Джузеппе

   I


   Я познакомился с Джузеппе в дни своей юности – тогда мне, как и многим молодым людям моего поколения мечталось уехать прочь от родного дома, далеко-далеко, за океан; таким, как я были чужды понятия «Родины» и «Отечества» - нас с самых пелёнок травили яркими, соблазнительными историями о далёкой прекрасной стране, где удача улыбается каждому, где все свободны, богаты и счастливы. Я с детства знал, что там – самые интересные люди, самые красивые женщины, что жизнь там сладка и чудесна, а смерть героична и безболезненна. Я клюнул на этот великий и подлый обман, словно рыбка, прельщённая аппетитным, розовым червяком. Такой же обманутой рыбкой был и Джузеппе.

   Когда моя нога ступила на эту свободную землю, а мои лёгкие жадно наполнились местным воздухом, мне показалось, что именно так и пахнет свобода. Если бы вы спросили меня тогда - что такое свобода, какое понятие я вкладываю в это заезженное, пошлое слово, я бы не ответил ничего определённого или хоть сколько-нибудь вразумительного; скорее всего, я бы промямлил что-нибудь идиотское, вроде: «Ну, это когда ты можешь заниматься тем, что тебе нравится, когда ты можешь зарабатывать деньги…» Я был наивным, ничего не смыслящим в жизни глупцом. Я совершенно не понимал, как устроен мир, как устроена страна, в которую я приехал становиться свободным, богатым человеком.

   У меня были кое-какие деньги – тогда мне казалось, что их хватит на первое время, я смогу хорошенечко осмотреться, влиться в среду, выбрать себе работу по вкусу и не тревожиться о завтрашнем дне. Я собирался вести беззаботный, размеренный образ жизни, обзавестись приятными или выгодными знакомствами, показать себя и чего я стою. Но ни Бога, ни судьбу не волновали мои самонадеянные, наивные планы. Уже через месяц после приезда я остался без гроша за душой. Жизнь в свободной стране оказалась дороже, чем мне с детства рассказывали.
   Ни с кем я не познакомился, если не считать мистера Харриса – противного, полуглухого старикашку, который когда-то был англичанином. У него я снимал свою первую комнату.

   Одним ясным, но уже не тёплым утром (стоял конец сентября) он гаркнул мне, что месяц аренды кончился – пора платить за октябрь. Я начал юлить, заговаривать его дырявые, жёлтые зубы, но он оказался не таким дурным, как я думал. Мистер Харрис дал мне неделю.
   «Или ты платишь, или выметаешься нахрен, ко всем собачим чертям», - прорычал он в ответ на мои лживые, умоляющие улыбки.
   И я начал отчаянно искать работу. Я понимал, что если в течение следующих семи дней не найду себе какое-то место, пусть даже самое позорное, вшивое, то попросту окажусь на улице.

   Только на шестой день мне улыбнулась удача. Я устроился работать в одном ресторанчике в итальянском квартале и стал гордо называться «cook assistant». С того дня я начал мечтать о том, как стану шеф-поваром, буду кормить весь город вкусными и полезными блюдами, а потом открою свой ресторан и в тридцать лет выйду на пенсию. На пенсии я буду сорить деньгами и ублажать пышногрудых красоток, у меня будет большой дом с бассейном, джакузи и комнатой для бильярда (мне почему-то казалось, что у всех богатых людей должна обязательно быть комната для бильярда, что бильярд – это статусно и очень модно), мне будет прислуживать мой личный дворецкий, и все вокруг будут говорить мне с благоговением «сэр».
   Но ничего этого не произошло. В итальянском ресторане я нарезал овощи, мыл полы и посуду – это не была работа моей мечты, но на комнату и дешёвую еду мне хватало.

   Там я и встретил Джузеппе. Он был выходцем из Италии, до двадцати двух лет жил с родителями в Бергамо, учился в университете и собирался стать каким-то важным, высокопоставленным специалистом, а потом нечистый попутал его, соблазнил и погнал в шею вон – подальше от семьи и от дома. Он должен был провести в чужих краях всего одно лето, подучить английский язык, культурно обогатиться, и так бы оно и было, если бы ему так сильно там не понравилось.

   Прожив в легендарной, свободной стране три ярких, умопомрачительных месяца, он понял, что не хочет возвращаться домой. Джузеппе перестал считать себя итальянцем, он собирался забыть итальянский язык, выучиться говорить по-новому без акцента, добиться какого-то призрачного успеха и наслаждаться жизнью.

   В том ресторане он, в отличие от меня, работал настоящим помощником повара. Джузеппе чудесно готовил. Когда мы с ним подружились, он рассказывал мне, как с самого раннего его детства бабушка учила любимого внука всяким кулинарным премудростям. С тех пор он любил кулинарничать. Правда, он знал толк исключительно в своей национальной, итальянской кухне, но он был так хорош в этом деле, что ничего большего от него и не требовалось. Недаром его, желторотика-иммигранта, приняли с распростёртыми объятиями в ресторан – и не как меня, оболтуса, посудомойщика, а как приличного, умеющего что-то делать паренька.
 
   Я как-то спросил его (у меня был довольно бедный английский, но кое-как объясниться я всё-таки мог), - после очередного бесконечного, утомительного рабочего дня, - как же так получается, что он, отрёкшийся от Родины «неитальянец» зарабатывает себе на жизнь тем, что готовит итальянскую еду в итальянском ресторане, на что он ответил, что «это всего лишь временная работа». Я поинтересовался по-дружески, невзначай, - чем же он собирается в будущем заниматься, чем зарабатывать и как жить. Джузеппе сказал, что ему неведомо, как им распорядится судьба (он очень рьяно, всем своим сердцем верил в судьбу), но знает наверно, что хочет разбогатеть и жениться. Я был, признаться, удивлён его пожеланием связать себя узами брака – мне казалось тогда, что хотеть жениться в двадцать два года – это по меньшей мере странно и глупо. Зачем сковывать себя цепями, думалось мне, если ты молод, полон сил и энергии? Зачем лишать себя добровольно свободы, которую ты только-только обрёл в новой, прекрасной стране?
 
   Я не скрывал своё почти презрительное отношение к браку, особенно в молодом возрасте, и называл Джузеппе язвительно дурачком, а он отвечал мне, что дурачок – это я, поскольку не понимаю, что любой уважающий себя мужчина должен непременно жениться и всю жизнь любить одну женщину. Я не мог согласиться с ним. Я спросил его: «Неужели ты не любишь женщин настолько, что хочешь жениться?» Он ответил: «Очень люблю. Я обожаю женщин. Я от них без ума. И именно поэтому хочу жениться». Это было выше моего понимания. Один из нас точно был дурачком. Я был уверен, что дурачок – он.

   Всю жизнь свою я свято верил в то, что у мужчины должно быть много-много женщин, чем больше, тем лучше, не одна какая-то жена. Жена – это пресно, жена – это скучно.
   «Рано или поздно она тебе надоест. Что ты тогда делать будешь?» - спрашивал я Джузеппе.
   «Почему ты думаешь, что она мне обязательно надоест? – отвечал он. – У меня жена красивая будет, умная и очень хорошая. Я её всем сердцем буду любить. И на другую женщину никогда не гляну».

   Я не понимал, как можно любить только одну женщину. Оглядываясь назад, могу сказать, что тогда я не понимал, как вообще можно любить. Я никогда не смотрел на женщину, как на жену; женщина для меня всегда была куском мяса – аппетитным, сочным, желанным. Этому научили меня фильмы для взрослых. Когда я видел на улице красивую женщину, у меня не возникало желания пригласить её в кафе, на прогулку, в кино, мне не хотелось знакомиться с ней, беседовать, шутить и смеяться, мне хотелось тут же стянуть с неё всю одежду и припасть губами к её вкусной, тёплой коже, мне хотелось ласкать её тело, наслаждаться им и теряться в блаженстве, в экстазе любви. Любовь была для меня явлением животным, физиологическим, я думал, что любовь – это похоть, вожделение, секс. Джузеппе говорил мне, что я не прав. А я спорил с ним, как сумасшедший, который пытается доказать доктору, что Наполеон – это он, только он, и никак не его сосед по палате.

   Мы могли часами спорить об этом – иногда спокойно, по-дружески болтая, пытаясь друг друга переубедить, приводя всякие доводы и аргументы, нам обоим казавшиеся существенными и очень весомыми, но порой мы начинали ругаться, оскорблять друг друга и молоть разный вздор. Я считал, что мужчина – самец, его цель – самки, удовольствие, секс. Джузеппе настаивал, что мужчина – это прежде всего человек, а самец просыпается в нём только тогда, когда человек засыпает, и что цель всякого мужчины – не позволять засыпать в себе человеку.

   «Мужчина – это муж и отец, а не похотливая, блудливая обезьяна», - любил повторять он в наших спорах.
   Я страшно злился, когда он так говорил. Я не хотел быть мужем и отцом. Я хотел быть похотливой, блудливой обезьяной.
   В конце концов, нам пришлось смириться с тем, что каждый из нас останется при своём мнении, и прекратить разговоры на эту тему. Сейчас понимаю, как глупо мы, должно быть, смотрелись со стороны, рассуждая и споря о женщинах. Ведь на тот момент ни я, ни Джузеппе не знали никогда женщин.

   Наша дружба продлилась три года. Всё это время Джузеппе работал в итальянском ресторане, а меня через несколько месяцев после начала работы оттуда уволили – я так и не узнал почему. Я тогда очень расстроился, приуныл, но ни столько от того, что лишился работы, сколько от того, что потерял своего друга. Обычно четыре-пять месяцев недостаточно для того, чтобы подружиться двум людям, но нам с Джузеппе это всё-таки удалось. Конечно, мы пообещали друг другу, что моё увольнение не повлияет на нас, что мы будем так же общаться, дружить и спорить о женщинах (к тому моменту мы уже забыли о нашем уговоре оставить раз и навсегда эту тему), но я был уверен, что больше мы никогда не увидимся. К счастью, я ошибался.

   Джузеппе навестил меня в первую же субботу после моего увольнения. Я страшно обрадовался его визиту. В тот день я понял, что наша дружба не мнимая, что Джузеппе – друг настоящий. Все выходные мы искали мне новую работу и говорили о женщинах.
   Вскоре я устроился на автомойку, но проработал там немногим больше того времени, которое я провёл на кухне, нарезая овощи и упражняясь в искусстве посудомойщика.

   С тех пор я сменил много работ, но никакого богатства у меня так и не появилось, как не появилось собственного ресторана, дома и всего того, о чём я мечтал. Тридцать лет мне понадобилось, чтобы понять, что меня обманули. Страна, куда я приехал за богатством и счастьем, оказалась пустышкой – деревьев, на которых растут деньги я не нашёл, хотя мне обещали, что они существуют, никакого дома я себе и не построил, и не купил, хотя меня уверяли, что это легко. И даже женщины у меня ни одной не было. Иногда я устраивал себе свидания с проститутками (благо они ошивались на каждом шагу), но с женщинами – никогда. Те самые самки, о которых я страстно мечтал, так и остались для меня неосуществимой мечтой. Проституток я не мог считать ни женщинами, ни самками, проститутки были для меня чем-то другим, каким-то резервом, третьим сортом, помоями. Но даже они редко скрашивали мою бедную, несчастную жизнь, если вообще хоть чуточку скрашивали, - потому редко, что жизнь моя была бедная. Я прожил её, как болван, как ничтожный, конченный раб, я прожил её на мерзких, ненавистных мне работёнках, а проночевал в съёмных, облупленных комнатках в квартирах и домах полоумных тёток и придурошных стариков. Вот и вся моя свободная, сладкая жизнь.

   Тридцать лет понадобилось мне, чтобы понять, что я совершил чудовищную ошибку, приехав сюда. Тридцать лет. Джузеппе понял это за три года.
   Однажды он сказал мне за кружкой пива:
   «С меня хватит. Я ненавижу эту страну. Мне никогда не стать здесь счастливым человеком. Прости, друг. На следующей неделе я улетаю домой, в Италию».

   Тогда я не мог понять причину его внезапного бегства, я страшно разозлился на него за то, что он бросает меня, опускает руки, сдаётся; он и слушать не хотел мои уверения о том, что наша жизнь – это только начало пути, что всего три года прошло, что ещё немного, и мы обязательно заживём так, как мечтали, мы будем богаты и счастливы, - он станет заботливым и любящим мужем, отцом, а я – блудливым развратником и прожигателем жизни; я уверял его, что его ждёт великое будущее, потому как ему посчастливилось жить в великой стране, но он лишь сердито мотал головой и категорично утверждал, что ему место не здесь, а в Италии, он с гордостью говорил, что он – итальянец, а итальянцы должны жить у себя дома, а не расползаться по свету. 

   «Я скучаю по Бергамо. Это замечательный город. Мой родной город. Моя Родина…» - после этих слов Джузеппе заплакал.
   Я больше не уговаривал его остаться.
   Через шесть дней он улетел. Прежде чем сесть в самолёт, Джузеппе взял с меня слово, что я приеду его навестить, он покажет мне город, познакомит со своими родителями, бабушкой, тёткой.
   «Приезжай ко мне летом. Тебе обязательно понравится моя страна. Там – Рай».

   Я пообещал, что непременно приеду. Джузеппе поверил мне, я и сам себе на какое-то время поверил, но потом я вспомнил, что очень бедно живу и не смогу позволить себе поездку в Италию.
   С гадкой, тяжёлой душой я попрощался со своим другом и отправился в бар. В тот день я впервые в своей жизни напился. Я знал, что больше никогда не увижу Джузеппе.

   Через тридцать лет «никогда» кончилось. К тому моменту, как я решил всё бросить, послать к чертям ту действительность, в которой болтался все эти долгие, однообразные годы, я устал и разочаровался в жизни настолько, что если б не моё спонтанное решение податься в Италию и разыскать своего старого друга, я бы, наверное, пустил себе пулю в лоб или бросился бы с моста. Я бы летел тогда вниз головой или ласточкой и проклинал всё на свете: себя, страну, в которую по дурости лет припёрся за призрачным счастьем и каждый прожитый, вымученный в ней день. Только одно светлое пятно было в моей заокеанской жизни за все эти годы. Джузеппе.

   Как-то утром я сказал себе: «Я должен поехать к нему. Больше я так жить не могу».
   Я отчаялся настолько, что всю дорогу до Италии мой мозг сверлила одна-единственная жгучая мысль: «Или в Бергамо, или в гроб». Вернуться в свой родной Харьков я бы никогда не решился, да и зачем? Меня там никто не ждал. У меня там никого не было. А в Бергамо у меня был друг. Мой дорогой, единственный друг.
 
   Я и представить себе не мог – какой будет наша долгожданная встреча. Я снова и снова мучился вопросами: «А что, если это только для меня она долгожданная? Эта встреча… Что, если Джузеппе позабыл меня? Что, если мы с ним изменились настолько, что и не узнаем друг друга? Ведь мы были так молоды тогда – тридцать лет тому назад… Он наверняка изменился до неузнаваемости. А может, там, куда я еду, он давно уже не живёт…»
   Но я старался не думать обо всём этом. И чем больше я гнал от себя эти гнусные, ненужные мысли, тем чаще они закрадывались в мою бедную, сонную голову. Я не сомкнул глаз до самого Бергамо.

   Тем знойным, июльским утром я всем сердцем благодарил Бога за то, что он дал мне силы проделать весь этот долгий, утомительный путь. Я потратил на эту поездку все свои жалкие сбережения, потом и кровью накопленные за тридцать лет жизни. Но мне было на это плевать. Пути назад не было. Я не хотел думать о том, что будет завтра. Тогда для меня не было никакого «завтра», а было только «сегодня», и была цель: найти моего друга Джузеппе. Я понимал, что совершил безрассудный, возможно, глупый поступок, приехав туда, но я также знал, что не мог поступить по-другому. Я был глубоко несчастным, уставшим от жизни человеком. И только Джузеппе мог спасти меня от погибели.
   «Если мне удастся найти его… и мы снова подружимся…»

   Я приехал по адресу, оставленному мне моим другом на белом листке бумаги. Кажется, с тех пор прошло тысячу лет… Листок пожелтел, буквы на нём слегка стёрлись – меня это почему-то расстраивало. Мне не нужны были эти буквы, как не нужен был и этот листок – адрес Джузеппе я хранил в своей памяти все тридцать лет, - но он всегда оставался при мне, как дорогое воспоминание о моём дорогом друге.

   Мне хорошо запомнился этот дом: обветшалый, грязно-жёлтый фасад, забор – покосившийся, тронутый ржавчиной, клумбы у крыльца засохшие и будто угрюмые. 
   Дверь отворилась только после четвёртого звонка. На пороге показалась сухенькая, сгорбленная старушка, она смотрела на меня как-то испуганно, дико, всем своим видом давая понять, что я – гость нежеланный. Старушка прокряхтела робко: «Я вас не знаю». Тогда я представился и сказал, что мне нужен Джузеппе. Она застыла тут же на месте и взволнованно ахнула.
   Старушка сказала мне, что Джузеппе покончил с собой больше десяти лет назад.
 
   Не знаю, как описать чувство, нахлынувшее на меня после этих слов. Такое описать невозможно. Я попросту умер на месте на миг, и прошло какое-то время, прежде чем мне удалось взять себя в руки и прийти в себя.
   Старушка любезно пригласила меня в свой дом, она угощала меня молоком и рассказывала, как хоронила сына. Было видно, как тяжело ей вспоминать события тех чёрных, отвратительных дней.
   «Mio figlio… mio figlio…» - шептала она.

   Старушка быстро прониклась ко мне доверием и симпатией, её робость и подозрительность улетучились, она смотрела мне прямо в глаза и говорила, говорила, говорила…
   Мой итальянский был хоть и беден (как и английский, который я так и не выучил как следует за все тридцать лет), но не настолько, чтобы не понимать говорящего - я неплохо понимал по-итальянски (спасибо Джузеппе), но мне тяжело было на этом языке говорить.

   Я слушал печальный рассказ старушки и лишь иногда, совсем изредка, вставлял пару слов. Я отказывался понимать: как Джузеппе, всегда такой весёлый и жизнерадостный, человек, который поддерживал меня в трудную минуту и повторял постоянно: «всё будет хорошо, выше нос, не бери в голову», -  мог покончить с собой? Что могло сломить дух этого волевого, сильного итальянца?

   И старушка объяснила мне. Она рассказала, как Джузеппе женился (её звали Дария и она была на пятнадцать лет младше него), как он был счастлив со своей женой, как он любил её и называл самой прекрасной женщиной в мире. Рассказала о том, как они хотели ребёнка – Джузеппе мечтал о маленьком Джакомо, а его жена о крошке Барбаре. Но ни Джакомо, ни Барбаре не суждено было появиться на свет. Жены Джузеппе не стало. Дария тяжело заболела какой-то жуткой болезнью и быстро скончалась. А Джузеппе… Джузеппе покончил с собой спустя два года после её смерти. Старушка так и не поведала мне, как именно он себя убил, а мне не хотелось расспрашивать. Она сказала только, что его хоронили в закрытом гробу.

   Старушка показала мне комнату сына - он жил в ней до того, как познакомился с Дарией и после того, как с ней попрощался.
   Я спросил:
   «Могу я взять себе что-нибудь из его вещей? На память о нашей короткой, но крепкой дружбе».
   Старушка любезно позволила мне взять «что угодно». Я выбрал его дневник. То, что я там прочёл, тронуло меня до глубины души.



   II


                26 сентября


   Сегодня ровно год, как ты умерла. Любовь всей моей жизни. Будто только вчера ты была со мной рядом, мы вместе ложились в нашу кровать и шептали друг другу пожелания на ночь. А утром ты будила меня прикосновением нежной руки или поцелуем. Дария… Какое чудесное у тебя было имя. Было… было… больше его не будет. Ни твоего имени, ни тебя - больше не будет. Тебя нет. Ты умерла. Моя девочка…

   Этот год я провёл, как в аду. Сам не знаю, почему я дышу до сих пор. Бог хранит меня для чего-то? Смешно. Я столько раз обращался к нему с молитвой, умоляя спасти тебя, я так отчаянно молился ему, всеми силами души… Но ты всё равно умерла. А потом я просил его забрать мою жизнь. Я просил об избавлении. Я умолял его, я так хотел умереть… Наверное, Бога нет. Если бы он был, разве он позволил бы тебе умереть? В церкви сказали, что он призвал тебя к себе, потому что ты – ангел.

   Пусть он заберёт мою жизнь. Она не нужна мне. Я её не хочу. Без тебя… не хочу. Зачем жить без тебя? Я так скучаю по тебе, моя милая… Я так люблю тебя. Когда мне удаётся уснуть, я вижу тебя во сне. Там ты всегда со мной, всегда улыбаешься. А когда я просыпаюсь, тебя уже нет. Я бы хотел уснуть и никогда не проснуться.
   Ты знаешь, как только тебя не стало, я съехал с нашей квартиры. Невыносимо было там оставаться. Всё вокруг напоминало мне о тебе, о нашей жизни, о нашей любви. Я переехал к маме. Думал, что здесь мне будет легче. Но мне не легче.

   Доктор Бьядини посоветовал мне вести дневник. Ты же знаешь доктора Бьядини? Ах, откуда тебе его знать… Он психотерапевт. Старый знакомый мамы. Навязался мне и теперь ходит без конца… В основном, по субботам. Он рекомендовал настоятельно. Дневник в качестве терапии.
   «Джузеппе, - сказал он, - не мучай себя, выплесни все свои чувства в тетрадку. Это поможет тебе».
   Как думаешь, поможет мне это? Чепуха. Я не верю.

   Сегодня тот день… Сегодня тот самый день. Я не пойду на кладбище. Я не могу быть там, прости. Боже, неужели я и в самом деле с тобой говорю? Какая глупость… ведь тебя рядом нет. Тебя больше никогда не будет рядом.
   Не знаю, зачем я пишу всё это… Наверное, я схожу с ума. Прости, любимая, я больше не буду с тобой говорить. Это иллюзия. Обман. Тебя больше нет. Только позволь признаться тебе… рассказать о том, какой у тебя жалкий, отвратительный муж… Это чувство… это мерзкое чувство… Это дьявол. Я верю, он существует. Тогда и Бог существует. А если Бог существует, значит, мне нужно попросить его о помощи. Пока не поздно. Он должен меня спасти.

   О, Дария… Моя дорогая, любимая Дария…
   Нет, ничего я тебе не скажу. Не признаюсь. Мне стыдно. Да и как я могу тебе всё рассказать, если тебя со мной нет? Тебя нет, Дария. И больше не будет. Прощай.


                12 октября



   Перечитал первые страницы своего дневника. Бред. Я точно схожу с ума. Хоть доктор Бьядини и говорит, что это не так. Я не верю ему. Как можно говорить с человеком, если этот человек - мёртв? А я ведь с ней говорил. Говорил на бумаге. Я хотел признаться ей, распахнуть свою душу…

   Какие ужасные дни наступили. Сейчас понимаю, как счастлив я был весь этот год. Я был счастлив в своём страдании, в своём горе. Днями и ночами я горевал и оплакивал свою милую, единственную в жизни любовь. А потом со мной случилось это… Откуда взялось оно? Ведь его не было. Оно, как коршун, прилетевший из ниоткуда… Коршун охотится, выискивает свою жертву… глаза у него зоркие. Он кидается вниз и хватает своими когтями маленькую белую мышку…

Маленькая белая мышка – это я. А оно – коршун. Оно всё крепче сжимает меня… когти у него острые. О, какие острые у него когти! Они разрывают мою плоть на куски… снова и снова… Оно ненасытное. Я пытаюсь бороться. Иногда у меня получается. Я освобождаюсь. Я шлю этого гнусного коршуна к чёрту. Там ему самое место. Нет, коршун – это и есть чёрт. Чтоб он сгорел в своём адском пламени… Но он сильнее меня. Проходит время, и он возвращается…

   Я маленькая белая мышка. Я беззащитен. Где искать мне спасения? Нет, я не мышка. Мышка может видеть своего врага – того, кто собирается её поглотить. Она может видеть его острые когти, его хищные глаза, его перья… А я могу лишь догадываться. Я не вижу его. Может, у него есть рога? Или хвост? Может, он дышит пламенем? Я хочу видеть его. Я хочу взглянуть этому чудищу прямо в глаза. Какие они? Жёлтые? Или красные? Почему я не вижу его? Я должен видеть рога и ожоги. Короткий, омерзительный хвост и гнойные зубы. Если у него есть уши, то я должен видеть и уши. Но вместо всего этого я вижу сексуальную женщину.


                9 ноября


   Я больше никогда не буду читать того, что пишу. Меня пугает собственный почерк. И то, что я пишу… это мерзко. Но это правда.
   Доктор Бьядини не приходит уже третью неделю. Я сказал ему, что мне лучше и улыбнулся. Я соврал. Он мне поверил. Нет, мне нисколько не лучше. Мне с каждым днём только хуже. Я чувствую, что коршун всё ближе, всё ближе… Сейчас я пишу. Сейчас его нет. Но я совсем не знаю, что напишу в следующую минуту. Одно неосторожное слово, и он тут же появится. Я никогда его не зову, но он всё равно постоянно приходит.

   Я понял, что если не выходить на улицу, то становится легче. Пока я в своей комнате, сатана дремлет. Но стоит мне высунуть нос, как он тут же набрасывается на меня со всех сторон. Проклятый, отвратительный сатана! Я ненавижу тебя! Но почему же меня так манит к тебе? Почему я тебя так хочу? А может, я просто чокнутый, и нет никакого коршуна? Нет чёрта, нет сатаны. А есть только женщина. Она везде. Зовёт меня то страстно, то ласково, еле слышным, соблазнительным шёпотом: «Джузеппе… возьми меня…» Я стараюсь себя успокоить. Я говорю себе: «Ты мужчина. Ты хочешь женщину. Это нормально». Я соглашаюсь с собой и начинаю мечтать. Но мне тут же становится дурно от этих мечтаний, меня тошнит от самого себя и от моих грязных желаний. Да, эти желания – грязные. Да, я мужчина. Но я женатый мужчина. Да, моя жена умерла. Но я до сих пор люблю её. Я хочу женщину, но эта женщина не моя жена. Я её не люблю. Значит, я не должен её хотеть. Но я хочу. Почему? Нет, это совсем не нормально…


                13 декабря


   Почему мне сегодня так плохо? Я не открывал свой дневник больше месяца. Я ненавижу дневник. И писать ненавижу. Тогда зачем я возвращаюсь к нему и продолжаю писать? Нет, я не дневник ненавижу. Я ненавижу то, что пишу. Я вынужден об этом писать. Больше писать мне решительно не о чем.

   Последние две недели прошли более-менее сносно. Я почти не выходил из дома. А сегодня я решил прогуляться. И увидел её. В кафе. Я зашёл туда, чтобы выпить чашечку кофе. Я люблю кофе. Она была одна. Сидела за соседним столиком и читала какую-то книжку. Она заказала лапшу и напиток… Какой же напиток? Не помню. Я не смотрел на напиток. Я смотрел на её губы. Розовые, сладкие губы… Я верю, что они были сладкими. Мне так хотелось попробовать их на вкус и убедиться… Но я не попробовал.

   Она была в чёрном гольфике. Эта женщина… Он так обтягивал её плечи, такие круглые, такие женственные, идеальные плечи… Я видел, как тесно ей в этом гольфике, как хочет она его снять… Мой кофе остыл. Я сидел, и глазел на её чудные плечи. Я полюбил эти плечи. Я наслаждался ими.
   Но потом мой взгляд дрогнул и я позабыл её плечи. Грудь… Её грудь была такая упругая, мягкая… Я верил. Я знал… Такой груди не место под гольфиком. Такая грудь должна быть голая. Она должна быть в моих руках… 

   Я так хочу эту женщину. Не могу выбросить её из головы. Я закрываю глаза, и вижу её. Я вижу, как она раздевается…
   Я ненавижу себя. Я – мерзость. Я – грязь. Как посмел я посмотреть на неё? Зачем это всё? Зачем чёрный гольфик? Зачем круглые плечи? Зачем упругая грудь? Ах, грудь…
   Всё, не могу писать больше.


                22 декабря


   Сегодня опять увидел ту женщину. В том же кафе. Я подошёл к ней и спросил её имя. У неё милый голос. Её зовут Клаудия.


                30 декабря


   Все эти дни думал о Клаудии. И с каждой новой мыслью о ней ненавидел себя всё больше.
   Но сегодня я увидел в кино голую женщину. У неё было такое роскошное, юное тело… белое-белое… она была рыжая…
   Я больше не думаю о Клаудии. Я думаю о женщине из кино.



 
                3 марта


   Вчера приходил доктор Бьядини. Он очень расстроился, когда узнал, что я уже два месяца не открывал свой дневник. Он сказал, что дневник – это очень важно и чтобы я его не бросал. Он хочет, чтобы я писал в нём о том, чем я занимаюсь. Но я ничем не занимаюсь. Я сказал ему, что мне писать нечего. «Записывай мысли», - был его ответ. Я пообещал, что завтра запишу что-нибудь. Завтра уже наступило. Обещание выполнено.


                6 марта


   Какой глупый доктор! Два дня провалялся я трутнем в кровати и думал о нём. Он сказал мне записывать мысли… Ах, доктор! Если бы ты только знал, какие в моей голове бродят мысли! Ты бы тогда не говорил мне «записывай». Я терпеть не могу эти мысли. Я гоню их прочь, но они не уходят… В них моя слабость. В них женщина.
   Я так хочу оторвать эту пошлую, развратную голову… Как же мне думать этой головой о моей Дарии, когда в ней творится чёрт знает что? В этой голове – молодые, голые женщины, они забираются туда против моей воли, без разрешения. Я хочу прогнать их, но не могу. Они там.

   Я не могу думать о Дарии. Это мерзко. Ей не место в одной голове с голыми женщинами. Куда мне их деть? Я – ничтожество.
   Эх, Дария, знала бы ты - сколько блуда в моих грешных снах… Хорошо, что ты умерла. Лучше умереть, чем жить с такой мразью. А ведь раньше этого не было… Когда ты была рядом. Не было всех этих женщин… не было коршуна.
   О Боже… Снова я с тобой говорю… Прости меня, милая.


                28 марта


   Сегодня опять был на улице. В последнее время я много гуляю. Погода хорошая. Столько красивых женщин вокруг… Я стараюсь гулять, и не думать об этом. Я заключил со своим глазом договор – не смотреть. Но он почему-то нарушает наш договор и всё равно смотрит.
   Доктор Бьядини говорит, что мне лучше, что я почти здоров. Он по-прежнему глупый. Он не знает то, что знаю я. Если бы он залез ко мне в голову, то он бы понял, что я чудовищно болен. В моей душе, в моём сердце, во всём существе моём живёт подлый, пакостный червь… он точит меня изнутри, он вытачивает… он грызёт… Это страсть. Как объяснить доктору Бьядини, что это за страсть? Он не похож на человека, обезумевшего от женщин. Я не пытаюсь ему ничего объяснить. Я знаю – он не поймёт.


                19 апреля


   Каким ущербным, каким гнилым человеком нужно быть, чтобы позволить себе такое! Вчера приезжала Адель. Для моей мамы она почти как родная дочь, почти как Дария. Мама всегда называла Дарию дочерью. Адель навестила нас впервые после трагедии. Я не видел её со дня похорон. Она очень сильно переживала кончину сестры. Адель и Дария были очень близки, они были не просто сёстрами, они были друзьями.

   Мы устроили небольшой ужин на нашей веранде. Были только Адель, мама и я. За ужином я словил себя на мысли, что Адель похорошела. Раньше я никогда не смотрел на неё, как на женщину. Я думал, что сестра жены не может быть женщиной. Но вчера я убедился в обратном.
   Мама уговорила Адель остаться.
   «Утром поедешь…»

   Было поздно. К тому же, вино… Адель отказывалась (должно быть, из вежливости), но быстро сдалась. Маме ничего не стоит уговорить человека. Она в последнее время сильно сдала, моя мама… Выглядит скверно. За ужином она почти ни к чему не притронулась. Но речь не о маме. Оставим её. Не хочу, чтобы она была на этих дурацких страницах.

   Я услышал шум воды в ванной, а следом – грохот собственного сердца. Адель решила принять душ перед сном. Я прошёл к ванной, - прокрался тихо, как кот, - притаился за дверью и принялся слушать воду и Адель. Она напевала какую-то песенку… что-то знакомое… Я так и не смог понять – что. По правде сказать, мне не было никакого дела до песни. Меня интересовала только женщина в ванной. Всего одна дверь разделяла меня и её голое, мокрое тело.

   Вдруг – тишина. Адель больше не пела. Вода перестала бежать. Я стоял, и не знал – что мне делать. Уйти в свою комнату или дождаться, пока она выйдет и взглянуть на неё? Я никуда не ушёл. Она вышла. Адель была укутана в белое полотенце. Больше на ней ничего не было.
   «Джузеппе? Что ты здесь…»

   Она не успела как следует удивиться. Я кинулся к ней и поцеловал её в шею. Адель ахнула и запрокинула голову. Она должна была оттолкнуть меня, назвать каким-нибудь грубым словом, но она лишь шепнула: «Джузеппе…»… и ахнула снова. На её теле больше не было полотенца. И её самой не было. А было только тело. Мягкое и влажное, тёплое женское тело. Оно прижималось ко мне, оно манило меня… Я чувствовал его трепетный, сладостный зов…
   «Адель, девочка, где ты?» - сверху послышался голос мамы.
   Слава Богу, мама меня спасла.
   Сегодня утром Адель уехала.


                22 июля


   Три месяца я не открывал свой дневник. Я не мог писать ничего, кроме пошлостей. Это были чудовищные три месяца. После того, как уехала Адель, я окончательно сошёл с ума. Я провёл без сна две или три ночи, думая о ней, мечтая о ней. Я хотел её. Все мои мысли были только о ней.
   До сегодняшнего дня я думал, что влюбился, но утром я увидел одну хорошенькую блондинку лет тридцати… Она гуляла по парку, что-то любопытно высматривая… На ней было такое тонкое, короткое платье… И я понял, что со мной всё в порядке. Я по-прежнему болен. Я всё ещё хочу Адель, но я также хочу и блондинку из парка.
   Боже… В голове моей опять карнавал…


                1 августа


   Что ещё я могу писать в этом чёртовом дневнике, как не одну только гадость? Я – низкий, ущербный человек… Нет, не человек… Животное. Не животное… Зверь. Только зверь может без конца осквернять память той, кто любила его, думая, что он – человек. Я не человек. Я - тварь. Я – вожделение. У меня больше нет сил бороться с собой. Я хочу умереть. В моей жизни нет любви. В моей жизни есть только похоть.


                4 августа


   Где же ты, моя Дария? Моя милая, любимая женщина… Фу, какое пошлое слово – женщина. Оно оскверняет её. Нет, Дария – не женщина. Она ангел. Бог призвал её к себе, потому что она достойна Небес… а меня он бросил здесь… умирать… в этом аду… среди женщин…






                11 августа


   Боже мой… я был на пляже… Чёрт меня дёрнул… Там раздетые женщины… Все они аппетитные, все они сочные, все они мне нужны. Была одна совсем чудная. Красавица… юная… Она нежилась в лучах тёплого, вечернего солнца… Она лежала на песке… мягкой звёздочкой… Она хотела иметь красивый загар… без лишних полосок. Она сняла с себя всё, что позволил ей снять её маленький стыд. Три женских, ласковых холмика… три крошечных кусочка голубой ткани…
   Я стоял, и смотрел на неё… я поедал её… мне так хотелось потрогать, погладить… Она не замечала меня. Я готов был на неё броситься… Я был вампир, а она была моя жертва. Мне нужна была вся её свежая, вкусная кровь…


                6 сентября


   Сегодня я был у священника. Он помог мне обрести веру в Бога и утратить веру в себя. Я всё ему рассказал. Он уверял меня, что мой случай не единичный, не первый – к нему постоянно приходят на исповедь искушённые женщиной. Мне от этого легче не стало.
   Я спросил его: «Что же мне делать?» Он сказал, чтобы я приходил на причастие. Он сказал, чтобы я Богу молился. Он сказал, что я должен себя побороть. Я благодарен ему. Он дал мне понять, что я безнадёжен.
   Я не могу без содрогания думать о Дарии. Как смею я вызывать в голове её ангельский образ, её светлую улыбку, её нежный взгляд, если всего минуту назад в этой голове была оргия? Как смею я этой самой рукой, которая трогала Адель, писать её доброе имя?
   Я ненавижу себя. Я презираю себя.


                19 сентября


   Моя любовь к Дарии умирает. Всё слабее она бьётся в моём дряхлом, измученном сердце. Я знаю, придёт день, и она испарится. Останется только вожделение и разврат. И тогда я погибну. Я больше не буду бороться с собой. Исчезнет память о Дарии. Она больше не будет любимой. И я упаду. Я не стану противиться. Я закрою глаза и превращусь в маленькую белую мышку. И тогда коршун сожрёт меня.
   Но ещё не поздно всё изменить. Священник сказал, что я должен себя побороть. Я смогу. Я сделаю это сегодня. Завтра уже может быть поздно.
   
   


Рецензии
Интересная история!

Игорь Дац   19.08.2020 17:54     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.