю от пронзительной вспышки в боку. Наверное, останется большой шрам...
– Так что будем на связи, Крайности!
Герда с укором стреляет в начальника своими черными льдистыми глазами Снежной Королевы, не ощущая, по-видимому, перед ним ни смущения, ни почтения, потом нежно и уже уверенно берет меня за руку, сцепляя пальцы. Я до последнего момента боюсь смотреть ей в глаза, но взглянув, не вижу в них ни обиды, ни горечи, ни злости – лишь ласковую теплую радость, что я жив и затаившуюся на дне вину, которую чувствую, как и ее ладонь, обнимающую мою. 
Да, наверно, мои дела в этом мире еще не закончены...
В чуть приоткрытую дверь неожиданно просовывается незнакомая вихрастая голова какого-то молодого парня в коричневом свитере и темных брюках. Обводит взглядом присутствующих, дольше всех останавливаясь на мне и Герде, и спрашивает, уже только у нее:
– Ты скоро? Есть срочное дело.
Я не знаю этого парня, только догадываюсь, что он из того же Отдела Информативности, а он, похоже, знает меня, потому что кидает на прощание подбадривающее «Выздоравливай, Антох», прежде чем снова исчезнуть. Он приволок с собой стандартную, положенную мне по статусу, сетку мандаринов, которую и передает Герде, а она кладет на край кровати, снова начав как-то смущенно суетиться, пытаясь накинуть на плече перекрутившийся ремешок лакированной сумочки, одновременно подхватывая за ворот упрямо сползающий халат. И снова смотрит на меня слегка виновато – кажется, этот взгляд прилипнет ко мне еще надолго. А я подбадривающе киваю ей, говоря «Все нормально». И только после этого лицо Герды наконец обретает расслабленные черты, и она кивает мне на прощание, делая шаг к двери, где ее ждут, разбивая тишину палаты звоном своих замшевых сапог.
Любительница больших каблуков...
Я провожаю ее взглядом до самого выхода, следя за движениями вплоть до того момента, как захлопывается старая пластиковая дверь с непрозрачным окошком сверху, и снова оборачиваюсь к оставшемуся недвижимым Лунному, на этот раз ожидая – действительно ожидая – услышать все ответы. 
– Как?.. Как такое возможно? – мой негромкий голос даже мне самому кажется страшным. Но еще в большей степени – растерянным. 
Эдмунд Александрович пожимает плечами. Коротким, отрывистым, словно переброшенным через собственные раздумья движением, пододвигается вместе со стулом ближе ко мне. 
– Понимаешь, Антон... есть смерти из разряда тех, которые не должны были произойти. Но случились – по вине ли обстоятельств, времени, собранных ли вместе нелепых случайностей. Такие смерти можно было бы предотвратить. Другой вопрос, что сделать это именно человеческими усилиями становится уже невозможно, потому что данность события разрастается в прошлое. Уходит в него. 
– Тогда я не понимаю... Как?..
– Энергия, Антон. Энергия. Она единственное в этом мире, что не зависит ни от пространства, ни от времени. Она обособленна и автономна. Она может все, она у нас в голове – в наших стремлениях, надеждах, желаниях. Ты когда-нибудь слышал о том, что наша мысль может стать материальна?.
– И все равно я не понимаю. Отчего тогда никто не знает этого способа? – я пропуская вопрос Лунного мимо ушей, потому что действительно не понимаю. 
Он с упреком качает головой, глядя мне в глаза с каким-то уловимым отблеском сочувствия:
– Цена такого возврата – жизнь за жизнь, Антон. Умирая сам, ты можешь передать всю свою энергию, все непрожитые годы кому-то другому. Как думаешь, многие ли люди в этом мире действительно способны отдать свою жизнь за любимого человека?
Я молчу. Возможно, слишком долго, почти целую вечность, но что-то в его голосе заставляет меня задать этот вопрос:
– Вы бы отдали?
– Легко рассуждать об этом живым, не так ли? – Псовский отвечает сразу, парируя мой ответ, но теперь это что-то в его голосе заставляет меня по-настоящему задуматься, упустив проскользнувшую в прозвучавших словах горечь.
Я вспоминаю ее, Вику. Мою Вику, мою далеко не первую любовь, оказавшуюся настоящей. И ее глаза. До и после той смертельной необратимой черты, перешагнуть через которую ее принудили эти нелепые «обстоятельства». 
Когда какой-то обкурившийся подросток-наркоман пырнул ее ножом в темном подъезде ради пары сотен рублей, чтобы купить на них выпивки. 
Обо всем этом я узнал уже гораздо позже. Гораздо позже – возвратившись несколько дней спустя из другого города, куда уезжал к родителям, после встречи с ней самой в том тенистом весеннем переулке, после всех уже выяснений, но самое главное, что я понял тогда, – меня не было с ней рядом в тот момент. Не было рядом того, кто мог защитить. 
А она ждала.
Она так меня ждала...
«...Думай об этом не так, словно спасаешь себя, а как о поступках, которые ты совершаешь в части общего дела, чтобы спасти других. Предотвратить то, что произошло с тобой самим, понимаешь?..»
Я не понимал. Но голос, терпеливо вещавший откуда-то свыше, над головой, был настойчив. Спокоен и уверен в себе, так, как бывают уверены только те, кто в полную меру познал на себе смысл своего знания. Он заставлял меня поверить, что все сказанное им – правда. Заставлял меня тем, что сам был горд собственными словами. 
И я поверил. Свято, слепо и безоглядно. Поверил не потому, что сильно хотел этого, а потому, что перед глазами стояла туманно-мутная пелена. И неотрывный, подмигивающий нахально и весело искристо-улыбчивый взгляд знакомых зеленых глаз. 
И то, во что он в конечной степени превратился. 
После окончательной смерти Вики мне дали три дня, чтобы подумать. Я думал все эти дни, не переставая. 
А потом явился в Штаб...
– ...Дина Кукушина теперь связана с нами. Со всем Отделом теперь – тоже, – Эдмунд Александрович неожиданно снова подает голос, и на этот раз я слышу в нем лишь спокойную, прохладную и привычную сонную сдержанность. Только теперь подозреваю – это вранье. 
– В смысле?
– А она не рассказывала тебе, что случилось? Что она видела в тот вечер прежде, чем попасть под машину? – в его голосе звучит пауза и какое-то легкое, но вполне ожидаемое удивление моей неосведомленность.
«Есть люди, способные видеть вокруг себя нечто большее, чем просто тот слой реальности, что маячит перед носом. В этом и главная суть отбора сотрудников в любые Отделы...» – слова из забытого под железной ступенькой конспекта всплывают перед глазами словно сами собой, перефразированные в какую-то разговорную интерпретацию. А, может, кто-то просто хочет, чтобы они всплыли...
– Нет.
– Тогда сам спросишь, – спокойная интонация. Этого человека невозможно вывести из себя. 
– Где она?
– Ждет в коридоре. Кажется, отошла переговорить с твоим лечащим врачом, но скоро должна вернуться. Я передам, что ты ждешь ее.
– Хорошо, – первая его человеческая эмоция за все время, что я знаю начальника. В Отделе поговаривают, он тоже когда-то был Ловцом, причем своего рода гениальным, но что-то случилось после – что-то, что навсегда изменило отношение Псовского,  что  к окружающим, что – к сути собственного дела. Но никто не знает, что же произошло.
Лунный встает, намереваясь уйти, но останавливается на половине пути до двери, что-то вспомнив. 
– Передавай привет своей Дине, – он произносит это своим, привычно-спокойным, привыкшим ко всему голосу, и мне почему-то сразу становится не по себе, хотя я не знаю, из-за чего. – Повторюсь, мы с ней переговорили накануне, выяснили все подробности ее истории и кое-что по поводу ее выяснившихся способностей.
– Но вы же понимаете, что я этого просто так не оставлю?
– Понимаю, – произносит Лунный, снова абсолютно спокойно, ни разу не дрогнув.
Эдмунд Александрович возвращается к кровати, доставая на ходу что-то из внутреннего кармана пиджака. 
– Вот, чуть не забыл. Подаришь. Считай, что приглашение... и моральная компенсация.
Он вертит у меня перед глазами какой-то плоской квадратной коробочкой, другой рукой отодвигает ящик низкой и серой прикроватной тумбочки и сует подарок туда.
– Не забудь. И не смей открывать раньше.
В голосе начальника я чую какую-то дрожь, желающую обратить серьезное в шутку, как будто даже после всего произошедшего от чувствует себя неудобно рядом со мной. И согласно киваю, все еще не отрывая взгляда от его рук с крупными, испещрившими кожу изнутри зеленоватыми венами. Мне кажется, что он устал. 
– Бывай, – Лунный делает шаг к двери, еще на мгновение задержавшись, чтобы взглянуть мне в глаза – я знаю этот жест, у нас в Отделе им принято обозначать доверие к человеку, – и уходит, наконец, оставляя меня одного. Меня и свет. 
И только теперь, очутившись с ним наедине, я понимаю, что утро за окном вовсе не серое, а похоже на яркий свет серебристых елочных огней, заливший улицу. И смотрю на потолок – чистый, выбеленный, гладкий.
«И Смерть свою утратит власть», – произношу я одними губами, закрывая глаза. 
Сияние, льющееся из большого окна, затопляет веки изнутри, подсвечивая светлым и неподвижно-монотонным, но живым. Я чувствую, что расслабленно растворяюсь в нем, когда внезапно слышу, как хлопнула дверь. И мгновенно распахиваю глаза, уже зная, кого увижу.
…В ее глазах я не замечаю переживаний последней запомнившейся мне ночи, в то время как во мне они продолжают бушевать, словно произошедшие только что, и этот диссонанс заставляет вновь усомниться в реальности. Во всей этой сумбурности. 
Но она все равно здесь.
Дина робко стоит у входа, смотря на меня знакомыми, лучистыми, светлыми глазами – вся такая маленькая, стеснительная и нежная, утонувшая в голубом безразмерном халате, который явно надевала наспех, на бегу. И больше всего на свете сейчас я хочу сказать, как сильно рад ее видеть здесь такой, живой, реальной. Но вместо этого горло перехватывает, и я только завороженно улыбаюсь ей навстречу. 
По ее ответной улыбке я понимаю, что она и так все видит...

Заключение. Антон

Все последующие дни мы проведем вместе. Она не будет отходить от меня ни на шаг, словно боясь еще раз потерять так, как еще недавно боялся потерять ее я. В наших отношениях не будет ни стадии кокетства, ни флирта.
Если еще до этого, когда Дина была Сном, я считал, что мы похожи, то пойму, что мы родственные души, уже к началу следующего дня, проведя вдвоем бессонную – и прекрасную во всех отношениях – ночь разговоров один на один, в желтом свете настольной лампы. 
Меня не будет беспокоить то, что праздник придется встречать вдвоем в больнице. Это «вдвоем» станет для меня успокоением, по сравнению с которым все остальное обратится ничем. Так же, как и не будут напрягать постоянные осмотры, процедуры и грозящий продолжительностью «реабилитационный срок». 
На Рождество она поцелует – уже не впервые – меня в заросшую колючую щеку и вручит в подарок шерстяной красный шарф собственного рукоделия, связанный здесь же, при мне, в больнице. А я, на какое-то мгновение смутившись, все же вспомню об оставленном шефом так и не распакованном подарке, о котором все эти дни даже не думал. 
Внутри маленькой коробочки, на синем бархате, рядом со стандартизированным шаблонным поздравлением, будут лежать золотые сережки с каплями блестящих прозрачных камней в каждой,  и амулет ловец снов – символика нашей организации, давшая свое название.
В какой-то момент я вновь, впервые за последние несколько дней, проведенные вместе, почувствую испуг, но Дина лишь коротко и подбадривающе улыбнется, беря свой накопитель в руки. 
Она поймет уже, что это не просто игрушка...

Птенец твоего разума

Моей дорогой Айслу. Спасибо за все, что ты принесла в мою жизнь…

Часть 1. Алена Сызранцева

Стоило выйти к набережной, как ветер рванулся особенно остро и яростно, пощечиной хлестнув по лицу. 
Впереди над вилкой Невы изгибалась величественная дуга Литейного моста. Чуть в стороне виднелся подсвеченный силуэт крейсера «Авроры». Ночь разреженной дымкой нависала над фонарями, далеко внизу темная вода лизала гранитные береговые плиты. 
Если бы не внезапный порыв воздуха, принесший промозглую влагу вместе со смутным, все нарастающим ощущением тревоги, я бы не заметила одинокую фигуру у парапета… 
Девушка стояла не шевелясь, на тонком карнизе с внешней стороны моста, вцепившись напряженными пальцами в ограждение и завороженно глядя в разверзшуюся под ногами черную пропасть далекой воды. 
Вот черт!..
Я кинулась через проспект, подумав в тот момент со страшной ясностью: не успею. Но она стояла так, словно не собиралась никуда прыгать, не понимала, как очутилась здесь. 
Взгляд был неподвижный – решительный в своем намерении. Ей не хватало лишь одного шага, внутреннего толчка, и тогда бы девчонка разжала пальцы и ухнула в гулкую пустоту. 
– Эй! – крикнула я и испугалась еще больше. 
Показалось, что девушка обязательно должна вздрогнуть, оступиться, потерять равновесие. 
Я прикинула высоту Литейного, перемножила массу с ускорением, получила силу удара и обомлела... 
И прохожих, как назло, не видно, а встречные машины проскакивали мимо, не задевая светом фар стоящего на пороге смерти одинокого человека.
Незнакомка медленно повернула голову на голос. В свете фонаря на меня смотрело изрезанное тенями по-подростковому нескладное, наивное лицо: круглые щеки со следами румян, курносый нос, губки бантиком. Волосы разметались по плечам, прилипли к размазанным потекам туши. 
Спутанные пряди застилали глаза, но она видела меня. А может быть, только случайно взглянула в сторону, и слова слышались ей лишь еще одним обострившимся шумом в потоке улицы. 
– Не подходите ко мне!.. Не подходите, я все равно прыгну!.. – скованный отчаянием и ужасом голос дрожал, рот кривился в рыданиях. Ветер, слишком бестелесный чтобы помешать, рвал речь в отдельные звуки, но я прочитала все по губам. Последнее предложение девушка выдохнула надтреснутым шепотом. 
Лет тринадцать. Засранка мелкая, решившая из-за какой-то глупой обиды раз и навсегда перечеркнуть жизнь близких людей, кому была дорога.
Я видела каждую ее черту: эти нелепо подведенные стрелки, не по возрасту яркую помаду, нелепые плетеные фенечки на запястьях, сережки с котятами.
Нас разделяли шагов десять – целая вечность длинных, свинцовых движений, чтобы успеть добежать и схватить, остановить.
Говорят, человек в суицидальном состоянии глубиной души на самом деле испытывает острую потребность в ком-то, кто сумел бы помочь ему выжить, спастись. 
Но в то же время разговаривать с ним – все равно что бродить по натянутому канату с завязанными глазами. Остается только одно – как-то шокировать, сыграть не по правилам.
Чтобы любым способом выиграть время.
Думай, Алена, думай, ты же психолог!.. 
А ведь еще десять минут назад я всерьез считала, что сама нахожусь в отчаянном положении…

…Когда я вышла на улицу из крутящихся дверей учебного центра, ледяной порыв ветра тут же ворвался под капюшон, раскрытой горстью бросая в лицо выбившиеся волосы, пробрался за пазуху и свернулся колючим клубком где-то в районе живота. 
Я торопливо потянула вверх язычок молнии, нечаянно прищемила бегунком подбородок, как в детстве, и ежась, огляделась. 
По обеим сторонам парадной расступались огромные клены. Кроны их почти сплелись, и в полупрозрачной весенней листве дома напротив распадались сверкающей стеклянной мозаикой. Желтый фонарный свет, проходя через листву, дробился в мелкие узоры, и в этой ряби я не сразу разглядела знакомую долговязую фигуру, прислонившуюся к одному из стволов. 
Славка обещал за мной зайти, как только кончатся курсы, и вот он здесь  топчется, не привлекая внимания, потирает ладони, греет подмышками. Видимо, давно дожидается. Говорила, носи шарф…
– Привет, – улыбнувшись слегка механически, он вышел из тени. Покривил верхней губой, нахохлился, неловко сунув руки в карманы длинной куртки. Он еще не совсем свыкся с новой для него ролью жениха, но в одном уже преуспел точно: ему не нравилось, что я задерживаюсь на учебе допоздна. – Ты бросила меня умирать от старости? И не стыдно?
– Привет. Совсем нет. Ты же младше меня, немного старости тебе не повредит, – проигнорировав его хмыканье, я взяла Славку за локоть. Впрочем, обида его была лишь шуткой. Обнявшись, мы пошли вдоль аллеи фонарей и деревьев, по мощеным дорожкам, в сторону, где шумел проспект и несмотря на поздний час было полно народа. 
Над городом толстым пуховым платком лежало густое небо. Ветер гулял по вычерченным, как по линейке, переулкам, рассекая поток встречных машин, терялся в шепчущей листве, пытаясь заглянуть в хлопающие двери магазинов. 
На перекрёстке рядом с Литейным проспектом зазвенел трамвай, вплетая гул колес в бархатный шум улицы. Люди были приятные – с мягкими, рассеянными, как оранжевый вечерний свет, лицами. 
Пришедший с набережной воздух обдал ароматом речных водорослей и еще немного – соли. Выйдя из-под защиты домовой стены, я почувствовала, как мурашки пробежали по спине, но не сделала движения, чтобы повыше поднять воротник. Только крепче обхватила Славкину руку, прислоняясь щекой к скользкой ткани куртки. 
Несмотря на календарь, весна только начинала вступать в свои права, медленно прогоняя от земли въевшиеся февральские холода, но бледное, похожее на масличный оладушек солнце пригревало с каждым днем все сильнее. Перемены чувствовались и в окружающих: в взошедших подснежниками улыбках, в нечаянно оброненных теплых взглядах, в жестах, в легкости походки. Город словно накрывало большой тёплой ладонью, и я ощущала, как внутри расцветает большое, щекочущее чувство, что переполняет с головой. 
Повинуясь порыву нежности, я глубоко вдохнула знакомый, родной запах, и на секунду прикрыла глаза, давая проспекту раствориться без следа. 
Осталось только отчаянно счастливое биение сердца в груди, да еще одно — рядом. Два ритма, сливающихся в один. 
– У нас молока дома нет. Пришел, и даже кофе заварить не с чем, — пожаловался Славка, вынырнув из задумчивости. Кивнул в сторону круглосуточного продуктового ларька. – Я зайду?
Я проследила взглядом до витрин и кивнула.
– Хорошо, я здесь подожду. 
Внутри тесного магазинчика, за дверью которого и так уже толпилось достаточно народу, наверняка было душно, и пришлось бы снова разматывать шарф, а потом заново наматывать, заново привыкать к холоду. 
– Я быстро.
Отдав мне свою сумку на ремешке, Славка скрылся за дверью. 
Я улыбнулась ему вслед.
Словно дожидаясь чего-то, в сумке коротко и призывно пискнул телефон. Сунув руку в боковое карман, я не задумываясь вытащила мобильник. Как многие творческие люди, любящие стабильность, мой жених был на редкость консервативен и даже немного оторван от мира. Кнопочный царапаный аппарат снова затрещал, выдавая на экран окошко пришедшего сообщения. Я не видела отправителя, но что-то дернуло меня кликнуть на просмотр смс. 
«Милый, ты завтра приедешь?..» и «Позвони, как только эта твоя клуша укатит...»
Клушей, по-видимому, была я: завтра я собиралась на день рождения к подружке с ночевкой и вернуться только на следующий день... 
Я не представляла, что должна была почувствовать в этот момент. Все внутри замедлилось, закостенело и сжалось, будто напряженная пружина, а затем расправилось, резким толчком выталкивая воздух из груди. На несколько секунд я даже почувствовала, что натурально вылетаю из тела, медленно отрываясь от земли. 
Телефон в руке вдруг показался тяжелым, чужим и незнакомым, как если бы на самом деле я его нашла, украла, только что поймала свалившимся с неба. 
Несчастные потрясения подобны маленькой смерти: ты чувствуешь, как выбивает землю из-под ног, и зависаешь, ловя ртом воздух, словно рыба, в безвоздушном, вакуумном клочке пространства. 
Еще раз взглянув на текст сообщения, я торопливо спрятала телефон обратно, машинально обтерла ладонь о подол пальто, будто и в самом деле могла испачкаться, положила сумку на так кстати оказавшуюся возле магазина скамейку и быстро зашагала по проспекту прочь. 
Настроение было такое, что хоть сейчас иди и вешайся или прыгай с моста вниз головой. В не раскрепостившихся еще чувствах мелькало досадное ощущение от того, насколько все нелепо и глупо обошлось. И насколько ничтожным оказался по сравнению с моими представлениями о нем Славка! 
– Проколоться в такой мелочи!.. Каким же кретином надо быть, чтобы практически у меня перед глазами!..
Хотелось то ли рассмеяться, то ли разреветься, стоя посреди тротуара. И все вместе каким-то исступленным, злым отчаянием несло меня вперед. Никогда не думала, что простое смс-сообщение способно довести до такого буйного коктейля эмоций. 
Теперь оно и в сравнение не шло с тем, что я сделала… 

...Ничего более страшного и безумного я не совершала раньше даже в мыслях. 
Внезапно бросившись к перилам, я оперлась на них руками, сходу перебрасывая ногу на другую сторону, а следом за ней и вторую. В лицо ударил едкий порыв ветра. Я покачнулась, изо всех сил удерживаясь на узкой полосе с внешней части моста, руками впиваясь в прутья ограждения, и поняла, что не отпущу их ни за что в жизни, просто не смогу.
Черная речная вода, неожиданно оказавшаяся прямо подо мной, такая далекая и одновременно близкая, подалась навстречу, но зажмуриться я не смогла. Горло сковало леденящим ужасом, на миг показалось, что окружающее вовсе исчезло, померкло, остался только мост, я, девочка-самоубийца и блестящая ртутным полотном Нева. 
Как можно стоять в одном шаге от этого и еще желать сделать его? Что за отчаяние движет человеком, если он готов уступить свою жизнь настолько страшным способом?
Нет, не отчаяние. В нашем случае — глупость... 
С трудом оторвав взгляд от воды, я посмотрела на девчонку. Она больше не пыталась кричать, а только глядела на меня широченными от удивления глазами, не понимая происходящего. 
– Если ты прыгнешь, я тоже прыгну! – крикнула я и неожиданно даже для себя засмеялась, нервным, трясущимся от закипающего внутри отчаяния голосом. Прикусила губу и осеклась, продолжив обычными словами, с насмешливыми звонкими нотами в голосе, забавлялась ситуации.
Хотя внутри все тряслось и вздрагивало только при одной мысли о взгляде вниз. 
– Меня сегодня жених предал! Я ему верила, а он ушел к другой, представляешь?!. 
Все инструкции, все советы о том, как вести себя в подобной ситуации, все умные и правильные фразы профессоров-наставников вылетели у меня из головы, и я снова засмеялась. Бойко, нервно, как сумасшедшая, а в горле стоял тугой резиновый комок, и я все никак не могла его проглотить и потому давилась им, продолжая хохотать. 
Внезапно на другой стороне моста появились двое мужчин, идущие к нам навстречу и судя по жестам что-то оживленно обсуждавшие. Я заметила их лишь краем глаза. 
Обыкновенные прохожие, запоздавшие по домам. Они остановились, замерли, вглядываясь, не веря своим глазам. И резко ускорили шаги, поняв, в чем дело. Теперь главное, чтобы их не заметила самоубийца. Тогда, может успеют, и все обойдется...
– Давай вместе прыгнем, а?.. – я вдруг почувствовала изменения в ее взгляде. Эту едва заметную проплешину в уже примеренном на себя полотне небытия, и то, как дрогнули, изгибаясь, тонкие изломы век, набираясь слезами. И продолжила разрывать, подцеплять этот мерзкий, мертвый могильный кокон, внутри которого была заперта живая трепещущая душа. – Солнышко, если бы все так из-за каждого несчастья – и с моста... Что ж ты, из-за любви?.. 
Серый кокон, уже наполовину осыпавшийся, собрал остатки сил, и резко схлопнул края, как морская раковина, заставляя меня от внезапности резко отдернуть пальцы.
– Я тебе что, дура?!. – девчонка опасно вздрогнула всем телом, голос сорвался. Надломанный, безобразный, перемежаемый порывистыми движениями грудной клетки, напрасно пытающейся вобрать хлеставший порывами воздух. Девчонка вдруг замолчала. А потом закричала отчаянно так, что у меня стало тяжело в ушах. – У папа умер!.. А мамы никогда не было!.. А теперь и его нет!.. Кому я тогда нужна?!. Скажи мне! Кому?!. 
Она должна была прыгнуть... Но не успела. Двое мужчин, бежавших к нам с другой стороны моста, оказались рядом. Один из них – высокий, мускулистый человек подхватил школьницу под руки, буквально перетаскивая через ограждения на твердый безопасный асфальт.
Мне думалось, что она непременно станет сопротивляться, кричать, брыкаться, сучить ногами, но девочка лишь безвольной тряпичной куклой осела на пешеходную дорожку, закрывая лицо руками, и тряслась от холода, ужаса и отчаяния. От жалкой, несчастной потерянности маленького существа, брошенного одного в мире. 
Товарищ подоспевшего уже протягивал руку мне, оставалось только ухватиться. На это бы моих сил хватило... 
Почему-то в сознании, цеплявшемся за отдельные детали, мелькнула мысль, что в повседневной жизни у него, наверное, очень улыбчивое и очень мягкое в чертах лицо. Такое выражение и огонек улыбки в глазах всегда ассоциировались у меня с людьми, готовыми в любую минуту прийти на помощь. 
«Все в порядке», — собиралась сказать я. — «Я всего лишь подыгрывала, не переживайте». 
Я сделала неловкое движение, переставляя одну ногу на бетонный выступ козырька, под которым обычно прячется подсветка, чтобы повернуться лицом к мосту, и в этот момент почувствовала, что вместо твердой опоры под подошвой ботинка оказалась пустота...

...Это случилось так неожиданно, так внезапно и непредвиденно, что от испуга я растерялась и разжала державшие ограждение пальцы. 
Порыв ледяного ветра резко ударил в спину, стеной, вышибив из груди весь воздух. 
Я не могла ни вздохнуть, ни закричать, но успела с надеждой подумать, что все обойдется. Что все может обойтись, не получится по-другому, ведь так неестественно, несправедливо и обидно умирать в двадцать лет. 
Мелькнула глупая мысль: что наверняка о студентке третьего курса психфака, спасшей школьницу от самоубийства, написали бы в газете. Статью можно было приложить к портфолио при прохождении практики. И еще куча нелепых и повседневных вещей, разом прокатившихся перед глазами. Показавшихся вдруг такими жалкими, нестоящими. 
Когда ты летишь с моста, внезапно понимаешь: даже со страшными потерями в жизни можно справиться, все проблемы можно решить. 
Кроме одной. 
Ты уже летишь с моста...

Часть 2. Антон Крайности, Штаб Отдела Снов

Торговый комплекс на Невском всегда отличался особенной помпезностью, не позволительной для заведения в любой другой части города. Огромный, как многоярусный торт, из которого вынули середину, заполнив пространство лентами эскалаторов, колоннами, светящимися лавчонками и стендами с мигающей рекламой. Если выйти в центр, к лестницам, и запрокинуть голову кверху, можно увидеть, как его «слои» со всеми магазинами, манекенами в витринах и снующими по аллеям покупателями. 
Однако немногие знают, что на самом деле скрывает эта обманчивая обложка... 

…«На ковер» к начальнику мне велели явиться к концу рабочего дня, то есть к шести. Информатор Леночка – веселая симпатичная девчонка с прыгающими кудряшками волос сообщила мне эту новость с утра, с теми напускными, делаными серьезностью и важностью, с какой обычно сообщают новость, уже ставшую поводом для всеобщих сплетен.
Сначала я удивился и не понял, о ком речь, но потом узнал, что дело, по которому меня вызывают, никак не связано с главой Отдела Информации. Меня хотел видеть сам Э. А. Псовский…
Кабинет моего бывшего руководителя занимал небольшое помещение среди служебных комнат в глубине торгового центра. Оно даже не имело окон. Зато сразу же напротив двери располагалось узкое продолговатое окошко на внутренний торговый дворик и главный вход ТЦ с дверью-вертушкой и дежурящими охранниками. 
На моей памяти, Лунный никогда не любил дорогих излишеств. Однако это не помешало ему поставить в крохотной комнатушке пару дорогих кожаных кресел и огромный письменный стол цельного древесного массива. Собственно, он и занимал почти все пространство.
Когда я постучал и открыл дверь, отозвавшись на приглушенное «Входите» внутри кабинета, Псовский стоял у окна, спиной ко входу. Руки задумчиво сцеплены сзади, сам – в одном из своих любимых асфальтово-серых костюмов.
– Люди уходят и приходят, и мы не запоминаем их лиц в нескончаемом потоке времени. Это очень символично, – произнес Эдмунд Александрович вместо приветствия и кивнул мне на одно из кресел. – Садись.
Во втором уже сидела не знакомая мне сереброволосая девушка, гоняя по отполированной поверхности стола какой-то металлический шарик длинными блестящими ногтями.
Спина прямая, будто незнакомка проглотила линейку. Заметно было, что поза эта отнюдь не напряженная и получалась у нее естественно, просто потому, что иначе она не могла. Увидев меня, девушка подняла голову, приветственно кивнула и сложила руки на коленях, приготовившись слушать и вникать. Этакая видимость очень прилежной ученицы. 
– Засиделся ты на месте, Антон… А дело без тебя идет…
Псовский уселся в кресло, выбил пальцами по столу какую-то сложную, витиеватую дробь, и перевел на меня круглые, чуть желтоватые в отсветах торшеров серые глаза, как бы выжидая, что я подхвачу тему.
– Эдмунд Александрович, вы серьезно?..
Я и сам понимал, что последнее время слишком много просиживал в Штабе, практически не выбираясь из него по другим делам. Отчего-то горько подумалось, что случилось как в шутке моего куратора Герды – я наконец запомнил, как он выглядит. Но после зимней истории казалось, что в наших отношениями навеки расставлены все точки, ограничены дистанции. Я не собирался возвращаться в Отдел Снов.
– Не дерзи, Антон. Для твоей же пользы стараюсь.
– Мне казалось, Эдмунд Александрович, что мы все давно решили, — я помыслил, ставить ли в конце предложения вопрос, но не определился, и фраза получилась какая-то корявая. 
С момента новогодних событий, очень многое изменивших в жизни каждого, кто был в них вовлечён, прошло уже почти пять месяцев. После больницы и честных трёх недель дома, я понял, что маюсь от скуки и безделья. 
Периодически ко мне захаживали посетители в лицах знакомых ребят с Отдела, но в конце концов чувство собственной бесполезности подняло меня на ноги, и я устроился в Отдел Статистики, работать в архиве. Хоть какое-то движение. И те же знакомые лица, привычный состав окружения, с которым я виделся во время общих собраний и в обеденном перерыве. 
Так что большинство в Канцелярии даже не заметили моего перевода. Заметил только Псовский... 
– Знакомься, это твоя новая напарница, Никанора. Никанора, Антон, – не дождавшись от меня какой-либо вменяемой реакции, Лунный кивнул на так и не произнесшую ни слова незнакомку. – Она введет тебя в курс дела и поможет справиться. 
Я хотел бодро возмутиться, но упускать законную возможность внимательнее рассмотреть странную гостью начальника. 
Все это время я лишь украдкой посматривал на нее. Внешность у девушки была... незаурядная. 
Не белые даже, а именно серебристые волосы, струящиеся по плечам прямыми длинными прядями. Как лунная дорожка над водой в тихую ясную ночь. Такого же цвета глаза – серо-серебряные, лунные, с туманной матовой поволокой. Черты лица заостренные, вытянутые, словно у хищной кошки. Движения рук неправдоподобно скользящие и плавные, но при этом стремительные. 
Одета тоже, кхм... по-особенному: облегающие брюки из чёрной кожи, огромные увесистые ботинки и замшевая бежевая куртка-косуха, отороченная темной лохматой «собачкой».
Никанора вскинула взгляд, едва заметно качнула головой. Но снова ничего не произнесла. 
– Что здесь происходит? – кажется, я окончательно перестал что-либо понимать. Почему под маской обходительного дружелюбия у Лунного то и дело проскальзывает едва заметная тень обеспокоенности? Что-то серьезное? Критическое?..
– Кто-то крышует по городу Сны, – произнесла напарница с интонацией скучающего, но крайне ответственного докладчика и тут же обеспокоенно взглянула на Псовского. Тот утвердительно кивнул: продолжай. – Происходит что-то… странное, – она прочистила горло, сделав паузу, будто специально давая возможность осознать важность и неестественность происходящего. 
Сны. Наш профессиональный жаргон – так в Отделе называют души умерших людей, которые уже закончили один жизненный путь и теперь находятся на пути к новому. Еще совсем недавно я был одним из Ловцов – штатным сотрудником Небесной Канцелярии, в чьи обязанности входили контроль перемещения душ по городу и устранение связанных с ними проблем.
До одного случая…
– Сны не уходят, они застревают на пути к перерождению и остаются в нашем мире. Души больше не становятся Затерянными, и Переход в таких случаях перестает закрываться для них по истечении срока. Это как портал между двумя реальностями. Ты же знаешь, что тогда может произойти?..
Риторический вопрос…
Тонкие миры человеческой жизни и загробного Перерождения как заслонкой разделены друг от друга, за исключением тех случаев, когда на короткое время перегородка тает, пропуская свободную Душу из мира живых в мир умерших. Эти короткие промежутки обычно длиной в три дня в Отделе называли Переход, и стоит нарушиться балансу, как две противоположные энергии хлынут навстречу друг другу, смешаются, и настанет полнейший хаос и конец всего существования.
Я перестал удивляться и только внимательно слушал, что она скажет дальше. Никанора деловито перекинула ногу на ногу и слегка прищурилась, задумчиво нахмурив брови и сцепив пальцы в замок.
– Мы считаем, что Сны не могли провернуть это дело сами. Им кто-то помог, – она со значением заглянула мне в глаза. – И в этом нам (подчёркнуто) нужна твоя помощь.
В ярком свете лампы ее лицо с особенно четко очерченными скулами выглядело почти совсем белым, контрастируя с темной глубиной зрачков. Сдержанность движений, полупрозрачность кожи, уверенный хладнокровный взгляд. Кого-то она мне напоминала. И, судя по той вольности, с которой держалась рядом с Псовским, значимость ее в этом деле вовсе не была эфемерной.
– То есть вы собираетесь выслеживать предателей среди Отделов? – при всей серьезности ситуации я не смог сдержать вырвавшегося скептического смешка. Эти двое предлагают мне поучаствовать в дворцовых интригах, где главный приз – голова твоего противника: бывшего сослуживца и товарища, теперь целящегося тебе арбалетом в спину из-за портьеры. А еще очень странно было слышать о собственной необходимости из уст человека, который на сто процентов считает, что незаменимых людей нет.
– Нет, – словно в ответ на мои мысли подал голос Лунный. – Твоя задача полностью будет заключаться в работе со Снами. Никанора прикроет тебя в других сферах.
– Но я больше не Ловец…
– Бывших Ловцов не существует, – начальник сочувственно покачал головой.
Тут Эдмунд Александрович, пожалуй, был прав: бывших сотрудников действительно не было в природе. Тот, кто однажды увидел мир за предельной чертой, познал границу возможного, понял, что у привычной реальности на самом деле существует множество скрытых смыслов, уже никогда не возвращался к прежним интересам. А значит, другой жизни у него быть не могло... И у меня больше не будет…
Это была главная причина, по которой я не бросил работу, а попросту перешел в другой Отдел.
– Мне надо подумать, – осторожно, с колебанием произнес я, раскручивая сеть размышлений в голове, но пока не находил никаких других вариантов ответа. Хотя это еще не означало, что мне было нечего сказать.
«Вам мало было Дины?» – хотелось спросить мне, но я промолчал.
– Подумай, – кивнул Псовский, сцепляя пальцы рук перед собой в замок. По отстраненному выражению его лица я понимал, что руководитель Отдела ожидал другой реакции. Более ответной. Не настолько… упрямой. – Подумай. Сроки ты знаешь.
Они обменялись с сереброволосой короткими взглядами, которые могли значить что-то особенное, понятное только этим двоим, но в равной степени могли не значить ничего.
– Могу идти? – уточнил я на всякий случай, поднимаясь с кресла.
– Иди, – равнодушно (или разочарованно?) кивнул Лунный. – Был рад снова пообщаться с тобой, Информационист Крайности.
«Чего не могу сказать о вас», – мелькнуло у меня в голове уже по дороге от кабинета. Я буквально чувствовал на себе скользящий пронзительный взгляд – желтоватых, круглых, как луна, совиных глаз, внимательно прослеживавших мой путь до того момента, как захлопнулась дверь. А может быть, еще дальше…

...Мне еще нужно было забежать обратно в архив, закинуть ключи и взять куртку, прежде чем выйти на улицу, и я торопился, желая поскорее отправиться домой. На телефоне было несколько вопросительных сообщений от Дины и один пропущенный, так что отвечал я на них уже торопливо сбегая по служебной лестнице к выходу.
Снаружи ветер старательно полоскал потоками асфальтово-бетонный центральный проспект, большой, пульсирующей артерией протянувшейся через центр города. Люди скользили про тротуарам, кидали друг в друга мимолетные взгляды, болтали, шутили, на лету решали вопросы, разговаривали по телефону, смеялись. Повсюду лица, расслабленные в предвкушении выходных. 
У входа в метро разноцветная толпа заметно густела, тромбом просачиваясь в распахивающиеся двери.
Преображенный весной и вечерними огнями город жил своей, особенной, скрытой от посторонних глаз жизнью, и я слегка прищурился, вглядываясь в мелькающие силуэты. Снов среди них не было. И на этом спасибо…
Я заметил ее издалека. Никанора стояла на автобусной остановке, дрогла в своей замшевой «собачке», обхватив ладонями за плечи, и переминалась с ноги на ногу. Задумчиво кидала взгляды то на проплывающие мимо огни автомобилей, то оборачивалась на торговый центр, словно гадала, кто придет раньше: человек, которого она ждала, или автобус.
Увидев меня, девушка встрепенулась.
– Эй, Антон, ты случайно не на машине?
– Нет. Товарищ по несчастью, – я делано поежился, подходя ближе. На самом деле мне не было холодно. И еще я любил перемещаться по городу пешком или на общественном транспорте — нравилось наблюдать за людьми, привлекала смешанная бурлящая энергетика улиц. В особенности бродить по городу мне полюбилось в последние несколько месяцев, когда не надоедало, не глодало изнутри предчувствие, что каждый встречный человек может оказаться Сном. И тогда снова придется забыть о собственных чувствах и действовать по инструкциям.
Никанора вздохнула, снова выглядывая на дорогу и озябши пряча шею в высокий воротник куртки, который придерживала рукой. Отстраненная, закрытая, но в то же время очень взволнованная чем-то, и усталость с тревогой сквозили в ее взгляде очень отчетливо.
Несмотря на вечерний час-пик, ждущих транспорт людей, кроме нас, не было, и создавалось ощущение, что пластиковой стеной остановочного коробка улица отгородилась от нас, спряталась, приглушив свои шумы и оставив наедине.
– Тебе еще и не холодно. Везунчик!.. Хотя это и не удивительно, – Никанора шмыгнула носом. Усмехнулась, дёрнув уголком губ, кинула на меня короткий, простреливающий взгляд, будто желала прочитать по эмоциям на лице все мои мысли, но потом снова безучастно отвернулась.
Глядя на струящийся по плечам серебристый водопад ее волос и переливающуюся в свете фонаря матовую кожу, я думал, что Никанора тоже похожа на Сон. Однако она им не была. Обыкновенная... девушка. 
Я вдруг понял, что не могу дать ей возраст: одновременно ей могло быть и двадцать с хвостиком и хорошо за тридцать.
– Это же ты наш оживший мертвец?
Ответа ей не требовалось. На самом деле нашу с Диной историю знали почти во всем Отделе и даже за его пределами, несмотря на нежелание Псовского афишировать ситуацию.
Это произошло под Новый год. Случай, обыкновенный среди живых – я влюбился, совершенно внезапно после смерти невесты два года назад. В девушку, которой суждено было погибнуть через несколько часов после нашей первой встречи. Несколько дней сыпятся в вновь встретил ее на дежурстве...
В отличие от обычных Снов, Дина не смогла уйти, призраком затерявшись в мире живых.
Таких, как она, у нас в Отделе называют Затерянными. Они ставят под удар саму возможность существования барьера между живой и мертвой энергиями, а потому опасны и подлежат незамедлительному уничтожению. Я смог вытащить Дину, но ценой собственной жизни. Свои же ребята из отдела безопасности подстрелили – самой мыслью о попытке спастись мы нарушали больше дюжины внутренних правил Канцелярии.
Говорят, пережившие клиническую смерть как бы на короткое время оказываются на том свете. Тот случай засчитали за мою гибель. Чтобы мог жить другой человек…
Слухи об этом расползались подобно ветвистому плющу, бесконтрольно, так что вопрос Никаноры не вызвал во мне удивления. Только формулировка: беззастенчивая, дерзкая, чуть насмешливая, поразительно прямолинейная. 
Сразу вспомнилось, как девушка рассеянно перекатывала безделушки на рабочем столе у главы Отдела, во время делового разговора, и еще подумалось, что она наверняка не зря пользуется доверием Лунного, раз позволяет себе подобные вещи…
– Что такого происходит в городе со Снами, раз даже сам Псовский начал нервничать? – спросил я, глядя ей в щеку. Никанора не поворачивала головы, и мне оказалась видна лишь половина ее лица, резко очерченная темнотой и светом. Левый уголок губ приподнялся.
– Ты тоже заметил? То есть все-таки хочешь узнать? – взгляд опять скользнул в мою сторону, слегка мазнул и отпрянул, как резиновый мячик от стены.
Поток машин, рассеченный загоревшимся красным на перекрёстке, выпустил синий рогатый троллейбус. Похожая на странное неповоротливое животное, железная махина медленно подплыла к коробку остановки, плавно затормозила и приветственно распахнула двери.
– Какая досада, не дают времени спокойно поговорить... — с досадой пробормотала девушка. И произнесла уже громче. — Если хочешь узнать и даже увидеть, приходи сегодня в девять к каналу Грибоедова. У моста с грифонами, знаешь?..
Я кивнул. Ступив на нижнюю ступеньку и придерживаясь рукой за сложенную дверь, Никанора внезапно обернулась.
– Сочувствую твоей подруге, Антон. Я бы не смогла всю жизнь быть тебе благодарной за спасение.
Я не успел ничего ответить, когда двери с пронзительным, немного костяным хрустом снова захлопнулись, и троллейбус покатил вдоль проспекта прочь от остановки.

* * * 

Домой я возвращался с легкой сумятицей и неразберихой в мыслях, но предчувствия дурного от предстоящей встречи не было, и я достаточно быстро выкинул ее из головы. Осталась только малая часть – повисшая недосказанность, отголосок эмоций, как всколыхнувшаяся вода на дне колодца. Но как ни старался, я не мог определить, что меня тревожит...
…Стоило лишь повернуть ключ в замке, как из коридора раздался пронзительный собачий лай, и под ноги белым пятном метнулся мелкий коротколапый пес с подвижной шишечкой хвоста и дружелюбно оскаленной мордахой. Быстро признав своего, Динкин любимец замолчал и принялся сосредоточенно обнюхивать мои ботинки. 
Легонько хлопнула дверь, и из комнаты нежным теплым домашним вихрем выскочила и сама Дина. Подбежала, обхватила за шею, обняла, крепко прижимая к себе, не давая сперва хотя бы снять куртку и сбросить вещи на тумбочку. 
Я подхватил ее, закружил, улыбаясь. А после осторожно поставил на пол, и несколько минут еще мы стояли в темноте коридора, обнявшись, и я гладил Дину по макушке, зарывшись лицом в мягкие, волнистые, пахнущие липой и медом русые волосы.
Она не шевелясь прижималась ко мне, уткнувшись носом в куртку, и словно прислушивалась к чему-то. На ней были махровая домашняя кофта, длинные бархатные штаны и собственноручно вязанные носки. Видимо, пришла из института и прилегла поспать, ожидая меня, или смотрела кино, забравшись с ноутбуком и чашкой какао под одеяло и не включая в спальне свет.
– Сколько занятий у тебя сегодня было? – спросил я отчего-то очень негромко, чтобы не тревожить сонную домашнюю тишину.
– Четыре, – так же полушепотом ответила Дина. – Много.
– Много, – согласился я.
Очень хотелось еще хоть ненадолго остаться вот так, в неподвижном, гармоничном сцеплении душ и тел, но Дина первая расцепила руки и радостно произнесла:
– Пойдем, я ужин разогрею…

…С появлением в моей жизни и в жизни дома Дины изменения можно было заметить невооруженным взглядом. Особенно заметно это сказывалось на повседневных вещах. Своему качественному преображению квартира была обязана именно Дине, переехавшей сюда из съемной комнаты на Васильевском острове сразу после моей выписки из больницы.
Удивительное все-таки дело, как оживает пространство, откликаясь на тепло заботливых женских рук. Даже кухонная посуда и техника льнули к ней, как ласковые урчащие коты, и все домашние заботы, которые у меня занимали на меньше часа, ей обходились в минут пятнадцать. Все с улыбкой, щебетливыми разговорами и безмятежной, несерьезной непринужденностью.
В особенности с новой хозяйкой сроднилась кофеварка, стоявшая в углу, возле плиты. Дина редко варила кофе в турке, только если не нужно было никуда спешить и можно было спокойно посидеть наедине с собой и своими мыслями, утренними, ленивыми, сонными, как мягкие розоватые лучи солнца, пробивавшиеся в окна.
– Какие новости? – поинтересовался я, пока Дина настраивала конфорки и доставала тарелки.
– Реферат новый готовлю. По истории искусств, – задумчиво сказала она, не оборачиваясь. – С девочками собираемся в кино сходить на Обводном. Ты не против? Можем, конечно, пойти вдвоем, но боюсь, тебе будет неинтересно. Там какая-то новая мелодрама. Хочешь, завтрашний вечер проведем вместе и что-нибудь посмотрим дома?
– Можно. Что еще интересное было?
Я даже не заметил, почувствовал, как худая спина под светло-розовой мягкой кофточкой напряглась, съежилась, будто в ожидании потока ледяной воды, обрушивающейся на голову. – Родители сегодня звонили…
– Ты рассказала?
– Я потом расскажу, – произнесла Дина уклончиво и дернула острым плечом, будто сбрасывая что-то неприятное и мерзкое. И в самом деле – реши она поведать обо всем, произошедшем за последние полгода, слишком многое пришлось бы объяснять. И слишком о многом умалчивать…
С момента зимней истории, когда Лунный заявил, что Дина способна видеть Сны, она стала несколько раз в неделю наведываться в Информационный Отдел, где, под началом Псовского, готовилась стать сотрудником наравне с Гердой.
Не знаю, что думала на этот счет сама Герда, но для всех остальных она спокойно приняла Дину под своим крылом и время от времени лично обучала ту каким-то своим рабочим штукам и премудростям. А Дина ждала еще год, чтобы закончить институт и устроиться к нам, о чем, конечно же, ее родители, проживающие в поселке где-то в ленобласти, знать не должны были. Согласно правилу о неразглашении информации о Канцелярии.
И еще, я чувствовал, была одна причина, не связанная с работой, от которой плечи и спина Дины каждый раз напрягались, стоило завести разговор про ее родителей. Ведь обо мне они не знали тоже…
– Ты сегодня немного задержался. Я ждала тебя раньше, – пряча зевок в рукав, Дина поставила передо мной суповую тарелку с поднимающимся в воздух полупрозрачным паром, и села рядом, обхватив ладонями любимую чашку с холодным кофе. Она всегда пила так: мало кофе и много холодного молока и сливок.
– Лунный вызывал. У них какие-то проблемы со Снами в городе. Уверял, что без меня не справятся…
Дина шумно опустила на стол чашку, так, что молоко в ней подпрыгнуло, забилось о края, едва не выплеснувшись на скатерть.
– Опять отправляет тебя на дежурства по городу? К прежним делам? Этот ваш Псовский совсем рехнулся? – после работы с Гердой, я замечал в Дине некоторые ее черты. Например, категоричность и эмоциональную, упрямую прямолинейность. Только, в отличие от Дины, Герда никогда не выражала своих мыслей относительно начальства.
Я виновато молчал. Я знал, что она боится. Боится опять потерять меня. Тогда, во дворе, именно она позвонила в «Скорую» и сообщила о случившемся. Прежде чем высвободившаяся во мне энергия не откинула ее в пространстве и времени назад, отменяя и без того нелепую, ненужную и не предвиденную смерть. Так объяснил мне потом Псовский.
Она забралась с ногами на диван, придвинулась ближе, прижимаясь к моему боку, и положила голову на плечо, так тепло и уютно.
– Я тебя никуда не отпущу, хоть убей… Слышишь?
Я внутренне вздрогнул при этой фразе, но Дина не почувствовала. И хорошо.
– Ладно, еще поговорим об этом, – прошептал я ей в волосы. Она доверчиво потерлась об меня щекой. В такие моменты я чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле, и никакая печаль не смогла бы тронуть моего сердца, пока она рядом. Ни частицы фальши не было в ее словах, ни движения, на малейшего намека на то, что в действительности Дина ощущает что-то другое.
Нет, ни о какой благодарности и речи не было, что бы ни пыталась доказать Никанора.
Это была любовь…

Часть 3. Антон, набережная канала Грибоедова

Было восемь часов, когда я наконец вышел из дома, еще с десяток раз обдумав и провентилировав в голове все мысли по поводу сегодняшнего вызова к Псовскому и предложению вновь сотрудничать с Отделом Снов.
После разговора в больнице я почти полгода не видел его. Разве что в Информационном Отделе доводилось слышать разговоры о распоряжениях «свыше», касающиеся и персоны моего бывшего начальника. Хотя иногда словно мурашками по спине приходило ощущение, что за мной наблюдают. Незримо.
Но был ли это он?..
А еще эта новость с напарницей… Почему дело, не требующее оперативного вмешательства, нуждается в разбирательствах сразу двух людей? А если я ошибаюсь и от нас ждут быстрого решения проблемы, тогда вообще ничего не понятно – я никогда не входил в группу чрезвычайного реагирования…
На набережной канала никогда не бывает мало людей, особенно по вечерам: тут тебе и жители соседних домов, и студенты-вечерники экономического университета, возвращающиеся после занятий, и вездесущие гости города с фотоаппаратами, желающие запечатлеть каждый клочок достопримечательностей. 
Таких, если встретишь на улице, узнаешь по взгляду: желание объять необъятное и серебристый, как в глазах Снов, детский восторг.
Души таких Петербург ловит сотнями, обкрадывая другие города, навек привязывает к себе невидимыми нитями судьбы, опутывает неощутимыми связями. Зовет светлой тоской по ажурным разводным мостам и старой архитектуре, по дождливой погоде и мягкому туманному сумраку вечеров, в который люди волей-неволей становятся ближе и ценнее друг другу.
Это самый затерянный город из всех, что я знаю. Самый мистический и загадочный. Когда-то давно я тоже угодил в его сети, приехав на учебу. Приехал – и остался навсегда…

…Возле моста с грифонами, как всегда, оказалось большое скопление народу, но фигуру Никаноры я приметил еще издалека. Она стояла чуть в стороне от огромных крылатых зверей с молочными круглыми фонарями над головами, и задумчиво смотрела в пустоту перед собой, облокотившими о парапет набережной. 
Ветер косыми росчерками вспарывал темную гладь воды в канале и уносился прочь, чтобы вернуться и резко спикировать вниз.
Поток людей обтекал девушку, как волна, наткнувшаяся на препятствие, не обращая никакого внимания. Длинные платиновые волосы свободно и неподвижно лежали на плечах, не беспокоемые движениями воздуха. Как будто Никаноры не существовало вовсе.
А потом я понял, в чем дело: она нырнула сквозь свет фонаря в реальность Снов. Поэтому прохожие и не замечали ее – для них у парапета набережной действительно было пусто. Максимум, на что способен в такой момент человек со стандартным порогом чувствительности к потустороннему, – заметить легкую рябь в воздухе или краем глаза увидеть смутный темный силуэт. Не более.
Я и сам удивился, что через полгода без тренировок смог заметить Никанору сразу.
– Привет.
– Посмотри туда… – негромко произнесла девушка вместо приветствия. На ее лице было написано выражение отсутствующего спокойствия, на грани медитации. Я проследил за направлением взгляда.
Пешеходная мощеная дорожка, высокая светло-желтая ограда экономического института с главными воротами, увенчанными золочеными пиками, и раскидистое дерево, растущее прямо среди парковки для автомобилей.
То и дело кто-то замирал с направленным на мост телефоном или фотоаппаратом; возле фигур крылатых зверей останавливались люди; десятки ладоней проскальзывали по гладким чугунным телам с облупленной краской. Со дня на день скульптуры собирались демонтировать на целый год для реставрации, и любителей успеть запечатлеть прекрасное было особенно много.
Всматриваясь в лица, я не увидел ничего особенного, когда внезапно взгляд скользнул по силуэту немолодой полноватой женщины с рыжими вьющимися волосами, что стояла у самого дерева, прислонившись к нему спиной. Наверное, цвет волос и привлек мое внимание – искрящиеся, будто металлическая проволока, они блестели в полумраке, ловя отсветы фонарей, и это выглядело магически, даже привлекательно.
И все-таки Никанора явно ожидала, что я замечу что-то другое. Ну, или хотя бы попытаюсь…
– Не вижу ничего необычного, – пожал я плечами.
Какая-то девушка с фотоаппаратом наткнулась на меня, пятясь назад в поисках лучшего ракурса для фотографии, испугавшись отпрянула, улыбнулась извиняющейся улыбкой. Я рассеянно улыбнулся в ответ, надеясь, что она не слышала мой увлеченный диалог с самим собой.
Невидимая Никанора справа усмехнулась.
– А так ты ничего и не увидишь. К тому же здесь слишком много народу. Ныряй, – она призывно махнула рукой.
…После почти полугодового перерыва оказалось сложно поймать это чувство, подцепить его, снова ощутить, как знакомыми покалывающими мурашками лежит на спине фонарный свет. Принять это сияние, раствориться в нем, позволяя разрушить себя и собрать во что-то новое, иное, не доступное простому человеческому взгляду.
Мир внезапно потерял краски, резко становясь темнее, теснее, пустыннее, словно надвинулся вдруг сверху непрозрачный матовый купол. Лишь светлая голова фонаря на той стороне дороги осталась неизменной и даже тянула, приковывала взгляд своей ослепительной, не рассеивающей сумрак белизной. 
Никанора обернулась, одаривая меня одобрительной полуулыбкой.
– Неплохо, Информационист Крайности.
По сторонам от нас, словно в замедленно воспроизведении, заторможенно и вяло двигались монохромные силуэты. Вода мятым бумажным полотном застыла, замкнутая берегами канала. Вода не имеет собственной энергии, она ее лишь поглощает. Как и многое неживое. Если взглянуть на фасады домов, в большинстве из них можно увидеть сейчас лишь черные просветы вместо окон, но там, где творилась история, где жили и чувствовали люди, где происходили не оставляющие равнодушным события, стены вбирают в себя жизнь.
Чем старше здание, тем более самостоятельным оно становится, приобретая характер, привычки, способ общения с хозяевами. За это мне всегда нравился исторический центр Петербурга – что за много столетий он сделался практически живым существом, впитав чужие судьбы. Говорят, для такого есть даже определенное слово – эгрегор, но я не слишком сведущ в подобных вещах.
Взгляд упал на тот берег, и я вздрогнул. Возле дерева, прислонившись спиной к шершавой коре, неподвижно стояла девушка. В легком, не по погоде, парящем платье в мелкий цветочек; волосы рыжим ореолом вспыхивают над головой. Ее силуэт был единственным, не растаявшим при прохождении через фонарный свет. А значило это только одно – мы находились в одной реальности…
– Она – Сон? – чувствуя, как сердце начало выдавать торопливый нервный бит, я торопливо потянулся к карману, доставая темные очки. Снам нельзя смотреть в глаза, они через них действуют, подчиняя себе сознание и волю. Высушивая все твое естество до дна.
Очки я нашел дома. Белая диагональная царапина, пересекающая правое стекло, напоминала о последнем зимнем дежурстве и о мальчике-подростке в переулке. Если бы не Отдел Снов со всеми их правилами, он мог бы получить шанс на вторую жизнь. Если бы не Отдел. Если бы не я…
С тех пор они не пригодились.
Никанора перехватила мою руку, останавливая.
– Это не нужно. Тут другой случай.
Я снова вскинул голову, глядя на другой берег. На отстраненном, не доступном пониманию, лице незнакомки плотной печатью лежал след глухой непробиваемой тоски.
Нас разделяла вода и толща неподвижного, густого в этом слое реальности воздуха, но пронзительно-чистый взгляд словно тонкой иглой прошивал пространство, заглядывая в самый дальний уголок нутра. Так смотрит только не связанная с телом Душа, поток чистой энергии и информации, не обремененный телесностью, заставляя тело отзываться разрядами белого искрящего тока.
Я мог поклясться, Никанора чувствует то же самое.
– Она каждый вечер сюда приходит, – негромко произнесла напарница. Ее голос заметно изменился, перестал быть монотонным, сделался глубже, будто проникнувшись… сочувствием. – Уже полтора года. Эта девушка спасла свою мать: пожертвовала необходимую ей почку, но во время операции что-то пошло не так, и она скончалась. Наши ребята заметили Душу во время постороннего задания. Кто-то из них догадался взглянуть сквозь реальность и сравнить друг с другом образы, которые увидел.
Я внимательно смотрел, не понимая, к чему клонит Никанора, а затем сознание как волной прошило догадкой, вспыхнула зеленая лампочка, обозначающая понимание. Рыжие пышные волосы, отливающие бронзой, неуловимая схожесть черт лица и эта взаимная заменяемость составляющих – либо душа, либо тело, – видимых каждая на своем уровне. Словно они не плотно подходили друг другу, а были лишь наскоро приметаны вместе скользящей тонкой ниткой.
Увидев озарение в моем взгляде, Никанора утвердительно качнула головой.
– Ты не задумывался, почему Сны выглядят людьми, хотя, по всем понятиям, уже не должны иметь ничего общего с материальной оболочкой?.. – и тут же ответила, не давая шанса опомниться. – Мы слишком тесно связываем себя с телом, в котором живем. Многие даже не задумываются о возможности другого состояния. Поэтому оказавшись свободным, человек некоторое время предпочитает выглядеть так, как привык видеть себя при жизни. И эта девушка…
– …душа, занявшая не свое тело, – произнес я. – Но… как такое возможно?..
– Если Затерянными чаще всего становятся люди, чья смерть оказалась не для кого не предвиденной: результаты несчастных случаев, ошибки судьбы, жертвы стихийных обстоятельств, то этот случай вне классификации. Мы выяснили: тот, кто имел возможность спасти другого ценой собственной жизни, не уходит легко. Душа этого человека цепляется за любую возможность остаться на Земле и часто, если оказывается достаточной сильной, может вторгнуться в чужую жизнь, перетянуть на себя чужую судьбу. Мы называем их Вернувшимися.
Если вдуматься, под их классификацию подходил и я. Просто я занял свое место.
– Почему вы не предпринимали ничего? Раз знали о происходящем? – спросил я.
Даже если этот случай не стандартный, ему же нашлось объяснение. Значит, следовал определенный алгоритм. Все, как принято у нас в Отделе, – причина и следствие, между которыми находится поступок. Почему же Отдел медлил с действиями?.. 
Никанора пожала плечами, зябко передернула ими, будто пытаясь стряхнуть с себя ауру слов.
– В таких случаях нет никаких возможных решений. Если душа, засевшая в чужом теле, окажется сильнее, то со временем она вытеснит первоначальную сущность в безвременье, а затем и погибнет сама, потому что нельзя долго продержаться на границе миров. Есть только один шанс спасти человека, чье место было занято, дать ему возможность перерождения, пока он еще здесь. То есть избавиться от материальной оболочки.
– Но ведь это же…
– …убийство, – закончила Никанора за меня.
Есть такой тип людей, масштаб мыслей которых не предполагает счастья отдельно взятого человека. Служители вечных, непостижимых истин, великого всеобщего блага. Демиурги местного разлива, стражи баланса сил, пренебрегающие маленькими погрешностями во имя великой цели. 
Для таких все окружающие – не живые существа, а так – цифры в столбце статистики на пути к намеченным достижениям. А к цифрам не принято проявлять хоть каплю сочувствия…
Я резко дернулся, намереваясь уходить. Если начальник считает, что я способен приложить руку к подобным вещам в нашей реальности, то грош цена его интуиции!..
Никанора поспешно ухватила меня за локоть, останавливая.
– Ты не дослушал меня, Антон. Есть другой метод. Он пока в теории, и мы не знаем, сработает ли такой ход. Но именно на него – и на тебя – надеется Псовский.
– Почему он считает, что я могу снова взяться за это?.. Что я снова начну работать на Отдел Снов? – поправился я.
– Потому что у тебя уже был опыт работы не по правилам, который закончился позитивно.
От обилия канцеляризмов в речи Никаноры мне стало неудобно. Немного жутко. Конечно, теорию удобно объяснять сухим и доступным языком, но за годы работы в Канцелярии я так и не смог привыкнуть, что вопросы чужой жизни и смерти решаются мимоходом, за чашкой чая, следуя определенным нормам, а не законам морали и простого человеческого сочувствия.
– И этот опыт чуть не стоил Дине жизни!..
– Без обид, Антон, но на его месте я бы не оставила в живых вас обоих…
Вот то-то и оно. Я повернулся, заглядывая в лицо навязанной Псовским напарницы, пытаясь угадать в сведенных бровях и напряженных плотных губах скрытые мысли. А также подцепить ту болтающуюся сумеречную вуаль узнавания и сдернуть ее с девушки.
Худая и тонкая, по-прежнему выглядящая старше своих лет: не внешностью – взглядом, повадками… ощущением самой себя. Серебряные волосы, струящиеся по плечам, лунная прозрачная кожа и эта плавная, занудная мягкость движений, очень напоминающая мне кого-то…
Никанора выжидающе косилась на меня, как будто для нее имела значение моя реакция, и за то время, пока я смотрела на нее, неоформившийся вопрос наконец прояснился у меня в голове.
– То есть ты хочешь сказать, что Псовский заранее знал исход той истории с Диной? А оттого и… принял решение?.. 
– Да, Антон, – с сожалением покачала головой Никанора. – Безопасник Звягинцев не промахнулся в тот вечер. Целью той охоты была вовсе не Дина. Тогда мишенью должен был стать ТЫ. И стал.
– Но зачем?.. Жертвовать чужими жизнями… во имя… чего?
– Он вовсе не злой человек, Антон. Хотя некоторые его решения попахивают цинизмом.
– На грани жестокости…
Видя, что разговор начинает сворачивать не туда, Никанора спохватилась.
– Он просто хотел дать тебе спокойной жизни, которую ты заслуживаешь. Думаешь, Псовский просто так столкнул тебя с Гердой Суваровой? Думаешь, информаторам Отдела больше нечего делать, кроме как учить новичков? Он хотел, чтобы ты выбил из себя воспоминания о своей невесте.
– Почему это его беспокоило? – неприязненно поморщился я.
Меня поражало, насколько подробно Никанора ознакомлена с моей личной жизнью. Она явно говорила от своего лица. Сложно поверить, что перед встречей кто-то дал ей настолько подобный инструктаж – подобные вещи в личные дела не пишут. Разве что напутствовать ее мог лично сам шеф.
Опять странная, непонятная связь между ней и руководителем Отдела…
– Потому что каждый из наших сотрудников подчиняется определенным правилам. А что как не любовь было создано для того, чтобы заставлять людей пренебрегать системой?.. Но ты никогда не полюбил бы ее так, чтобы пересечь черту. Это было ясно как белый день. Но кое в чем мы все-таки ошиблись…
– В человеческих чувствах, – нехотя сказал я.
– Точнее, в их значении для нашего дела, – подхватила Никанора. – За все время работы мы никогда не учитывали фактор человеческой воли и привязанности. Ты сумел найти подход к Дине во время вашего первого контакта. Благодаря тебе она держалась столько времени и не сорвалась, не натворила глупостей. В конце концов, именно ты вытянул ее обратно, подарил новую жизнь. Ты умеешь работать с душой человека, ты видишь их страхи и надежды…
При словах «с душой» меня передернуло. Дурацкий каламбур. Все в Отделе так или иначе работают с душами. Частенько не проявляя при этом ни капли собственной.
– Подумай о том, сколько людей ты мог бы спасти, сколько судеб изменить. Сколько ошибок предотвратил бы, Антон… – голос Никаноры упал, и она подняла глаза, оборачиваясь. Впервые за все время нашего разговора она смотрела прямо на меня.
– И теперь он ждет помощи. Чтобы я вернул должок за подаренную мне любовь. И что он хочет, чтобы я сделал? – вконец обескураженный, спросил я, имея в виду, конечно, Псовского и его план.
Я вспомнил больницу и наш разговор в первый день, когда я узнал, что Дина вернулась к нормальной жизни. «Редчайший случай!.. Вы, ребята, тут всех на уши поставили!..» Тогда мне казалось, что за этими словами не скрывается фальши. Что начальник в кои-то веки сам убедился в ошибочности своих расчетов, в возможности выхода за рамки базовой теории перерождения. Я думал, что возвращение Дины – чудо, внезапный дар с небес, но оказалось, что все это было заранее просчитано им и выверено. Чтобы добиться другого…
Никанора продолжала, как бы не замечая замешательства на моем лице.
– Есть один возможный способ: уговорить Душу добровольно вернуть занятое ею место и уйти на Перерождение. Но это будет очень нелегко. Я тебя предупреждаю. Во всяком случае, я не требую твоего решения прямо сейчас. У тебя еще остались два законных дня.
Я не смог удержаться. Они отлично знали, куда стоит давить, чтобы вызвать во мне жалость. Однажды, больше двух лет назад, при принятии в Отдел, я уже заложил этим людям свою совесть, и за время хранения они успели изучить все ее нюансы.
– Хорошо. Я согласен.
Никанора улыбнулась, внезапно с какой-то особенной искренностью.
– Спасибо, Антон.
Глядя в эти горящие надеждой глаза, я неожиданно почувствовал себя неудобно, будто пообещал выполнить то, что было мне не под силу. Хотя, если смотреть правде в глаза, то именно такое обещание я только что дал. Без единой гарантии…
Я торопливо отвернулся, ловя и соскребая с асфальта сияющее покрывало фонарного света. Чтобы шагнуть внутрь и очутиться уже в нормальном, привычном, «нашем» мире, наполненном красками и жизнью.
Но все-таки обернулся, не удержавшись от еще одного грызущего вопроса:
– Никанора, скажи: отчего всегда такие сроки? Это его любимое число или, может, какой-то особенный ритуал? Я не понимаю…
Девушка усмехнулась, привычно задирая левый уголок губ.
– Он неспроста всегда дает на размышления три дня. Три дня – это как в перерождении: у тебя есть ограниченный промежуток времени, чтобы принять решение, проститься с прошлым. После этого будущее постучится в твою дверь…

Часть 4. Алена; Дина, набережная Обводного канала

Сначала было ощущение щекотки. Зудящее покалывание шло от кончиков пальцев на ногах, медленно поднимаясь выше и выше, отдавалось приятным теплом, пока не достигло наконец сердца. Тогда я почувствовала, как что-то большое и тяжелое отделяется от меня, оставаясь внизу, развела руки, оттолкнулась – и взлетела.
И тут же прозрачный поток подхватил, неведомая сила потянула ввысь, мир замельтешил вокруг, заставляя невольно зажмуриться…
Чтобы понять, что движешься, нужны ориентиры. Но когда я открыла глаза, вокруг было темно. Будто разом во всем городе погасли фонари, скрылись огни в окнах и сделалось черно и сине, и я осталась одна, наедине с густой майской ночью где-то в звенящем от холода космическом пространстве.
Я осмотрелась – именно осмотрелась, ведь ощущение материальности еще пребывало со мной, несмотря на необыкновенную «летучесть», но ничего не увидела, кроме далеких плывущих в темноте огоньков.
«Набережная? – пронеслось в голове. Светящиеся точки походили на скользящие по воде блики. – Или речной вокзал?..»
Не успела я поразмыслить над этим, как вернувшийся безветренный порыв закружил и ринулся вниз, увлекая за собой. Я летела подхваченным осенним листком и к собственному удивлению не чувствовала ни страха, ни тревоги, только будоражащее мысли любопытство. Казалось, происходящее – сон, в котором я хозяйка, и если захочу, то он исчезнет, рассеется, пойдет по другому сценарию...
...Все действительно исчезло. Темнота неожиданно поредела, выцвела до вязкого кисельного тумана, ватными клочками разбросанного в воздухе, и я очутилась посреди улицы.
Вокруг заводными фигурками медленно двигались люди, смешно задирая ноги перед каждым шагом. Серые, монохромные, похожие на ожившие манекены или актеров театра теней. Встречные машины беззвучно проскальзывали по полосе, оставляя в воздухе цветные тающие росчерки. По-прежнему было мутно, близоруко, и это вселяло в душу зыбкое осознание уязвимости. А еще было тихо. Звеняще, до пустоты, до щемящего, грызущего чувства вакуума под ложечкой. 
Свет фонарей стылыми лужами разливался под ногами, сверкающей, холодной, физически ощутимой ртутной рекой. После беззвездной непроглядной ночи он казался особенно странным и ярким, непривычным. 
Внезапно стало странно. Не страшно — неуютно, неловко, и пришло ощущение, что все не очень похоже на сон, слишком... реально. Захотелось проснуться. Как от ночного кошмара, когда с каждой секундой надеешься выплыть наружу, но становишься беспомощным, не способным даже пошевелить ладонью. 
...Пространство снова забрало туманом, улица потускнела, покрывалась плотной, шелково струящейся темнотой, вытянулась. Не чёрная дыра, а тоннель, коридор, освещенный вдалеке сияющей пульсирующей точкой. 
Мир подернулся, стремительно теряя краски, меня снова потянуло вперед неведомой силой, и мелькнула мысль – ужасная, сковывающая тело: я боюсь того, что там, за краем, и не хочу. Не хочу этого!.. Потому что это навсегда. 
Фраза отчаянно колотилась в голове, когда я заметила их, неожиданно прояснившихся из общей безликой толпы. Молодая женщина в бежевом плаще и девочка лет шести-семи в забавной красно-клетчатой ветровке со стоячим воротничком, из-под которого виднелся высоко задранный к небу смешной подбородок с ямочкой.
Они стояли возле витрины продуктового ларька и выбирали мороженое. 
Пролетая мимо, я сделала отчаянный рывок, вложив в него весь свой страх, непонимание, желание остановить этот непонятный переход в никуда... В какой-то момент все окончательно потемнело перед глазами, затем угол зрения сместился, откатился на непривычную высоту в половину моего роста. 
Теплой волной прошило: от макушки до пят, крепко прижало к земле. Призрачный занавес спал, окружающее снова зашевелилось, заиграло привычными красками, звуками, наполнилось запахами. И к собственному удивлению я обнаружила себя стоящей возле того же ларька. 
Это был Обводный канал. Торговый центр возле серенькой невзрачной трамвайной остановки. Женщина в плаще обернулась, улыбнулась, пытаясь скрыть усталость опущенных уголков губ. Спросила негромко, но явно уже не в первый раз:
– Какое мороженое хочешь? Давай, решай скорее...
– Оба, – машинально повторила я последнее, что вертелось на языке, чувствуя виноватую улыбку. И сама не поняла, почему вдруг так сказала. И почему решила, что молодая женщина, только что стоявшая здесь с ребенком, обратилась ко мне. А потом опустила глаза... 
В руках у меня была затасканная, растянутая, явно любимая игрушка-собака. Волосы, собранный в два тонких хвостика, кончиками мазнули меня по щекам. По внутренним ощущениям это была я. 
И в то же время не я вовсе...

* * * 

Кинотеатр на набережной Обводного канала был нашим с подружками любимым, и не потому, что именно в него мы завалились веселой смеющейся компанией на первом курсе, едва познакомившись друг с другом. 
Город здесь приоткрывался. Оттягивал с себя за угол толщу исторического одеяла, менял лицо, разглаживая старческие морщины, словно разом сбрасывал с себя несколько эпох. И мне нравилось это. Такая его... многогранность...
Я выбежала с закончившегося сеанса в одиннадцать. Солнце уже зашло, лишь тонкая красновато-оранжевая полоска тянулась над горизонтом. Поднялся ветер, и я тут же подняла воротник, поплотнее укутываясь в шарф. 
Достала из сумочки телефон, сверяясь со списком оповещений – все это ерунда, несколько уведомлений в Инстаграме, заявка в друзья от кого-то неизвестного, лайк под фото ВКонтакте, несколько сообщений в беседе одногруппников. 
Можно пролистать потом, сидя в трескучем, еще полном людей вечернем вагоне метро, ловя периодические пробелы связи, сонно покачиваясь на скамейке, чувствуя дремоту и мягкое воркование музыки в наушниках... 
Одно из сообщений оказалось особенным. Герда Суварова. Куратор группы информаторов и лично моя наставница. Правда, увиделись мы с ней в первый раз при не совсем подходящих обстоятельствах. Я тогда была... Нет, не Сном, не Затерянной, мне не нравилось употреблять определения Отдела по отношению к себе. Я тогда... не была. 
В тексте смс, частично выплывшем в окошке уведомления, говорилось, что она заскочит где-то через час обсудить какие-то очень важные новости. Новости... 
…Я еще раз взглянула на экран телефона. Странно, от Антона не было вестей. Обычно он всегда звонил или писал, если дело касалось чего-то срочного. 
Вместо того, чтобы сразу пойти в метро, я завернула за угол торгового центра, в мелкую фастфуд-закусочную. Несмотря на практически неприметный с улицы вход, напитки здесь умели готовить на славу. Давненько меня здесь не было. И мысли с последнего посещения в голове бродили абсолютно непохожие. 
Полгода назад, когда я только пришла в Канцелярию, случившееся казалось очень реалистичной, очень странной, максимально похожей на реальность, но все же игрой. Постановкой. Декорациями для съемок фантастического кино. И это само уже было НОВОСТЬЮ – большой, необъятной, сложной.
Если б не состояние Сна, не те четыре дня, прожитые в одной из параллелей невидимого мира, я бы никогда не смогла поверить случившемуся. 
Но тогда не было времени и сил отличить правду от сказок. Не было реальности в целом. Были мир и я в нем, разобщенные друг от друга, и тоска, непонимание, желание выжить.
Сны… Живые души мертвых людей. И тайная организация с насмешливым названием «Небесная канцелярия», владеющая секретами, о которых другие даже не подозревают. 
Канцелярия подразделялась на несколько отделов. Отдел Информации дробился еще на более мелкие группы: аналитики, группа приема и передачи заявок, группа Информаторов-координаторов и работники Архива. 
Заявки о появившихся в городе Снах частенько поступали от наших сотрудников, заметивших что-то подозрительное поблизости от дома, и от дежурных, топчущих районы по какому-то особенному, не известному мне графику. 
Заявки передавали в обработку координаторам, и после, когда были согласованы и уточнены все детали, на место появления Сна выезжал оперативник – Ловец… 
Я и раньше читала нечто подобное: про загробное существование души и перерождение ее в различных слоях реальности, но тогда это казалось... несовместимым с обыденностью. 
Однажды я из любопытства залезла в интернет и нашла там номер нашей горячей линии. 
Официально тот принадлежал компании, занимавшейся поставками канцтоваров (да, чувство юмора у того, кто это придумал, явно было). Просто не всякий знал добавочный код к номеру телефона. Я вот знала. Несмотря на то, что я все еще находилась на стадии обучения, разница с ощущением мира полгода назад и сейчас казалась колоссальной. 
Так все тогда случилось: как метеорит, прилетевший с неба прямо на голову моим спокойно пасущимся динозаврам. 
А потом все как-то само собой пришло в норму. Наладилось.
Теперь я помогала Герде перебирать, проверять и относить в Архив отчеты оперативников, а также занималась изучением аналитических наук и статистики, что, впрочем, давалось мне не так уж легко, но я чувствовала некую ответственность за себя как нового сотрудника Канцелярии и продолжала грызть гранит знаний с не спадающим усердием. 
До более серьезных занятий меня пока не допускали. Да и вряд ли допустили вообще. Антон бы не позволил, чтобы меня определили в группу младших оперативников, помогающих разбираться с активными задачами в отношении Снов. 
Их работа была самой опасной – хотя, возможно, и не единственной значимой для общего дела. А все из-за риска Опустошения при зрительном контакте с нуждающимися в энергетической подпитке Душами. 
Впрочем, я могла бы поспорить, что не только Антон оказался против моего нахождения в Отделе Снов. Все из-за зимней истории. 
Той самой, перевернувшей мой мир…
Возможно, мне еще не хватало имеющихся у них знаний и опыта, чтобы оценить, насколько этот случай вне классификации был уникален. 
Для меня это возвращение к жизни было чудом. 
Для сотрудников Отдела – чудом с точки зрения существования явления. Поэтому я чувствовала, что меня берегли… 
Я задумалась, не заметив, как кофе остыл. Я с сожалением обняла обеими ладонями черным картонный стаканчик и вдохнула испаряющийся запах соленой карамели и сливок. И сделала шаг в сторону, собираясь направиться в сторону метро…
…Словно из ниоткуда с левой стороны от меня возникла фигура девушки – я заметила ее за доли секунды, но отходить от столкновения было уже поздно. Зажмурившись, я вжала подбородок в намотанный несколькими слоями шарф и испуганно сжала стаканчик с кофе, который вот-вот должен был оказаться на куртке незнакомки. 
Я уже приготовилась извиняться, но… ничего не произошло. Я удивленно распахнула глаза. Рядом никого не было. Более того – никто не шел мимо или навстречу. Девушки, с которой мы вот-вот должны были влететь друг в друга, не существовало. 
Я огляделась. Мимо остановки, в обманчиво опасной близости к пластиковому козырьку крыши, пронесся светящий огнями трамвай. Вереница машин выстроилась в очередь перед красным светофором. Несколько человек разминулись в дверях транспорта; створки хрустнули и снова сошлись, и большая железная рыбина двинулась дальше по рельсам, искря контактной дугой проводов. 
У киоска, торгующего мороженым, стояли двое: молодая женщина с девочкой. Светло-кремовый плащ и кокетливая фетровая беретка против яркой клетчатой ветровки покроя «летучая мышь». Высокие сапоги на каблуке и детские бордовые лакированные ботиночки. Капроновые блестящие колготки – и детские шерстяные, с цветочками. Девочка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Кажется, она очень хотела поскорее заполучить заветную сладость. 
Женщина с дочкой о чем-то едва слышно переговаривались. Я улыбнулась. Было в них что-то похожее, неуловимой вуалью накинутое поверх силуэта маленького человечка и большого. Как бывают похожими только части единого целого. 
Никого подозрительного, кто бы мог только что пролететь мимо меня и чуть не сбить с ног. Никого подозрительного и заметного для всех окружающих… 
Я прищурилась, как тому учили в Отделе: чуть расфокусировав взгляд, концентрируя внимание на периферических точках по обе стороны от меня и при этом удерживая картинку перед собой не расплывшейся. 
На самом деле видеть Сны вот так — вскользь, в виде едва заметной промелькнувшей тени – способны многие. Лишь в Небесной Канцелярии учили, как смотреть на мир так, чтобы тайное стало явным… 
У меня не всегда получалось увидеть ее с первого раза, приходилось слегка подтягивать уголок глаза, как бы расфокусируя на секунду зрение. 
Тут же мир озарился цветными вспышками. Разноцветное сияние концентрировалось над головами людей, чуть пульсируя в такт ударам сердца. Буроватая усталость, накопленная к вечеру пятницы, серые ошметки раздражения, голубоватые потоки ожидания чего-то от грядущих выходных, розовые следы улыбок и зеленоватые облачка дремоты. В Отделе эти разноцветные огни называли аурами.
Только взглянув на оттенки цветов в ней, уже можно было многое рассказать о характере ее обладателя.
Рядом с молодой мамочкой с дочкой стояла девушка.
Со стороны казалось, будто она просто замерла возле витрины, вглядываясь в цветные картинки с изображениями рожков и вафельных стаканчиков под бликующим стеклом. Полубоком к дороге. За прикрывающими лицо волосами я не могла разглядеть ее черты, но даже издалека было заметно, что она хороша собой: кудрявые золотистые волосы до середины спины, узкие плечики, тонкие изящные руки в забавных длинных замшевых перчатках желтого цвета. Идеально ровная осанка, как у воспитанниц института благородных девиц позапрошлого века. Но при этом доверительная и ненарочитая мягкость движений и милая привычка наклонять голову к плечу в задумчивости. Оставалось в ней что-то детское, непосредственность, которая если не исчезает у взрослых с годами, то остается с ними на всю жизнь. Такие интуитивно хорошо ладят с детьми и профессии выбирают очень добрые: учитель, детский психолог, воспитатель… 
Мне стало жаль ее. 
Я остановилась, всматриваясь в колкую водяную морось, сыплющуюся с неба, в которой красными и желтыми огнями отражались по дорогам габаритные огни автомобилей. 
«Хоть бы мне показалось. Пожалуйста…»
Я почувствовала невольную дрожь. К одной вещи в Небесной Канцелярии я все никак не могла привыкнуть: к тому, что жизнь и смерть рука об руку ходят по улицам города, и это не просто красивые слова или оборот речи. К встречи с живыми душами, готовыми к Перерождению. Такими, как эта девушка. 
Сейчас она обернется, откинет со лба прядь волос, и я увижу мерцающий серебристый блеск в глазах, вобравший в себя клочки неоновое сияние вывесок и человеческой энергии. Это необратимый процесс. Как газ занимает весь предоставленный ему объем, как сухая губка впитывает воду, так и Сны поглощают частички витающих в воздухе чужих чувств: обид, радостей, желаний, страхов, надежд, тревог. До тех пор, пока сознательно – или нет – не перешагнут черту, попытавшись забрать то, что им уже не принадлежит, – живую силу другого человека…
Вот она, неизвестная причина многих несчастных случаев, что всегда происходят так необъяснимо, нежданно. Непредвиденно. Внезапное ухудшение самочувствия, обмороки, помутнение сознания, а дальше — остановка сердца, причины которой не найдут врачи, как ни пытайся. Лишь на энергетическом плане черной дырой зияет кромешная пустота на том месте, где раньше светилось жизнью сияние непрожитых лет. 
И никакой спасительный амулет-накопитель не поможет. 

…Она действительно обернулась: через плечо, вскользь, неопределенно посмотрев куда-то назад, словно откликнувшись на неслышный зов. Я замерла, стараясь не привлекать внимание. Маловероятно, что Сон зацепит меня в толпе. Большое количество людей дезориентирует их, не давая сконцентрироваться на ком-то одном. Но девушка почти тут же отвернулась, снова прилипнув взглядом к витрине. К витрине или…
Женщина в плаще положила сдачу в кошелек, взяла девочку за руку, и обе направились в сторону входа в метро. Девушка-Сон встрепенулась, как будто опомнившись от долгого забытья, и двинулась следом, практически не отставая от ребенка. 
Я испуганно застыла возле рекламного щита трамвайной остановки. Мне рассказывали о таком. Когда Сон, обделенный энергетическими запасами, присматривается к кому-то в потоке проходящих людей, липнет к нему, чтобы после в подходящий момент выпить жизненные силы, оставив только пустую материальную оболочку. 
Признак агрессии номер четыре по классификации. Опасная сущность. Дело плохо…
Забыв про свои планы, я поспешила за ними, на ходу доставая из кармана телефон и ища в записной книжке дежурный номер Информационного Отдела. Если все именно так, как я предполагаю, мне не справиться одной со Сном, намерившимся совершить Опустошение. И ждать нельзя… 
Очередь у эскалатора на спуск медленно покачивалась, переступая навстречу выезжающим плоским ступенькам, и меня оттеснили назад. Обводный канал. Отражающийся свет под потолком, красные арки, глянцевая плитка на полу, настенное панно из стеклокерамики, изображающее канал таким, каким он выглядел в конце девятнадцатого века. 
Одна из новых станций в мистическом месте, которое еще Бродский называл «полным потусторонним миром». Все-таки в этом он был прав…
Я успела только спуститься с лестницы к платформе, когда заметила в мелькающей толпе женщину с девочкой, заходящих в распахнутые двери вагона.
Я остановилась у нижней ступеньки лестницы, глядя на вагон. Двери уже захлопнулись. Состав готов был покачнувшись нырнуть в тоннель, все набирая ход. Еще несколько секунд я видела через стекло молодую женщину в плаще. Та читала что-то с экрана мобильного телефона, по ее лицу блуждала рассеянная улыбка. Свободной рукой женщина крепко сжимала ладошку стоявшей рядом… нет, это была не маленькая девочка в красных ботиночках и смешной клетчатой ветровке. 
Рядом стояла девушка-Сон. Теперь я видела ее так же отчетливо, как если бы она оставалась живым человеком – одним из многих, спешащих этим вечером по домам и волей случая собравшихся в одном поезде метро. 
Девочки нигде не было. Ни рядом, ни вообще в этом вагоне. 
Я вынырнула из реальности Снов, вернув зрению прежнюю, привычную способность видеть окружающее. Силуэт девушки подернулся тонкой непрозрачной пленкой и исчез.
На ее месте стоял ребенок, крепко цепляясь за мамину руку. 
Я ничего не могла понять. Ведь только что обе были здесь, и я ВИДЕЛА их одновременно... А теперь… как взаимозаменяемые…
В кармане тихонько тренькнул мобильник, и это вывело меня из оцепенения. Я еще раз взглянула на экран, посреди которого застыл открытый контакт. Я нажала на вызов и поднесла телефон к уху. Длинные монотонные гудки сильно разнились с гулким частым биением сердца, отдающимся где-то под горлом. Наконец на том конце линии послышалась возня. 
– Алло. Отдел Информации? Стажер Кукушина. Дежурный, доношу сведения…

Часть 5. Алена

Мы познакомились со Славкой случайно. Про такое обычно снимают фильмы, но чаще – рассказывают как анекдот в веселой компании. 
Говорят, учитель приходит, когда ученик готов…
В тот день я с самого утра катастрофически опаздывала и готовой ни к чему не была. Точнее, была, но к другому.
За день мы договорились встретиться и обсудить стажировку в центре психологической помощи. Договорились на четырнадцать часов. Услышав долгожданный звонок от куратора, что меня приняли и теперь осталось только обсудить график работы, я радостно закивала. Потом опомнилась:
«Да-да, все хорошо. Удобно. Конечно. Четырнадцать? Буду, отлично, принято…»
Утром в моей голове все смешалось. И «четырнадцать часов» превратилось в отложенное и далекое «четыре». Поэтому, когда сидя дома в носках и пижаме за просмотром сериала я вспомнила про телефонный разговор и подсознанием ощутила подвох, меня охватила паника. 
До назначенной встречи оставалось сорок минут. 
…Еще через пять я вылетела из подъезда, торопливо застегивая куртку. Концы впопыхах накинутого шарфа развевающимся желтым знаменем летели позади. 
На переходе через центральный проспект я протиснулась в первые ряды и нетерпеливо переминалась на месте в ожидании, пока загорится зеленый свет. 
Внезапно я услышала испуганный женский вскрик. Парень, стоявший в нескольких метрах позади меня, вдруг покачнулся и безвольным кулем осел на дорогу. 
Я увидела это сама – кадр за кадром, как замедленное видео, и почувствовала, что сердце в груди подпрыгнуло и зашлось учащенным ритмом. Внутри разлился жар, мигом обдав голову. Сделалось душно, непонятно и как-то вдруг нереалистично – словно не могло такого происходить на современных улицах, как будто моя душа на короткое мгновение вылетела из тела и мне показывали кино про саму себя. 
На тот момент я только недавно прошла курс первой помощи для волонтеров поисково-спасательного отряда, и сердце мое полнилось наивным романтическим убеждением, что в случае чего я не растеряюсь и смогу взять контроль над любой ситуацией так же, как нас тому учили. 
Но на деле же первым, что я почувствовала, был страх. Растерянность. 
Я кинула быстрый взгляд по сторонам. Как там нас учили. Первый этап: командуешь себе «На месте стой! Раз-два!». Нужно оценить степень опасности для себя. 
И, наверное, свое желание ввязываться в очередную историю. 
Глупо, конечно. Как глупо. Мы не на поле боя и не в чрезвычайной ситуации, когда не знаешь, чего ожидать: что земля поедет из-под ног или стена дома вдруг поползет, обваливаясь, навстречу. 
Я стиснула незаметно кулаки, пытаясь собрать в себе остатки уверенности. В группе собравшихся уже мелькнуло несколько телефонов. Люди любят трагедии, оно заложено в нас природой. Это как эстетика отвратительного, и «Боже, пронесло, тьфу-тьфу-тьфу, спаси и сохрани!..» — радость, что твоя шкурка в этот раз не подгорела. Порой достаточно даже не катастрофы – простой неприятности, чтобы у некоторых она еще долго не сходила с языка, пока не доберется из уст в уста до всех знакомых. 
Парень лежал посреди тротуара неподвижный, щуплый, какой-то весь даже хрупкий в этой безмолвной оцепенелости. Светлая челка опрокинулась назад, открывая высокий лоб. Глаза закрыты. 
Я почувствовала колкие, буравящие меня взгляды, когда столпившиеся вокруг неподвижного молодого человека люди заметили на моих руках синие медицинские перчатки, которые я достала из кармана. 
– Вы ведь ему поможете? – спросила с надеждой и любопытством какая-то школьница. Впрочем, не намного младше меня самой.
Воздух словно стал вязким, лип к ногам, не пуская вперед. Почему-то плохо воспринимались движения по сторонам, только отчетливо виделись впереди пригнувшиеся спины. 
Я прошлась взглядом по лицам окружающих. Многие отводили глаза, прятались, отворачивались, пытаясь отодвинуться дальше за спины. Но не уходили. 
«Что с ним произошло?..»
«Я видела, как он упал. Шел-шел, и как подкосило…» – я слышала обрывочные фразы. 
«Я где-то слышал, что сердце может остановиться вот так, просто посреди улицы. И никто ведь даже не обратит внимания. Подумают, что пьяный…»
Только одна девушка не дернулась, когда я посмотрела на нее. И молодой человек протиснулся из задних рядов, вопросительно заглядывая мне в глаза. 
– Подойдите, пожалуйста, мне нужна ваша помощь. Встаньте сзади, чтобы мне никто не мешал. 
Я кивнула девушке, уже сжимавшей в руках телефон. – Ожидайте. 
Тротуар был усыпан мелкой крошкой реагентов, но в стороне, ближе к бордюру, еще гнездились редкие сероватые кучки неубранного снега. Я опустилась на колени перед парнем, осторожно взялась за плечо, потормошила. 
– Что с вами? Вам помочь? – произнесла, делая упор на громкость.  
Вообще никакого ответа. 
Я уперлась локтем в землю, наклонилась ниже, прислушалась. Щеку щекотнуло дыханием, грудная клетка спокойно вздымалась и опадала. Раз, два, три… Парень был без сознания. Сердце работало. 
Я чувствовала затылком прожигающие любопытные взгляды и поэтому до десяти вдохов досчитала вслух, чтобы не пугать окружающих тишиной. Затем выпрямилась. Стабильно. Это уже неплохо…  
– Вызывайте скорую. Мужчина, примерно двадцать пять лет, без сознания. Как вызовите, доложите…
Договорить я не успела. 
Пострадавший возле моих ног вздрогнул, видимо, инстинктивно попытавшись отползти в сторону. 
Обычно обмороки длятся от нескольких секунд до одной-двух минут. Неужели прошло так мало времени? По моим ощущениям эта минута растянулась в вечность…
Уже нехилая собравшаяся за спиной и вокруг толпа охнула и облегченно выдохнула, и этот звук как волной прокатился сквозь меня, сбрасывая выросшую между мной и миром загородку. 
Парень резко распахнул ресницы и воззрился сначала на меня, оказавшуюся близко к его лицу, потом на синие перчатки у меня на руках. Правая бровь удивленно поползла вверх. Я неловко улыбнулась, чувствуя, как улица из мутного туннеля превращается в обычный оживленный и не слишком солнечный полдень. Звуки постепенно возвращались, как будто из ушей вытащили затычки: гомон людей, перешептывания, гул машин, проезжающих по проспекту. Ветер. 
Показавшиеся пронзительно-яркими голубые глаза в упор смотрели на меня. Я подавила в себе желание отвернуться от слишком прямого взгляда и рывком поднялась с колен, выпрямилась, отряхнула испачканные джинсы. Снова наклонилась подхватить с тротуара рюкзак. 
Что дальше-то? Можно уходить?.. 
Краски тоже становились ярче. Малиново-розовое пальто возникло впереди обзора. 
– Так мне звонить или… как? – спросила девушка, держа в руках мобильник с набранным номером 103. 
– Ни в коем случае! Со мной уже все в порядке, голова просто закружилась. Расходимся, господа и дамы. Расходимся!.. – парень неловко сел, опершись рукой в асфальт и выставив перед собой раскрытую ладонь. «Все ок». 
Действительно, живчик из живчиков. Он уже потирал ушибленный затылок, улыбаясь всем успокоительно и уверенно. Народ, поняв, что никакого зрелища не будет, стал медленно разбредаться. 
Я смущенно растянула губы – на меня уже никто не обращал внимания – и развернувшись, зашагала прочь. В голове стоял сумбур. Сердце по-прежнему нервно подпрыгивало в груди. Нужно успокоиться. Зайти в кафе, сесть за столиком у окошка, заказать кофе… 
– Девушка, ну подождите, куда вы так спешите? 
Парень догнал меня за углом дома. Запыхавшийся, но уже вполне уверенно стоявший на ногах. Но я все равно испугалась, что он снова грохнется в обморок и все придется повторять заново. 
– Куда вы так торопитесь, я ведь даже не успел сказать вам спасибо!.. 
Он улыбнулся одно половинкой рта, но при этом улыбка не показалась мне кривой или неприятной. 
Выбравшееся из-за февральских туч солнце светило незнакомцу в лицо, он щурился, но я все равно заметила, что глаза у него на самом деле особенные – очень яркие, насыщенного голубого цвета. Значит, мне не показалось из-за стресса. 
Я остановилась, держа одну руку на ремешке сумки, перекинутой через плечо. Перчатки снять забыла. Вот дуреха… 
– Вячеслав, – воспользовавшись моим молчанием, представился молодой человек. Он не переставал улыбаться.
– Это такой новый способ познакомиться? Простите, я спешу. Я очень рада, что все хорошо закончилось…
Я развернулась, собираясь закончить разговор, но Вячеслав ловко перехватил меня за рукав пальто, останавливая. 
– Пожалуйста, не могу же я просто так дать вам уйти и не отблагодарить. 
– Не стоит. Я это делала не за благодарность, – сказала я и смутилась резкости ответа. Зачем же так?.. Растерянность грохотала в голове, мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Как-то так все сумбурно получилось. Фарсово… Скомканно… 
Взъерошенный героизм ощетинился неудовлетворенным колким шариком, и я разозлившись раздосадованно одернула саму себя. Как ты смеешь так думать? Ведь это невероятное везение, что с человеком все хорошо, ничего серьезного не случилось. Ты могла прийти на помощь – и сделала ту самую толику, что была необходима. Сиди радуйся!... 
– Ну, я должен теперь как минимум нарисовать ваш портрет и посвятить вам пару гениальных полотен. Я художник, – наверное, моя упрямая необщительность смущала Вячеслава. Впрочем, особо ущемленного вида он не производил. Он производил… вид того, кто привык держать всю ситуацию под контролем. 
Я тяжело выдохнула и почувствовала, как плечи наконец расслабленно поползли вниз.
– Художник?
Внезапная смена разговора в новое русло окончательно выбивала из колеи. 
– Да, у меня здесь мастерская наверху. Ну, и комната по совместительству. Эх, вот говорили друзья, не будешь выходить, сопреешь в этой своей комнатушке. А я их не слушал. А теперь вышел на улицу, и голова так закружилась. Еще повезло, что башкой не сильно приложился. («Там снег был,» – пробормотала я.) В общем, я не знаю, что бы без тебя делал. Честно. 
Припечатал. 
Вячеслав слегка усмехнулся, заметив, что я поморщилась на его «ты». 
– Можно просто Слава. А мне как тебя звать, спасительница? 
– Алена. Только не говори, что Просто Алена.  
– Пойдем в кафе, Алена? – предложил Слава, махнув рукой на витрину ближайшей кондитерской.
«А может, это было бы и неплохо… Проследить за ним. Хотя бы полчасика. Вдруг снова что-то случится…» — подумала я, набирая смс куратору. «Простите, случились непредвиденные обстоятельства, не могли бы мы перенести встречу…» и т.д. и т.п… А вслух спросила: 
– Как ты себя чувствуешь? 
– Да все ок, – отмахнулся парень. – Не переживай. Реально краской надышался. 
После я еще много раз слышала это его несерьезное, рассеянное «все ок». Славка оказался студентом, практически моим ровесником – учился на втором курсе в Академии художеств имени Репина на Васильевском острове и был младше меня на год, но жил самостоятельно, в гулкой, светлой мансарде. Имел за душой несколько мольбертов, ящик с художественными принадлежностями и замашки мечтательного трагика, у которого если в искусство – то всем существом, если чувства – то только настоящие, всем сердцем. 
Он чрезвычайно гордился своей шаткой неустойчивой самостоятельностью, учебой по вечерам, ночными сменами барменом в клубе под окнами и рисованием в светлые часы суток под распахнутым окном. 
Действительно ли дело было в его самоощущении и уверенности или сказывались какие-то природные качества, но Славка выглядел взрослее и старше своего возраста – лет на двадцать пять. И со мной и с немногочисленными друзьями-приятелями вел себя спокойно, но как будто слегка покровительственно. 
Говорят, с тем, кого однажды взял под свое крыло, связь чувствуешь всю жизнь. 
Я любила его растрепанные золотистые волосы, его руки с крепкими жилистыми пальцами, нечаянные пятна акриловой краски на свитерах, заносчивую уверенность и смелые мечты, нежность, с которой он показательно обращался ко мне в компаниях. 
«Спасительница моя»… 
Наша встреча произошла в феврале. А в конце апреля Славка уже сделал мне предложение. В кафе. В том самом, где прошло наше первое свидание. У всех на глазах встал на одно колено, выразительно заглянул в глаза, улыбнулся. 
– Ты выйдешь за меня, спасительница моя?.. 
Спасительница… 

... – Спаси меня… – я вздрогнула всем телом. Слабый гул прошел в ушах, на секунду отгораживая от мира. 
Очнулась я от какого-то толчка. Ощущение походило на внезапное пробуждение при остановке поезда — когда тело само реагирует на изменения, и только потом ты уже соображаешь, что стряслось. 
Голова кружилась. Издалека слышался тихий голос: отдельные короткие всхлипы, тоненькие, словно где-то плакал покинутый несчастный ребенок. Сердце тоскливо сжалось. Где я? Что происходит? Почему я ничего не вижу?
Перед глазами плясал рой черных мушек. Я зажмурилась, пытаясь сморгнуть навязчивое ощущение песка, насыпанного под веки, и тряхнула головой, прогоняя неприятные мысли. 
Звук стих. И потихоньку мельтешение тоже начало проходить. Пространство качнулось последний раз и остановило свой беспорядочный хаотичный бег.
Я стояла в вагоне метро. Справа обрывками доносился чей-то телефонный разговор через проход (немолодой мужчина громко и отчетливо кричал в трубку: «Я тебя не слышу! Да! Я еду! Перезвоню!.. Слышишь: перезвоню как выйду!..»). Женщина на соседнем сиденье рядом задумчиво перелистывала газету из тех, что частенько раздают бесплатно при спуске на станцию. Поезд мягко покачивался, мы были в длинном перегоне. Наверное, этот монотонный ритм и заставил меня задремать.
Снилась какая-то сумятица: будто Славка меня бросил и я сбежала от него в ночи, девочка-подросток на мосту, развевающиеся русые волосы, отчаянная мольба о помощи, замаскированная под угрозу броситься в реку. Падение… 
Потом странный полет над ночным сияющим городом, огни внизу и гулкий проспект, плавающий в туманной вязкой дымке. Женщина с маленькой девочкой у киоска. И дальше темнота. 
Кто же все-таки упал?.. Приснится же такое…  
Я попыталась нащупать в кармане телефон, чтобы посмотреть сколько времени, и вздрогнула, почувствовав под рукой непривычную скользящую хрусткую ткань. 
Медленно опустила голову, глядя на руку. Пальцы тоже были другие. Пухленькие, маленькие. С аккуратно подстриженными практически под ноль розовыми ноготками. Какие-то... детские. Исчезло мое помолвочное кольцо, исчезла даже родинка на тыльной стороне ладони и тонкий продольный шрамик от пореза осколком стакана. 
Сердце замерло и сделало головокружительный кульбит, кровь учащенно забилась в висках. Что происходит?.. 
Я огляделась, на этот раз внимательнее. Вокруг все было по-прежнему, только… почему-то угол зрения казался странным. Словно рост вдруг уменьшился.  
– Катюнь, чего ты все вертишься? — послышался голос откуда-то сверху. Я вскинула голову. Темноволосая женщина в кофейно-бежевом плаще. Та, которую я видела вместе с ребенком у киоска. В своем сне. 
Я тут же облегченно выдохнула: я все еще сплю. Как бывает при самых реалистичных снах – словно стоишь за плечом главного героя. Или даже оказываешься в его теле. 
Какой навязчивый, однако, сон… 
Я уже без опаски посмотрела на людей в вагоне. Непривычный, забытый с годами ракурс детского роста, визуально увеличивающий лицам подбородки и носы. Но женщина, стоявшая передо мной была красива даже так. Молодая, лет тридцать пять, не больше: кожа матовая, цвета топленого молока, упругие темно-каштановые завитки волос обрамляют нежный овал лица. Лишь уголки губ опущены в каком-то перманентном тревожном переживании, уже ставшем привычным.
Тот взгляд, каким женщина смотрела на меня, я узнала сразу: так с заботой и завороженным ожиданием смотрят только на поздних детей. Так моя мама смотрела на меня, пока мне не исполнилось двадцать. После поступления в институт, появления нового круга друзей, новых увлечений, желаний и стремлений, новой ответственности, обязанностей и большого количества прав, она все-таки смогла наконец принять мое взросление. И достижениями моими восхищалась уже открыто, не прячась в телефонных разговорах с подругами от недовольства подростка, думающего, что его личную жизнь выносят на обзор. 
Но в ее глазах так же поселились волнение и опасения, причин которым я все никак не могла найти и потому часто бесилась от собственного бессилия, не понимая этого, как мне казалось, недоверия. 
– Почти приехали, потерпи. Сейчас пять минут, и будем дома, – произнесла незнакомка твердым голосом и слегка поджала губы, поворачиваясь к дверям. 
Я узнала в ней мамину черту: женщина хотела казаться строже, но за внешней маской сквозила такая же трепетная нежность. 
Поезд подъезжал к станции «Садовая». «Следующая станция — Адмиралтейская,» — произнес голос в динамике. Странно, никогда здесь не каталась часто. Надо будет при пробуждении открыть схему и проверить – действительно ли так?.. В повседневно-будничном состоянии карта метро постоянно вылетала у меня из головы, и я путала названия станций, мимо которых не лежал мой ежедневный маршрут.
Возле выхода из метро мы практически сразу свернули в неприметный переулок, соединяющий знаменитые питерские дворы-колодцы.
Над одним из подъездов бежевого, закрученного ломаной спиралью дома горела единственным глазом яркая лампа в абажуре. В стороне, сливаясь с перекрестившими фасад тенями стоял… Славка. 
– Здравствуйте, – улыбнувшись слегка механически, он вышел на пятачок света. Покривил верхней губой, нахохлился, неловко сунул руки в карманы длинной куртки. 
Я почувствовала острый приступ дежавю. – У меня нет ключа, и из подъезда, как назло, никто не выходил уже полчаса. Можно, я с вами зайду, да? 
– Можно, – женщина приблизилась к двери, тихонько цокнул магнитный ключ, домофон поприветствовал жильцов тихой переливчатой мелодией. – Входи. 
Славка боком, стараясь не касаться придерживающей дверь руки, проскользнул внутрь. 
Старый доходный дом в исторической застройке города. Покрытая складками морщин и пылью, но не потерявшая своего великолепия лепнина в сияющей парадной. Раздваивающаяся лестница, изрезанные тысячами шагов потертые ступени. Четвертый этаж. 
Словно в подтверждение моих догадок женщина произнесла, обращаясь к Славке: 
– Ты к Ксюше? 
– Эм… да, Виктория Леонидовна… – как-то невпопад, не сбиваясь с мысленного канала, ответил он.
– Она должна быть дома, я попросила ее вернуться к нашему приезду.
Славка промолчал.
Лестница кончилась упершись в крошечный пятачок на самом верху. Славка остался стоять на ступеньках. Но не успела женщина поднести связку ключей к замку, как дверь распахнулась и на площадку перед квартирой высунулась девушка в уютной теплой розовой пижаме. Русые волосы с осветленными концами собраны в тонкий хвостик. Глаза заспанные. 
Ксенька Рогозина. Девчонка из нашей компании. Моя одногруппница. 
И бывшая подруга… 
– Привет, мам. Вы долго, я уже хотела зво… 
Славка ступил на порог квартиры. 
Махнул ладонью. «Привет». Неловко улыбнулся, не привычный ощущать себя незваным гостем. 
Чего ж он такой бледный?.. 
– Нам надо поговорить. 
– Мне сейчас некогда. 
– Это важно. 
– Ксюш, я обещала ему, что вы поговорите… – негромко произнесла женщина. 
– Ты всегда обещаешь, не спросив у меня… – Ксенька внезапно осеклась, обернувшись к матери. Та замерла у стены с наполовину расстегнутым сапогом, прикрыв глаза, словно пережидала какую-то волну, вспышку. 
Осторожно коснулась пальцами виска, так, как пытаются унять пульсирующую боль. 
– Мам, все хорошо? 
– Да, – сказала она через несколько секунд, поднимая голову. Благодарно заглянула дочери в глаза. – Поставь чайник, ладно? Катюш, иди вымой ручки… Катюш, ты меня слышишь?.. 
Я стояла как вкопанная. Обычно во сне нужные действия и слова сами приходят в голову, остается только наблюдать за всем, как в каком-то кисельном липком тумане. Я зажмурилась и проморгалась. 
Женщина улыбнулась Славке, по-прежнему стоящему на пороге — бледному и непривычно, по-особенному, взъерошенному. Вышла в комнату, еще придерживаясь рукой за стену. 
– Катя, уйди. Это не для твоих ушей, — Ксенька, вспомнив о моем существовании, выпроводила меня из просторной прихожей в комнату и закрыла дверь. 
Что за Катя, интересно?.. Никогда не слышала, чтобы у Рогозиной была сестра. 
Впрочем, я даже про маму ее знала только из разговоров. Ксюша жила одна и про семью распространяться не любила даже когда мы еще хорошо общались. Что же здесь такого случилось? 
Интуитивное природное любопытство продолжало преследовать меня даже в видениях: я прильнула к щели над замком, прислушиваясь. 
– Что ты здесь делаешь? – свистящим взволнованным шепотом спросила Ксенька, привалившись спиной к двери (я почувствовала тяжесть напряжения, с которой скрипнула створка). – Мама дома, ты же видишь!.. 
Учитывая мою близость, точнее близость ребенка, разговаривать ей тоже приходилось едва слышно, что, в общем, не отменяло ощущения рассерженности в голосе.  
– Ксюш, – знакомая Славкина интонация царапнула меня по сердцу. Так он всегда начинал разговор, когда дело касалось чего-то важного, в чем он хотел ощущать свою правоту.
Это срабатывало в большинстве случаев: от контролеров в автобусе до управляющего залом в баре, где тот работал. 
Но сейчас в голосе Славки чувствовалась растерянность. Даже не так… это была искренняя, срывающаяся с внутренних поводков, клокочущая истерика. 
– Ксюша, – голос слабо дрожал, как не поставленный тенорок школьника на детском празднике. – Ксюш, она… она с собой покончила. Ксюшенька… что же это?.. Я же всего один… один раз хотел ее проверить… и эта смс-ка… Ксюша, я идиот! 
Я почувствовала, как Ксенька начинает медленно сползать на пол, прижав ладони к лицу. 
– Ксюша! 
Звуки из коридора доносились глухо, как со дна бутылки. Словно под щекой у меня была толстая бетонная стена. К горлу подкатила внезапная дурнота. 
Сквозь набивающуюся черным роем точек на глаза темноту я уловила еще несколько раз повторенное Славкой и бывшей подругой имя: 
«Алена… Алена… Алена…»
Словно кто-то звал меня сквозь дремоту. Меня, что находилась вовсе не здесь. 
Где же я тогда находилась?
Я не успела подумать ни о чем больше. Чернота подкатила: мазутным зловонным пятном, расплылась на границе сознания, отвоевав себе незаметный уголок внизу картинки. Незаметно потянула, и окружающее вдруг стремительно смазалось перед глазами, смешалось, перестав существовать. 
Как тает отражение на поверхности речной воды, когда дует ветер, оставляя одну неразбериху красок и бликов. 
Наконец-то меня выкидывало из этого дурацкого сна!..

Часть 6. Антон

Обратно шли в полном молчании, которое для Никаноры казалось привычной, комфортной средой обитания, и если бы не недавний спор и ее горячие убеждения, я не поверил, что с ней бывает иначе. Я шел домой, а она просто сопровождала, сдержанная, спокойная и независимая, готовая вот-вот свернуть в нужный ей переулок и не сказать больше ни слова на прощание.
Но за несколько поворотов до моего дома Никанора все-таки остановилась. 
– Береги Дину, – посоветовала, поднимая голову и заглядывая мне в лицо. – Мы давно нуждались в таких сотрудниках, да и человек она хороший. 
Для нее это, видимо, было нормальным: мешать рабочее с личным, выставляя при этом первое на главным план.
– Она очень ответственная и… рассудительная, – надавила на слово. Сморгнула, почувствовав резь от моего взгляда, и словно очнулась. Встрепенулась:
– Все. Пока. На созвоне.

Я смотрел, как покачивается в рассеивающейся голубоватой вечерней дымке ее искрящийся серебристый силуэт. Пока Никанора не скрылась за углом дома, чеканя мостовую каблуками.
И только тогда вспомнил, что забыл свой телефон дома. И не только не записал номер напарницы, но и не продиктовал ей свой.
Как там Дина?..

* * * 

Я поднимался к себе на этаж, занятый мыслями о прошедшей встрече и своем обещании, и не сразу заметил, что на лестничной площадке меня уже ждали.
– Здравствуй, Антон, – сказала Герда своим обыкновенным прохладным голосом с едва ощутимой картавинкой. – Опять у тебя лампочка в подъезде перегорела.
Она стояла у подоконника, в слабом отсвете уличного фонаря, что падал ей в спину и совершенно рассеивался в лабиринте двора. Одна рука в оттянутом кармане расстегнутого черного пальто, которое я раньше на ней не замечал. Вторая отведена в сторону, пальцы сжимают что-то неразличимое в темноте. 
В воздухе отчетливо висел запах табачного дыма.
Герда привстала в подоконника, ловким движением прижала остатки сигареты к краю блюдца, специально для этой цели оставленного моими соседями. Раньше я не замечал за ней вообще никаких вредных привычек.
– Привет. Давно ждешь? – растерянно произнес я.
На Информаторе были джинсы с распущенной бахромой по краям штанин; белая футболка с неразличимым принтом светлым пятном светила в полумраке. Куда-то делись и изящные туфли-лодочки, замененные удобными кроссовками для бега, и сдержанные платья с рукавами-фонариками. Только легкость движений и ленивая, словно кошачья, грация были прежними. И еще красная помада на тонких губах.
Герда усмехнулась, поймав мой взгляд.
После зимы мы уже не общались, как раньше, практически не виделись за исключением коротких случайных встреч в коридорах Отдела. Пока я был на больничном, еще случались короткие телефонные звонки. Мы пытались болтать, но обходить приходилось очень многие темы, и через какое-то время разговор разбивался о неловко повисавшую тишину.
Я чувствовал, она изменилась.
– Ты с работы? Так поздно…
– Нет, – пожал я плечами. – Просто Псовский решил познакомить со своей протеже.
Герда кивнула, тут же отчего-то смутилась, дотронулась рукой в обрезанной кожаной перчатке без пальцев до холщевой сумки на плече, в которой угадывались топорщившиеся углы папки. Дело Канцелярии? Как старшему аналитику ей позволялось выносить из Отдела материалы без пометки чрезвычайного.
– Зайдешь?
Дурацкий вопрос. Не просто же так она здесь сидела? Но почему ждала, а не позвонила Дине?.. 
– Бесполезно, – прочистив горло, пояснила она, видя, как я тянусь к звонку. – Закрыто, я пыталась раз десять. 
Странно. Дина же не собиралась никуда уходить, а сеанс в кинотеатре давно уже должен был подойти к концу. Я открыл дверь своим ключом, пропустил вперед Герду. В сумрачном коридоре мягкий серебристый свет из окна спальни растекался по обоям, подсвечивая узорчатые завитки.
Не дожидаясь моей помощи, Герда бойко скинула в коридоре пальто. По привычке швырнула не глядя на вешалку. Попала. Не расшнуровывая, стянула кроссовки возле тумбочки и ничего не говоря пошла на кухню. Свет никто не включил.
Я молча двинулся следом, задержавшись только чтобы проверить входящие звонки на оставленном в коридоре телефоне. Тишина. Ни одного пропущенного. Набрал Дине, но звонок через несколько гудков перешел на голосовую почту. «Если вы звоните мне и не слышите ответа, возможно, вы решили встретиться со мной в странный период моей жизни».
Может, в магазин отошла? В круглосуточный продуктовый через улицу от дома?..
Джек спал в комнате на своей лежанке. Увидев меня, поднял голову, но не подошел, а снова отвернулся. Я прикрыл дверь в спальню, вздохнул и поплелся на кухню.
Здесь тоже было темно, только отсвет с улицы падал на обеденный круглый стол. Герда пристроилась на табуретке, ожидая. Сложила руки перед собой, как школьница. Что-то было скованное в ней, несмотря на нарочитую рассеянность. Это была неловкость. Самая настоящая, какой я никогда у Герды не видел, разве что не считая первого времени нашего знакомства. Но тогда мы еще не были так близки и домой ко мне информатор Отдела никогда не ходила.
– Чаю хочешь? – догадался я. Она сама бы не притронулась теперь ни к чему на этой кухне, потому что на все здесь теперь лежал различимый лишь женщинам след чужой руки. Хозяйской. Хозяйки. И она не решалась переступить эту запретную черту. Как будто было что-то стыдное в том, чтобы в доме старого друга самой поставить чайник на плиту.
– Да. Спасибо. Зеленый. 
Я заглянул в холодильник, ища лимон, возвратился к шкафчику над раковиной за чистыми чашками, снова развернулся к плите, где утробно бубнит кипятящийся чайник.
– Что у тебя случилось? – спросил, засыпая сухие листья в заварник.
– Все хорошо, Антон. Просто зашла… Я же могу по-прежнему просто заходить к тебе иногда?..
– Конечно, что за вопрос!
Герда благодарно улыбнулась. Я чувствовал ее отстраненность.
Тяжело, когда то, что было частью тебя, вдруг резко отдаляется. Ты больше не можешь узнать, что твоему другу снилось на прошлой неделе, не знаешь, что сказала его мама сегодня за завтраком, понятия не имеешь, на какой фильм в кино он собирался сходить и почему планы так стремительно поменялись.
Тебе больше не перескажут смешной диалог, подслушанный в общественном транспорте, не поведают секрет за чашкой кофе, не поделятся сокровенными мыслями. Даже шутку вспомнить общую не получается. Неудобно. Неловко. Больно.
Между вами словно вырастает толстая непробиваемая стена. Плотная, почти физически ощутимая в повисающей между нейтральными разговорами тишине.
Несколько минут прошло в неловком молчании.
– И как тебе дышится, как живется, курить не бросил? – в конце концов спросила Герда строчкой из стиха, который я до сих пор помнил наизусть. Улыбнулась. Той самой странной, немного однобокой улыбкой, как бы половинкой лица, а глаза по-прежнему оставались серьезными. Сосредоточенными.
Все тот же низкий голос со знакомой картавинкой, знакомые кругообразные, плавные движения плеч.
В этот момент я чувствовал, что сейчас рядом именно она. Ногти и тонкая улыбка остались прежними. И еще волосы: густая жесткая копенка с будто склеившимися на концах прядками. Но сейчас проступило в ней будто нечто хрупкое, едва уловимое. Уязвимое.
Если хочешь узнать, каков человек на самом деле, – спроси про его слабости. И послушай, как он тебе ответит…
– Даже не начинал… – невесело пошутил я, почему-то отводя глаза.
За пять месяцев мы ни разу не разговаривали о произошедшем зимой.
Она изменилась, я видел это. Стала другой – в движениях, взгляде, эти перемены были значительнее, чем заметные внешне, но даже они не волновали меня так сильно, как поселившаяся в уголках ее глаз вина.
Некоторые вещи Герды до сих пор хранились у меня в тумбочке. Книжка Оруэлла, открытки, собрание сочинений Достоевского. Забыла ли она про них или по-прежнему, как последний якорь, пыталась бросить здесь, зацепиться, заземлиться всеми силами?
Она не знала. Правда не знала, что все это было намеренным планом. Расчетом. Мое… убийство во благо… Но если б поняла, смогла бы убедить себя, что не виновата? Или кляла, что не смогла просчитать наперед все возможные варианты, ведь это непосредственно касалось ее деятельности в Отделе?
Мне не хотелось этого делать. Так у нее по крайней мере хотя бы оставалась работа, которую она любила…
Чайник закипел, заливисто засвистел на плите. Вдохновившись этим резко нарушившим тишину звуком, Герда спросила бодрым голосом:
– Что у тебя нового? Что за «протеже Псовского»?
– Без понятия, кто она, – ответил я, стоя к Герде спиной. Развернулся, стараясь не плескать кипятком через край чашек. В полумраке было неудобно, но темнота скрывала, смягчала, выражения лиц. Я чуть осмелел. Поставил чай на стол, придвинул вазу с печеньем поближе к Герде. Та, казалось, вовсе не замечала моей суеты, погруженная в свои мысли.
– И что он снова от тебя хотел?
«Снова».
– В городе появился Сон… Особый случай, – нехотя произнес я. Я не знал, могу ли рассказывать о том, что видел и узнал на мосту от Никаноры.
– Еще один…
– А у тебя есть что-то новенькое?
– Да вот с Максимом хотели сходить в театр, но, как видишь, не срослось... на работе дела, поэтому… – она осеклась. Посмотрела на меня. Ее глаза притягивали внимание, приковывали его к себе. Так должны, наверное, пленять только две вещи в мире: глаза женщины и звездная, стылая бесконечность космоса. Блики уличного света от окна крошились в черноте ее зрачков мелкими мерцающими точками, так что от космоса было сложно отличить.
Внезапно Герда наклонилась навстречу мне, перевесилась через стол, привстав. Ее лицо оказалось очень близко от моего лицо, каких-то пятнадцать сантиметров.
Она дышала на меня – горячо и при этом свежо, словно последнее дыхание затяжной зимы перед неизбежной весной, – и губы у нее горячие и влажные.
Я почувствовал, к меня охватывает жар, как он спускается в низ живота, и все внутри замирает, костенеет в запретном ожидании, что она первой коснется поцелуем моего лица, и в горле пересыхало от желания – и невозможности – что-либо сказать в ответ. Возразить.
– Гера… – хрипло произнес я. – Пожалуйста… не надо.
Она резко отшатнулась, отпрянула назад, неловко одергивая задравшуюся о скатерть футболку. Прикусив губу, потупилась.
– Антон, я… не знаю… Прости.
Она пригладила вьющиеся непослушные черные волосы.

…В прихожей послышалась возня и звук поворачиваемого ключа в замке. Дина! Наконец-то! Я уже начал переживать, что ее так долго нет дома.
Только каким-то своим, непонятным собачьим чутьем угадав хозяйку, Джек проснулся и залаял, бросившись к двери комнаты.
«Иди ко мне, мой хороший! Закрыли тебя? Закрыли лапочку?.. Антоша злой, да?.. А почему он так сделал?..»
Пытаясь унять вертевшегося возле ног пса, Дина не раздеваясь прошла по коридору к кухне, заглянула в раскрытую дверь. Замерла. Выпрямилась. Медленно стерла с лица улыбку, нахмурилась.
– Здравствуй, Герда, – бесцветно поздоровалась Дина.
Что-то она увидела здесь, в кухне. Незаметное изнутри, но легко угадываемое посторонним наблюдателем. Считала это в складках скатерти, в почти нетронутом остывающем чае, уловила вместе с запахами смущение, неловкости, вины и желания. В аромате морозной зимы и хрустящего снега, что исходил от Герды.
– Ты что-то хотела у меня спросить? – бросила сходу звенящим голосом. С порога.
– Нет.
Герда не пошевелилась.
– Ты написала мне смс, что зайдешь.
– Ты, наверное, не дочитала. Я писала, что хочу поговорить с Антоном, хотела предупредить, чтобы ты была не против...
– А если я против?
– Дин… – тихо сказал я.
Обычно она смущалась, когда я обращался к ней на людях. Говорила, что это подчеркивает наши отношения. Хотела быть… незаметнее. Незначительнее. Сейчас от прежней стеснительности не осталось и следа.
– Что «Дин»?.. Ты не звонишь мне, не пишешь.
– Забыл телефон дома.
– Ты все-таки ходил? Мне казалось, что мы с тобой обо всем поговорили!.. Ты обещал мне, что никуда не пойдешь!
– Я обещал тебе, что буду осторожнее… Но понадобилась моя помощь. Одному человеку…
Герда сидела с прямой спиной, облокотившись на стол, и смотрела прямо перед собой. Выражение глаз было стеклянным. Когда-то такое уже слышала и она.
– Дин, давай потом все обсудим?
Она медлила, неподвижно замерев в рамке дверного проема. Как картина. «Оцепенение».
– Хорошо.
Развернувшись, скрылась обратно в темноте коридоре.
Я услышал, как она сняла куртку, повесила на вешалку в шкаф. Как щелкнул язычок замка, когда закрылась дверь в спальню. Негромкое бормотание телевизора.
Герда все так же смотрела одновременно и на меня, и как будто мимо, сквозь.
– Счастье эгоистично, Антон. Особенно, счастье, приобретенное внезапно. Ты спрашивал: был ли у нее кто другой до тебя?..
Я нечаянно поморщился, услышав эти слова. Только Гера с пытливостью Информатора могла такое спросить. Или все же нет, и вопрос имел иной подтекст?.. 
Она усмехнулась, заметив недоумение в моих глазах. – Вот и я о том же… Конечно, не спрашивал. Ни кто у нее был, ни почему они расстались, ни что она почувствовала в тот момент, когда решила вновь довериться кому-то.
Вот почему чтобы понять девочек, всегда нужно прикладывать столько усилий? В то время как между собой они делают это, буквально считывая невидимые мысленные сигналы, в одну секунду… Или я что-то неправильно понимаю?..
– Все будет в порядке, Антон. Наладится, – произнесла она, протягивая ладонь и сжимая мои пальцы успокаивающим жестом. А у меня мурашки пошли по спине при воспоминании о последнем нашем разговоре, закончившемся этой фразой.
Теперь она смотрела прямо, а я отводил взгляд. Наверное, нечто важное должно было передаться мне с этим взглядом, но не дождавшись, Герда плавно поднялась с места, подцепила с края диванчика свою сумку и сделала шаг по направлению к коридору, бросив негромкое: «Проводи меня, пожалуйста…»
Слова долетали до сознания, словно пробиваясь через толстый слой ваты, запоздало отражаясь смыслом.
Когда я наконец вышел в прихожу, Герда стояла в дверном проеме. Уже обувшись, в пальто, сумка на плече. Непривычное облачение: рваные джинсы, кроссовки, футболка и кожаные перчатки делало ее еще более далекой от меня, чем я когда-либо чувствовал.
Кивнула в сторону нашей с Диной комнаты.
– Поговори с ней. Я уверена, что вы поймете друг друга, – Гера улыбнулась, а глаза оставались серьезные. Печальные в своей глубине, хотя она, возможно, хотела, чтобы я этого не видел.
Но я замечал это даже в темноте.
– И… удачи тебе. В любом твоем начинании. Я… была рада увидеться с тобой…
«Все будет хорошо», – такая это была улыбка. Искренняя, уверенная и надежная. 
Герда всегда мне так говорила. И это грело мне душу. Даже когда казалось, будто ничто в мире уже не способно дарить тепло и приносить радость…
Конечно, Герда знала про Вику. Знала про все случившееся во дворе ее дома тем ясным и теплым апрельским днем.
Я ей сказал тогда: «Никогда не могу полюбить какую-либо девушку так же сильно, как ее… Не могу. Прости. Просто… ты должна была знать. Я должен… сказать…»
А потом появилась Дина…
Может, действительно ценное во мне лишь то, что я умею действовать не по правилам, как сказала Никанора?.. Точнее, даже в действиях вопреки…
– Я знаю, о чем ты мне сейчас говорил. В отделе уже ходили смутные слухи. Про душу, задержавшуюся на Земле чужом теле. Говорят, расследованием этого случая занимается какая-то родственница Псовского…
Вот как… Значит, родственница... 
– Я не вникала, казалось, что все это выдумки. Не подтвержденные факты, но… Уж лучше бы она ушла. Так было бы проще для всех… 
…И результатом этого действия стала одна спасенная жизнь. Жизнь Дины.
Что предусматривал план Псовского, если бы я оказался не тем, кто был им нужен? Как бы они поступили с Затерянной, если бы я не смог помочь?.. Ответ очевиден…
Все слишком сложно…
Гера с горькой усмешкой смотрела за выражением моего лица, на этот раз уже не пытаясь понять, что я чувствую, а лишь проходя, вскользь, зацепляя мои мысли. Она наверняка могла это угадать, но сейчас ее больше интересовало что-то в самой себе, и взгляд был направлен внутрь.
Пальцы медленно перебирали по боку нетронутой чашки чая. Перчатки Герда так и не сняла.
Я вдруг вспомнил, что сказала мне Никанора: что Псовский специально столкнул меня с информатором Суваровой, чтобы вытравить из меня любовь. И внезапно осознал – не почувствовал, а именно осознал, – что я не люблю Герду. Сердцем, иррационально, беззаветно – не люблю! Я пошел бы за ней хоть на край света, я бы может даже отдал жизнь за нее, но я ее не любил. И сделал бы это больше по настоянию разума, из чувства долга, из… благодарности за все, что она сделала за эти годы для меня.
Но что же тогда настоящая любовь, если не осознание, что готов пожертвовать самым ценным ради того, кто тебе дорог?..
Благодарность…
Непривычно больное слово кольнуло в голове каким-то недавним воспоминанием.
Никанора говорила, что ей очень жаль Дину. Что на ее месте она бы не смогла быть мне благодарной всю жизнь за спасение. Так может, и забота Дины обо мне продиктована той лишь голосом совести?..
– Я тебя уже давно простил, Гер. Даже никогда не обижался. Знала бы ты, кем для меня была все это время.
Она снова усмехнулась. «Была»…
«Спасибо тебе за все, дорогая, и не мешай мне больше своими поцелуями и вздохами, хотя по-настоящему тосковать люди умеют лишь молча и в одиночестве, и ты это умеешь, я знаю. Я как никто тебя знаю…»
Не возненавидим ли мы в конце концов тех, кто кто отдал нам душу за этот слишком ценный – и непрошенный – подарок? И сможем ли после простить себе, оттолкнув тех, кто был по-настоящему дорог?..
– Проблема не в том, Антон, чтобы ты меня простил, – сказала она негромко. – Вопрос в том, смогу ли я себя когда-нибудь простить...

Часть 7. Антон, Тифлисская улица

Я зашел в гостиную. Дина сидела в углу дивана, перед включенным торшером, в своей обыкновенной домашней одежде. На коленях лежала раскрытая на середине книжка.
Она не читала. Сложив поверх страниц ладони, будто придерживала листы от несуществующего ветра и смотрела перед собой: рассеянно, неопределенно и стыдливо.
Увидев меня на пороге комнаты, Дина невольно подалась навстречу, как делала все и всегда – всем своим существом, внимая. Спросила встревоженно:
– Скажи мне, Герда не обиделась?
– Нет, – я присел на край дивана рядом с ней, осторожно провел ладонью по волосам: волнистые и мягкие. Мой рыжий котенок. – Герда никогда и ни на кого не обижается.
– Вот уж неправда!..
– Конечно, неправда. Но на тебя она не обиделась точно. Она сама мне об этом сказала. Когда мы прощались в коридоре.
Дина смущенно улыбалась. Ей было неловко. То ли оттого, что моя рука очень несерьезно и очень навязчиво игралась с ее волосами, щекоча, как кисточкой, нежную чувствительную кожу над ключицей. То ли ей до сих пор было неприятно из-за своего внезапного выпада на кухне.
– Зачем она приходила? – спросила почти шепотом. – Опять дела по работе? Мне казалось, вы в Отделе нечасто пересекаетесь.
«Что верно, то верно…» – с горечью подумал я. Может, видясь мы чаще, нам бы удалось как следует и спокойно поговорить, обсудить все не спеша, без скомканного короткого общения в полутемной кухне. Без этих губ, шепота, попыток прикосновения, чтобы ощутить, как прежде, тепло родного существа рядом. Без этого нелепого прощания в коридоре – быстрого и невыразительного, как первая подростковая близость на даче на старом советском диване с пледом.
«Антон, а ведь это из-за меня тебя тогда, понимаешь?..» – сказала она. Это было еще зимой, в январе, и фразу эту Герда выпалила случайно, как мне тогда казалось, мимоходом, а я был тогда еще слишком растерян и дезориентирован, чтобы сообразить. Сейчас же я думал, что это был ее неслышный крик, мольба. Как от человека, который не может позволить себе показать слабость. Теперь я понимал: чувство вины за сотворенное перед новым годом грызло ее изнутри с такой непримиримой силой, что Гере нужно было, чтобы я облегчил ее судьбу. Сказал всего лишь три слова: я. Тебя. Прощаю.
Но я этого не сделал, потому что не знал. Я не видел, как она терзает себя этими мыслями, день ото дня…
– Нет, не по работе. Просто поболтать как старые друзья.
Дина поморщилась: на слова или на щекотку, я не разобрал.
– Почему ты задержалась так надолго? Я уже начал волноваться.
– Немного задержались после фильма. Прости. Ты мне лучше расскажи, что было у тебя? Почему даже ничего не написал?
– Я же тебе говорил, забыл.
– Забыл, – эхом отозвалась Дина. И наконец подняла глаза на меня. – Ты же мне обещал, что никуда не пойдешь. Мне казалось, что ты все понял. Что я… Что мы…
Она замолчала. Отложила книгу на тумбочку, обхватила руками колени, съежилась.
– Там правда все серьезно. Я должен попробовать помочь. Уж о своей-то безопасности я смогу позаботиться, будь уверена…
Дина нахмурилась. Она будто хотела сказать еще, поделиться чем-то важным для нее и волнующим, но передумала. Сжала губы.
– Просто… в такие моменты мне кажется, что тебе все равно, что я чувствую.
– Нет, просто ты маленькая и еще не все понимаешь.
Она обиженно вспыхнула, щеки залил румянец, но она попыталась свести все в шутку.
– Ну конечно! Ведь я неразумный ребенок, я ничего в этой жизни не смыслю...
– Нет, – сказал я. – Просто ты цветок…
Внезапно я почувствовал раздражение. Дина просто не могла так говорить. Не должна была!.. Моя Дины, которая сама понимала, какого это: быть на грани. Цепляться за жизнь…
…Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я учился на втором курсе. Много лет спустя, узнав о Ловцах, о Душах и Перерождении, я постоянно размышлял, пытаясь понять: кем они стали? Не затерялись ли вот так – где-то среди бесконечной зимней трассы под Тверью, так и не увидев, как их единственный сын закончил сначала бакалавриат, затем магистратуру, а потом встретил девушку своей мечты, которую ему было суждено потерять спустя пять лет совместной жизни, так у не успев скрепить свои судьбы узами брака?.. Если бы тогда мне представился шанс, как сейчас, кого-то спасти…
– Нам даны правила. Почему ты пропускаешь каждый случай через себя?!.
– Потому что ты выросла на подоконнике, и все у тебя было. Хочешь жить отдельно? Пожалуйста, родители сняли квартиру в центре. Хочешь новый телефон? На. Путевку за границу? Дорогую сумочку? В торговый центр с подружками? А я всего добивался сам! И ты не знаешь, что значит терять кого-то и кого-то спасать. Ты никогда об этом не задумывалась. Только привыкла, что постоянно все спасают тебя. И внимание все – тоже тебе… Ты и помыслить не можешь иначе…
Я вдруг осекся.
Она заерзала, поджала одну ногу под себя, а вторую свесила на пол, босая ступня касалась ворсистого ковра. Подушку подтянула на колени, спина напряженно прямая, плечи опущены. Взгляд отведен в сторону. Пальцами Дина нервно теребила угол наволочки.
Спросила негромко:
– Зачем же ты меня тогда спас?.. Из любви к делу?
– Дин… Ведь я же не это имел в виду.
– А что? – она смотрела на меня очень печальными, но сухими глазами. Он моего ответа зависело многое. От моего ответа сейчас зависело все.
– Потому что я люблю тебя. И я постоянно говорю, что люблю тебя…
– И тогда тоже любил? С первого встречи? В первый день знакомства? – Дина покачала головой. – Так не бывает.
«Бывает!..» – хотел крикнуть я, но не посмел. Дина, моя маленькая несмышленая девочка, добрая и наивная, смотрела на меня сейчас совершенно серьезно, со взрослой горечью на лице.
– Это ребячество, Антон. Если ты и правда так считаешь…
– Но ведь я люблю тебя!
– Герду Суварову ты тоже когда-то любил?..
Так вот в чем было дело. В ее неуверенности, в ее ощущении себя как кого-то случайного, постороннего в моей жизни.
Она погасила свет на тумбочке, легла и отвернулась лицом к дивану, обхватив подушку. Но прежде чем она сделала это, я заметил в ее глазах слезы.
– Дина…
– Уходи, – глухо произнесла она, не оборачиваясь. – Не хочу больше об этом разговаривать
Я стоял над ней, не зная, что сказать.
– Дина, ты меня любишь? Я тебя люблю…
Молчание.
– Дин!..
– А меня ты спросил?!. – она вдруг резко поднялась. Длинные распущенные волосы мягкими волнами рассыпались по плечам, мятой ночной рубашке, по груди. Глаза влажно блестели. – Ты меня спросил, люблю ли я тебя, Антон?!.
Не было в ней ничего от теплой зефирной девочки, читающей книжки по вечерам, рассказывающей на кухне, какой конспект подготовила на этих выходных. Которая смеялась над фильмами так заразительно, что невозможно было устоять самому. Которая плакала над ними так искренне и беззастенчиво, что у меня теплело в сердце. А был кто-то другой, не знакомый мне. Какая-то иная Дина.
– Ты меня любишь, Дина? – тихо спросил я. По спине прошла волна холода, медленно спустилась в пальцы. Все тело будто парализовало. Казалось, пол квартиры сейчас разверзнется передо мной и поглотит без остатка. Это был бы самый гуманный вариант. – Дин?..
Она молчала. Хрупкая дорожка позвонков просвечивала под теплой домашней кофтой, плечи напряженно сжаты, словно в готовности принять на себя удар. Я ждал, молча глядя в эту неприступную спину, потом вышел из комнаты, тихонько затворив за собой дверь, и ушел в спальню. Постель была холодная, неприятная, чужая. Пустая.
Сегодня Дина спала на крае дивана в гостиной.
Даже когда мы в шутку спорили по каким-то бытовым мелочам вроде, где должно стоять мусорное ведро – в шкафу под раковиной или возле двери, – Дина всегда приходила спать, прижавшись спиной к моему боку и свернувшись калачиком. Я укрывал нас обоих одеялом.
Сегодня она не пришла.

…Когда золотистый рассвет пробрался в окна и тонкой полосой расположился посередине ковра, я встал, потирая уставшие от бессонницы глаза, прошелся по комнате, заглянул в кухню, глотнул воды из остывшего чайника. Услышав шаги, спящий на коврике Джек встрепенулся, поднял одно ухо, заинтересованно глянул на меня. Так мы смотрели друг на друга, наверное, с минуту: он выжидающе, я – задумчиво. Было 05:40 утра.
– Пошли, – натянув джинсы и взяв с крючка куртку, я вытащил из шкафа собачий поводок, кивнул оживившемуся псу. – Давай, приятель. Гулять.
Мы вышли во двор, свернули в арку подворотни и оказались в соседнем переулке, ведущем к набережной. Джек бежал по каким-то своим непонятным делам, вынюхивая углы и фонарные столбы. Встречных прохожих не было, я практически не смотрел по сторонам, позволяя собаке самой выбирать дорогу.
Раньше казалось, что со счастьем все очень просто: любой момент – счастье, если смерти рядом нет. Утренний будильник – счастье. У друга день рождения – счастье. Похмелье после праздника – счастье. Сданные экзамены в универе – счастье. Отсутствие очереди на автобус – счастье. Дурацкая ссора – счастье. Быстрое примирение – счастье вдвойне.
Думалось, что видеть хорошее – способность чисто человеческая, как красиво петь или играть на музыкальном инструменте. И другие не оттого не замечают счастье, что его нет. Просто желание обращать внимание на что-то одно не позволяет вовремя различить чью-то обиду, боль, неумение или нежелание прощать.
Я сел на лавку у входа в сквер, спустил Джека с поводка. Бледное солнце слабо грело спину, над головой шелестела листва и щебетали мелкие незаметные птицы. Чудесная яркая, живительная весна. Уже не молодая – с тресканьем льда на реке и прозрачными ветрами, а та, от которой на душе расцветают прекрасные чувства.
Только почему почему все самое ужасное и жуткое со мной случалось тоже весной?.. Нет… все-таки не все…
– Ты веришь в знаки судьбы, Крайности? – неожиданно окликнули меня справа. 
Ко мне навстречу шла Никанора: взъерошенная, бодрая, как будто тоже еще не ложилась. В руке она несла кошелек и бутылку молока из круглосуточного продуктового за углом.
– Я тут, значит, вышла за молоком, кофе попить не с чем, и встречаю тебя. Это не похоже на банальное совпадение!.. Турецкий кофе. Зайдешь?
Я хотел было отказаться, сославшись на то, что мне по-любому нужно сначала отвести собаку домой, а после… Мне хотелось поговорить с Диной с утра. Сесть как взрослые люди, с толком, не спеша, без суеты. Приготовить вкусный завтрак, сделать ее любимый холодный кофе со сливками. Мне хотелось тишины. Домашней, уютной, бархатной сонной тишины, в которой двое далеки от всего остального мира. Но вспомнил про свое обещание, про женщину на мосту грифонов и благодарный взгляд Никаноры, когда я согласился помочь ей – в первую очередь ей, а уже потом Псовскому.
Я хотел знать, почему это дело настолько важно для нее.
…По моим расчетам, оставалась еще пара часов, прежде чем Дина должна была встать. Суббота, выходной, большая рабочая неделя, этот ее реферат по истории искусств и поздний поход в кино. И неприятный для нее визит Герды. Дине вряд ли захотелось бы просыпаться очень рано.
– Мне надо сначала отвести домой собаку, – кивнул я на нарезающего круги по газону Джека.
Никанора кивнула.
– Тифлисская улица, дом три, квартира шесть, второй этаж. Холодный кофе не вкусный, Крайности, – девушка помахала мне рукой на прощание и двинулась прочь, через десять секунд силуэт ее скрылся за углом здания, во дворе.
– Тифлисская улица, дом три, квартира шесть, – машинально шепотом повторил я.

Я повторял ее адрес, боясь забыть, всю дорогу домой и пока возвращался, не сразу отыскав вход во двор, пока шел вдоль ограды длинного скверика, раскинувшегося позади дугообразного здания.
У поворота дороги стоял мемориал академику Павлову. Я свернул в тихий тенистый двор, нашел подъезд, поднялся на второй этаж.
Никанора ждала. Не успел я постучать в гулкую тяжелую дверь, не найдя звонка, как та сама подалась навстречу, и из тесной захламленной прихожей показалась девушка.
– Заходи, – бросила мне через плечо. – Куртку можешь кинуть куда захочешь.
Я оставил куртку на низкой обувной тумбочке и прошел следом за хозяйкой в кухню. Несмотря на первое впечатление от квартиры, кухня оказалась на редкость просторной, светлой и чистой. Новенький белый гарнитур, стеклянный стол возле окна, четыре зеленых стула с узкими высокими спинками. На подоконнике в стилизованных деревянных кадках гнездились горшки с домашними цветами. За окном виднелась набережная и часть Биржевого моста на Петроградку. В углу стола на закрытом ноутбуке дремал черно-белый в подпалинах кот.
Никанора не обратила на него внимания, расставляя фарфоровые кофейные чашки с тонкими ручками – две друг напротив друга, блюдце, ложка, молочник.
– Я хотел с тобой поговорить, – начал я.
– Прекрасно. А о чем?
Девушка отвернулась к плите, где на сковородке жарились несколько румяных тостов.
– О том, почему тебе так важна эта ситуация с чужой душой, занявшей не свое тело.
Я сел у окна, откинувшись на спинку стула, и внимательно следил за расслабленной спиной Никаноры. Девушка пожала плечами.
– Потому что мы выбрали для себя помогать людям… Неважно, на каком отрезке жизненного или посмертного пути они сейчас находятся.
– Это похоже на фразу с не слишком удачного собеседования, – усмехнулся. – Зачем заниматься абсолютно непонятным и единичным случаем вне классификации, когда вокруг полным полно более актуальной и важной работы? Ты вспомни период экзаменов. Нервы у школьников накаляются до предела, психика не выдерживает. Кто наглотается таблеток, кто – делает шаг с крыши. За всеми тяжело уследить. Спасти всех – тоже нереально, как бы это ни страшно звучало…
Я замолчал, ожидая ее реакции.
Период школьных ОГЭ и ЕГЭ в Отделе промеж собой мы звали «сезон» – возросшая волна самоубийств и попыток среди старшеклассников, опасность появления среди них Затерянных и большая вероятность этого. Я помнил свои дежурства по городу. На период моей работы Ловцом он выпадал дважды: прошлый год и перед ним. И мало мне тогда не показалось…
– Потому что каждый в мире достоин оставить за собой след, а не просто затеряться без возможности выйти назад, – подумав, произнесла девушка. В голосе ее едва заметно дрожало напряжение. Ей не нравилось, к чему сводится разговор.
– Опять пустая фраза. Ты как будто не говоришь от себя, а ведешь инструктаж для новичков.
– А разве не на основных понятиях держится наша работа? Мне кажется, ты забыл правила…
– Нет, я прекрасно помню Правила Канцелярии. Меня учили по ним работать, – уколол я. – Но ты рассчитывала, что буду искренен с тобой до конца. Теперь я жду от тебя того же…
Я внутренне краснел и горячился от собственной невероятной, не оправданной ничем, непредвиденной наглости и ничего не мог с собой поделать. Я хотел знать правду. Недосказанность Герды, ее отдаленность от меня и одновременное запретное желание быть ближе, ее чувство вины в уголках глаз, ссора с Диной, ее взгляд, когда я задал прямой вопрос, любит ли она меня… Все это выбивало меня из колеи. Затормаживало. Мне хотелось – мне нужно было – хоть в чем-то иметь однозначность. Понимание…
– В Отделе говорят, что расследованием какого-то особенного дела, связанного с двумя Душами, занимается родственница Псовского. Расскажешь? Кто ты ему: дочь, племянница, дочь подруги? Почему тебе так интересно этим заниматься? Ведь должна же быть какая-то причина… Я бы хотел знать, прежде чем ввязываться…
– Жена, – негромко произнесла Никанора, не отводя от меня пристального смелого взгляда. Так загнанная в угол кошка смотрит на человека, пришедшего ее отловить и забрать всех котят. – Я его жена. И дочь. Выбирай, что нравится.
Она уже наверняка сто и один раз пожалела, что пригласила меня на чашку кофе. Теперь про кофе, стоящий на столе, словно забыли.
– Я душа его жены, что находится сейчас в теле его дочери, – негромко повторила девушка. – Так бывает, – она села за стол, откинув со лба тонкую серебристую прядь. Запустила в волосы вторую руку, медленными, кругообразными движениями массируя виски, словно на нее вдруг напала острая вспышка головной боли.
– Я расскажу тебе историю настоящей любви. А ты сам решишь – верить мне или нет.
Я неуверенно кивнул. Не знаю, мог ли я просить об этом. Но она сама хотела рассказать. Никанора глубоко вздохнула, набрала в грудь побольше воздуха.
– Мы познакомились с ним после школьной дискотеки на предпоследнем учебном году. Эдмунд был старшим братом моей одноклассницы, пришел встречать ее, чтобы не шарахалась одна ночью по улице. Мы дошли до их подъезда, а потом внезапно брат предложил проводить и меня. Он был старше меня почти на двенадцать лет, закончил аспирантуру. Преподавал у студентов на химфаке в Университете. Наши родители, оказывается, общались, и когда моя мама обмолвилась его, что я собираюсь поступать на химический, но боюсь не пройти по конкурсу, он неожиданно сам предложил подготовить меня к экзаменам. Наверное, я ему понравилась тогда, майской безоблачной белой ночью, когда цвела сирень и воздухе чувствовался дурманящий пряный запах пыльцы, влажного асфальта и речной соли.
Одноклассница шутила, что наши имена нас свели. Нора и Эдмунд, Эдмунд и Нора. Экзотичнее и не встретишь. Но мы и правда как-то сразу друг к другу притянулись. Ходили после занятий в кино, в парк, на шоу фонтанов. Он звал меня в общие компании, но я отказывалась. А с ним одним соглашалась всегда и везде. Даже не заметила, как это вошло в привычку. Стало необходимым, как воздух, без которого, говорят, жизнь есть и это даже научно доказано. Вот только человек себе такой жизни представить не может.
Узнав, что я жду ребенка, мы поженились. Мы давно этого хотели, так что новость не стала для нас причиной. Скорее – поводом. Все были счастливы. Его родители, мои, сестра. Беременность проходила тяжело, врачи говорили, что вероятен риск осложнений при родах, пытались отговорить меня от ребенка, но мы не сдавались. Когда пришел назначенный срок, на свет появилась наша дочь, Ника. Белоснежный дивный ангел, каких еще не видывал свет.
А потом я… умерла.
Никанора вскинула на меня блестящие в ярком солнечном свете серые глаза.
– Ты когда-нибудь задумывался, каково Ловцам, которые видели, как уходят души их близких? Ты же поступил на службу, уже когда твоя девушка… – опомнившись, она тактично замолчала, словно очнулась. Не нарочито, как это всегда бывает в инициированном собеседником разговоре. Мол, додумай сам, ты же неглупый мальчик, должен понимать, что имелось в виду… Ей правда было жаль коснуться болезненной для меня темы. Но, открывшись сама, Никанора невольно продолжала тянуть за собой и чужие тайны.
– Когда Вика уже умерла, – твердым голосом закончил я.
Я уже не удивлялся, откуда напарница столько знает обо мне.
– А какого тем, кто застал смерть родного человека, уже зная, что происходит после? Когда мир рухнул. Когда не знаешь, что делать дальше, потому что чувство растерянности съедает изнутри. Когда понимаешь, что если случится непоправимое, именно тебе придется решать: поступить согласна правилам или навлечь на окружающих неминуемую опасность?.. Я была молода, всего двадцать пять лет, едва ли институт за плечами. И я любила свою жизнь, каждую секунду хотела наполнить смыслом, целью, идеей…. Эдмунд понимал, что я не смогу уйти на перерождение, как большинство. Но когда я вернулась в виде Затерянной, он просто не смог… меня…
– …Он просто не смог тебя убить… – закончил я за Никанору.
Девушка прикусила губу, мелко закивала. Глаза у нее были мокрые, она отчаянно морщилась, чтобы не заплакать.
– Это была ночь. Мы лежали на кровати, лицом друг к другу, между нами в пеленках – наша дочь, – и смотрели друг на друга. Молча, неотрывно, – Никанора прикусила губу, часто заморгала, улыбнулась сквозь слезы. – Он тогда еще совсем новичок были, только-только все узнал, ничего не умел толком. Но держался со мной в одном слое реальности. И смотрел прямо в глаза – неотрывно, без боязни. Мне тогда казалось, что ему жизни отдать за меня не жалко, лишь бы вернуть все. Обратить вспять. Когда он выныривал обратно уже в свой, его одного, не наш, мир, я видела, как у него болезненно каменеет лицо, как он морщится, не видя меня на своей половине кровати. Он боялся, что я уйду. А еще он боялся, что я сойду с ума. Ведь я знала все… Вербовщики из «Небесной Канцелярии» пришли к нам двоим одновременно. Так нередко бывает – что в одной семье сразу двое способны видеть энергетическую изнанку мира. Есть такая неподтвержденная теория, что родственные души притягиваются друг к другу. Встречаться семь лет, чтобы прожить в браке чуть больше года… Мне тоже было тяжело уйти. Да я уже и не могла этого сделать, я понимала. Эдмунд обещал мне, что никому не скажет. Что станет прятать меня до того момента, пока я не сорвусь. Не почувствую энергетического голода, не совершу Опустошения. Но я все-таки исчезла…
Никанора замолчала, уставившись в чашку с кофе и ногтем с колупая узор из цветочков на каемке.
– Души не спят, но им тоже нужен отдых. На следующее утро, когда я открыла глаза, я не сразу поняла, что случилось… На лекциях в Канцелярии говорили: чем младше ребенок, тем подвижнее у него Душа, тем непривычнее и легче ему ориентироваться в этой реальности. Душа младенцев привязана к телу словно тонкой ниткой. Разорвать ее и занять чужое место совсем несложно. Настолько, что это можно совершить во сне, даже не подозревая об этом….
Наша Ника… точнее, я… Я росла удивительным ребенком – образованным, умным, начитанным. Словно все знания и навыки впитывались в нее через кожу. И только один человек во всем мире знал правду. Кто действительно был на ее месте…
Двадцать два года уже прошло, Антон, а я все никак не смирюсь, все жду, когда же кара небес меня настигнет. Если она действительно есть… Знаешь, ведь даже мы, кто знает о существовании Души и о том, что души возвращаются на Землю, не можем точно описать, что там, за гранью. Может быть, там на самом деле ничего нет, и так исторически сложилось, что кучка феерических идиотов, страдающих от галлюцинаций, топчет земле, решает какие-то вопросы, которые им кажутся чрезвычайными в мировом масштабе. Думают, что вершат судьбы и помогают торжествовать справедливости, а по правде же… просто дураки несчастные…
Я молчал, потупив взгляд. Я не понимал, что нужно говорить и нужны ли сейчас мои слова Никаноре… За все прожитые года жизненный опыт не наградил меня подобным знанием.
Сколько ж выходило лет моей напарнице на самом деле? Двадцать пять… плюс еще двадцать два, сколько было бы нынешней Никаноре, точнее, Нике. Псовскому и того больше…
Про начальника в Отделе рассказывали, будто он тоже когда-то был Ловцом, причем своего рода гениальным, но что-то случилось после – что-то, навсегда изменившее отношение Лунного, что к окружающим, что –  к сути собственного дела. Что-то сломало его…
– И никто больше не знает? Я имею в виду, вообще ни о чем?.. – хрипло поправился я.
– Зачем? Чтобы в Отделе ходил слух, сплю ли я с ним? – Никанора печально усмехнулась. Подняв на меня глаза, произнесла, ухмыляясь. –  Представляешь: новость! Руководитель Ловцов занимается любовью со своей женой, застрявшей в теле их дочери. Девочки-информаторы просто со стульев попадают!.. Представляю, какие у них были бы лица… Во всей ситуации их бы интересовало только это.
Лицо Никаноры скривилось, изобразило какой-то то ли животный оскал, то ли гримасу боли. А может, и все сразу, я не мог разобрать.
– Мне и так хватило… Я потеряла ребенка. Потеряла свою жизнь. Отобрала ее у другого человека, у самого близкого, что можно себе представить… Когда наши сотрудники нашли эту девушку… женщину, приходящую на мост, и мы узнали, кто она такая, у меня в груди зародилась надежда. Мы должны были найти способ, как ей помочь. Я думала над этим целями днями. Мне казалось, что эта история стала как бы смыслом – ключевым эпизодом в моем существовании: помочь ей и как можно скорее. Что я только поэтому еще жива, этой целью. А потом появился ты. Попер против правил, ни о чем особо не задумываясь, ничего не зная.
– …Ты же говорила мне. Что это был эксперимент. Что Эдмунд Александрович все знал заранее. Просчитал.
– Или лучше сказать «догадывался». Что бы он мог сделать, если б не знал, что ты осознанно пойдешь на этот риск, подставишься. Ради практически незнакомого тебе человека.
– Все это чувство справедливости, – сказал я.
– Да, но только это чувство для всех и всегда разное. Так уж сложилось исторически. Не мне объяснять…
– Зачем же ты спрашивала про три дня? Если это все так сложно, и важно, и срочно…
Никанора усмехнулась.
– Не могла же силком тебя тащить? Несмотря на все, что я тебе сейчас рассказала, у меня еще есть совесть, как думаешь?
Я промолчал. Да и хотела ли она на самом деле моего ответа? Любовь к риторическим вопросам у них с Псовским точно была одна на двоих.
– Так если ты согласен, не хочешь начать прямо сейчас? – Никанора взглянула на меня: косо и отрывисто, будто отстреливалась. Я заметил у нее эту привычку.
– Почему бы и нет? – пожал плечами.
И тут же, словно в ответ на мои слова, лежавший на столе телефон пронзительно зазвонил.

Часть 8. Антон и Никанора, Банковский мост

Никанора схватила мобильник, провела по экрану, принимая вызов, еще раньше, чем поднесла телефон к уху.
– Да, я тебя слушаю… Нашли?.. В смысле нашли? Я не понимаю…
Я видел, как стремительно меняется у нее лицо. От полной растерянности до непонимания, проходя все стадии одну за другой к принятию. К безвыходности…
– Я сейчас к тебе приеду. Где вы? Окей. Ждите.
Никанора кинула телефон на край стола. Еще несколько секунд взгляд ее был туманным, непонимающим, как у человека, которого внезапно разбудили посреди ночи и задали вопрос.
– Она была слишком плоха. Мы опоздали…
Рывком поднялась из-за стола. Я даже не успел и рта раскрыть, чтобы что-то спросить.
– Поехали! Ты со мной, – и скрылась в коридоре.

…Машина Никаноры, серебристый «Фольксваген», пряталась во дворе соседнего дома. Я без лишних вопросов уселся на переднее сиденье.
В дороге у девушки еще несколько раз звонил телефон. Никанора кидала короткий, уничтожающий взгляд на экран, первые два вызова сбросила. На третий подошла.
– Что значит «не стоит»? Тут ехать пятнадцать минут, мы уже в пути!.. Кто со мной?.. Крайности… да, Антон. Кто же еще?.. Все, давай, папочка, а то я стану следующей покойницей в это утро!
Она сбросила вызов, не глядя швырнула телефон на приборную панель, раздосадованно ударила по рулю.
– Черт! Черт!.. – зло прошипела она. – Почему именно сегодня?!. Ну почему?!.
Едкое «папочка» объяснило мне, с кем разговаривала Никанора. Но что Псовский хотел от нее? Почему позвонил в такую рань? Глядя в жесткое сосредоточенное лицо девушки, я побоялся сейчас что-то спрашивать.

…Автомобиль пронесся по полупустому сейчас Невскому. Розовато-бледные и голубые отсветы неба отражались в окнах еще спящих недвижимых домов. Фонари приглушенно освещали проспект. Совпадение или нет, навстречу нам попадались только зеленые светофоры, лишь на перекрестке с набережной грибоедовского канала пришлось притормозить, ожидая сигнал.
Справа широкой дугой утопал в зелени Казанский собор – величественный, монументальный ровесник позапрошлого века. Слева возвышался на углу перекрестка купол здания «Зингер» – известного всем туристам «Дома книги». Распахнувший крылья гигантский орел на крыше был обращен головой в сторону канала.
Никанора нервно барабанила пальцами по рулю.
Недалеко от Банковского моста, возле спуска к причалу прогулочных катеров, стояли две машины: скорая и полиция.
Рядом с ними я заметил знакомую фигуру в сером пальто. Сложив руки за спиной, руководитель Отдела Снов смотрел, как бригада медиков загружают на каталку черный пластиковый мешок. Казалось, никто не замечает постороннего присутствия.
Не сбавляя шага, Никанора на ходу нырнула в бледный растянувшийся по асфальту фонарный отсвет. На секунду ее силуэт поблек, подернулся мелкой рябью, и исчез из привычной реальности. Рискованно. Нас могли заметить.
Я подошел к Псовскому следом за напарницей, проигнорировав ее перемещение: мне бы не хватило навыка. Слишком бледным было свечение, чтобы пройти сквозь него после долгого отсутствия тренировки.
– Что? – девушка безбоязненно заглянула Лунному через плечо. – Остановка сердца?
И опять никто из окружающих не расслышал слов.
– Почти, – покачал он головой. – Самоубийство. Жительница соседнего дома гуляла с собакой, видела, как та нырнула вперед с набережной. Высота маленькая, но ей хватило. Когда не хочешь жить, хватает самой малости.
Я вспомнил рыжие кудряшки волос, словно горящие в свете фонарей, легкое платье в цветочек, отпечаток глухой непробиваемой тоски на молодом лице, и мне стало не по себе.
Никанора зябко поежилась, обхватила себя за плечи. На ней были светлые джинсы в обтяжку, футболка с коротким рукавом и наспех накинутая сверху ветровка, которую девушка забыла застегнуть. 
«Нет, рядом с ней никого не было. Она ни с кем не разговаривала перед тем, как это сделать... Нет, я увидела это издалека… Окликнуть не успела. Я никогда не думала, что стану свидетелем суицида, просто гуляла с собакой…» – услышал я рядом. Девушка в желтой куртке старательно сдерживала скачущего возле ног пса.
Далматинец рвался на поводке, не понимая причину внезапной остановки. На лицах хозяйки и полицейского были написаны утомление и равное желание поскорее со всем закончить.
– Молодой человек, отойдите. Нечего здесь глазеть, – мужчина в форме обернулся на меня. – Идите, не мешайте работать.
Эдмунд Александрович удивленно поднял бровь, казалось, только сейчас заметив, что я тоже здесь.
– Посидите в парке, я к вам сейчас подойду, – произнес он и снова отвернулся. Зазвонил телефон, Псовский вытащил из кармана пальто мобильник и отошел в сторону, что-то неразборчиво отвечая невидимому собеседнику.
Я оглянулся через плечо. И это – все? Что еще собирается объяснять Лунный, если здесь и так все ясно? Наша попытка пойти не по правилам, спасти две Души, обернулась фатальным крахом. Что в этот момент чувствовала Никанора, я не смел подумать.
Девушка уверенно двигалась по направлению к тенистому скверу рядом с собором – серебристые волосы развеваются за спиной, походка уверенная. Целенаправленная. Ей было без разницы, иду я следом или нет.
Пройдя по гравийным белым дорожкам, Никанора упала на ближайшую витую скамейку, достала из не пойми откуда взявшейся сумочки пачку сигарет и зажигалку, привычными движениями чиркнула по колесику, выбивая язычок пламени. Глубоко затянулась, изящно держа сигарету в тонких красивых пальцах. Только после этого подняла голову, глядя на меня.
– Садись, дорогой напарник, чего встал?.. – голос казался непривычным. Низким, с этакой раскрепощенной нарочитой хрипотцой.
Я послушно опустился рядом на скамейку.
– И что, теперь это все? – правильных слов не подбиралось, я уже успел мысленно ругнуть себя за эту тупую бестактную прямолинейность. Но Никанора лишь коротко усмехнулась, и снова затянулась. От нее пахло отчаянием, сигаретами и молодой весной, ведь именно весна ассоциируется всегда с прелестью юных лет. По гравийной крошке на дорожках между скамейками бродили курлыкавшие голуби. Что-то выискивали в пыли, копошились на газонах среди густых розовых кустов.
Нас накрывала, как крылом, тень от Казанского собора, а Невского с этой стороны не было видно – только слышно, как он шумит, волнуясь, потихоньку оживляется с наступлением утра. В парке же мы были одни.
Никанора усмехнулась.
– Для меня? Нет, конечно. Мы, – похлопала себя по коленке, – достаточно устойчивая машина: мотор и топливо, больше двухсот подвижных деталей, налаженная система звукового оповещения. Смотри, даже дымим. Коптим небом, – произнесла она с книжной интонацией и запрокинула голову, смеясь и выпуская табачную струю в воздух.
Ее движения напомнили мне Герду – как она курила на лестничной клетки возле моей квартиры: хрупкая, нервная, тревожная. – А вот для них, да, все кончилось. Самоубийцы не выходят на новый круг…
Несколько секунд до меня, как сквозь слои защиты, добирался смысл ее слов. Самоубийцы не выходят на перерождение. В момент смерти физического тела обе души оставались на грани, обе на тот момент еще были живы. И теперь обе они обречены.
– А ведь я предчувствовала, что она вот-вот сорвется. Угадывала. Даже раньше, чем наконец осознала это, – негромко произнесла Никанора, все так же не глядя на меня. – Я приходила к мосту. Она смотрела на воду, а я – на нее. И вот так часами. Словно игра: кто первый уйдет. Всегда первой уходила она, я оставалась. А пару дней назад, вечером, она задержалась. Стояла у моста, глядя вниз, и как будто прислушивалась ко всему, вглядывалась, пыталась запомнить. Только со стороны этого было не понять. Но я слишком долго следила за ней, чтобы упустить перемены. В тот вечер я сбежала первой, шла от набережной и боялась обернуться. Все время казалось, что стоит только отойти – и случится что-то непоправимое. Страшное. А оно случилось сейчас.
Девушка уперлась ладонями в край скамейки, съежилась, втянув голову в плечи. Сигаретный окурок тлел в ее руке, совсем короткий.
– Когда вы ее обнаружили? – спросил я, чтобы как-то заполнить тишину.
– В апреле. Самойлова Лидия Петровна, в деле – всего одна страничка. Не смогли оперативно собрать информацию. Тогда весь город стоял на ушах, не только мы. Ты помнишь?
Конечно же, я помнил.
После взрыва в метро, в апреле у наших ребят было много работы. Взбудораженный информационный поток дал такой резонанс, ударивший в том числе и по Душам, что катастрофически сложно было за всем уследить. Жертвы трагедий, непредусмотренная и слишком внезапная гибель – посмертный путь таких слишком сильно ориентирован на попытку зацепиться за свое прежнее существование, возвратиться в жизнь. Нельзя было допустить появление такого числа Затерянных в городе…
Никанора хотела сказать еще что-то, но у входа в сквер показался Псовский. Руководитель отдела уверенно шел нам на встречу, в руке держа плоский черный портфель для документов. Девушка выпрямилась, ободренно встряхнула головой, щелчком метко откинув окурок в ближайшую урну. Она вся была сейчас – внимание, сосредоточенность и готовность действовать. Я даже не понял, как ей так быстро даются эти перемены в поведении.
Щелкнув замком, шеф извлек изнутри бумажную папку протянул ее Никаноре. Я проследил взглядом за его движениями – красная обложка. Маркировка особого дела.
– Изучите. Я всегда говорил, что из этой девочки Дины будет толковый оперативник, – Псовский многозначительно посмотрел мне в глаза. Зрительный контакт продлился всего несколько секунд, но мне хватило, чтобы почувствовать, как холодок пробежал по спине.
Дина…
В груди неприятно защемило при упоминании родного имени.
Никанора оживилась. Забрала папку, обхватила ее обеими руками, прижимая к груди. Лунный сделал шаг в сторону.
– Ты куда?
– В Отдел. Здесь наши дела окончены. Вам тоже рекомендую сменить локацию… И не сиди на холодном – простынешь, – сварливо добавил он.
Звучало это совсем уж по-отечески...

* * * 

К моему удивлению, в едва открывшемся кафе неподалеку от Большой Морской мы были не единственными посетителями. За столиком на двоих пила кофе одинокая девушка, в задумчивости глядя в окно на оживающий Невский проспект. В глубине зала сидел мужчина с газетой, что-то неслышно бормоча себе в усы. На столе перед ним стояла нетронутая тарелка с завтраком.
Никанора выбрала место у окна, поближе к свету. Кинула сумочку на соседний стул, куртку снимать не стала.
Когда я вернулся, неся на подносе две порции ароматного кофе, Никанора выжидающе смотрела на лежавшую перед ней папку.
Я усмехнулся было по привычке, ставя чашки на дальний край: несмотря на все преимущества современных компьютерных технологий и баз данных в Канцелярии все важные материалы хранили по-старинке – на бумажных носителях.
Никанора подобралась, огладила волосы, завернула за ухо выбившуюся прядь. Прежде чем развязать тесемки на обложке, погладила дело рукой, бережно, как птенца, которому не хотят причинить боль. По-деловому сложив ладони перед собой, растопырила локти, чуть нависая над столом. Вытащила первый листок с фотографией. Рядом мелко пропечатанным столбиком вилась информация, заполняя широкие поля.
– Сызранцева Алена Дмитриевна. Двадцать лет. Студентка СПбГУ, третий курс психологического. Жила с мамой по адресу… Отец ушел из семьи, когда девочке было десять. Состояла в отношениях, была помолвлена. Тут информацию уточнить… Активистка. Волонтер. Занималась поиском пропавших без вести в добровольческом отряде. – Напарница отодвинула бумагу и посмотрела на меня. Казалось, ее лицо не выражает ничего. Я знал – много раз видел прежде  – это профессиональное сдержанное выражение. Затем вздохнула как-то странно, посмотрела на меня – внезапно просительно и неуверенно, словно сбросила невидимую заслонку. – Она спасала людей, Антон. Других… А себя не смогла.
Она чего-то не могла понять. Я уже видел Никанору растерянной, но все равно не знал, как реагировать на этот беспомощный пристальный взгляд.
– Эта девушка зацепилась за мир. Осталась. Сумела ухватиться за последнюю бывшую у нее возможность… – с сомнением отозвался я.
– Но она убила. Еще немного – и убьет. Это намного страшнее, чем уничтожить чье-то тело: тут ты вытесняешь и губишь в безвременье чью-то душу… – она помолчала. – Скажи: даже если б ты знал, что нигде на Небесах тебя не будет ждать наказание, ты бы смог так поступить?..
– В Отделе делают не то же самое? Уничтожая опасные Сны?..
Никанора резко вскинула подбородок.
– В Отделе это совершают для общего блага. Чтобы спасти других!.. 
Общее благо… Опять это дурацкое словосочетание.
– Но делают-то они то же самое… Или ты видишь какую-то разницу?..
Она замолчала, сникла как-то разом. Качнулась на стуле, движением откидывая с плеча волосы. Нетронутый кофе с осевшей молочной пеной стыл на краю стола.
– Не знаю, Антон. Честно. И не хочу об этом думать. Тебе никогда не казалось, что мы уже достаточно потеряли, что позволить себе не задумываться об этом?..
Снова мораль. Опять чья-то жизнь против чьей-то смерти.
– Почему ты сама с ней не поговоришь?
Мне казалось, Никанора гораздо лучше меня подходила на роль ведущего переговоры. Она ее хотя бы понимала.
– Я сделала так, как поступила она. Но при этом пытаюсь объяснить что-то за мораль… Тебя не кажется это циничным, Антон?
– Здесь есть адрес, где она сейчас находится?
Девушка пролистала дело.
– Впервые замечена стажером Информационного Отдела Диной Кукушиной… вчера, в двадцать три пятнадцать возле… торгового центра на Обводном. Предположительно, Вернувшаяся заняла тело ребенка: данные неизвестны. Последний раз направлялись в метро, со станции Обводный канал в направлении на север.
У меня екнуло сердце. Ребенок.
– И как ты собираешься тогда ее выслеживать?
Никанора подняла голову, прищурилась. Изогнула одну брось, прикусила уголок губы. Все очень… кхм, выразительно.
– Уж это как раз – не проблема. Тебе не зря была напарница дана. Оставь это мне…

Часть 9. Алена, дом на Гороховой улице

Я проснулась, почувствовав перемены. Что-то непривычное происходило в мире, и изменения эти я ощутила еще раньше, чем успела открыть глаза.
Окна нашего с мамой дома выходят на Финляндский вокзал. Сколько себя помню, на прилегающих улицах всегда была суета. Приезжающие и уезжающие, поток пассажиров с утренних электричек, объявления поездов дальнего следования, гомон толпы, проникающий сквозь стекла в комнату.
Дома никогда не наступало полной, звенящей тишины, но шум этот был настолько привычный, что на него уже не обращали внимания.
Но сегодня утром за окном стояла непривычная тишина.
Зажмурившись, села, с наслаждением потянулась, скинула одеяло. Вот так. Какой сегодня день? Суббота. Прекрасно!
Я радостно распахнула глаза, намереваясь начать новый день с неспешного завтрака и чтения любимой книжки…
…Я спала на диване. Большом, широком, чем-то похожем на упитанного африканского гиппопотама. Пространства хватало, чтобы устроить импровизированную постель. Вокруг гнездились полосатые подушки – на них мы с Ксенькой устраивались смотреть кино, когда я оставалась у нее на ночь, ими же и дрались забавы ради, вереща и хохочу, как ненормальные. На этом же диване шептались до утра, ложась друг к другу лицом. Я любила наши нередкие посиделки в выходные.
Комната тоже была знакомая. До боли, до злости и одновременно щемящей тоскливой нежности знакомая. Это была квартира Ксеньки Рогозины. В каждой детали, в каждой вещи, которую я помнила, когда была здесь последний раз перед нашей ссорой.
Только на бархатном угловом диване в центре комнаты сидела не я.
В зеркальной дверце шкафа, стоящего напротив, отражалась тощенькая, взъерошенная со сна темноволосая девчонка в пижаме, растерянно хлопающими глазами.
У Ксеньки что-то жарилось на плите.
– Проснулась? – выглядывая из кухни, спросила Ксенька. Кухня была замечательная: соединенная с гостиной в одно большое светлое пространство. – Садись. Ешь, – поставила на стол тарелку с разогретыми магазинными блинчиками. – Сахар сейчас дам. Хотя нет, ты и так ешь слишком много сладкого. Побереги желудок.
Я медленно подошла, покорно забралась на стул, взяла вилку – слишком большую, слишком неудобную для маленьких детских рук. Впрочем, вилка была чуть ли не последним, что меня сейчас волновало.
Голова была тяжелая, как после затяжного периода экзаменов, когда кажется, что оперативная память забита полностью, и стоит только неосторожно пошевелиться – как вся информация рассыплется и перемешается.
Сон продолжался. Точнее, это уже не сон был вовсе. Я попыталась вспомнить, чем закончился вчерашний день, но в памяти вставали только обрывочные смазанные картинки. Потом – темнота. Словно непонятное перемещение – обмен телами, который я видела в кино. Никогда не думала, что такое возможно в реальности. Но ведь возможно! Иначе как объяснить, что я все чувствую и ощущаю?..
Попробовала ущипнуть себя – больно. А если так?..
– Ты что творишь? – взвизгнула Ксенька, увернувшись от моих пальцев, потянувшихся к нежной коже на сгибе локтя. Так тебе и надо, дорогая одногруппница!.. – Ешь давай свои блины и пойдем гулять. Кто меня вчера весь день просил, канючил?
Она села на табуретку напротив меня, словно намеревалась проследить за честным исполнением приказа, но в действительности в сторону сестры она даже не смотрела. Пальцы нервно теребили этикетку на заварочном пакетике. Пряди из распавшегося пучка на голове неряшливо торчали в разные стороны, падали на глаза. Ксенька раздраженно сдувала их, непрерывно помешивая ложечкой сахар в чае, пока тот не растворился полностью.
Но она все равно продолжала мешать.
Розоватый бледный свет, затерявшийся в лабиринте двора, проникал сквозь окно за ее спиной и подсвечивало кожу Ксеньки и ее домашний спортивный костюм розовым и нежно-желтым. Она словно купалась в лучах: нежная, полупрозрачная, едва осязаемая лишь кончиками пальцев.
Воспоминания трепетно отдались в душе. Я вспомнила точно такой же свет у Славки в мансарде.

…В душной комнате пахло акриловыми красками, табаком, теплым деревом и типографской краской от укрывавших пол газет. Я потянулась и села на пол, в кружке падающего из окна света, скрестила перед собой ноги по-турецки. Обняла двумя руками чашку.
Славка рисовал, а я исподтишка наблюдала за его движениями, за то легким, то напористым скольжением кисти по мольберту.
Его движения были похожи на танец – плавные взмахи рукой, дугообразные линии, отступы и осторожные шаги назад, легкие повороты и стремительные, короткие росчерки.
С легкой, свободной ненарочитостью профессионала он выводил свой рисунок. Создавал свой собственный мир, дополняя, раскрашивая, оживляя его сотней мимолетных лучистых штрихов. Я не видела за его спиной, что было на картине, да мне и не надо было этого.
– Слав… – негромко произнесла я.
– Ты принесла мне кофе? – не переходя со своей внутренней волны, бесцветно отозвался он. Все Славкины эмоции сейчас были направлены в холст. Я улыбнулась. Отхлебнула шумно, чтобы он слышал.
– Да, но если ты не прервешься, тебе ничего не достанется.
– Аленка!.. – он не оборачиваясь погрозил мне кистью. – Доиграешься ведь.
Я захохотала. Серьезная интонация давалась Славке с трудом и совсем ему не подходила. Сразу девалось куда-то романтический образ раздолбая, у которого в раковине куча немытых чашек с темной каймой от кофе, а в холодильнике – только просроченный кефир и кетчуп и висит на шнурке от ботинка игрушечная мышь из Икеи.
Помню, как он ржал надо мной, когда я в первый раз увидела это безобразие.
«Зато никто не спросит, почему там до сих пор никто не повесился. Стереотипная справедливость…»
Стереотипной справедливостью он называл и свое хлипкое общественное положение, и отсутствие спроса на продаваемые им работы, и вообще много всего, даже отсутствие у себя прежде серьезных отношений.
«Кто захочет встречаться с человеком, у которого в кармане нет ни гроша? Я уже молчу про дорогие квартиры и подарки в виде золота-бриллиантов на каждый праздник…»
Что-то в нем было от гения-затворника, и в первую очередь это была бедность…
Только теперь, когда в Славкиной жизни появилась я, он даже не изменился, как будто не заметил ничего нового и значительного.
– Слав… – снова позвала я.
– Чего тебе?
– Слав, ты меня любишь?
– Ну конечно люблю, что за разговоры?
– Славка…
Он наконец обернулся, рассеянно заглянул мне в лицо. Сейчас мы были на разных уровнях, и мне выразительнее всего виделся его треугольный, с дневной светлой щетиной подбородок. Прищурился.
– А есть за что? – хитро уставился на меня, не сводя глаз.
Я почувствовала, как внутри все закипело, мгновенно поднялось пеной, захлестнуло с головой. Заглянула в заметно полегчавшую чашку с кофе – что-то я увлеклась. Залпом допила остатки. Замахнулась – то ли играя, то ли серьезно намереваясь пульнуть в него кружкой, пока не решила. Славку, впрочем, мои угрозы не слишком впечатлили. Он стоял недвижим, смотрел на меня – как на дитя неразумное и малое.
– Не, ну подумай объективно: есть за что меня любить или нет?
Я облегченно выдохнула, засмеялась.
– Пр-р-ридурок…
Кинула в него, но не чашкой – попавшимся под руку тюбиком с синим акрилом.
– Дурочка, – не остался в долгу он. – Что со мной связалась. Посмотри на меня, – оттянул на себе футболку с посаженными на животе несколькими каплями краски. – Что во мне есть хорошего? Голоштанный провинциал, без амбиций, без богатых родственников, к тому же чрезвычайно неряшлив, несерьезен и вообще – тот еще эгоист, если честно.
– Зато мой.
Я поднялась, подошла к нему и обхватила руками вокруг талии, прижалась крепко, уткнулась носом в футболку.
– Погоди! – Славка внезапно всполошился. Отстранил меня, придирчиво оглядывая. – Смотри, как свет падает. Ты розовая, как лесная фея.
От дурацкого сравнения у меня зачесалось в носу, стало жутко смешно. Я поднесла руку в столб рассеянного вечернего света, падающего из наклонного окна. В нем кружились, слегка искрясь, пылинки. Тонкие волоски на коже тоже светились, отливая золотистым, и это было не отталкивающе, а даже… красиво. Кожа бледная, с розоватой, как пудра, поволокой.
– Сядь и не двигайся, – он усадил меня на плед, сдернутый с надувной кровати в углу, убрал с мольберта подрамник с незаконченной работой. Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо девушки в историческом наряде. Красавица стояла в полуобороте, словно оглядываясь через плечо, изящно держа за тонкую ручку кружевной зонтик. На нечетко прорисованном фоне угадывался один из популярных фонтанов Петергофа, недавно мы со Славкой ездили туда.
Он никогда не рисовал вживую. Только по памяти. Лицо незнакомки на портрете кого-то отдаленно мне напоминало. Только я все никак не могла разобрать, кого.
– Ну что ты все время высматриваешь? – сварливо произнес Славка.
– Ничего.
Я улыбнулась. Он на секунду замер, подумал –  улыбнулся в ответ, бегло. Не слишком умело – опять уходил в себя, что-то видел перед глазами, боялся не запомнить. А оттого спешил.
– Только не шевелись. Окей? – взмахнул кисточкой, занес над мольбертом.
– Включи хоть музыку, а то это часа на три, я же тебя знаю…
Он щелкнул переключателем на старом дисковом магнитофоне.
«И лампа не горит, и врут календари. И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори…»
– Слав, я тебя люблю.
Не отрываясь от работы, он поднял указательный палец: не дергайся.
Я прикрыла глаза, улыбнулась. Музыка кружила в воздухе.
«Привет. Мы будем счастливы теперь и навсегда…»
Ту картину, кстати, Славка потом подарил мне на день рождения. Она, как и большинство его готовых работ, не продалась и не попала ни на одну выставку. Ну и пусть…

… – Ты все? – подала голос Ксенька.
Я вынырнула из воспоминаний резко, и мир вместо старой уютной мансарды тут же обрел прежние очертания: стеклянный стол, одногруппница, сидящая напротив в обнимку с чашкой чая. Прямоугольная рамка окна, залитая сиропом солнечного света. Только очарования никакого уже не было.
– Иди одевайся. Я тебя здесь жду.
Я отодвинула от себя тарелку и сползла с неудобно высоко стула.
Соседняя дверь рядом с ванной была приоткрыта. Поддавшись любопытству, я осторожно заглянула внутрь. Женщина спала на кровати, лежа лицом к двери. Даже сквозь слабый свет, падающий из-за задернутых штор, было заметно, какое у нее болезненно бледное лицо, и проступили морщинки в уголках глаз, мгновенно делая старше.
Казалось, это не человек вовсе, а хрупкая фарфоровая статуэтка, до которой нельзя дотрагиваться. Мама Рогозиных чем-то больна? Я редко слышала от Ксеньки упоминания о семье. Знала только, что отец ее умер. Квартира, в которой жила однокурсница, когда-то принадлежала ему, но после трагедии мама вернулась в свой родной город. О младшей сестре я вообще ни разу не слышала.
– Я тебе сказала идти одеваться!.. – шикнула девушка, совершенно неожиданно появляясь откуда-то из-за спины. Я не слышала, как она поднялась по лестнице. – Мама себя плохо чувствует, дай ей отдохнуть.
А сама осторожно толкнула дверь и на цыпочках вошла в полутемную спальню.
Я слышала, как они тихо переговариваются внутри:
«Мам?..»
«Доча…» – слабый голос очнувшегося после тяжелого сна человека.
«Что-нибудь болит? Голова болит, мам?..»
«Нет, полегче…»
«Тебе что-нибудь принести?»
«Нет… Сходите лучше с Катей погуляйте. Ты ей обещала…»
«Мам, все хорошо?!»
«Да».
Ксенька вышла из спальни, тихонько притворив за собой дверь. Заглянула в гостиную. Я сидела на диване, с которого встала полчаса назад и даже не замечала, как задумчиво болтаю недостающими до пола ногами.
– Ты еще не оделась?
– Я не знаю, во что, – не глядя отозвалась я. На самом деле мои вопросы были куда более серьезными и масштабными. Мне становилось нехорошо. Тягостная атмосфера неясности и надвигающейся тревоги стеной выстроились вокруг меня, не давая свободно вздохнуть. Было страшно. Мысли путались, не давая собраться.
– Тепа-растепа, – беззлобно отозвалась Ксенька. Сняла со спинки дивана незамеченные мною детские полосатые колготки и вишневый вельветовый сарафан. – На.
Рука, протягивающая одежду, повисла в воздухе. Я не отреагировала.
– Я хочу к маме.
– Маме сейчас нездоровится.
Она не поняла. Я хотела к своей маме. Детское, наивное, самое простое и искреннее желание, которое может прийти в голову.
Ксенька выжидающе смотрела на меня. Я смотрела в пол, не переставая болтать ногами.
– Боже, дай мне терпения!.. – прошептала Рогозина. – Как там нас в универе учили?.. – произнесла считалочкой – Посмотри, на улице стало холодать. Значит, время кофты деткам надевать…

…Мы вышли на улицу со стороны Гороховой улицы, но направились не в сторону Садовой, а направо – к каналу. Ксенька целеустремленно шла вперед, держа меня за руку, и даже не смотрела вниз. Словно вообще не со мной шла, а в руке – ручка от университетской сумки. Взгляд у нее был отстраненный и тоже чем-то постоянно встревоженный. Только тревога эта сидела намного глубже. Была едва заметной, но – постоянной.
Я путалась в непривычном детском теле, спотыкалась на ровном месте и висла у Ксеньки на руке, пытаясь не упасть.
– Ты сегодня встала не с той ноги или просто решила покапризничать? Я чего-то не понимаю, – спросила она, когда я в очередной раз чуть не растянулась посреди тротуара.
Ну почему – почему? – из всех возможных нелепостей в жизни случившаяся сейчас снова закинула меня в компанию к Рогозиной? Почему не к кому-либо другому из пяти миллионов жителей города? Почему это вообще должно было произойти со мной и именно сейчас, когда меньше всего в жизни мне хотелось проблем, а жаждалось простого человеческого счастья?..
Впрочем, кому и когда в действительности хотелось проблем?.. Только некоторые их устраивают себе сами, а кому-то неприятности приносят другие. Наш конфликт с Ксенькой зрел долго, а прорвался – как большой гнойник, шумно, на разрыв. Так, что в при встрече в универе мы инстинктивно шарахались друг друга. О прежней дружбе даже речи не шло.

…Время потихоньку подкрадывалось к полночи. На мансарде было темно: только над кухонной раковиной светила лампочка. Я мыла грязные славкины чашки, сдерживая себя, чтобы каждую минуту не поглядывать на часы. Он уже должен был вернуться. Славка никогда не задерживался на работе так долго.
Подмывало забить тревогу. Попросить знакомых девочек из отряда начать звонить больницы и справку о несчастных случаях.
Я прислушивалась, поэтому скрежет ключа в замке различила сразу. Славка шарахался в темноте коридора, забыв включить свет. В воздухе висел густой запах спиртного.
– Где ты был? – сурово спросила я, пытаясь придать голосу объективной серьезности, хотя на самом деле почувствовала в этот момент великое облегчение. Все хорошо. Дома…
– В баре своем, где же еще?..
– И что ты там делал, смею тебя спросить?
Держась за стену, Славка неловко стягивал в темноте ботинки, отчего-то постоянно улыбаясь.
– С такой крутой девчонкой познакомился. К… Ксюша Ро-го-зи-на, – Славка приставил указательные пальцы как рога и попытался боднуть меня. Он был до нелепейшего нетрезв и едва стоял на ногах.
– Какая еще Ксюша Рогозина?
– Психолог, – Славка отчего-то рассмеялся. – Из твоего универа. Сказала, вы знакомы. Вы общаетесь?..
– Ты почему задержался? – повторила я.
– Сменщик сделал девушке предложение. Проставлялся… Там такой вэри биг пати. И девчонок – вагон!..
– Ты о чем-то другом думать можешь? – во мне тихо закипала ярость. Какие мерзкие вещи он несет, когда пьян.
Славка плюхнулся на надувной матрас в углу мансарды. Натянул на себя плед, накрылся с головой.
– Нет. Только о тебе, любовь моя, – очень выразительно, но все-таки с некоторыми паузами в словах произнес он. Смотрел мне в глаза кристально честно. Взгляд уже был осоловелый – Славка хотел спать. – Но все-таки эта девчонка Ксюша прикольная. Так ты ее знаешь?
– Нет, – решительно соврала я. – И знать не хочу. Ясно?..

… – Пришли, – Ксенькин голос снова выдернул меня из реальности. Я и не заметила, как следом за ней свернула с улицы в неприметный ход вод двор.
Я даже не догадывалась, что в центре города можно найти такие детские площадки. Современная пластиковая конструкция из горки, лазалок, баскетбольного кольца. Песочница и пара качелей под кустами сирени. Тенистый, уютный двор. Обшарпанные стены зданий. Старые оконные рамы. Заросшие лопухами лестницы в подвалы. Прохладное дыхание парадных.
Детский городок в этом окружении смотрелся очень диковинно.
Ксенька села на скамейку неподалеку от песочницы.
– Иди, играй, – сказала она и протянула мне непрозрачный пластиковый пакет, в котором что-то бряцало. Судя по обращению, игрушки ее сестры. А сама достала из сумочки телефон, бегло проглядела пришедшие сообщения. Задумалась. На меня она больше не обращала внимания.
Резко нажала на вызов, словно боясь передумать, поднесла телефон к ухо. Я стояла рядом и слышала томительные монотонные гудки. Наконец они оборвались, послышалась возня и приглушенный голос ответил: 
– Алло. Что ты хотела?
– Слав, поговори со мной. Пожалуйста, – тихонько попросила Ксенька.
– Я сейчас не могу, Ксюш, – голос был прохладный. Отстраненный.
– Ты где?
– В мастерской. Я сейчас занят.
– Это очень важно. Просто… я все думаю об Алене и…
– …Я звонил ее матери, она сказала приходить завтра. В одиннадцать. Это все, что ты хотела узнать? – голос звучал приглушенно, Славка поставил на громкую связь. Так он делал всегда, когда не хотел отрываться от рисунка.
– Нет. Я хочу поговорить с тобой об этом…
– Зачем? Что ты еще хочешь обсудить? Она сделала это из-за меня… из-за той тупой, я не отрицаю это, проверки. Но сейчас уже ничего не исправить.
Славка замолчал, только слышно было в трубке далекие звуки – словно что-то раскладывали на гулком деревянном полу мансарды. Возможно, инструменты и кисточки для рисования.
– Мне кажется, она это сделала не из-за тебя, – тихо произнесла Ксюша.
Тишина на линии. Сначала мне показалось, что Славке не расслышал.
– И почему тебе так показалось?
Голос был скучным и в то же время настороженным.
– Потому что ни одни отношения на свете не стоят, чтобы так с собой поступать…
Опять молчание. На этот раз совершенно беззвучное. Славка думал.
– Тебе не кажется это неприличным? – произнес он непривычным голосом. – Ты звонишь мне, отвлекаешь от работы и еще в чем-то пытаешься обвинять! Как будто трагедия здесь случилась только у тебя!
– Да она никогда бы в жизни не стала бы этого делать! – взорвалась Ксенька. Я отпрянула от неожиданности. Никогда не видела бывшую подругу такой разъяренной и злой. – Я знаю Алену! Она бы никогда – никогда – не пошла бы на это ради тебя!
– Да если она такая дура, какой была последние две недели, то могла! – заорал голос в трубке так сильно, что у меня мурашки побежали по спине и внутри сделалось холодно и пусто. В такие моменты обычно говорят «сердце упало».
– Думаешь, это все так легко, да?! Думаешь, вы тогда в универе поцапались, и все, она про это забыла?.. Да черта с два!... Она все сидела и думала, все накручивала себя, до дрожи, до истерики... Думаешь, тебе тяжело, да? Это не ты рядом с ней сидела. Не на тебя она смотрела так, как будто ее уже предали… – он плевался словами, как ядом. Мне сделалось не по себе, захотелось сжаться. Исчезнуть. – Каждый день, каждую минуту вместе… Я ту смс тебя попросил отправить, потому что проверить хотел. Чтобы она сорвалась. Чтобы уже высказала все. Думаешь, она тебя боялась? Такая вся разлучница-искусительница прям… Она всегда боялась, что я от нее уйду. Понимаешь? Не ты уведешь, а я уйду! Потому что кому она еще такая нужна? Зубрила, помешанная на идее помогать окружающим. Да она же жалкая!
– Она тебя любила!
– Я ее об этом не просил!..
– Подонок, – смачно выдохнула Ксенька. Она сидела на скамейке как каменная, с неподвижным лицом. – Какая же ты сволочь… И зачем я только тебя тогда послушала? – ее голос креп, поднимался все выше и выше. – Мы ведь из-за тебя! Из-за тебя тогда поссорились! Сволочь!
– …более того: я ее предупреждал! Все! Я все сказал!
Я услышала резко оборвавшийся звонок и гудки в телефоне. Славка бросил трубку.
– Ксюша…
Она обернулась. Я стояла перед ней.
Она должна была помнить, как точно так же мы стояли друг напротив друга, сверля взглядами, в гулком лектории института три недели назад.

…Я зашла в аудиторию по педагогике, услышав знакомые голоса. Перед парой оставалось еще минут пятнадцать, бОльшая часть потока еще отсиживалась в столовой, но Ксенька и еще несколько девочек из параллельной группы уже были здесь. Их сумки и тетради лежали на первых двух рядах, а сами девушки тесной стайкой сбились в стороне, что-то весело обсуждая. До меня доносился смех.
Я уверенно подошла к ним и встала рядом.
– Ксюша…
– Что? – Ксенька обернулась, посмотрела на меня совершенно спокойно, даже скучающе, словно происходящее ее совершенно не касалось или я просто подошла поболтать о недавно просмотренном фильме, не более. Я знала эту защитную реакцию.
Кого она хочет обмануть, мы все-таки на одном факультете учимся?..
Не отрывая от подруги взгляда, я кинула вещи на парту, произнесла холодно и негромко:
– Я хочу, чтобы ты больше к нему не подходила. Ты меня поняла?
На несколько секунд повисла тишина. Однокурсницы, с которыми Ксенька шепталась до моего прихода, непонимающе переглянулись, но уходить не собирались, предчувствуя разгорающийся скандал.
Ксюша улыбнулась. Очень приятно. Подчеркнуто дружелюбно.
– А что, у нас в стране теперь свободно ходить по улицам нельзя?.. Или это лично твой запрет?
У меня сводило скулы от ее мерзкой улыбки. Да как она смеет еще что-то отрицать? Ведь я же знаю все!
– Не паясничай, Рогозина! Я знаю, что вы вчера снова были в том клубе. Я тебе запрещаю хоть на шаг ближе подходить теперь к Славе, ты меня поняла?!.
У Ксеньки окаменело и вытянулось лицо. Такого напора от меня она явно не ожидала. За ее спиной пронеслись шепотки. Она резко обернулась, длинные волосы полоснули воздух. Девушки испуганно стихли.
Подруга снова посмотрела на меня.
– А он сам этого хочет, твой Славка? Или ты его возле своих ног посадишь, как пса? – спросила она спокойно и серьезно. Уж лучше бы засмеялась в лицо, так бы оказалось проще.
У меня волна злости, обиды и ненависти поднялась в груди, я даже не подозревала раньше, что способна настолько захлебнуться эмоциями, позволить им захлестнуть себя, вывести из равновесия, сбить с ног…
Перед глазами потемнело. Поднялся невообразимый визг, слышны были звуки падающих вещей и грохот задеваемых парт. Через несколько секунд все снова прошло. Я увидела, как студентки из параллельной группы растаскивают нас с Ксенькой за локти. И почему-то мы с ней уже сидели на полу. Вокруг валялись раскиданные тетради. Кто кого первым схватил за волосы, я так и не поняла.
Ксенька фыркнула, сдувая с лица растрепанную прядь. Резинка сбилась, прическа выглядела так, будто девушка только что встала к завтраку. Я чувствовала, что у меня саднит губу и солено на языке.
Рогозина поднялась, обернулась к сокурсницам.
– Чтоб никому ни слова. Понятно?
Те растерянно покивали. Ксенька подобрала с пола свою сумку и вышла в коридор. К началу занятия, впрочем, она как ни в чем не бывало сидела за своим место, слушала лектора, игриво покачивала ручкой с розовым помпоном на конце и не обращала на меня абсолютно никакого внимания. Она была слишком гордая, чтобы раскрывать свои эмоции при людях.
После пар я пошла к Славке, где получила от него замечание, что настоящие девочки не ходят по улицы с разбитой губой, но так и не сказала, что же на самом деле произошло.
А теперь выходит, что он все знал изначально. И ничего не сказал?..

Ксенька смотрела на меня очень внимательно.
– Что, солнышко?
Как объяснить ей сейчас, что я совершенно сошла с ума? Что я задохнулась от ревности, принимая желаемое за действительное? Что не поняла сама, как потеряла осознанность, а только заглядывала в рот, ожидая, пока меня похвалят, скажут, какая я на самом деле молодец и умница, как стараюсь, чтобы все у нас было хорошо. Чтобы все у него было хорошо…
За все время наших отношений я так и не услышала ни одного слова благодарности от Славки. Только упреки и советы, как мне поступить лучше, вознаграждаемые поцелуями и нежными поглаживаниями по голове.
Это не я его на поводок посадила – это Славка меня к себе привязал. Привязал и сделал своей.
Все-таки правда… Как в том страшном сне, в котором Славка меня бросил и я убежала от него в ночи на мост…
Я почувствовала, как глазам стало мокро, защипало в носу, подошла к Ксеньке и уткнулась ей носом в плечо. Она как раз сидела, и моего маленького роста хватало на это.
– Ну… Ты чего?.. – растерянно произнесла она, как мне показалось, испуганно. – Ну что ты, страшно стало? Прости меня, пожалуйста… прости… Просто… мне так стыдно перед одним человеком. И я не знаю, как теперь попросить у нее прощения, просто не могу понять… – она отрицательно замотала головой.
Когда все снова встанет на свои места, я обязательно ей позвоню.
Обещаю!..
Сквозь тонкую ткань ветровки я слышала, как гулко и встревоженно бьется ксенькино сердце.
– Прости меня, пожалуйста. Не надо было тебе это слышать… – она обняла меня, нежно провела рукой по макушке. – Просто… помнишь, мама рассказывала тебе о душе? О том, что все живое вокруг находится рядом с нами только временно и может настать момент, когда она может уйти, но… – в голосе Ксеньки послышались слезы. – она не уходит на совсем… она смотрит на нас с неба… – девушка всхлипнула, но тут же одернула себя. Какой-то странный упор на «она» получился…
Мне очень хотелось успокоить ее, но я не знала, как подобрать слова. Я вообще не понимала, что происходит. Что бы звучало уместно в лице маленького ребенка, еще даже не школьника? Но Ксеньке, видимо, и не нужно было моих слов. Она продолжала:
– Мы теперь с тобой всегда-всегда будем!.. Честно. Веришь?.. 
– А мама? – вспомнив о болезненно-красивой женщине, державшей меня за руку в метро, спросила я.
Ксенька помедлила.
– И… мама.
Она обняла меня – крепко-крепко, словно боялась отпустить, – уткнулась носом в макушку, замерла.
– Ксюх, задушишь, – я на секунду растерялась, так, что забыла, кого играю.
Ксенька разжала объятия, отстранилась, изумленно уставилась на меня. Это была слишком моя фраза. Подруга не умела обниматься спокойно, каждая встреча – радостный девчачий визг, ритуальные поцелую в щеки и попытки задушить. Я реагировала спокойно, но до определенного момента.
«Ксюх, не души…»
Откуда было девочке, которая никогда не видела друзей ее старшей сестры, знать эту фразу…
– Хочешь поиграть? – медленно, со странной интонацией проговорила Ксенька, кивнула на песочницу посреди площадки. – Тебе ж всегда это нравилось.
– Угу, – я послушно кивнула и под пристальным взглядом девушки поплелась к деревянному коробку с насыпью. Села спиной, чтобы она не видела моего лица. Глаза по-прежнему щипало от пересохших слез.
Странное происходило. И я не могла понять, как мне с этим справиться, вернуть все, как было, вернуть свою жизнь.
А ведь где-то, я усмехнулась, маленькая девочка в теле взрослой «тети» сейчас тоже не понимает, что ей делать. Если это и правда переселение душ. Только ей сложнее, потому что она – взрослая. Мне, по крайней мере, можно просто сидеть и играть в куличики.
Я вытащила желтый пластиковый совок из пакета, который дала мне Ксенька, и воткнула в песок рядом с собой…

…Незнакомец появился на площадке внезапно, я даже не заметила, с какой стороны он пришел. Медленно подошел и сел с краю на бортик песочницы. Окинул меня приветливым взглядом – как будто рад был, что наконец меня нашел.
Ему, наверное, было слегка за тридцать. Синие джинсы и куртка нараспашку, под ней – серый джемпер. Темные короткие волосы, следы дневной щетины на щеках и подбородке, слегка небрежно, но даже как-то… мило, что ли?.. Располагающе.
Лицо незлое, скорее – усталое. Взгляд серых глаз мягкий.
Не знаю почему, но я даже не испугалась его, ни на миг не почувствовала, что от незнакомца может исходить опасность. Даже несмотря на то, насколько странным смотрится взрослый мужчина, подсаживающийся посреди бела дня к чужому ребенку.
Я обернулась на Ксеньку. Та смотрела на меня неотрывно, но при этом рассеянно. В руке она сжимала телефон. Она не замечает или просто…
– Она нас не видит, – негромко произнес незнакомец. Сорвал торчащую из земли жесткую сухую травинку, поводил по песку под ногами. Только сейчас я заметила, что мужчина не отбрасывает тени. Совсем. Будто в нашей реальности его вовсе не существовало.
– Кто вы? – тихо спросила я, стараясь не подавать вида, что я чем-то встревожена.
– Я человек, как и ты, – мужчина оторвал взгляд от песка и внимательно посмотрел на меня. Мне казалось, ему неудобно и неловко одновременно и очень хочется уйти, но он продолжал сидеть рядом со мной на нагретой солнцем деревяшке. – Мне очень жаль, что нам пришлось познакомиться в таких обстоятельствах…
– Кто вы? – повторила я, начиная волноваться. Он что-то знал. Что-то, не доступное мне. Это ощущение волной исходило от всей его фигуры, от его спокойного уверенного взгляда.
Пришелец покачал головой.
– Неправильно вопрос ставишь.
Я подумала, буквально секунду. Казалось, вопрос сам сорвался с языка.
– Что со мной происходит?
– А это уже верно, – взгляд мужчины потеплел, лицо сделалось печальным. – Твоя душа жива, Алена, а тело умерло. Но ты продолжаешь цепляться за жизнь. За чужую жизнь…

Часть 10. Антон; Алена, канал Грибоедова

«Это должно выглядеть, как потеря памяти. Провалы. Если Душа ее недостаточно сильно закрепилась в теле, они будут конфликтовать. Первоначальная сущность будет пытаться вытеснить незваного гостя обратно. Эффект антигена».
Я не стал спрашивать у Никаноры, откуда она это знает. В плане всех нюансов теории перерождения я знал только самые азы, нужные для работы, а моя напарница посвятила изучению всю… кхм, жизнь.
С точки зрения постороннего наблюдателя, по крайней мере, это так и было.
«Сейчас девушке кажется, что ее сознание внезапно выключили, а очнулась она уже в новом воплощении. Максимум, что помнится, – это пара часов до физической смерти…»
Никанора опять переключалась на сухой терминологический язык, но после всего, что она мне рассказала, такая особенность речи перестала меня цеплять. Если ей так легче…
Машина свернула к Садовой, на крупный перекресток с Московским проспектом и переулком Гривцова. Четыре перехода только с одной станции «Садовая», в стороне, обособленно от остальных, виднелись спуски на оранжевую и синюю ветки. Тройной пересадочный узел. Самое сердце городской подземки. Рядом большой торговый центр, магазины, кафе. Если девочка с матерью и правда вышли здесь, как писал в отчете дежурный, принимая динины слова, выцепить здесь след просто нереально.
Я обернулся на Никанору. Должна же она это понимать. Даже в реальности Снов – особенно в их реальности – энергетические отпечатки не держатся долго: увидеть четкую «тропу» можно на протяжении трех-четырех часов, самые сильные эмоции держатся не больше суток. В таком месте, где бурлит жизнь, их затоптали еще вчера.
– Не дрейфь, Антон, я всю жизнь училась видеть ауры. Еще тогда, в девяносто третьем, куратор отдела говорил, что у меня талант, – и продолжила невозмутимо на прежней волне. – Я не удивлюсь, если у девчонки возникли ассоциации с обменом телами. Это даже к лучшему. Если она еще не догадывается, что погибла.
– Как в кино? – я вспомнил многосерийную российскую комедию.
– Ты знаешь, что была целая проверка, откуда у сценаристов взялась эта идея? В тайне, разумеется, – Никанора усмехнулась. – Ты и не представляешь, насколько близки иногда бывают творческие люди от истины…
– А мы разве не люди?»
– С точки зрения знаний – не совсем».
– И много счастья приносят знания?» – спросил я. Не для того, чтобы поддеть. Мне было важно, что она ответит, но Никанора замолчала. Резко переключилась на другую тему.
Она что-то почувствовала. Я угадал это по выражению лица. Включила поворотник, перестроилась в соседний ряд. День намечался ясный, но холодный. Прохожие ежились, поднимали воротники курток, пытаясь скрыться от ветра. Автомобиль медленно полз в очереди на утренних светофорах. Говорят, в Москве с пробками еще хуже…
– Ты ее почувствовала?
– Т-с-с… – Никанора сделала мне жест помолчать.
Мы свернули на Гороховую улицу. Угол ее с Садовой украшало старинное здание – знаменитый доходный дом купца Жукова. Красно-оранжевый, с рустами и арочными окнами на первом этаже. Когда-то я сам облазил половину города с фотоаппаратом. Вот и затесалось в памяти.
– Здесь они остановились. Где-то наверху, со второго двора, квартира. След очень отчетливый.
Никанора махнула указательным пальцем, но я, конечно же, не мог понять, куда именно. Моих способностей видеть ауры не этот трюк не хватало.
– А вот здесь, – девушка провела длинную линию вдоль улицы, – они прошли совсем недавно.
– Они?
– Она не одна.
– Вот черт!
– Не чертыхайся. Войдешь с ней в одну реальность.
– Я этого не умею… Точнее, я долго не тренировался, Ник.
Она едва заметно вздрогнула, когда я произнес ее имя, но промолчала.
– Значит, потренируешься, Ловец Крайности, – жестко произнесла Никанора. Это уже была не просьба – приказ старшего оперативника. Девушка волновалась, а оттого черствела, и тон ее делался казенным.
В кармане коротко звякнул мобильник. Пришло смс. От Дины.
«Антон, где ты?» – слова, прохладные, как ветер на берегу залива. Ни привычного «доброго утра» и «как спалось». Она до сих пор обижалась на меня.
Я вдруг вспомнил, что запланированному завтраку вместе уже не суждено было состояться. Но отказываться от задания было поздно: Никанора надеялась на меня, я понимал это.
«Прости меня. Приеду – поговорим…» – быстро набрал я в ответ и отправил смс.
– Что-то случилось? – Никанора бросила в мою сторону один из своих обыкновенных, острых, заинтересованных взглядов.
– Нет, – подумав, сказал я. – Все в порядке.

* * * 

– Кто вы?
– Мое имя Антон.
– Почему я вас вижу? – спросила я. С моей стороны незнакомец выглядел совершенно материальным: блики солнца, отражавшиеся в волосах, по-живому дрожавшие ресницы, мерно вздымавшаяся и опадавшая грудная клетка.
– Потому что мы находимся в одной реальности.
– Как это понимать?
Мне показалось, мужчина несколько секунд подбирал слова.
– Ты помнишь последнее, что с тобой произошло, до того, как… очутилась в этом теле?..
«Ну конечно помню!» – хотела воскликнуть я, но внезапно осеклась. Что я могла сказать о вчерашнем? Вечерняя стажировка, позднее возвращение домой. Славка, кажется, опять ворчал, что ему придется встречать меня по темноте. Потом… продуктовый, сон, как ему пришло смс от Ксеньки, побег, вечерняя набережная у Литейного моста. Отчего-то пришел страх. В голове встала картинка: сизая в отсветах далеких фонарей, плещущая под ногами речная вода. Как бездна – недоступная и одновременно опасная. Вспомнились глаза девчонки-подростка, топтавшейся на карнизе: искаженное истерикой бледно-белое лицо в потеках размазанной туши, отчаянная беспомощность и страх сделать шаг вниз. Я хотела ей помочь, пыталась отговорить, хотела спасти, но потом случилось что-то страшное. Мы с ней как будто поменялись местами…
Я увидела ночной город, почувствовала неумолимо влекущую вперед силу, мрачную реальность, в которой расплывались силуэты домов, а люди казались бессмысленно передвигающимися марионетками.
– Я…
– Ты умерла. Знаю, в это тяжело поверить, но это так… – он тяжело вздохнул. – Теперь твоя душа застряла в этом мире, но пытается выжить, зацепившись за жизнь другого человека.
Внезапно у него зазвонил телефон. Мужчина вздрогнул от неожиданности. Глянул на экран и сбросил звонок.
– Я вам не верю.
– Когда три года назад я пришел в организацию, где мне объясняли то же самое, я тоже не поверил. Но это правда. Сейчас ты живешь за счет другого человека. За счет маленькой девочки. Она еще жива, но это может быть ненадолго.
Это звучало странно, насмешливо. По-дурацки. Как в плохом кино.
Телефон снова зазвонила.
Антон дернулся.
– Дина, я тебе перезвоню, я на работе.
Снова скинул вызов.

…«Ты где?»
«В мастерской. Я сейчас занят. Не могу говорить…»
«Это очень важно…»
«Я повторю: мне некогда говорить…»
«Она тебя любила!»
«Я ее об этом не просил!..»
Я почувствовала, как меня накрывает волна. Как мир захлебывается в ней, теряет очертания, делается размытым. Эта волна готова была поглотить меня с головой.
– Да ответь же ты ей уже! – заорала я и попятилась. Соскользнула с деревянного бортика, упала, неудачно проведя ладонью об асфальт. Выпрямилась и бросилась бежать.
Все это неправда. Неправда. Нет.
– Катя! Кать, ты куда?! – рассеянно сидящая на скамейке Ксенька вскочила и кинулась следом. Но я уже не обращала на нее никакого внимания.
В голове гулко бухали удары сердца – кровь стучала в висках, словно норовила вырваться наружу. Мне чудился страшный, пронзительный, оглушающий скрежет и визг раскуроченного металла. Так должны были одна за другой подрываться прочные опоры мира, на которых все держалось до этого. Все мои двадцать лет. Потому что не бывает, могут существовать только в городских легендах, всякие хранители царств живых и мертвых, энергия, ауры, переселение душ.
Мне хотелось очнуться. Проснуться в своей комнате или даже в больнице, понять, что все происходящее – просто сон, галлюцинация. Что я поскользнулась где-то на улице и просто сильно ударилась головой, вот и случился в мире переворот. Фантазия получила плацдарм для творчества и развернулась во всю мощь…
…Я вылетела со двора, не сбавляя скорости, и практически сразу наткнулась на кого-то. Точнее, это человек наткнулся на меня, мелкую блоху, влетевшую на скорости ему в живот головой.
Я обернулась, мельком отметив, что попала на оживленный Невский и рядом со мной перекресток рядом с Казанским мостом, и подняла глаза. На меня испуганно глядела сверху вниз женщина. Светлые короткие волосы мелкими кудряшками. Печальные носогубные складочки, особенно заметные, когда она улыбалась. Светло-серые опечаленные мудростью глаза. Брови и ресницы светлые, почти незаметные, а оттого именно глаза казались самой заметной чертой ее портрета. Большие, лучистые. Как с канонической иконы.
Коричневое пальто с туго затянутым поясом, вечная хозяйственная сумка в правой руке. «Мам, ну чего ты с этой авоськой бродишь, давай я тебе со стипендии нормальную подарю, новую!..»
– Мама! – радостно пискнула я по-кошачьи тонким голоском. Схватила ее за полу пальто, обняла, зарылась носом, вдохнула теплый родной запах. От мамы пахло ландышевой водой и домашней выпечкой. Торты были ее любимым, пусть и редко позволяемым себе искусством, которое тонкой вуалью ароматов сопутствовало маме везде, куда бы она ни пошла.
– Ты не ушиблась, девочка? – испуганно спросила она.
Я растерянно уставилась на нее. Эта обычная, будничная интонация вернула меня в реальность. Как обухом ударила по голове, оглушая. Мама всегда боялась сделать кому-то больно. Особенно – ребенку. Детей она всегда любила особенно сильно, все мечтала о внуках. Я отметала ее недвусмысленные намеки. «Мам, дай пожить для себя, ведь я еще толком ничего не видела…»
Но ведь она не узнавала меня!..
…Встревоженная Ксенька подлетела сзади, больно схватила за плечо, разворачивая к себе.
– Ты что творишь?! – задыхаясь, проговорила она. – Ты куда рванула?!. Простите ее, пожалуйста, не слушается!
Мама равнодушно покачала головой. «Ничего страшного…»
Только сейчас, когда первый испуг и приступ счастья от неожиданной встречи прошли, я смогла рассмотреть ее лицо. В уголках маминых глаз мутными кристалликами стояли застывшие слезы, свет померк в них, сделался неразличимый, как матовый блеск темной воды на дне колодца. 
Это было непохоже на нее. Как даже самая реалистично сделанная кукла не может походить на живого человека.
Маму ничто не могло согнуть: ни маленькая зарплата врача в поликлинике, ни отсутствие крепкого мужского плеча рядом, ни вообще какие жизненные трудности. А теперь – как подкосило…
– Мама! – закричала я. Я не хотела видеть эти потухшие глаза, просто не могла. Ну почему? Почему она так смотрит, словно весь мир для нее оказался смят и брошен в чудовищную адскую топку и она не смогла его спасти?!.
– Мама! – я кинулась на нее прежде, чем Ксенька успела отреагировать. Вцепилась хилыми детскими ручонками в пальто, трясла и дергала, не переставая кричать.
Я вела себя, как сказала бы мама, скверно, «ты задумывалась, что скажут люди, так шуметь в общественном месте…» Вот только мама так не сказала. Она смотрела на меня, и взгляд был стеклянный.
Она вздрагивала от моего напора, точно и правда неживая, скульптура. Словно в трансе. Жутком коматозном полусне-полубреду.
– Что случилось, ма?! Почему ты плачешь?!.
Она не узнавала меня. Не видела ничего, что могло бы ей напомнить о существовании дочери. Но ведь если души и правда существуют, как говорил мне тот странный мужчина во дворе, то почему она не видит, что это я – ее родной человек? Часть ее самой?..
– Катя! – Ксенька подскочила, пытаясь отодрать сопротивляющуюся меня от подола пальто. Я брыкалась и вырывалась, билась в ее руках. На нас недоуменно и испуганно оборачивались прохожие, но мне было плевать.
«Мама, почему ты молчишь. Как будто меня здесь нет? Как будто меня вообще больше нигде нет? Словно я умерла?.. Мама, ответь мне!..»
– Мама, пожалуйста, объясни мне хотя бы ты, что происходит! Ты не видишь, ведь это же я!..
– Катя! – рявкнула Ксенька, силясь оттащить меня за плечи. Она не была знакома с моей мамой и ничего не понимала. 
– Но…
– Простите ее, пожалуйста!.. Она сегодня с самого утра сама не своя!..
– Ничего страшного, все хорошо… – механически произнесла мама. Глаза у нее были мокрые, блестящие. Не тот живительный небесный свет, что когда-то таился в них, а холст картины, покрытый закрепительным лаком. Развернулась, собираясь уходить.
– Мама, забери меня!
– Катя, замолчи! – девушка встряхнула меня. Зло. Нетерпеливо. Требовательно. И я сжалась, обмякла всего на миг.
Жесткая, холодная, непробиваемая Ксенька. Уж кто, но она бы точно не полезла на мост спасать незнакомую девчонку. Так что пусть мне не указывает!..

Я рванулась – внезапно и стремительно, вильнула в сторону, выскользнула из-под протянутых навстречу рук, и рванула прочь. Дети не бегают быстрее взрослых, но я неслась так, словно за мной гнался смерч, маньяк с топором, поглощающий в свою воронку ураган.
Бежать как от смерти…
Такое выражение я часто слышала раньше. Но от смерти бегут, чтобы спастись, чтобы жить. А я не знала, что будет дальше, не понимала. Мозг отказывался принять. Такого просто не существует в реальности! Души, посмертные перерождения, перемещения тел… Все это невозможно!..
Прохожие шарахались от меня, а я их почти не замечала. Нырнула в незнакомую подворотню, пробежала по счастью оказавшийся сквозным двор, спугнула стаю голубей, кормившихся крошками на тротуаре. Свернула за угол, проскочила насквозь узкий и длинные переулок и снова оказалась на улице. Совершенно мне незнакомой и пустынной.
Я и прежде никогда не бывала здесь, в стороне от шумных туристических мест центра, от привлекательных кафе и баров с летними площадками, от торговцев экскурсиями по каналам Питера и турами в Пушкин, Ораниенбаум и Кронштадт.
Я остановилась, пытаясь отдышаться.
Дверь магазина рядом со мной внезапно распахнулась. Это был продуктовый ларек, такой же, куда заходил Славка в последний наш вечер вместе. На меня повеяло странным, топким ощущением дежавю, но это был не он.
– Девочка, ты что здесь делаешь? – спросил молодой парень, приветливо заглядывая мне в лицо. Я совершенно не знала, как выгляжу со стороны, но видимо, ребенок, оказавшийся один посреди пустой улицы выглядит подозрительно. Я попробовала утереть слезы рукавом курточки, шмыгнула носом.
Мне уже было плевать, что происходит. Мне было страшно. До дрожи, до сковывающей тело слабости. Если б можно было лечь и не двигаться, раствориться среди мира и улиц, я бы, наверное, так и сделала. Если б в душе еще не теплился слабый, едва заметный огонек надежды.
Я не хотела поверить в то, что все это случилось. Что все случилось со мной. Я всегда верила, что со смертью приходит конец. Что это – темнота, вечный сон, полное забвение. Мне никогда не верилось в Ад, в Рай – тем более. В детстве мама пыталась еще внушить мне что-то про церковь, про Бога и ангелов, но тонкий росток материализма уже тогда пустил свои корни. Я верила в себя. Верила в близких, в поддержку людьми друг друга. Но я никогда не верила, что после смерти еще что-то есть.
Более того, я никогда не задумывалась, что тоже могу умереть…
Парень внимательно разглядывал меня, а я разглядывала его. Внешне он был чуть старше меня. Меня – в смысле той Алены, которой я привыкла быть. Которая я… была.
– Никогда не видел ничего подобного, – негромко произнес он, прищурившись. Я не поняла, к чему это было сказано, но ничего не спросила. Кружащая воронка черноты распахивалась в душе, крепла, захлестывая с каждой секундой все сильнее, все прочнее втягивая в себя. Глаза пересохли, слез не было. И сил их искать – тоже.
– Меня зовут Сергей. Пойдем, отведу тебя домой. Потерялась? – он даже не протянул мне ладонь. Будто постеснялся. А может, знал, что я и так пойду за ним. Мне было больше нечего терять…

Мы вышли к каналу недалеко от моста. Я даже удивилась, как недалеко на самом деле ушла. Казалось, что петляла я среди домов намного, намного дольше.
Из колонки, подвешенной у входа на летнюю площадку кафе, доносился трепетный гитарный перебор и пел низкий мужской голос. Я узнала песню: ее выпустили месяц назад и часто крутили по радио. Мне она нравилась. Я никогда не понимала чем. Теперь же мне казалось, что в ней есть горькая, но очень большая надежда. И боль.

Делай вопреки, делай от руки. 
Мир переверни, небо опрокинь…

– Я хотела жить. Я хотела помогать людям. У меня была учеба, была семья, новая работа, тысяча перспектив, друзья, цель. И в один момент всего этого вдруг не стало… Чем моя жизнь хуже жизни той девчонки, что собиралась броситься с моста? Чем ценнее? Зачем я явилась на ее пути, чтобы сохранить то, она сама хотела отдать? Покончить со всем… Кто привел меня на тот мост? И почему решил, что ее жизнь нужнее, чем моя?..
Я даже не заметила, как произнесла это все вслух.

– Ты не подумала, – обернувшись, произнес Сергей с сочувствием и сожалением. Меня резануло по сердцу от этих слов. Что он мог знать о том, как я жила?!. – Единственный раз за всю свою жизнь. Не подумала про одну возможность на целый миллион. Потому что это была возможность на два миллиона…
– Ты читаешь мои мысли?
– Знала бы ты, как тяжело воспринимать чужую боль, когда ее чувствуешь…
– Я знаю, – тихонько ответила я. – Многие думают, что когда вокруг много чужой боли, начинаешь черстветь. Это не так. Ты просто перестаешь на нее реагировать. Реагировать, но не чувствовать…

Ой, мама…

Кто-то тебе позвонил – вчера ночью или сегодня утром, когда ты сидела у окна и смотрела вод двор, надеясь каждую минуту увидеть меня подходящей к подъезду. Когда ты прислушивалась к входной двери – не послышатся ли за ней мои шаги. Кто-то позвонил тебе, как до этого звонила я – может быть, десятки раз, – чтобы сообщить ту же новость, какую сообщала я.
«Здравствуйте. Простите за беспокойство… Скажите, вы мама Алены Сызранцевой?..»
Ты кивала в трубку, держа ее дрожащими руками. Растерянно и с надеждой. Ты не знала, кто тебе звонит, и тебе было без разницы. Лишь бы оборвали эту натянутую, как струна, тревогу. Лишь бы развеяли тьму вокруг.
А голос в трубке сообщал тебе с искренним, но уже немного механическим сочувствием:
«Нашли документы… Паспорт, студенческий билет на имя вашей дочери и... саму… Примите, пожалуйста, наши искренние соболезнования…»

Кому ты останешься, мама?.. Ты же помнишь, что сказала мне тогда. Когда умерла бабушка?.. «Если бы у меня не было тебя, я бы не вернулась домой…». К кому ты будешь возвращаться домой, мама?..
Я же всю жизнь… только для тебя.
Гулять вечером не ходила. С курсов пораньше сбегала. Чтобы не в одиннадцать. Чтобы не пешком от метро. Не потому что мне страшно было идти вечером по большому городу. Я знаю все эти страшные сказки, которые в жизни, как правило, не случаются или случаются один раз на миллион…
Просто я ДОЛЖНА была прийти домой. Даже если один раз на миллион. Даже если звезды не сошлись. Я ДОЛЖНА была возвращаться.
Все хорошо не может быть всегда, оно складывается из тысячи причин: тысячи взглядов, вдохов, линий, сведенных случайностью в одной точке. Глядя сейчас на свою жизнь, я понимала, откуда взялось это желание постоянно контролировать происходящее рядом со мной.
Я чувствовала себя ответственной. За свое «хорошо» не для себя. За НАШЕ «хорошо». А все остальное тянулось следом, как будто по инерции. Как вихрь пространства, закрученный вокруг одного человека, невольно тянет за собой всех, с кем ты контактируешь.
Взрослая жизнь – это не сказать «Теперь я ничего никому не должен». Это решить для себя, что чем-то обязан, сам. По доброй воле.
Каждый из нас доброволец в большей или меньшей степени. Каждый, кто в чем-то уступил, сумел договориться, принял чужой недостаток и никогда не заикнулся о своей «жертвенности».
Все это называется одним словом – любовь.

Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы. 
Лучше, чем мы… Лучше, чем мы… 

Я не стала лучше. Не успела стать. А может, это желание меня и подкосило – всегда и всем помочь. Но это значит только, что мир изначально несправедлив, возвращая злом и несчастьями тем, кто заботился не о себе.

Нас не стереть, мы живем назло. 
Пусть не везет, но мы свое возьмем. 

– Как тебя зовут?
– Алена.
– Ты обижена на мир, Алена, – произнес Сергей. Он не отрицал мои слова, не спорил. Но правда у него была своя. – Ты обижена на то, что все произошло не по твоему плану…
Он стоял рядом, положив локти на перила моста и смотрел на меня. Бесхитростно, открыто, предлагая душу на раскрытой ладони. Так смотрят друг на друга старые близкие друзья, близкие настолько, что практически научились с годами понимать все без слов.
– Ну если обижена, то что?!
– …на мир, но не на людей, – не обращая на мое восклицание внимания, сказал Сергей. – Это и есть самое ценное в тебе, понимаешь?..
– Не понимаю.
Небо заволокло тучами, а может, это весь мир вокруг внезапно стал серым, блеклым, монохромным, плоским. Где-то я уже видела такое… Когда непонятная, неотвратимая сила тянула меня оторваться от земли и взлететь, кануть в безвременье. Рядом с нами медленно и монотонно двигались люди, точно плыли в вязком сиропе, нелепо задирая ноги на каждом шаге.
Я опустила взгляд вниз и внезапно увидела себя. Себя прежнюю. Бледные ладони, тонкое серебряной колечко на безымянном пальце, синий весенний плащ и темные джинсы, в которых я пошла на учебу в тот вечер. Вечер, когда… спасла человека, по-настоящему, как всегда мечтала. Но погибла сама…
Я прислушалась.
Почему-то музыка в этом странном, сумеречном мире не исчезла, не сделалась тише, тогда как остальные звуки померкли напрочь. А мелодия все звучала, и в нее вкрадывались слова:

Это небо вместо сцены, здесь все верх ногами. 
И эти звезды в темноте – тобой зажженный фонарь... 

Я сняла с пальца кольцо, покрутила его и без сожаления отпустила. Темная, неподвижная вода канала сомкнулась над ним без плеска. Вот так. Над разбитой чашкой не плачут. А убирают осколки и моют пол. То, что не клеилось изначально, не могло сделаться прочным со временем. Но…
Если бы я осталась со Славкой, если б не прочитала то смс, не бросила его сумку возле двери круглосуточного магазина… Если б я не ушла, изменилось бы что-то тогда в моей судьбе?..
Может быть, незнакомая девушка прыгнула раньше или не прыгнула совсем. испугалась, передумала или ее спугнули другие случайные прохожие. Если бы я могла предугадать заранее, что случится непоправимое, пошла бы на этот мост?..
Ответ очевиден. Пошла бы. Возможно, вела себя более осторожно, оглядывалась бы по сторонам, искала другие способы помочь, но пошла.
Сергей, казалось, не заметил произошедших вокруг перемен. Смотрел на меня все так же: сочувственно, понимающе, но… без жалости. И это не отторгало.
– Ты неспособна причинять боль. За такими, как ты, тянется светлый след невероятной силы и чистоты, который не может оставлять мир прежним. Твоя Душа уже оставила на Земле неизгладимый след, считаешь ли ты его серьезным или нет. За свои двадцать или сколько там лет ты успела столько, сколько иным не удается совершить и за всю жизнь.
– Но тем не менее они живут. А я умерла, – упрямо повторила я.
– А можно ли это назвать жизнью? – спросил Сергей. – Не любить. Не быть любимым. Не жертвовать каждый день крошечную частицу своего тепла другим людям. Кем больше гордилась бы твоя мама? Тобой или пустозвонной никчемной оболочкой?
– Моя мама хотела, чтоб я осталась жива!..
Сергей замолчал. Потупился, глядя в неподвижный, заключенный в гранитную набережную канал.
– Еще увидитесь… – негромко произнес он.
– Что?
– Еще увидитесь, я говорю. Нас просто меняют местами, таков закон Сансары, – он улыбнулся.
– Я вспомню ее? Мою маму?.. – взволнованно спросила я. Сердце забилось часто и трепетно, будто птенец, что вот-вот упадет из гнезда и разобьется о землю. Он еще не умеет летать, его не учили…
– Нет. Но ты запомнишь любовь. Любовь, которая тебя грела. Эта любовь – воплощение всего, что только есть в мире, всех твоих воспоминаний. Всех жизней. Пока есть любовь, пока ты хранишь ее в своем сердце, ты бессмертна. И все окружающее бессмертно… Ты меня понимаешь?..
– Понимаю.
Я вздрогнула. Сумрак за спиной Сергей на мгновение поредел, словно расползшееся полотно, и в кривых брешах я увидела ее.

Тысяча меня до меня, и после меня будет. 

По улице брела Ксенька – заплаканная, запыхавшаяся, выбившаяся из сил. Спотыкалась, вздрагивала при каждом похожем на детский голосе. Еще никогда я не видела такого отпечатка страха, отчаяния и страдания на ее лице.
– Ксюша! – хотела крикнуть я,  но внезапно почувствовала, что тело словно онемело и не слушается.
Я не хочу жертвовать собой для чужого счастья.
Но я не хочу причинять боль.

Тысяча меня и в тысячах не меня – тысяча меня.

Со мной творилось что-то странное. Невообразимая легкость вселилась в тело, приподняла над землей, подхватила. Я хотела пошевелить рукой – и не смогла.
– Катька… – облегченно выдохнула Ксенька, разводя для объятий руки. Лицо у нее просветлело, и даже отпечатки размазавшейся туши не портили его. Это был след восторжествовавшего счастья. – Как же ты меня напугала, кто бы знал…
Навстречу ей шла девочка. Лет семи-шести. Над плечами развевались на ветру тонкие русые хвостики, подхваченные смешными резинками с пампушками.
Девочка подошла, ткнулась подбородком в плечо сестры, та обхватила ее, обняла. Прижала. Как самое дорогое в мире.
Я видела их сверху, поднимаясь все выше и выше. Большая девочка и маленькая…

Часть 11. Антон, Отдел Снов

Я сбросил вызов и засунул телефон в карман. Когда я поднял глаза, девушки напротив меня уже не было. Она неслась прочь со двора, прижимая ладони к ушам и отчаянно тряся головой.
«Нет! Нет, я вам не верю!..»
Чертыхнувшись, я вскочил. Серая реальность Снов всколыхнулась тугой, сопротивляющейся волной, упруго отзываясь на движения. Казалось, даже воздух здесь обладал плотностью. Я отошел за ближайшие кусты, чтобы меня не видели. Предосторожность была излишней – старшая девушка, с которой пришла Вернувшаяся, сорвалась следом и уже тоже скрылась в подворотне.
Я с большим трудом сконцентрировался, почувствовал рассеянный солнечный свет. Ходить между реальностями днем на порядок сложнее, это задача для старших оперативников и спецотдела безопасности. Да еще сказывалось отсутствие тренировки. Выдрал себя в знакомый, наполненный движениями, запахами и звуком мир, огляделся. И сразу сорвался в погоню.
Но когда я вылетел на шумный проспект, ни Вернувшейся, ни ее старшей сестры в зоне видимости не было.
Мобильник в кармане снова нервно завибрировал. Я раздраженно взял его. На экране высветился незнакомый номер.
«Антон, ты где? Почему вы в разных местах?» – в голосе Никаноры звучали одновременно тревога и металл.
– Я упустил ее. Она сбежала.
«Что она сказала?»
– «Я за сигаретами и обратно», – передразнил я.
– Антон, я серьезно!
– Я тоже. Что мне делать? Ты ее видишь? – мне тяжело было сосредоточиться. Сердце билось, как бешеное. За долгое время нахождения в иной реальности от меня утекло слишком много энергии.
– Вижу. Она петляет. Беспорядочно двигается среди дворов. Я не знаю, как долго это продлится. Она в таком неустойчивом состоянии, что в любой момент может соскочить.
– Куда? – не понял я.
– «Она» – это законная душа, первая? – нервно пояснила Никанора. – Она жива, она еще борется. Но сейчас нам уже не удастся ни с кем спокойно поговорить. Была одна попытка, ты ее прос… профукал!
– Я старался как мог.
– Ты себя со стороны слышал? «Ты мертва, в это сложно поверить, но ты должна…» Дальше я сама. Не знаю, что произойдет, но сама. Спасибо за помощь! – раздались короткие обрывочные гудки.
Я со злостью нажал на отбой и погасил экран. Ничего не получалось. Все рушилось на глазах. Помогать было исключительно просто на словах, вдохновившись пламенной речью Никаноры, я даже поверил, что у меня и правда получится все, как они с Псовским рассчитывали.
Но теперь все вышло из-под контроля. И виноват был я. Только я. Но что же такого должен был я сказать, чтобы девушка мне поверила? Я не верил себе сам.
Заставить человека расстаться с жизнью хуже убийства…
Телефон снова задрожал, забился предсмертными судорогами и тут же стих. Мне подумалось, что это опять Никанора, но в уведомлениях высветилось совершенно другое имя. Дина.
«Я ухожу, Антон. Прости…»

* * * 

В город вернулись теплые дни. Солнце маслянистым шариком лениво покачивалось в зените, щедро поливая улицы золотистым сиропом. Ошалелые от тепла воробьи стаями резвились в парках. По улицам прогуливались люди. Даже кипящий центр будто сбавил темп, увяз в прозрачной полуденной лени.
Ночью меня одолел странный, не испытанный ранее, страшный пустой сон. Как пропасть без света. Без сомнений. Без страха. Без чувств. В ней не было мыслей. В ней вообще ничего не было. И это было похоже на смерть.
Вика мне никогда не снилась. Ни после нашего знакомства, ни после смерти. А Дина… Я думал, что ночи не смогу пробыть без нее, глаз не сомкну, но этой ночью я спал спокойно. Словно провалившись от всех тревог и усталости в спасительное небытие. Только под утро очнулся – разбитый, скомканный, как старая бумажка, и уже не мог различить: где сон, а где – явь…
«Запах твой раздавался по улицам Питера…» Когда я проснулся, тепло постели еще хранило динино эфемерное тепло, белье – ее запах, а вещи – прикосновения. На лице у меня отпечатался запах ее волос.
Вчера Дина ушла. Собрала свои вещи и ушла, оставив ключи на тумбочке.
До этого мы никогда с ней не ссорились. Уж тем более – серьезно.
Но вчера что-то сломалось в наших отношениях…
«Скажи, ну ведь должна же существовать какая-то личная жизнь?!»
«Она есть. Она есть у нас с тобой…»
«Я вижу только глупый риск. Как ты снова позволяешь себя подставить!»
«Нет, Дин. Просто ты не понимаешь. Ну неужели ты думаешь, что я это делаю для них? Для Псовского, для руководства в конце концов?.. Не для тех, кому надо помочь… Какой же ты еще птенец…»
«Опять ты за свое! Да кто хочешь! Птенец, цветок… Просто скоро я стану не нужна тебе, только признай это честно… Почему между другими и собой, своими близкими ты всегда выбираешь других?!»
«Может быть, потому, что однажды я выбрал тебя таким образом?..» – попытка улыбнуться и разрядить обстановку разбивается о толстую стену непонимания. С каждой минутой нашего разговора эта стена становится все толще.
«Знаешь, я уже жалею, что ты меня выбрал…» – и опять, как удар под дых, эти слова. Дина… Мне тяжело сдержаться.
Говорят, в пылу ссоры вспоминаются все старые обиды и недоговоренности…
«Тебе за меня стыдно? Ты меня стесняешься! Поэтому не хочешь ни чтобы я шел в кино, когда ты будешь там с подругами, ни знакомить с родителями… тоже не хочешь…»
«С чего ты взял?»
«Ты никогда этого не прятала…»
Дальнейшие фразы я уже помнил с трудом. Мне было горячо, кровь приливала к лицу. Хотелось, чтобы это все поскорей закончилось. Чтобы Дина ушла. Ушла в другую комнату, на кухню, поставила чай. Почему все конфликты в жизни нельзя решить просто за чашкой чая? Почему нужны крики, скандалы?..
Дина правда ушла. Но ушла насовсем. Захлопнула за собой дверь. Сначала мне казалось, что ничего страшного не случилось, не рухнул на землю небосвод, не погасло солнце.
Но к ночи накатила тоска. Подобралась, поганой тенью пролегла между всеми комнатами, заползла в душу, свернулась змеей, подточила.
В каждом клочке этого пространства была Дина. И теперь, когда она ушла, вместе с ней растаяло все, чем она была для меня. Исчезла жизнь. Впервые после двух с половиной лет со дня смерти Вики мне показалось, что я тоже умер. На этот раз безвозвратно.

…За окном ветер полоскал вывешенные в проеме рам белоснежные простыни. Он гнал их к реке, взметнуться ввысь, воспарить над млеющим в утренних лучах прекрасным городом. Городом, в котором однажды уже искали формулу счастья и, говорят, нашли ее. И тут же спрятали, чтобы те, кто будет искать любовь после, могли на собственном опыте прочувствовать всю ее тяжесть, живительную силу и боль. Может быть, вся инструкция любви сводится к тому, что для нее нет никаких инструкций?..
На набережной солнце отражалось сверкающими бликами в гранитных плитах, в спусках к реке, где вместо воды разливалось густое жидкое золото, от которого рябило и щипало в глазах. Второй день солнечная погода радовала умы и сердца горожан.
В каждом встречном лице мне мерещилась Дина. Застывшая возле сверкающего фасада Зимнего дворца, следящая за полетом чаек над рекой, любовавшаяся игрой света на золоченом куполе Исаакиевского собора. Обтекаемая толпой, как и прежде, но не потому, что ты снова стала Сном, а оттого, что всегда была непохожа на других.
Умела остановиться, прислушаться, улыбнуться, вдохнуть жизнь, почувствовать ее ценность. Именно поэтому я заметил тебя когда-то, промозглым зимним вечером. Моя маленькая девочка-Сон. Самая прекрасная из всех, что мне когда-либо снились.
Этот город свел нас в толпе, столкнул нос к носу, случайно, как всегда бывает при встрече с самыми важными людьми. А теперь я не хочу и боюсь сделать шаг. Я не знаю, куда мне пойти, чтобы встретить тебя. Я боюсь встретить тебя. Потому что тогда ты не узнаешь меня в толпе, и твой взгляд пройдет сквозь меня. Как сквозь пустое место.
Наверное, это правда была не любовь, а… попытка вернуть долг. Отплатить хорошим отношением за… любовь…
…Было как раз часов двенадцать, когда я подходил к «Невскому центру», где располагался штаб оперативников Канцелярии. У входа меня нагнал оклик. Кто-то приветственно махал мне рукой. Пока я вглядывался в лица собравшихся возле стен торгового центра, молодой человек подошел сам. Это был Сергей Сорокин, Ловец, молодой, кажется, всего пару лет назад окончил университет. Жизнерадостный, надежный парень. Девчонки к нему липли бы толпами, но и тут младший оперативник успел выделиться – жена у него была. Кажется, беременная.
Но сегодня всегда улыбчивый парень был хмурым.
– Привет, Антон.
– Привет. Что-то случилось?
Он был в джинсах и расстегнутой куртке, накинутой поверх футболки. По-выходному несобранный, отвлеченный и рассеянный, но что-то серьезное заметно было в его взгляде. Что-то, не дающее покоя, тревожащее.
– Мне нужен совет. Прости, что я цепляюсь именно к тебе, мы ведь даже почти незнакомы, но я не знаю, кого еще спросить. А ты и… твоя история с Диной… – он опять запнулся.
– Я встретил девушку. Она была такой замечательной, так хотела жить, хотела помогать людям, но… она запуталась и не знала, как поступить. Я уговорил ее все отпустить, сдаться. И она ушла. Кажется, ушла.. Думаешь, я поступил правильно?
– Ты-то сам как считаешь?
Парень замялся.
– Мне кажется, что я сделал все, как от меня требовалось, но при этом вышло… несправедливо. Как будто я выбрал не добро, а лишь меньшее из зол. А знаешь что, мне кажется, добра там и не существовало вовсе. Не могло быть. И этого я больше всего боюсь. Наша помощь иногда похожа на желание облегчить себе совесть. Что ты на это считаешь?..
Мне стало неуютно. Всколупнули старую ранку, покрытую хилой корочкой.
Я взглянул Сергею в глаза, внимательно, взвешивая каждое слово, какое собирался ему сказать. Он задавал те же вопросы, что и я два года назад. До того, как случилась история с Диной.
– Я считаю, что каждый из нас должен совершать те поступки, с которыми ему потом не страшно будет жить оставшуюся жизнь. 
Сергей задумчиво кивнул, понимая или нет, соглашаясь или нет, благодарно улыбнулся, пытаясь скрыть неловкость сумбурного разговора по душам. Снова взъерошил волосы, усмехнулся, как-то невесело.
– Иногда мне кажется, что наша профессия больше – психологов, чем… Ну ты понимаешь. Ты за заданием? – внезапно переключился он.
– Не совсем. Скорее даже… наоборот.
– Поня-я-тно… А я вот иду домой, только что подписал внеплановый отпуск. Жена с дочкой просят рядом побыть, – Сергей улыбнулся, мечтательно, бесхитростно. Как улыбаются только очень светлые и сильные люди. – Скоро все будем вместе. Наконец-то встретимся…
– Имя уже выбрали?
– Не знаю, может, Алена? Или Лена?
Я невольно вздрогнул.
– Ты же знаешь, как звали ту девушку, с которой я… которую мы… – я осекся, вспомнив о запрете распространяться по поводу своего задания. Проваленного задания…
– Нет, Аленой звали одну очень добрую и очень прекрасную девушку, которая недавно умерла. А что?
– Ничего, чушь всякую несу. Не обращай внимания… – я рассеянно отмахнулся, проходя мимо него в двери торгового центра. В горле першило.

…Никанора поймала меня на втором этаже, в техническом крыле здания, где и располагался офис Небесной Канцелярии. Когда я входил в торговый центр, то был уверен, что встречу ее. Даже мог предположить, откуда девушка идет. Точнее, от кого.
Никанора загородила мне дорогу. Взглянула снизу вверх. Лицо у нее было спокойное и непроницаемое, как у Лунного. Я остановился.
– Антон, я должна перед тобой извиниться. Прости, что вчера на тебя наехала.
У напарницы было в запасе два языка: подростковый сленг и профессиональный, состоящий сплошь из сухих терминов и теории. И обоими она владела в совершенстве.
Мне показалось, она хотела добавить что-то еще, но в самый последний момент передумала.
– Прощаю. Ник… я ведь, это, не нарочно вчера…
– Я знаю.
– Думал, что получится как с Диной, но…
– …видимо, тогда ты действительно почувствовал что-то особенно. Следовал за зовом сердца, а не разума. Может, это в самом деле не так глупо, как кажется?..
Из-за пауз между фразами я догадался, что напарница наступает на горло собственной песне. Ей тяжело было признать то, что она теперь говорила.
– Во всяком случае, ты попытался… Спасибо тебе.
Никанора благодарно улыбнулась.
– Ты к Псовскому? – без удивления уточнила она.
– Да. Есть один вопрос. Даже не так, просьба.
– Понятно.
По бесстрастному лицу девушки я понял, что мои вопросы и проблемы ее не волнуют. Видимо, тогда, в доме на Тифлисской улице мы разговаривали по душам первый и последний раз.
– Тогда я пойду. Удачи!
Она схватила меня за рукав, останавливая, совершенно внезапно, когда я уже сделал шаг, подумав, что разговор окончен.
– Антон, не обижайся на меня, – прошептала она. – Я правда многое поняла и осознала после вчерашнего случая. Просто… мне надо это как-то переварить. Осознать, что ли?.. Мы еще с тобой поговорим. Давай будем друзьями, ладно?
Я кивнул. Никанора расплылась в улыбке. На этот раз – совершенно искренне.
А вот мне было не до радости. Черный душный кокон одиночества и отчуждения снова поднялся из темноты, обволок, прилип, не давая спокойно вдохнуть. Я вспомнил, зачем пришел сегодня в Отдел.
– Ну, бывай…
Напарница махнула ладонью на прощание и не оборачиваясь пошла по коридору.
«Так чем вчера все кончилось?» – хотел спросить я, но не посмел окликнуть.
…Псовский сидел в своем кабинете, перекладывал какие-то бумаги на столе. Когда я постучал, бодро отозвался: «Войдите». Я вошел и остановился посреди ковра. 
С прошлого моего визита в кабинете руководителя Отдела ничего не изменилось: все те же кресла с замшевыми подлокотниками, тот же стол возле незаметного окна на внутренний двор ТЦ, торшеры со старомодными кистями. Изменилось что-то в человеке, сидящем здесь.
И еще на рабочем столе, непривычно пустом, стояли несколько наполненных картонных коробок. Сразу вспомнились сцены из американских фильмов, где герой переезжает из офиса, унося с собой все пожитки.
Не прерывая своего занятия, Лунный взглянул мне в лицо.
– Все в порядке, Антон?
У меня ничего не было в порядке, но я промолчал.
– Мое задание, Эдмунд Александрович…
– Да оставь ты его, Антон!.. – совершенно неожиданно отмахнулся шеф.
Я удивленно воззрился на него. Я ожидал от Псовского какой угодно реакции, но только не такой…
– Оставь. Это дело завершилось само собой. Вчера же днем. А вечером Никанора передала мне, что душа оправилась на Перерождение. След ее оборвался недалеко от Банковского моста. Она ушла. Без нашей помощи. Точнее, без твоей, Крайности, – уточнил он, помедлил, неопределенно глядя в одну точку. – А ведь это провал! Полнейший провал!..
Вчера я ничего не смог сделать. Разговор сорвался. Не клеился. Да и не мог он получиться, когда изнутри меня самого раздирало на кусочки от этих звонков и смс.
Дина…
Но отчего тогда мне померещилось, что голос начальника прозвучал радостно?
– Теперь можно уходить, не терзая себя муками совести.
Мне показалось, я не расслышал.
– В смысле?
– В прямом. Ты разве разучился слышать за эти полтора дня? Я оставляю свою должность.
Я смотрел на него и только непонимающе моргал, не зная, что сказать в ответ. Как прокомментировать, хотя Лунный вряд ли нуждался в словах с моей стороны. Он уже все решил. Он никогда не менял своих решений. Но я не мог вообразить, что человек, при котором Отдел жил и процветал; человек, без которого я не представлял себе Небесной Канцелярии; чей невидимый взгляд в спину почти три года ассоциировался с выполненными заданиями… что он больше не будет управлять этим.
Меня накрыла странная волна чувств. Хорошо это или нет? Я пока не мог разобраться…
– И что вы теперь будете делать?
Псовский усмехнулся.
– Как «что»? Уйду на пенсию. Ты знаешь, сколько мне лет? Конечно, не знаешь, Антон!.. А ведь правильно говорят: дорогу молодым. Я здесь свое дело сделал. У меня есть Нора… Никанора, – поправился он. – И не отрицай, что тебе все известно. Моя жена слишком сентиментальная, хотя и хочет казаться непробиваемой, всю жизнь этого хотела. Я никогда не поверю, что она не рассказала бы правду. Поэтому я очень тщательно выбирал, кому доверить задание, чтобы этим кем-то оказался именно ты.
– То есть вы хотите сказать, что не вернетесь? А как же ваши слова, что бывших Ловцов не существует?
Псовский покачал головой, странно глядя мне в глаза. Сочувственно и как-то… с пониманием что ли?..
– Бывших не бывает. Бывают те, кого сломали. Та история с Никой и Норой меня сломала. Но я пообещал себе, что пойму, в чем здесь дело, докопаюсь до истины. Я устал от этой канцелярии. Очень устал. Иногда смотрю на все эти дела, на ушедшие жизни, загнанные между страниц папок, и ощущаю себя бездушной пишущей машинкой. Я ждал появления того, кто может мыслить нестандартно, кто поможет мне разобраться во всем… И знаешь что? Я опять ошибся.
– В человеческих чувствах? – почему-то вспомнил я наш разговор у моста грифонов.
– Именно! – обрадовался Псовский. – Точнее, в их непредсказуемости и внезапности. Любовь – единственное из чувств, которому нельзя дать точного определения. Любовь невозможно привить, ее нельзя спрятать, нельзя вписать в рамки никаких классификаций. Она либо существует, либо нет. Но когда она есть, исход ситуации угадать невозможно. Человеческими взаимоотношениями невозможно управлять. Любовь может двигать горы, она разрушает и вытаскивает с того света!.. Ты меня понимаешь, Ловец Крайности?
– Понимаю, – кивнул я.
Внезапно я с удивлением осознал, что не только знаю трагическую историю этого человека, но и по-настоящему понимаю его. Этого властного, бескомпромиссного циника. И не только понимаю, но и… сочувствую ему.
– А как же все-таки Никанора? Она говорила мне, что невозможно долго балансировать на грани между миром живых и ушедших, или…
– Никанора – сильная девочка. Очень любит плакать, но… в ней есть то, из-за чего веришь в способность бороться. После завершения этой истории она продержится еще какое-то время… Ей надо отдохнуть, просто… пожить.
– А потом она умрет? – сухо уточнил я. Даже как-то жестко. Я вспомнил слова Сергея о девушке Алене, которой недавно не стало. Вот, кто выполнил мое задание, кто отправил душу в полет к новой жизни. Заставил ее… спастись. – Как и та Вернувшаяся, которую нашли у канала? Только ведь Никанора больше не вернется, верно? Она просто… исчезнет?
Лунный опустил раскрытую ладонь на стол, на стопку папок с делами Отдела, которые сортировал, замер так на несколько секунд, не поднимая головы. Вздохнул тяжело и с безвыходной уверенностью, как вздыхает только человек, наконец-то понявший что-то очень важное и ценное для себя. То, к чему раньше его пути были закрыты.
– Все когда-то умирают, Антон. Жизнь, как и любовь, никогда не бывает вечной. Что бы там ни писали в художественных книгах… В смерти есть выход, но сама смерть никогда им не является. Поэтому мы боролись. Но рано или поздно человек устает сопротивляться. Ты меня понимаешь?..
Я нерешительно кивнул.
Если сердцу много раз делали больно: бросали его, разбивали, крошили в осколки, оно покрывается тонкой защитной корочкой. С годами эта скорлупа становится тверже и прочнее. Становится непроницаемой. Навсегда лишая возможность дарить свое тепло так легко и непринужденно, как это было раньше.
Лунный еще любил, как мог, свою дочь, работу, мелочи жизни, что раньше доставляли удовольствие и наполняли желанием двигаться вперед, достигать новых вершин. Но лишенное любви и заботы сердце в конце концов отмирает, оставляя только крошечную часть себя.
– Наверное, из этой истории нам с Норой суждено было понять, что мир вообще не идеален и никогда таким не будет. Что все мы совершаем ошибки и именно поэтому должны уметь договариваться и идти на компромиссы. Прежде всего, с самими собой, со своей Душой, а уже потом – с Душами других. Когда мы поймем это, никаких Правил требоваться не будет…
В груди снова екнуло, отозвалось призывно и больно. Оставался последний шаг перед той целью, с которой я сюда шел. Но всю уверенность как ветром сдуло, я стоял, не смея пошевелиться, не зная, имею ли я право на последний – бесповоротный – шаг.
– Что стряслось, Антон? – Псовский отложил стопку документов на непривычно опустевшем столе и подошел ко мне. – Я же вижу, тебя что-то тревожит…
Он смотрел снизу вверх в мои глаза. Впервые в жизни я видел перед собой не фарфоровую маску – живое человеческое лицо, настоящие, а неподдельные эмоции. И этому человеку было не все равно, что происходит в моей душе.
– Эдмунд Александрович… пока вы еще не ушли из Отдела, я прошу вас меня перевести.
Его совиные глаза хитро прищурились.
– Решил вернуться в Ловцы, Крайности? – Лунный по-отечески похлопал меня по плечу. Я заметил, что галстук у шефа сегодня не обычной мрачно-темной расцветки, а жизнерадостно желтый, в яркую бордовую полоску. Возможно, когда-то он даже перестанет носить серые цвета. – Одобряю.
– Нет, – покачал я головой. Язык еле ворочался. – Вы меня не поняли, Эдмунд Александрович. Переведите меня в другой город. Пожалуйста…

Часть 12. Дина, Университетская набережная

Когда говорят «время лечит», никогда не уточняют сроки. Вы тоже заметили?..
Когда я разлепила веки, первое, что я увидела, был белый, не слишком чистый незнакомый потолок в переплетении мелких трещинок. Очень-очень близко: только протяни руку, и коснешься.
Сердце дрогнуло. Где я?
А потом пришли воспоминания, смазанные, нечеткие. Как разбудила вчера ночным звонком Вику, плакала ей в трубку, не в силах толком объяснить, что же произошло. Потом, оставив на время расспросы, она позвала меня к себе в общежитие, тайком провела мимо охраны, в комнате снова попыталась разговорить, на безрезультатно. Я только забралась на второй ярус кровати и уткнувшись носом в одеяло, еще долгое время вздрагивала и всхлипывала, пока не провалилась в долгий пустой сон.
Только, кажется, слышала, как подруга произнесла серьезно и зло:
«Если это Антон тебя обидел, то обещаю, я его прибью. Так и знай!..»
Услышав, что я заворочалась, подруга приоткрыла один глаз и сонно произнесла, не отлипая от подушки:
– Доброе утро. Тебе повезло, Кукуша, что моя соседка не ходит в универ по пятницам, а сразу уезжает домой на выходные. Мы ей ничего не скажем.
– Да. Спасибо. Ей. И тебе тоже, Викусь, – бесцветно отозвалась я. В голове гудело. Мысли путались и все время щипало в глазах, хотелось плакать. Как будто не было ночи, не было побега от самой себя по живущим своей ночной жизнью улицам – мимо нечувствительных к холоду уличных музыкантов, вечерних баров, праздных парочек, гуляющих по проспектам.
Только пустота в груди была. Пульсирующая. Черная. Словно черная дыра, вбирающая в себя весь свет.
Вика перевесилась через спинку кровати, глядя вверх. Вместо обыкновенных мелких кудряшек на голове – ночное буйство и птичье гнездо.
– Может, скажешь, что все-таки стряслось, Кукуша?
Ей было любопытно, я это видела. Любопытство из желания помочь – самая добрая разновидность из всех возможных…
Я спрыгнула с коврик и одернула короткие домашние шорты, в которых спала. Джек вынырнул из-под кровати и засуетился рядом, пытаясь подпрыгивая на задних лапах и беспрестанное виляя хвостом. Он был рад мне. Хоть кто-то был…
– Я с ним погуляла с утра. Ты спала как убитая. Я побоялась тебя тревожить, – сказала Вика. В голосе ее крепла тревога. – Кукуш?..
…Но она бы не смогла понять. В Викином представлении жизнь представляла собой череду конфетно-букетных периодов, а то, что ее не устраивало, подруга с решительностью отвергала.
– Пожалуйста, не задавай мне вопросов. Только не сейчас, ладно? Прости.
– Кукуша, ты куда? – видя, как я переодеваюсь и натягиваю в прихожей балетки, Вика забеспокоилась. – Ну давай хотя бы кофе попить сходим, ты мне все расскажешь!..
Я благодарна была, что за выбившимися из прически волосами не видно моих горящих от стыда, жалости и обиды щеки. Выпрямилась, не оборачиваясь, нарочито бойко одернула кофточку и открыла дверь, буркнув:
«Я скоро. Только в магазин и обратно».
Это была ложь в чистом виде. Но обыкновенно внимательная Вика ее не заметила…
«А чем он у тебя занимается?»
«Антон у меня… помогает людям…»
Так он помог мне однажды. Спас. Вытащил с того света. С состояния, из которого не возвращаются. Это было чудом. Для всего Отдела, для моих близких, для меня в первую очередь. Но я не знала, что движет этими чудесами. И может ли оно повториться?.. Для кого-то другого?.. Кто будет после меня…
Антон никогда прежде не заговаривал со мной о Герде, но я знала, что до встречи со мной они были вместе. Долгое время были вместе. И я видела, как стремительно резко угасли их отношения, как что-то угасло в самой девушке. И боялась: отчаянно, до дрожи, до ночных кошмаров, что то же самое случится и со мной. Кто-то встанет на мое место, легко отодвинет в сторону, не оставив и частицы воспоминаний и тепла.
Я боялась позволить счастью войти в мою жизнь, закрепиться, пустить в ней корни. Чтобы не было потом мучительно и жестоко больно.
Тогда не проще ли сразу разбить себе сердце, не дожидаясь, пока это сделает другой человек?..
Я шла по улице и чувствовала пустоту, которая всегда настигает, когда окажешься в зале старинной церкви: снаружи полуденный зной и стрекот кузнечиков, а внутри прохладный гулкий сумрак, свет бледными ломтями стелется сквозь узкие витражные окна.
А может, вокруг меня вырос вакуумный пузырь, оградив от мира?..
Глаза были сухие и ясные. И разум тоже – ясный и живой, трепещущий в желании найти выход, который он не видел. Почему сердце не понимает, из-за чего ему так больно?..
Мы с тобой потерялись в большом городе. Возможно, как мотыльки, а возможно, как разлученные влюбленные. Я хожу по этим улицам и жду, что ты окликнешь меня в толпе или у какого-нибудь перекрестка:
«Дина!..»
Но ты по-прежнему меня не зовешь…

…«Говорят, что смерть – это всего лишь смена мерности…»
Откуда взялась в голове эта фраза?
Я огляделась. Ноги принесли меня на Университетскую набережную. За спиной возвышались корпуса СПбГУ, музей и ботанический сад. В стороне заметно выделялась на фоне других зданий коническая башенка Кунсткамеры. И Дворцовый мост – мой самый любимый; тот самый, что изображают на всех открытках с надписью «С любовью, Петербург».
Шпиль Петропавловской крепости сиял в солнечном свете нестерпимым белым золотом. Покрытая частой рябью речная вода отражала свет, и солнце дробилось в ней десятками тысяч бликов.
На середине моста я остановилась. Оперлась руками о перила, вскинула голову. Впереди Большая Нева и Малая сливались в одну. Слева виднелась стрелка Васильевского острова с выстроенными вереницей белыми туристическими автобусами. Справа от площади доносилась неразборчивая гитарная музыка. Нечастые прохожие спешили по своим делам, не обращая на меня внимания.
Какой замечательный теплый денек!..
Я положила руки на ограждение, попробовала пошатнуть, проверяя на прочность. Оперлась и, неловко балансируя, перекинула через него правую ногу. Затем левую. Осторожно опустила взгляд вниз…
Гулкие удары сердца, казалось, чувствовались где-то под горлом. От ощущения высоты отчаянно захватывало дух. Я испугалась. Но назад дороги уже не было – это было слишком… глупо…
– Что ты собираешься сделать? – спросил строгий голос из-за спины. Я обернулась.
Сзади стояла девушка, не старше меня самой: темные волосы собраны в высокий небрежный хвост, короткие передние прядки спадают на лицо, заставляя незнакомку морщиться и сдувать их в сторону. Студентка, судя по увесистой сумке через плечо, из которой виднелись разлохмаченные уголки тетрадей и учебники. Светло-розовая юбка и голубой кардиган в веселенький цветочек. В руке мобильник (напряженно стискивает пальцами, словно каждую секунду ждет какого-то очень важного звонка), взгляд отсутствующий, в себя.
И почему я не заметила ее раньше?
Наверное, она шла так тихо, что не слышно было шагов.
Незнакомка поддернула ремешок сумки, прищурилась, подставив козырьком ладонь. Солнце светило нам в лицо, от речной воды у меня в глазах плясали разноцветные зеленые и красные круги.
– Я знаю, что ты надумала. Слу-у-шай, – девушка оторвала рассеянный взгляд от телефона, что сжимала в руках. Взгляд сделался острым. Сосредоточенным – на проблемах других, не на себе. Какое-то профессиональное выражение. Но очень меткое.
Два метра расстояние. Целая череда таких долгих, свинцовых движений, чтобы подскочить ближе и успеть схватить, удержать, спасти. В то время как мне оставалось только разжать разжать пальцы и упасть навстречу сверкающей глади реки.
Казалось, незнакомка почувствовала мои мысли. Но вместо того, чтобы подобраться, расслабленно откинула назад темно-русые волосы, оперлась локтем о нагретый столб парапета, ладонью подперла голову. Воззрилась на меня косо, сдунув упавшую прядь челки:
– Слушай, может вместе прыгнем, а?
Какая-то бесноватинка плясала в ее глазах. Девушка щурилась, то ли для того, чтобы скрыть этот странный, с хитрецой, потусторонний блеск. То ли просто на блики солнца в воде. В ответ на мой оторопелый взгляд пояснила:
– А что? У меня мать в онкологическом центре. «Неоперабельная опухоль головного мозга. Болезнь быстро прогрессирует», – девушка скривилась, кого-то передразнивая. – Приехала из другого города, говорит, здесь лучше врачи. Но я-то знаю, что она попрощаться приехала. Сестра младшая со мной останется. Отца нет… Нет, ты не подумай, что я собираюсь сестру бросить. Я все для себя давно решила. Просто… надоело оно как-то все.
Она прикусила уголок верхней губы и замолчала, глядя мне в глаза. Внезапно взгляд ее на мгновение скользнул куда-то в сторону, и тут же, словно стараясь отвлечь меня от чего-то, девушка вскинулась и одним движением перебросила ногу через ограждение.
– Правда. Надоело оно все! – она перекинула вторую ногу, подтянулась, держась руками за перила за своей спиной. Ветер трепал ей темные волосы и подолы расстегнутой куртки. – Давай: я из-за семьи, ты – из-за парня своего. Что вы там?.. Не сошлись характерами?.. Бросил он тебя ради какой-то курицы?.. Изменил?.. Что?!.
Незнакомка медленно переставляла одну за другой ноги, двигаясь навстречу мне по тонкому карнизу, и руками впивалась в борт ограждения.
У меня задрожали губы и на глаза снова густой, застилающей пеленой выступили слезы. «Не сошлись характерами…»
– Да что ты понимаешь? – еле слышно прошептала я.
– Ничего, – спокойно сказала она. – Я совсем ничего не понимаю, и мне тяжело от этого. Может быть, там (кивнула но водную гладь) кто-то бы и рассказал, как исправить все совершенные ошибки, но боюсь, тогда назад дороги уже не будет. Может… не надо? А?.. Я тебя очень. Сильно. Прошу.
Острый край карниза неприятно врезался в подошвы балеток, и я осторожно переступила в сторону. Внезапно твердая опора куда-то пропала… Это случилось так неожиданно, так непредвиденно, что от испуга я растерялась и разжала державшие ограждение пальцы. Я не успела даже закричать – ком застрял в горле, дыхание перехватило. Сделалось темно перед глазами…

…И тут же чья-то сильная рука сгребла меня поперек груди, притянула к себе, не давая упасть.
– Все в порядке! – услышала я крик девушки рядом. – Я всего лишь подыгрывала, не переживайте!..
Я сделала неловкое движение, переставляя одну ногу на бетонный выступ козырька, под которым обычно прячется подсветка, чтобы повернуться лицом к мосту. Но все никак не получалось.
– Опирайся! Опирайся! – орал незнакомый мужской голос мне прямо над головой. Я почувствовала под безрезультатно болтающимися в воздухе ногами ограду набережной, зацепилась за перекладину решетки и не отпуская спасительных рук, перевалилась всем телом на безопасную сторону. Рухнула, как подкошенная, на асфальт, кажется, ободрала в кровь коленки.
Чувство физической боли разом вернуло ощущение происходящего. Я наконец осознала, что на самом деле собиралась сейчас совершить.
Моя спасительница коршуном подлетела ко мне – волосы растрепаны, в глазах все тот же сумбурный, лихорадочный блеск – и затрясла меня за плечи.
– Ты что удумала вообще, а?! – зло прокричала девушка. – Я! Из-за тебя!
На ее лице был написан невообразимый испуг. Мужчина, который вытащил меня, осторожно оттеснил ее в сторону, встал передо мной, словно загораживая спиной от гнева незнакомки, протянул руку.
– Ты как?
– Нормально, – прошептала я, пряча взгляд. Ладонь была сухая, крепкая и горячая. Живая. Я поднялась на ноги.
– Родители есть? Есть куда пойти? Может, тебя проводить?
– Есть, – отозвалась я, чувствуя, что в горле внезапно пересохло. – Не надо… Я сама… Спасибо.
Девушка, о которой я на несколько секунд успела забыть, вывернулась из-за плеча мужчина, подскочила и с размаху отвесила мне тугую пощечину.
– Дура! Ты о них подумала вообще? Что такое – опознавать в морге собственную дочь!
Она тяжело дышала, крылья носа раздувались и опадали. В голову пришло сравнение со скаковой лошадью. Или с богиней правосудия Фемидой: яростная, разящая. Но все-таки справедливая…
Я почувствовала, как губы у меня задрожали и отчаянно защипало в носу. Я. Не. Подумала. Я вообще ни о чем не думала, увлеченная только своей болью. Позабыв обо всех других.
Картинка перед глазами намокла и расплылась. Я почувствовала, как меня обняли, прижали к себе.
– Ну-ну, не плачь. Все пройдет…
Она изо всех сил старалась сдержать эмоции, но голос предательски дрожал. Только гладила по волосам, прижимая к плечу мою голову. И все повторяла:
– Наладится. Не переживай… Ну что ты?.. Я..
Она подняла голову, шмыгнула носом, улыбнулась сквозь слезы.
– Ксюша.
Сначала я не поняла, не расслышала, что она сказала. А потом до меня дошло. Вот вам и знакомство!..
– Дина.
…Люди шли по своим делам, увлеченные мыслями, тревогами и обещаниями, и лишь немногие из них удивленно оборачивались, гадая: почему две девушки смеются и плачут, сидя в обнимку посередине моста…

Заключение. Алена (Лена) Сорокина

Сначала было ощущение щекотки. Легкое покалывание шло от самой макушки, медленно спускаясь к пальцам ног, пробирая тело, пока не достигло наконец сердца. Тогда я увидела, как впереди разгорается слабое белое сияние.
Сперва просто точка, но постепенно оно все приближалось, пока не заполнило все вокруг. Свет хлынул в глаза ярким потоком. Я испуганно сжалась, попытавшись забиться обратно, в свою укромную уютную темноту. Кажется, даже то ли сдавленно закричала, то ли заплакала, звук вышел странный. Стыд какой…
– Смотрите! Это девочка. Какая хорошая, как на маму похожа!..
Чьи-то огромные ладони подхватили, вознесли высоко.
Почему-то мне не было страшно. Только непривычно. И что-то тянуло назад. Воспоминания, мысли, нерешенные вопросы. Что же там осталось важного, в прошлой – прошлой ли? – жизни?.. Не могу вспомнить… секунду назад было – р-раз – и уже пропало. Куда вдруг делось?
Снова накатила тьма, и страх заставил маленькое сердечко биться часто и гулко, трепетать неразумным птенцом.
– Девочка моя хорошая. Аленушка, – произнес нежный женский голос.
Я ощутила мягкое, заботливое прикосновение, и тревога исчезла, откатилась в далекую пустоту, где больше не могла до меня дотянуться. Я чувствовала тепло и любовь – и это тепло и была сама Жизнь, необъятная и прекрасная.
Что меня ждет впереди? Одно счастье? Нет, не только оно. Но все будет хорошо, вместе мы обязательно справимся!..

Когда ты любишь, то всегда возвращаешься. Потому что любовь – самое чистое и правильное, что только может быть в мире.
И это – новое Правило…


Санкт-Петербург – Москва,
17.04.2019 –07.04.2020


Рецензии