Вот что читать надо - Основы Общей Психологии. Т1

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. Т. 1. - 1989
Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии : в 2-х т. / Акад. пед. наук СССР. - М. : Педагогика, 1989. - (Труды действительных членов и членов-корреспондентов Акад. пед. наук СССР).
Т. 1 / [сост. и авт. коммент. К. А. Абульханова-Славская, А. В. Брушлинский]. - 1989. - 485, [1] с., 1 л. портр.
Ссылка:
Обложка

С. Л. Рубинштейн

Основы
общей

ПСИХОЛОГИИ

1

Труды действительных членов
и членов-корреспондентов
Академии
педагогических наук
СССР

2

3

Академия
педагогических
наук

СССР

С. Л. Рубинштейн

Основы
общей психологии

В двух томах
Том I

Москва
«Педагогика»
1989

4

ББК 88
Р 82

Печатается по рекомендации
Президиума Академии педагогических наук СССР

Составители и авторы комментариев:

К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ, А. В. БРУШЛИНСКИЙ
Сверка цитат, фактологии и уточнение библиографических ссылок — Т. А. РЕБЕКО

Рубинштейн С. Л.

Р 82 Основы общей психологии: В 2 т. Т. I.—М.: Педагогика,
1989.—488 с— (Труды д. чл. и чл.-кор. АПН СССР).
3 руб.

В фундаментальном труде выдающегося советского ученого обобщаются достижения по
основным областям исследований мировой психологической науки. Особенно современной представляется авторская трактовка мотивов поведения человека и задач его деятельности,
единства этой деятельности, теоретического и морального сознания.

В томе I обсуждаются такие проблемы, как предмет, методы и история психологии, филогенез
сознания, ощущения, восприятие, память, воображение, мышление, речь.

Для психологов, педагогов, философов.

Р 4303000000(0303050000)-033 37-89 ББК 88

005(01)-89

ISBN 5-7155-0179-2 (т. 1)
ISBN 5-7155-0112-1

© Издательство «Педагогика», 1989

5
От составителей

Предлагаемое вниманию читателя издание «Основ общей психологии» С. Л. Рубинштейна является третьим по счету. Оно подготовлено учениками С. Л. Рубинштейна по изданию этой книги 1946 г. и трудов С. Л. Рубинштейна 50-х гг., т. е. работ последнего десятилетия его жизни.

Первое издание «Основ общей психологии» (1940) было удостоено Государственной премии и получило высокие оценки в рецензиях Б. Г. Ананьева, Б. М. Теплова, Л. М. Шварца, А. А. Ухтомского, В. И. Вернадского и других. Второе издание (1946) неоднократно обсуждалось советскими психологами, дававшими и позитивные, и критические оценки, однако последние никогда не затрагивали принципов конценции С. Л. Рубинштейна. Острый характер обсуждений этой книги, особенно в конце 40-х гг., был отражением общей негативной обстановки в науке тех лет, о чем подробно говорится в «Послесловии» к данному изданию (см. т. II).

Непреходящую ценность книги С. Л. Рубинштейна составляет не столько ее энциклопедичность (ведь сводка основных психологических знаний рано или поздно устаревает и начинает представлять чисто исторический интерес), сколько предложенная в ней система психологической науки на определенном этапе ее развития. В этой книге представлена целостная система марксистской психологии, включающая как основные методологические принципы, так и особый способ построения этой науки. Кроме того, в книге учтены достижения мировой психологии и отражен значительный период в развитии советской науки, когда ведущие психологи нашей страны, такие, как сам С. Л. Рубинштейн, Б. М. Теплов,

6

А. Н. Леонтьев и другие, совместно работали над ключевыми проблемами психологических знаний, например над проблемами деятельности. В книге также были обобщены экспериментальные исследования, построенные на принципе единства сознания и деятельности.

Таким образом, потребность в новом издании книги определяется прежде всего ее научной актуальностью, но то, что она давно стала библиографической редкостью и пользуется неизменно высоким спросом у читателей, также побудило к ее переизданию.

При подготовке данного издания его составители исходили из следующих принципов: 1) акцентировать внимание читателя на концептуальных построениях С. Л. Рубинштейна, 2) проследить развитие его теоретических позиций в работах, написанных после 1946 г. В связи с этим практически по всей книге был сокращен онтогенетический материал — разделы о развитии тех или иных психических функций, процессов у ребенка (хотя в советской психологии исследования в области детской психологии были в тот период значительны, в настоящем издании по сравнению с предыдущим эта область исследования представлена менее полно). Кроме того, были исключены разделы по истории психологии древнего мира, средневековья и эпохи Возрождения, по патологии памяти, а также фактические данные, приводившиеся автором для полноты изложения темы, поскольку предыдущие издания этой книги выходили как учебное пособие. Были значительно сокращены разделы о познавательных процессах (часть третья), главы, посвященные эмоциям и воле из части третьей перенесены в часть пятую, снята глава XII о внимании.

Одновременно были дополнены фрагментами из более поздних работ С. Л. Рубинштейна разделы о предмете психологии, о сознании, мышлении, способностях, личности и др. Такое дополнение текста позволит читателю увидеть внутреннее единство и преемственность в развитии основных методологических принципов концепции С. Л. Рубинштейна, восстановить те взаимосвязи, которые иногда казались разорванными в силу совершенствования и уточнения С. Л. Рубинштейном положений своей концепции на последующих этапах ее разработки. Составители также стремились, чтобы производившаяся редакционная правка никак не затронула аутентичности авторских идей и стиля. Все произведенные сокращения отмечены знаком <...>, введение дополнительных материалов оговорено соответствующими заголовками.

Мы надеемся, что выходящая в столетний юбилей со дня рождения С. Л. Рубинштейна книга послужит делу перестройки советской психологической науки, становление которой во многом определялось творчеством этого видного ученого.

К. А Абульханова-Славская,

А. В. Брушлинский

7
Предисловие к первому изданию

Настоящая книга выросла из работы над предполагавшимся вторым изданием моих «Основ психологии», вышедших в 1935 г. Но по существу — как по тематике, так и по ряду основных своих тенденций — это новая книга. Между ней и ее предшественницей лежит большой путь, пройденный за эти годы советской психологией вообще и мною в частности.

Мои «Основы психологии» 1935 г. были — я первый это подчеркиваю — пронизаны созерцательным интеллектуализмом и находились в плену традиционного абстрактного функционализма. В настоящей книге я начал решительную ломку ряда устаревших норм психологии, и прежде всего тех, которые довлели над моим собственным трудом.

Три проблемы представляются мне особенно актуальными для психологии на данном этапе, и правильная постановка, если не решение их, особенно существенна для передовой психологической мысли:

1) развитие психики и, в частности, преодоление фаталистического взгляда на развитие личности и сознания, проблема развития и обучения;

2) действенность и сознательность: преодоление господствующей в традиционной психологии сознания пассивной созерцательности и в связи с этим

8

3) преодоление абстрактного функционализма и переход к изучению психики, сознания в конкретной деятельности, в которой они не только проявляются, но и формируются.

Этот решающий сдвиг от изучения одних лишь абстрактно взятых функций к изучению психики и сознания в конкретной деятельности органически приближает психологию к вопросам практики, в частности психологию ребенка к вопросам воспитания и обучения.

Именно по линиям этих проблем прежде всего идет размежевание между всем, что есть живого и передового в советской психологии, и всем отжившим и отмирающим. В конечном счете вопрос сводится к одному: превратить психологию в конкретную, реальную науку, изучающую сознание человека в условиях его деятельности и, таким образом, в самых исходных своих позициях связанную с вопросами, которые ставит практика,— такова задача. В настоящей книге эта задача, пожалуй, больше ставится, чем разрешается. Но для того чтобы ее когда-нибудь разрешить, ее надо поставить.

Эта книга по существу (плохая или хорошая — пусть судят другие) исследовательская работа, которая по-новому ставит целый ряд основных проблем. Укажу для примера на новую трактовку истории психологии, на постановку проблемы развития и психофизической проблемы, на трактовку сознания, переживания и знания, на новое понимание функций и — из более частных проблем — на решение вопроса о стадиях наблюдения, на трактовку психологии памяти (в соотношении с проблемой реконструкции и реминисценции), на концепцию развития связной («контекстной») речи и ее места в общей теории речи и т. д. Во главу угла этой книги поставлены не дидактические, а научные задачи.

При этом я особенно подчеркиваю одно: на этой книге стоит мое имя и в ней заключена работа моей мысли; но вместе с тем это все же коллективный труд в подлинном смысле этого слова. Его не составлял десяток или два десятка авторов. Перо держала одна рука, и ею руководила единая мысль, но все же это коллективный труд: ряд основных его идей выкристаллизовывался как общее достояние передовой психологической мысли, и весь фактический материал, на который опирается эта книга, является уже непосредственно продуктом коллективного труда — труда более узкого коллектива моих ближайших сотрудников и коллектива ряда старых и молодых психологов Советского Союза. В этой книге почти каждая глава опирается на материал советских психологических исследований, в том числе и неопубликованных. В ней впервые, пожалуй, широко представлена работа советских психологов.

В отличие от очень распространенных в последнее время тенденций я не пытался обойти в этой книге ни одной из острых проблем. Некоторые из них на данном этапе развития науки не могут еще быть вполне адекватно разрешены, и при самой поста-

9

новке их легко и даже почти неизбежно могут вкрасться некоторые ошибки. Но постановка их все же необходима. Без решения этих проблем невозможно движение вперед научной мысли. Если окажется, что при постановке некоторых из проблем мною допущены те или иные ошибки, критика вскоре вскроет и выправит их. Сама их постановка и дискуссия, которую она вызовет, пойдут все же на пользу науке, а это для меня — основное.

Я высоко ценю значение деловой, позитивной критики. Поэтому я охотно отдаю свой труд на суд критики, хотя бы и самой острейшей, лишь бы она была принципиальной, лишь бы она продвинула вперед науку.

С. Рубинштейн

2/VII 1940 г., Москва

10
Предисловие ко второму изданию

Во второе издание настоящей книги я внес небольшие исправления и дополнения, направленные только на возможно более четкую и последовательную реализацию ее исходных установок.

Подготовка к печати этого издания проходила в дни Великой Отечественной войны. Все силы и помыслы были сосредоточены тогда на войне, от исхода которой зависели судьбы человечества. В этой войне наша Красная Армия защищала лучшие идеалы всего передового человечества от варварства, омерзительнее которого еще не видел мир. Майданек, Бухенвальд, Освенцим и другие «лагеря смерти», представшие теперь перед взорами человечества, навсегда останутся в памяти не только как места нечеловеческих страданий людей, замученных фашистскими палачами, но и как памятники такого падения, такой деградации человека, которой не могло, и представить себе даже самое извращенное воображение.

Выходит эта книга в свет в незабываемые дни победоносного окончания Великой Отечественной войны, войны всех свободолюбивых народов против фашизма. Наше правое дело победило. И теперь, в свете всего происшедшего и пережитого, с новой значительностью, как бы в новом рельефе выступают перед нами большие, основные мировоззренческие проблемы философской и психологической мысли. С новой остротой и значительностью встает вопрос о человеке, о мотивах его поведения и задачах его деятельности, о его сознании — не только теоретическом, но и практическом, моральном — в его единстве с деятельностью, в ходе которой человек не только познает, но и преобразует мир. С новыми силами и новыми перспективами надо браться за их разрешение. От человека — сейчас это очевиднее, чем когда-либо, — требуется, чтобы он не только умел находить всяческие, самые изобретательные средства для любых задач и целей, но и мог, прежде всего, определить надлежащим образом цели и задачи подлинно человеческой жизни и деятельности.

Институт философии Академии наук СССР

С. Рубинштейн 20/V 1945 г., Москва

11

Часть
первая

12

Глава I
Предмет психологии
Природа
психического
Характеристика психических
явлений. Специфический круг
явлений, которые изучает пси-
хология, выделяется отчетливо и ясно — это наши
восприятия, мысли, чувства, наши стремления,
намерения, желания и т. п.— все то, что составляет
внутреннее содержание нашей жизни и что в ка-
честве переживания как будто непосредственно
нам дано. Действительно, принадлежность инди-
виду, их испытывающему, субъекту —т первая ха-
рактерная особенность всего психического. Пси-
хические явления выступают поэтому как процессы
и как свойства конкретных индивидов; на них
обычно лежит печать чего-то особенно близкого
субъекту, их испытывающему.
Не подлежит сомнению, что так, как нам бы-
вает дано нечто в непосредственном пережива-
нии, оно никаким иным способом дано нам быть
не может. Ни из какого описания, как бы ярко
оно ни было, слепой не познает красочности
мира, а глухой — музыкальности его звучаний
так, как если бы он их непосредственно воспри-
нял;

!!!! ЭТО ЛОЖЬ!!!!! СЛЕПАЯ СВЯТАЯ МАТРОНА ВСЁ ВИДЕЛА УМОЗРЕНИЕМ, ЕСТЬ ГЛУХИЕ КОМПОЗИТОРЫ!!!!!!


никакой психологический трактат не заменит
человеку, самому не испытавшему любви, увлече-
ния борьбы и радости творчества, того, что он
испытал бы, если бы сам их пережил. Мне мои
переживания даны иначе, как бы в иной перспекти-
ве, чем они даны другому. Переживания, мысли,
чувства субъекта — это его мысли, его чувства,

13

это его переживания — кусок его собственной жизни, в плоти и
крови его.
Если принадлежность индивиду, субъекту является первым
существенным признаком психического, то отношение его к не-
зависимому от психики, от сознания объекту — другая не менее
существенная черта психического. Всякое психическое явление
дифференцируется от других и определяется как такое-то пере-
живание благодаря тому, что оно является переживанием того-то\
внутренняя его природа выявляется через его отношение к
внешнему. Психика, сознание отражает объективную реальность,
существующую вне и независимо от нее; сознание — это осознанное
бытие.
Но было бы бессмысленно говорить об отражении, если бы то,
что должно отражать действительность, само не существовало
в действительности. Всякий психический факт — это и кусок реаль-
ной действительности и отражение действительности — не либо одно,
либо другое, а и одно и другое; именно в том и заключается
своеобразие психического, что оно является и реальной стороной
бытия и его отражением — единством реального и идеального1.
С двойной соотнесенностью психического, присущего индивиду
и отражающего объект, связано сложное, двойственное, противо-
речивое внутреннее строение психического факта, наличие в нем
самом двух аспектов: всякое психическое явление — это, с одной
стороны, продукт и зависимый компонент органической жизни
индивида и, с другой, отражение окружающего его внешнего мира.
Эти два аспекта, в тех или иных формах представленные даже
в совсем элементарных психических образованиях, все более
отчетливо дифференцируются и принимают специфические формы на
более высоких ступенях развития — у человека, по мере того как с
развитием общественной практики он становится субъектом в под-
линном смысле слова, сознательно выделяющим себя из окружа-
ющего и соотносящегося с ним.
Эти два аспекта, всегда представленные в сознании человека в
единстве и взаимопроникновении, выступают здесь как пережива-
ние и знание. Моментом знания в сознании особенно подчерки-
вается отношение к внешнему миру, который отражается в психике.
Переживание это первично, прежде всего — психический факт, как
1 Впоследствии С. Л. Рубинштейн глубоко и оригинально
проанализировал философско-психологическую проблему
идеального. По его мнению, характеристика психического
как идеального относится, строго говоря, лишь к продукту
или результату психической деятельности, а не ко всему
психическому в целом (см. его философско-психологический
труд «Бытие и сознание». М., 1957. Гл. II. § 2. О психическом
как идеальном. С. 41—54). В советской литературе это пер-
вая большая работа, в которой в рамках философско-пси-
хологической теории систематически разработана категория
идеального.— Примеч. сост.

14

кусок собственной жизни индивида в плоти и крови его, специфичес-
кое проявление его индивидуальной жизни. Переживанием в более
узком, специфическом смысле слова оно становится по мере того,
как индивид становится личностью и его переживание приобретает
личностный характер.
Переживанием психическое образование является, поскольку оно
определяется контекстом жизни индивида. В сознании пережива-
ющего индивида этот контекст выступает как связь целей и мотивов.
Они определяют смысл пережитого как чего-то со мной происшед-
шего. В переживании на передний план выступает не само по себе
предметное содержание того, что в нем отражается, познается, а
его значение в ходе моей жизни — то, что я это знал, что мне
уяснилось, что этим разрешились задачи, которые передо мной
встали, и преодолены трудности, с которыми я столкнулся. Пере-
живание определяется личностным контекстом, как знание (см.
дальше) — предметным; точнее, оно является переживанием, по-
скольку определяется первым, и знанием, поскольку оно определяет-
ся вторым. Переживанием становится для человека то, что оказы-
вается личностно-значимым для него.
С этим связано положительное содержание термина пережива-
ния, которое обычно вкладывается в него, когда говорят, что человек
что-то пережил, что то или иное событие стало для него пережива-
нием. Когда мы говорим, что какое-нибудь психическое явле-
ние было или стало переживанием человека, это означает,
что оно в своей, поэтому неповторимой, индивидуальности вошло
как определяющий момент в индивидуальную историю данной
личности и сыграло в ней какую-то роль. Переживание не является,
таким образом, чем-то чисто субъективным, поскольку оно, во-
первых, обычно является переживанием чего-то и поскольку,
во-вторых, его специфический личностный аспект означает не вы-
падение его из объективного плана, а включение его в определен-
ный объективный план, соотнесенный с личностью как реальным
субъектом.
Два психических явления могут быть отражением одного и того же
внешнего явления или факта. Как отражение одного и того же, они
эквивалентны, равнозначны. Они — знание или осознание данного
факта. Но одно из них — например, то, в котором данный факт
был впервые осознан во всем своем значении,— могло сыграть
в силу тех или иных причин определенную роль в индивидуальной
жизни данной личности. То особое место, которое оно заняло в
истории развития данной личности, выделяет его, придает ему
неповторимость, делающую его переживанием в специфическом,
подчеркнутом смысле слова. Если событием назвать такое явле-
ние, которое заняло определенное место в каком-то историческом
ряду и в силу этого приобрело определенную специфичность, как
бы неповторимость и значительность, то как переживание в
специфическом, подчеркнутом смысле слова можно будет обозна-

15

чать психическое явление, которое стало событием внутренней
жизни личности.
Декарт до конца дней своих помнил особое чувство, охватив-
шее его в то утро, когда, лежа в постели, он впервые представил
себе основные очертания развитой им впоследствии концепции.
Это было значительное переживание в его жизни. Каждый человек,
живущий сколько-нибудь значительной внутренней жизнью, огля-
дываясь на свой жизненный путь, всегда находит воспоминания о
таких моментах особенно напряженной внутренней жизни, озарен-
ных особо ярким светом, которые, в своей неповторимой индиви-
дуальности глубоко входя в его жизнь, стали для него пережива-
ниями. Художники, изображая психологию своего героя, недаром
склонны бывают особенно осветить его переживания, т. е. особо
значительные моменты его внутренней жизни, характеризующие
индивидуальный путь его развития, как бы поворотные пункты
его. Переживания человека — это субъективная сторона его реаль-
ной жизни, субъективный аспект жизненного пути личности.
Таким образом, понятие переживания выражает особый специ-
фический аспект сознания; он может быть в ней более или менее
выражен, но он всегда наличен в каждом реальном, конкретном
психическом явлении; он всегда дан во взаимопроникновении и
единстве с другим моментом — знанием, особенно существенным для
сознания.
Вместе с тем мы выделяем переживание и как особое специфи-
ческое образование. Но и в этом последнем случае переживание
является переживанием чего-то и, значит, знанием о чем-то. Оно вы-
ступает как переживание не потому, что другой аспект — знания —
в нем вовсе отсутствует, а потому, что витальный, или личност-
ный, аспект в нем является господствующим. Таким образом,
всякое переживание включает в себя как нечто подчиненное и
аспект знания. Вместе с тем знание — даже самое абстрактное —
может стать глубочайшим личностным переживанием.
В первичной зачаточной форме момент знания в сознании
заключается в каждом психическом явлении, поскольку всякий
психический процесс является отражением объективной реальности,
но знанием в подлинном, специфическом смысле слова — познанием,
все более глубоким активным познавательным проникновением в
действительность оно становится лишь у человека по мере того,
как он в своей общественной практике начинает изменять и,
изменяя, все глубже познавать действительность. Знание — сущест-
венное качество сознания; недаром в ряде языков понятие знания
включается в качестве основного компонента в самый термин
сознания (con-science). Однако сознание и знание не только
едины, но и различны.
Различие это выражается двояко: 1) в сознании отдельного
индивида знание обычно представлено в некоторой специфичес-
кой для него ограниченности, 2) оно в сознании индивида обрам-

16

лено и пронизано рядом дополнительных мотивационных компонен-
тов, от которых знание, как оно представлено в системе науки,
обычно отвлекается.
В сознании отдельного индивида, поскольку он остается в рам-
ках своей индивидуальной ограниченности, знание объективной
реальности часто выступает в специфически ограниченных, более
или менее субъективных формах, обусловленных зависимостью их не
только от объекта, но и от познающего субъекта. Знание, пред-
ставленное в сознании индивида, является единством объективного
и субъективного2.
Высших ступеней объективности, поднимающей знание до уров-
ня научного познания, оно достигает лишь как общественное
познание, как система научных знаний, развивающихся на основе
общественной практики. Развитие научного знания — продукт об-
щественно-исторического развития. Лишь в меру того, как индивид
включается в ход общественно-исторического развития научного
познания, он может, опираясь на него, и сам собственной своей
познавательной научной деятельностью продвинуть научное познание
на дальнейшую, высшую ступень. Таким образом, индивидуаль-
ное познание, как оно совершается в сознании индивида, всегда
совершается как движение, отправляющееся от общественного
развития познания и снова возвращающееся к нему; оно вытекает
из общественного познания и снова вливается в него. Но процесс
развития познания мира индивидом, совершаясь внутри обществен-
ного развития познания, все же отличается от него; мысли, к кото-
рым приходит индивид, даже те, которые, продвигая на высшую
ступень общественное познание, переходят в систему или историю
самой науки, в индивидуальном сознании и в системе научного
знания иногда могут быть даны в разных контекстах и потому
отчасти в различном содержании.
Мысли ученого, мыслителя, писателя имеют, с одной стороны, то
или иное объктивное значение, поскольку они более или менее адек-
ватно, полно и совершенно отражают объективную действитель-
ность, а с другой — тот или иной психологический смысл, который
они приобретают для их автора в зависимости от условий их возник-
новения в ходе его индивидуальной истории. В некоторых слу-
чаях ограниченность горизонтов личного сознания автора, обуслов-
ленная индивидуальным ходом его развития и историческими
условиями, в которых оно совершалось, бывает такова, что вся
полнота объективного содержания мыслей, которые запечатлены в
его книгах, произведениях, трудах, раскрываются лишь в дальнейшем
историческом развитии научного познания. Поэтому автора иногда
можно понять лучше, чем он сам себя понимал. Для тех, кто затем
2 В дальнейшем С. Л. Рубинштейн значительно углубил свою
трактовку субъективного (см. его «Бытие и сознание».
Гл. II. § 3. О психическом как субъективном. С. 54—70). —
Примеч. сост.

17

рассматривает мысли какого-нибудь автора в связи с той обществен-
ной ситуацией, в которой они возникли, с тем объективным
контекстом исторического развития научного познания, в который
они вошли, они в этих новых связях раскрываются и в новом
содержании. В системе знания, в историческом контексте об-
щественного познания раскрывается их значение для познания
действительности и выделяется их объективное содержание; в
индивидуальном сознании, в зависимости от конкретного пути
развития данного индивида, его установок, замыслов, намерений,
они наполняются иным конкретным содержанием и приобретают
иное конкретное значение: те же самые положения, формулы и т. д.
имеют в одном и другом случае то же и не то же самое значение,
или, сохраняя одно и то же объективное предметное значение,
они приобретают у разных субъектов в зависимости от их мотивов
и целей различный смысл.
Сознание конкретного реального индивида — это единство пере-
живания и знания.
В сознании индивида знание не представлено обычно в «чистом»,
т. е. абстрактном, виде, а лишь как момент, как сторона многообраз-
ных действенных, мотивационных, личностных моментов, отража-
ющихся в переживании.
Сознание конкретной живой личности — сознание в психологи-
ческом, а не в идеологическом смысле слова — всегда как бы по-
гружено в динамическое, не вполне осознанное переживание,
которое образует более или менее смутно освещенный, изменчи-
вый, неопределенный в своих контурах фон, из которого сознание
выступает, никогда, однако, не отрываясь от него. Каждый акт
сознания сопровождается более или менее гулким резонансом,
который он вызывает в менее осознанных переживаниях,— так же
как часто более смутная, но очень интенсивная жизнь не вполне
осознанных переживаний резонирует в сознании.
Всякое переживание дифференцируется от других и определяется
как такое-то переживание благодаря тому, что оно является пере-
живанием того-то. Внутренняя природа его выявляется в его от-
ношении к внешнему. Осознание переживания — это всегда выясне-
ние его объективного отношения к причинам, его вызывающим, к
объектам, на которые оно направлено, к действиям, которыми оно
может быть реализовано. Осознание переживания, таким образом,
всегда и неизбежно — не замыкание его во внутреннем мире,
а соотнесение его с внешним, предметным миром.
Для того чтобы осознать свое влечение, я должен осознать
предмет, на который оно направлено. Человек может испытывать
неопределенное чувство неприятного беспокойства, истинной приро-
ды которого он сам не осознает. Он обнаруживает нервозность;
с меньшим, чем обычно, вниманием следит за работой, от времени
до времени, ничего специально как будто не ожидая, поглядывает
на часы. Но вот работа окончена. Его зовут обедать; он садится

18

за стол и с несвойственной ему поспешностью начинает есть. Неопре-
деленное чувство, о котором первоначально трудно сказать, что оно
собственно собой представляет, впервые определяется из этого
объективного контекста, как ощущение голода. Утверждение, что я
ощущаю голод или жажду, есть выражение моего переживания.
Никакое описание или опосредованная характеристика пережива-
ния не сравнится с самим переживанием. Но определение этого
переживание как переживания голода или жажды включает утверж-
дение о состоянии моего организма и о тех действиях, посредст-
вом которых это состояние может быть устранено. Вне отношения
к этим фактам, лежащим вне внутренней сферы сознания, пере-
живание не может быть определено; вне отношения к этим фактам
невозможно определить, что мы испытываем. Установление «не-
посредственных данных» моего сознания предполагает данные,
устанавливаемые науками о внешнем, предметном мире, и опосре-
довано ими. Собственное переживание познается и осознается
человеком лишь через посредство его отношения к внешнему миру,
к объекту. Сознание субъекта несводимо к голой субъективности,
извне противостоящей всему объективному. Сознание — единство
субъективного и объективного. Отсюда понятным становится истин-
ное взаимоотношение сознательного и бессознательного, разреша-
ющее парадокс бессознательной психики.
Навряд ли у человека какое-либо психическое явление может быть
вовсе вне сознания. Однако возможно не осознанное, «бессозна-
тельное» переживание. Это, конечно, не переживание, которое мы
не испытываем или о котором мы не знаем, что мы его испытываем;
это переживание, в котором не осознан предмет, его вызываю-
щий. Не осознанным является собственно не самое переживание,
а его связь с тем, к чему оно относится, или, точнее, переживание
является неосознанным, поскольку не осознано, к чему оно относится;
пока не осознано, переживанием чего является то, что я переживаю,
я не знаю, что я переживаю. Психическое явление может быть
осознано самим субъектом лишь через посредство того, пережива-
нием чего оно является.
Бессознательным часто бывает молодое, только что зарожда-
ющееся чувство, в особенности у юного, неопытного существа. Нео-
сознанность чувства объясняется тем, что осознать свое чувство
значит не просто испытать его как переживание, а и соотнести
его с тем предметом или лицом, которое его вызывает и на которое
оно направляется. Чувство основывается на выходящих за пределы
сознания отношениях личности к миру, которые могут быть осоз-
наны с различной мерой полноты и адекватности. Поэтому можно
очень сильно переживать какое-нибудь чувство и не осознавать
его — возможно бессознательное или, вернее, неосознанное чувство.
Бессознательное или неосознанное чувство — это, само собой ра-
зумеется, не чувство, не испытанное или не пережитое (что было бы
противоречиво и бессмысленно), а чувство, в котором переживание

19

не соотнесено или неадекватно соотнесено с объективным миром.
Аналогично настроение часто создается вне контроля сознания —
бессознательно; но это не означает, конечно, что человек не
осознает того, что и как он осознает; это означает лишь, что человек
часто не осознает именно этой зависимости, и неосознанность его
переживания заключается именно в том, что она как раз не попадает
в поле его сознания. Точно так же, когда говорят, что человек
поступает несознательно или что он несознательный, это означает,
что человек не сознает не свой поступок, а последствия, которые
его поступок должен повлечь, или, точнее, он не осознает свой
поступок, поскольку он не осознает вытекающих из него последст-
вий; он не осознает, что он сделал, пока не осознал, что означает
его поступок в той реальной обстановке, в которой он его совер-
шает. Таким образом, и здесь «механизм» или процесс осознания
во всех этих случаях в принципе один и тот же: осознание
совершается через включение переживания совершаемого субъектом
акта или события в объективные предметные связи, его опреде-
ляющие3. Но совершенно очевидно, что число этих связей прин-
ципиально бесконечно; поэтому не существует неограниченной, ис-
черпывающей осознанности. Ни одно переживание не выступает
вне всяких связей и ни одно не выступает в сознании сразу во всех
своих предметных связях, в отношении ко всем сторонам бытия, с
которыми оно объективно связано. Поэтому сознание, реальное со-
знание конкретного индивида никогда не является «чистой», т. е.
абстрактной, сознательностью; оно всегда — единство осознанного и
неосознанного, сознательного и бессознательного, взаимопереплетен-
ных и взаимосвязанных множеством взаимопереходов. Поскольку,
однако, человек как существо мыслящее выделяет существенные свя-
зи, ведущим в этом единстве оказывается у человека его сознатель-
ность. Мера этой сознательности бывает все же различной. При
этом осознанное и неосознанное отличается не тем, что одно лежит
целиком в «сфере» сознания, а другое вовсе вне его, и не только
количественной мерой степени интенсивности или ясности осознания.
Осознанный или неосознанный, сознательный или несознательный
характер какого-нибудь акта существенно определяется тем, что
3 Развивая впоследствии эту идею о «механизме» осознания,
С. Л. Рубинштейн следующим образом конкретизировал ее
в отношении мышления: исходный всеобщий «механизм»
мышления как процесса состоит в том, что в процессе мыш-
ления познаваемый объект включается во все новые связи и в
силу этого выступает во все новых качествах, которые фик-
сируются в новых понятиях и понятийных характеристиках;
из объекта тем самым как бы вычерпывается все новое со-
держание; он как бы поворачивается каждый раз другой
своей стороной, в нем выявляются все новые свойства (по-
дробнее см.: Рубинштейн С. Л. О мышлении и путях его
исследования. М., 1958. С. 98—99; его же. Бытие и сознание.
С. 278).— Примеч. сост.

20

именно в нем осознается. Так, я могу совершенно не осознавать
автоматизированного способа, которым я осуществил то или иное
действие, значит, самого процесса его осуществления, и тем не
менее никто не назовет из-за этого такое действие не сознательным,
если осознана цель этого действия. Но действие назовут не созна-
тельным, если не осознано было существенное последствие или
результат этого действия, который при данных обстоятельствах
закономерно из него вытекает и который можно было предвидеть.
Когда мы требуем сознательного усвоения знаний, мы не предпола-
гаем, что знания, усвоенные — пусть не сознательно, находятся вне
сознания так или иначе освоившего их индивида. Смысл, который
мы вкладываем при этом в понятие сознательности, иной: то или
иное положение усвоено сознательно, если оно осознано в системе
тех связей, которые делают его обоснованным; не сознательно,
механически усвоенные знания — это прежде всего знания, за-
крепленные в сознании вне этих связей; не осознано не само по себе
положение, которое мы знаем, а обосновывающие его связи или,
точнее: то или иное положение знания не осознано, или усвоено
не сознательно, если не осознаны объективные связи, которые
делают его обоснованным. Его осознание совершается через осо-
знание того предметного контекста, к которому он объективно
относится. Для того чтобы осознать, или сознательно усвоить, то
или иное положение, надо осознать те связи, которые его обосновы-
вают. Это первое. И второе: когда мы говорим о сознательном
усвоении знаний, мы имеем в виду такое усвоение знаний, при
котором именно результат усвоения является сознательной целью
индивида, в отличие от тех случаев, когда усвоение знаний
происходит в результате деятельности, исходящей из посторонних
мотивов, как-то: получение какой-либо награды и т. п., так что усвое-
ние знаний, будучи результатом деятельности индивида, не осознает-
ся им как ее цель. Поскольку данный личностно-мотивационный
план не затрагивает непосредственно предметно-смыслового содер-
жания знаний, можно, пожалуй, сказать, что здесь решающим явля-
ется то, как нечто осознается, хотя и в данном случае в конечном
счете речь идет все же о том, что именно оказывается осознанным.
Недаром сознательным в специфическом смысле слова называют
человека, способного осознать объективную, общественную значи-
мость своих целей и мотивов и руководствоваться именно ею.
Мы наметили, таким образом, «механизм» осознания. Бессозна-
тельное влечение переходит в осознанное, когда осознан объект, на
который оно направляется. Осознание влечения происходит, таким
образом, опосредовано через связь с предметом влечения. Точно так
же осознать свое чувство значит не просто испытать связанное
с ним волнение, неизвестно чем вызванное и что означающее, а
соотнести его надлежащим образом с тем предметом или лицом,
на которое оно направляется. Таким образом, наши собственные
переживания познаются и осознаются опосредованно через отноше-

21

ние их к объекту. Этим объясняется и то, что данные интроцепции
(см.. дальше) остаются обычно «подсознательными». Но осознание
одного и не осознание другого содержания имеет обычно за собой те
или иные мотивы, а не объясняется только неопытностью, незна-
нием и т. п. негативными основаниями. Неосознание (или неадекват-
ное осознание) именно данного влечения, чувства, поступка и т. д.
обусловлено обычно тем, что его осознанию противодействуют
динамические тенденции, силы, исходящие из того, что оказывается
значимым для индивида, включая нормы идеологии и обществен-
ные оценки, которыми руководствуется индивид. Заключенные в
переживаниях тенденции, зависящие от того, что оказывается зна-
чимым для личности, контролируют таким образом в той или иной
мере избирательный процесс их осознания.
Психика и сознание. Психическое имеет двоякую форму существо-
вания. Первая, объективная, форма существования психического
выражается в жизни и деятельности: это первичная форма его
существования. Вторая, субъективная, форма существования психи-
ческого — это рефлексия, интроспекция, самосознание, отражение
психического в самом себе: это вторичная, генетически более поздняя
форма, появляющаяся у человека. Представители интроспективной
психологии, определяя психическое как явление сознания, считая,
что бытие психического исчерпывается его данностью сознанию
или представленностью в нем, ошибочно принимали эту вторичную
форму существования или проявления психического за первичную
или, вернее, единственную форму его существования: сознание
сводилось к самосознанию или выводилось из него.
Между тем, ощущения, восприятия, представления, образующие
как бы состав психики, и соответствующие психические процессы —
это не то, что первично осознается, а то, посредством чего нечто —
предмет — осознается. Сознание первично не означает смотрение
внутрь на ощущения, восприятия и т. д., а смотрение ими или по-
средством них на мир, на его предметное бытие, порождающее
эти ощущения и восприятия. Специфично для сознания, как такового,
в его отличие от психики в целом, предметное значение, смысло-
вое, семантическое содержание, носителем которого являются пси-
хические образования. Семантическое же содержание сознания
сформировалось у человека в процессе порождения у него языка,
речи; оно сложилось в процессе общественно-исторического раз-
вития; семантическое содержание сознания — это общественное
образование. Таким образом, сознание индивида размыкается не
только по отношению к предметному миру, но вместе с тем и по
отношению к общественному сознанию. Самая связь сознания с
предметным миром, реализуемая его семантическим содержанием,
опосредована его общественной сущностью.
Поскольку психическое, внутреннее определяется посредством
своего отношения к внешнему, оно не «чистая», т. е. абстрактная,
непосредственность, каковой она обычно представляется, а единство

22

непосредственного и опосредованного. Между тем для идеалисти-
ческой интроспективной психологии сознания всякий психический
процесс есть то, чем он непосредственно представляется
сознанию переживающего его субъекта; бытие психического исчер-
пывающе определяется его непосредственной данностью сознанию;
оно поэтому превращается в сугубо личностное достояние: каждому
субъекту даны только явления его сознания, и явления его сознания
даны только ему; стороннему наблюдателю они принципиально
недоступны; они замыкаются во внутреннем мире, доступном лишь
для самонаблюдения, или интроспекции4; психология должна поэто-
му изучать психические явления в пределах того индивидуаль-
ного сознания, которому они непосредственно даны; сущность и
явление будто бы совпадают в области психологии, т. е. собственно
в ней сущность будто бы непосредственно сводится к явлению:
все психическое — это лишь феноменальное, лишь явление созна-
ния. Между тем в действительности бытие психического вовсе не
исчерпывается его данностью сознанию субъекта, рефлектирующего
на свои переживания. Психические факты — это прежде всего реаль-
ные свойства индивида и реальные процессы, выявляющиеся в
его деятельности. Реальный биологический смысл возникновения и
развития психики в процессе эволюции в том именно и заключался,
4 Продолжая свою критику интроспекционизма, С. Л. Рубин-
штейн позднее пришел к выводу о необходимости принци-
пиально различать обычно отождествляемые самонаблюде-
ние и интроспекцию. По его мнению, самонаблюдение есть
факт; оно — наблюдение, направленное человеком на самого
себя, на самопознание, а интроспекция — это определен-
ная (причем порочная) трактовка, бесспорно, существую-
щего самонаблюдения. «Суть интроспекционизма... не в том,
что в нем познание субъекта направлено на самого себя.
Никак не приходится отрицать возможности и необходимо-
сти самопознания, самосознания, самоотчета в целях само-
контроля. Направленность на самого себя в интроспек-
ции — не исходная, не основная, не определяющая, а про-
изводная черта. Смысл интроспекции — в утверждении са-
моотражения психического в самом себе...» (Рубин-
штейн С. Л. Бытие и сознание. С. 65—66).
Можно предположить, что такое различение интроспек-
ции и самонаблюдения имело целью, в частности, сохранить
и защитить последнее в качестве возможного, необходимого
и объективного метода психологического познания. Это
было особенно важно в 50-е гг. (автор в это время закончил
и опубликовал цитируемую здесь монографию «Бытие и со-
знание»), потому что после так называемой Павловской сес-
сии Академии наук СССР и Академии медицинских наук
СССР 1950 г. в директивном порядке началась безудержная
физиологизация психологической науки. В результате соб-
ственно психологические методы и методики исследования
(прежде всего самонаблюдение) были объявлены ненаучными
и подлежали замене чисто физиологическими методами
как якобы единственно объективными и научными.—
Примеч. сост.

23

что развитие психики животных, обусловленное изменением их
взаимоотношений со средой, в свою очередь приводило к изменению
этих взаимоотношений и их поведения. Развитие сознания у чело-
века в процессе развития трудовой деятельности было и следствием и
предпосылкой развития высших специфически человеческих форм
деятельности. Психика не бездейственное сопутствующее явление
реальных процессов; она реальный продукт эволюции; ее развитие
вносит реальные и все более существенные изменения в реальное
поведение.
Если проанализировать традиционную психологическую концеп-
цию, то в основе как определяющее ее положение скрывается прин-
цип непосредственной данности психического. Это по существу ради-
кально-идеалистический тезис: все материальное, физическое,
внешнее дано опосредованно через психику, психическое же пере-
живание субъекта — единственная, первичная, непосредственная
данность. Психическое, как явление сознания, замкнуто во внутрен-
нем мире, оно исчерпывающе определяется отношением к самому
себе, независимо от каких-либо опосредующих отношений к чему-
либо внешнему.
Исходя именно из этой предпосылки, крайние и в сущности
единственно последовательные представители интроспективной пси-
хологии5 утверждали, что показания сознания, данные интроспек-
ции абсолютно достоверны. Это значит, что нет инстанции, способ-
ной их опровергнуть, что справедливо в той же мере, как и то, что
нет инстанции, способной их подтвердить, поскольку они ни с чем
объективным, вне их лежащим, не соотнесены. Если психическое
есть чистая непосредственность, не определенная в собственном
своем содержании объективными опосредованиями, то нет вообще
объективной инстанции, которая могла бы проверить показания
сознания; возможность проверки, отличающая знание от веры, в
психологии отпадает; она для самого субъекта так же невозможна,
как и для постороннего наблюдателя; тем самым становится не-
возможной психология как объективное знание, как наука. И тем
не менее, эта концепция психического, по существу исключающая
возможность объективного психологического познания, определила
все, в том числе и резко враждебные интроспективной психологии,
психологические системы. В своей борьбе против сознания предста-
вители поведенчества — американского и российского — всегда
исходили из того его понимания, которое установили интроспек-
ционисты. Вместо того чтобы в целях реализации объективизма
5 К числу крайних и наиболее последовательных представи-
телей интроспекционизма С. Л. Рубинштейн относил прежде
всего отечественного психолога Н. Я. Грота и американского
психолога Э. Титченера (см.: Грот Н. Я. Основания экспе-
риментальной психологии//Вундт В. Очерк психологии: Вве-
дение. М., 1897; Титченер Э. Б. Учебник психологии. М.,
1914). — Примеч. сост.

24

в психологии преодолеть интроспекционистскую концепцию созна-
ния, поведенчество отбросило сознание, потому что ту концепцию
сознания, которую оно нашло в готовом виде у своих противников,
оно приняло как нечто непреложное, как нечто, что можно либо
взять, либо отвергнуть, но не изменить.
Традиционная идеалистическая концепция, господствовавшая в
психологии в течение столетий, может быть сведена к нескольким
основным положениям: А. Психическое определяется исключительно
своей принадлежностью субъекту. Декартовское «cogito, ergo sum»
(«я мыслю, следовательно, я существую») говорит о том, что даже
мышление относится только к мыслящему субъекту, безотноситель-
но к объекту, который им познается. Это положение остается
неизменным для всей традиционной психологии. Психическое для
нее прежде всего проявление субъекта. Это первое положение
неразрывно связано со вторым. Б. Весь объективный материаль-
ный мир дан опосредованно через психику в явлениях сознания.
Но психическое — это непосредственная данность; его бытие ис-
черпывается его данностью сознанию. Непосредственный опыт
составляет предмет психологии как для Декарта, так и для Локка —
при всем различии в остальном их философских взглядов; как для
Вундта, так и для современных гештальтпсихологов. В. В резуль-
тате сознание превращается в более или менее замкнутый внутрен-
ний мир переживания или внутреннего опыта, который раскрывается
лишь в самонаблюдении, или интроспекции.
Этим положениям традиционной идеалистической концепции со-
знания мы противопоставляем другие, в которых может быть резюми-
рована наша концепция. А. Сознание — это специфическая форма
отражения объективной действительности, существующей вне и не-
зависимо от него, поэтому психический факт не определяется
однозначно одним лишь отношением к субъекту, переживанием
которого он является. Он предполагает отношение к объекту, кото-
рый в нем отражается. Будучи выражением субъекта и отраже-
нием объекта, сознание — это единство переживания и знания.
Б. Психическое переживание — непосредственная данность, но
познается и осознается оно опосредованно через свое отношение
к объекту. Психический факт — единство непосредственного и опо-
средованного. В. Психическое несводимо к одному лишь «явлению
сознания», к его отражению в себе самом. Сознание человека —
не замкнутый внутренний мир. В собственном внутреннем содер-
жании оно определяется посредством своего отношения к объектив-
ному миру. Сознание субъекта несводимо к чистой, т. е. абстрактной,
субъективности, извне противостоящей всему объективному. Созна-
ние — это осознанное бытие, единство субъективного и объектив-
ного.
В радикальном противоречии со всей идущей от Декарта идеа-
листической психологией, которая признавала явления сознания
непосредственной данностью, центральным в психологии должно

25

быть признано то положение, что психическое включено в связи,
выходящие за пределы внутреннего мира сознания, опосредовано
отношениями к внешнему, предметному миру и лишь на основе
этих отношений может быть определено. Сознание всегда является
осознанным бытием. Сознание предмета определяется через свое
отношение к предмету сознания. Оно формируется в процессе
общественной практики. Опосредование сознания предметом —
это реальная диалектика исторического развития человека. В про-
дуктах человеческой — по существу своему общественной — дея-
тельности сознание не только проявляется, через них оно и форми-
руется.
Отношение сознания, психики к бытию никак не может быть све-
дено к одному лишь отношению теоретического субъекта к объекту.
Оно включает и практическое отношение. Сознание не только зна-
ние и отображение — рефлексия бытия, но и практическое отноше-
ние к нему субъекта.
Чисто теоретическое сознание — абстракция; свою реальную ос-
нову эта абстракция получает только на высших ступенях разви-
тия, когда с выделением из практической деятельности деятельнос-
ти теоретической впервые вычленяется теоретическое сознание как
относительно самостоятельное производное образование, связанное
с специфической установкой субъекта на познание. Теоретическое
отношение — отношение производное; первичным и определяющим
является, как правило, отношение практическое, которое в конечном
счете охватывает и пронизывает теоретическую деятельность со-
знания. Это сказывается во всем строении сознания. Сознание по
глубочайшему своему существу не только созерцание, отображе-
ние, рефлексия, но также отношение и оценка, признание, стремле-
ние и отвержение, утверждение и отрицание и т. д. Сознание
человека — это свидетельство и производный компонент его реальной
жизни. Содержание и смысл сознания как реального психологичес-
кого образования определяется контекстом жизни — реальными жиз-
ненными отношениями, в которые включен человек, его делами и
поступками.
Сознание выражает бытие индивида. Каждый индивид, и чело-
век в том числе, связан с окружающим его миром и нуждается
в нем. Эта реальная, материальная, практическая связь человека
и любого живого существа с миром выражается в многообразной
системе сил, динамических тенденций. Их порождает в индивиде то,
что оказывается значимым для него в мире. Значимое для человека,
для личности как общественного индивида не сводится к одному
лишь личностному, только партикулярно-личностно-значимому, оно
включает и общественно-значимое, всеобщее, которое, становясь
значимым для личности и в этом смысле личностно-значимым, не
перестает оставаться общественно-значимым.
Практическое сознание человека как общественного существа —
это в высших своих проявлениях нравственное сознание. Общест-

26

венно-значимое, переходя в личностно-значимое для человека, по-
рождает в нем динамические тенденции долженствования, далеко
выходящие за пределы динамических тенденций только личностных
влечений. Противоречивое единство одних и других определяет
мотивацию человеческого поведения.
Психика
и деятельность
Всякое действие человека исходит из тех или иных
мотивов и направляется на определенную цель;
оно разрешает ту или иную задачу и выражает
определенное отношение человека к окружающему. Оно вбирает в
себя, таким образом, всю работу сознания и всю полноту непосред-
ственного переживания. Каждое самое простое человеческое дейст-
вие — реальное физическое действие человека — является неизбеж-
но вместе с тем и каким-то психологическим актом, более или менее
насыщенным переживанием, выражающим отношение действующего
к другим людям, к окружающим. Стоит только попытаться обосо-
бить переживание от действия и всего того, что составляет его
внутреннее содержание, — мотивов и целей, ради которых человек
действует, задач, которые его действия определяют, отношения
человека к обстоятельствам, из которых рождаются его действия, —
чтобы переживание неизбежно исчезло вовсе. Жизнью подлинных
больших переживаний живет только тот, кто занят непосредственно
не своими переживаниями, а реальными, жизненно значимыми
делами, — и обратно — подлинные, сколько-нибудь значимые в жиз-
ни человека деяния всегда исходят из переживания. Когда спе-
циально ищут переживание, находят пустоту. Но пусть человек от-
дастся действию — глубокому, жизненному — и переживания на-
хлынут на него. Переживание рождается из поступков, в которых
завязываются и развязываются отношения между людьми,— как
и самые поступки, особенно такие, которые становятся существен-
ными обстоятельствами в жизни человека, рождаются из пережи-
ваний. Переживание — и результат и предпосылка действия, внеш-
него или внутреннего. Взаимопроникая и питая друг друга, они
образуют подлинное единство, две друг в друга взаимопереходящие
стороны единого целого — жизни и деятельности человека.
Формируясь в деятельности, психика, сознание в деятельности, в
поведении и проявляется. Деятельность и сознание — не два в раз-
ные стороны обращенных аспекта. Они образуют органическое це-
лое — не тожество, но единство. Движимый каким-нибудь влече-
нием, человек будет действовать иначе, когда он осознает его, т. е.
установит объект, на который оно направлено, чем действовал,
пока он его не осознал. Сам факт осознания своей деятельности
изменяет условия ее протекания, а темчсамым ее течение и характер;
деятельность перестает быть простой совокупностью ответных реак-
ций на внешние раздражители среды; она по-иному регулируется;
закономерности, которым она подчиняется, выходят за пределы одной
лишь физиологии; объяснение деятельности требует раскрытия и
учета психологических закономерностей. С другой стороны, анализ

27

человеческой деятельности показывает, что самая осознанность или
неосознанность того или иного действия зависит от отношений,
которые складываются в ходе самой деятельности. В ходе деятель-
ности действие осознается, когда частичный результат, который им
достигается, превращается в прямую цель субъекта, и перестает
осознаваться, когда цель переносится дальше и прежнее действие
превращается лишь в способ осуществления другого действия,
направляемого на более общую цель: по мере того как более мелкие
частные задачи приобретают относительную самостоятельность,
действия, на них нацеленные, осознаются; по мере того как они
вбираются в более обширные общие задачи, действия, на них
направленные, выключаются из сознания, переходят в подсозна-
тельное. Таким образом, сознание включается и выключается в
зависимости от отношений — между задачами и способами их
осуществления, — которые складываются в самом процессе деятель-
ности. Сознание не является внешней силой, которая извне управляет
деятельностью человека. Будучи предпосылкой деятельности, созна-
ние вместе с тем и ее результат. Сознание и деятельность
человека образуют подлинное единство.
Сознательное действие — это не действие, которое сопровождает-
ся сознанием, которое помимо своего объективного обнаружения
имеет еще субъективное выражение. Сознательное действие отли-
чается от неосознанного в самом своем объективном обнаруже-
нии: его структура иная и иное его отношение к ситуации, в кото-
рой оно совершается; оно иначе протекает. Определение
деятельности человека в отрыве от его сознания так же невозможно,
как определение его сознания в отрыве от тех реальных отношений,
которые устанавливаются в деятельности. Так же как явление со-
знания не может быть однозначно определено вне своего отношения
к предмету, так и акт поведения не может быть однозначно определен
вне своего отношения к сознанию. Одни и те же движения могут
означать различные поступки, и различные движения — один и тот
же поступок. Внешняя сторона поведения не определяет его одно-
значно, потому что акт деятельности сам является единством внешне-
го и внутреннего, а не только внешним фактом, который лишь внеш-
ним образом соотносится с сознанием. Акт человеческой деятельнос-
ти — это сложное образование, которое, не будучи только психичес-
ким процессом, выходя за пределы психологии в области физиологии,
социологии и т. д., внутри себя включает психологические компо-
ненты. Учет этих психологических компонентов является необходи-
мым условием раскрытия закономерностей поведения. Бихевиорист-
ское понимание поведения должно быть так же радикально преодоле-
но, как и интроспективное понимание сознания.
Поведение человека не сводится к простой совокупности реакций,
оно включает систему более или менее сознательных действий или
поступков. Сознательное действие отличается от реакции иным
отношением к объекту. Для реакции предмет есть лишь раздражи-

28

тель, т. е. внешняя причина или толчок, ее вызывающий. Действие —
это сознательный акт деятельности, который направляется на объект.
Реакция преобразуется в сознательное действие по мере того, как
формируется предметное сознание. Действие, далее, становится
поступком по мере того, как и отношение действия к действующему
субъекту, к самому себе и к другим людям как субъектам, поднявшись
в план сознания, т. е. превратившись в сознательное отношение,
начинает регулировать действие. Поступок отличается от действия
иным отношением к субъекту. Действие становится поступком по
мере того, как формируется самосознание. Генезис поступка и
самосознания — это сложный, обычно внутренне противоречивый,
но единый процесс, так же единым процессом является генезис
действия как сознательной операции и генезис самого предметного
сознания. Различные уровни и типы сознания означают вместе с тем
и различные уровни или типы поведения (реакция, сознательное
действие, поступок). Ступени в развитии сознания означают изме-
нения внутренней природы действия или актов поведения, а измене-
ние внутренней природы есть вместе с тем и изменение психоло-
гических закономерностей их внешнего объективного протекания.
Поэтому структура сознания принципиально может быть определена
по внешнему, объективному протеканию действия. Преодоление
бихевиористской концепции поведения является вместе с тем и прео-
долением интроспективной концепции сознания.
Наша психология включает, таким образом, в область своего изу-
чения и определенный, а именно психологический аспект или сторону
деятельности или поведения. Путь нашей психологии не может
заключаться в том, чтобы вернуться к изучению психики, оторван-
ной от деятельности, существующей в замкнутом внутреннем мире.
Ошибка поведенческой психологии заключалась не в том, что она
и в психологии хотела изучать человека в деятельности, а в том,
как она понимала эту деятельность, и в том, что она хотела
деятельность человека в целом подчинить закономерностям биоло-
гизированной психологии. Психология не изучает поведение в целом,
но она изучает психологические особенности деятельности. Наше
понимание деятельности, психологические особенности которой
изучает психология, при этом так же радикально отличается от
механистического понимания поведения, как наше понимание пси-
хики от ее субъективно-идеалистической трактовки.
Решение вопроса не может заключаться в том, чтобы дать
«синтез» одной и другой концепции. Такой «синтез», поскольку он
утверждал бы, что нужно изучать и деятельность и сознание,
объективное обнаружение поведения и, помимо того, его субъектив-
ное выражение, фактически неизбежно привел бы к объединению
механистического понимания деятельности с идеалистическим пони-
манием сознания. Подлинного единства сознания и поведения,
внутренних и внешних проявлений можно достигнуть не внешним,
механическим объединением интроспективного идеалистического уче-

29

ния о сознании и механистического бихевиористского учения о пове-
дении, а лишь радикальным преодолением как одного, так и другого.
Единство сознания и поведения, внутреннего и внешнего бытия
человека раскрывается для нас в самом их содержании.
Всякое переживание субъекта всегда и неизбежно является, как
мы видим, переживанием чего-то и знанием о чем-то. Самая
внутренняя его природа определяется опосредованно через отноше-
ние его к внешнему, объективному миру. Я не могу сказать, что
я переживаю, не соотнеся своего переживания с объектом, на
который оно направлено. Внутреннее, психическое неопределимо вне
соотнесения с внешним, объективным. С другой стороны, анализ по-
ведения показывает, что внешняя сторона акта не определяет
его однозначно. Природа человеческого поступка определяется за-
ключенным в нем отношением человека к человеку и окружаю-
щему его миру, составляющим его внутреннее содержание, которое
выражается в его мотивах и целях. Поэтому не приходится соот-
носить поведение как нечто лишь внешнее с сознанием как чем-то
лишь внутренним; поведение само уже представляет собою единство
внешнего и внутреннего, так же как, с другой стороны,
всякий внутренний процесс в определенности своего предметно-
смыслового содержания представляет собой единство внутреннего и
внешнего, субъективного и объективного.
Таким образом, единство сознания и деятельности или поведения
основывается на единстве сознания и действительности или бытия,
объективное содержание которого опосредует сознание, на единстве
субъекта и объекта. Одно и то же отношение к объекту обусловли-
вает и сознание и поведение, одно — в идеальном, другое — в мате-
риальном плане. Этим в самой основе своей преодолевается тради-
ционный картезианский дуализм.
Психофизическая проблема. Принадлежность каждого психи-
ческого процесса конкретному индивиду, в жизнь которого он
включается как его переживание, и отношение его к внешнему пред-
метному миру, который он отражает, свидетельствуют о связи
психического с физическим и ставят так называемую психофизи-
ческую проблему, т. е. вопрос о взаимоотношении психического и
физического.
Различное решение этого вопроса служит основным водоразде-
лом между материализмом и идеализмом. Материализм утверждает
первичность материи и рассматривает психику, сознание, дух, идею
как нечто производное; идеализм разных видов и толков, наоборот,
утверждает первенство и независимость идеи, духа, сознания, психи-
ки.
С тех пор как Декарт резко противопоставил друг другу материю
и дух как две различные субстанции, психофизическая проблема
приобрела особенную остроту. В принципе, в философском плане
душа и тело, психика и организм были дуалистически разъединены.
Между тем факты сначала обыденной жизни, а затем и данные все

30

более углубленного научного исследования на каждом шагу сви-
детельствовали о наличии между ними определенных взаимоотно-
шений. Особенно яркие доказательства взаимосвязи психики и
организма дали генетическое исследование и патология. Изучение
развития нервной системы в филогенезе с показательной ясностью
вскрыло соответствие между уровнем развития центральной нервной
системы и психики. Изучение патологических случаев, особенно
нарушения деятельности различных участков коры больших полу-
шарий головного мозга, которые влекли за собой выпадение или
нарушение психических функций, с полной доказательностью устано-
вило зависимость, существующую между психикой и деятельностью
коры. Наконец, и в пределах нормального функционирования
организма многообразно обнаруживается взаимосвязь в изменении
физиологических и психологических функций. Эти факты нужно было
теоретически интерпретировать, чтобы согласовать их с философски-
ми предпосылками. В этих целях на основе дуалистических пред-
посылок, установленных Декартом, были выдвинуты две основные
теории: теория психофизического параллелизма и теория взаимо-
действия.
Обе эти теории исходят из внешнего противопоставления пси-
хических и физических процессов; в этом противопоставлении и
заключается их основной порок. (...)
Этим дуалистическим теориям, господствовавшим в традицион-
ной психологии, противопоставляются теории тожества. Теории
тожества сводят психическое к физическому или, наоборот, физи-
ческое к психическому.
Сведение психического к физическому лежит в основе поведен-
ческой психологии. С точки зрения этой механистической психоло-
гии данные сознания могут быть безостаточно сведены к физиологи-
ческим процессам и в конце концов описаны в тех же терминах
механики и химии, что и физические данные; они не являются свое-
образным видом существования. Это позиция вульгарного механи-
стического материализма. Она совершенно не в состоянии объяснить
те в высшей степени сложные взаимоотношения между мозгом и пси-
хикой, которые раскрыла современная психоневрология.
Наряду с этой механистической теорией выступает и идеалисти-
ческая теория тожества в духе феноменализма или откровенного спи-
ритуализма.
В противовес как дуализму, противопоставляющему психическое
и физическое, так и учению о тожестве психического и физического в
духе механистического материализма у одних, спиритуализма у дру-
гих, советская психология исходит из их единства, внутри которого и
психическое и физическое сохраняют свои специфические свойства.
Принцип психофизического единства — первый основной принцип
советской психологии. Внутри этого единства определяющими явля-
ются материальные основы психики; но психическое сохраняет свое
качественное своеобразие; оно не сводится к физическим свойствам

31

материи и не превращается в бездейственный эпифеномен.
Признанием этих общих философских положений дело психо-
логии в разрешении психофизической проблемы не заканчивается. Не
достаточно признать принцип психофизического единства как руко-
водящее начало, надо конкретно реализовать его. Это трудная
задача: о чем свидетельствуют многократные попытки как со стороны
психологов, так и со стороны физиологов разрешить эту задачу.
При разрешении психофизической проблемы, с одной стороны,
необходимо вскрыть органически-функциональную зависимость
психики от мозга, от нервной системы, от органического «субстрата»
психофизических функций: психика, сознание, мысль — «функции
мозга»; с другой — в соответствии со специфической природой
психики, как отражения бытия,— необходимо учесть зависимость ее
от объекта, с которым субъект вступает в действенный и познава-
тельный контакт: сознание — осознанное бытие. Мозг, нервная си-
стема составляют материальный субстрат психики, но для психики не
менее существенно отношение к материальному объекту, который она
отражает. Отражая бытие, существующее вне и независимо от
субъекта, психика выходит за пределы внутриорганических отноше-
ний.
Вульгарный материализм пытается свести решение психофизи-
ческой проблемы к одной лишь первой зависимости. В резуль-
тате приходят к представлению об однозначной детерминирован-
ности сознания изнутри одними лишь внутриорганическими зави-
симостями. В какие бы модные одежды такая трактовка психо-
физической проблемы ни рядилась, принципиально она не выходит
за пределы старой мудрости Л. Бюхнера и Я. Молешотта. Вместе с
Д. И. Писаревым и его западноевропейскими единомышленниками,
отожествившими мышление с выделением желчи и мочи, вульгар-
ные материалисты забывают о специфике психики; являясь от-
ражением мира, она принципиально выходит за пределы лишь
внутриорганических отношений6. Поскольку психика — отражение
действительности, поскольку сознание — это осознанное бытие, они
не могут не детерминироваться также своим объектом, предметным
содержанием мысли, осознаваемым бытием, всем миром, с которым
человек вступает в действенный и познавательный контакт, а не
только лишь одними отправлениями его организма как таковыми.
Иногда — особенно отчетлива у Б. Спинозы — этот второй гносео-
логический аспект психофизической проблемы, выражающийся в
зависимости сознания от объекта, вытесняет или подменяет первую
функционально-органическую связь психики с ее «субстратом».
Единство души и тела с точки зрения Спинозы основывается на
том, что тело индивида является объектом его души. «Что душа
6 К. Маркс очень ярко это выразил, говоря о глазах и ушах,
что это «органы, которые отрывают человека от пут его
индивидуальности, превращая его в зеркало и эхо вселен-
ной» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 75).

32

соединена с телом, это мы доказали из того, что тело составляет
объект души»7. В попытке так установить психофизическое единство
реальная связь структуры и функции подменяется идеальной,
гносеологической связью идеи и ее объекта.
В отличие как от одной, так и от другой из этих попыток разре-
шить психофизическую проблему в плане только одной из двух за-
висимостей, действительное ее разрешение требует включения обеих.
Первая связь психики и ее субстрата раскрывается как отноше-
ние строения и функции; она, как будет видно дальше, опреде-
ляется положением о единстве и взаимосвязи строения и функции.
Вторая связь — это связь сознания как отражения, как знания, с
объектом, который в нем отражается. Она определяется положе-
нием о единстве субъективного и объективного, в котором внеш-
нее, объективное опосредует и определяет внутреннее, субъективное.
Речь при этом, очевидно, не может идти о рядоположном
существовании двух разнородных и между собой никак не связан-
ных детерминаций. Ведущая роль принадлежит здесь связи индивида
с миром, с которым он вступает в действенный и познавательный
контакт8.
7 Спиноза Б. Избранные произведения: В 2 т. М., 1957. Т. I.
С. 426, доказательство теоремы 21: «Эта идея души соеди-
нена с душою точно так же, как сама душа соединена с
телом».
8 Проведенный С. Л. Рубинштейном анализ связей психики
с мозгом и с внешним миром стал одним из объектов резкой
критики в период обсуждения и осуждения 2-го издания
«Основ общей психологии» на рубеже 40—50-х гг.
С. Л. Рубинштейн был несправедливо обвинен в космополи-
тизме (в «преклонении перед иностранщиной», в недооценке
и даже отрицании успехов отечественной науки, в частности
физиологического учения И. П. Павлова) и снят со всех
постов. В ходе этой антикосмополитической кампании неко-
торые психологи (А. Н. Леонтьев и другие) публично крити-
ковали автора «Основ...» за то, что вся его монография якобы
пронизана дуалистическими идеями так называемой двойной
детерминации психики: с одной стороны, психика определя-
ется изнутри — органическим субстратом, мозгом (такова
внутренняя детерминация); с другой стороны, она определя-
ется извне — отражаемым объектом (внешняя детермина-
ция).
Однако критика легко опровергается. С. Л. Рубинштейн с
самого начала (в частности, на комментируемых страницах)
специально оговаривает, что, с его точки зрения, вообще не
может быть и речи о рядоположном существовании двух
разнородных и не взаимосвязанных детерминаций. Подоб-
ной рядоположности просто нет, поскольку ведущим, опре-
деляющим является развитие образа жизни, в процессе из-
менения и перестройки которого происходит развитие ор-
ганизмов и их органов (в том числе мозга) вместе с их
психофизиологическими функциями. Эту главную идею
С. Л. Рубинштейн последовательно реализует в «Основах
общей психологии».

33

Оба выделенные анализом соотношения, детерминирующие пси-
хику, включаются в единый контекст, которым они в целом и опреде-
ляются. Для разрешения психофизической проблемы особенно су-
щественно правильно их соотнести.
Психический процесс, который принципиально не сводится к толь-
ко нервному физиологическому процессу, выступает по большей
части как действие, направленное на разрешение задачи, предмет и
условия которой заданы прямо или косвенно, непосредственно или
опосредованно предметным миром. Природа этой задачи определяет
характер неврологических механизмов, которые включаются в про-
цесс ее разрешения.
Это положение отчетливо выступает, например, в правильно поставленном
психофизиологическом исследовании движения, которое показывает, что с изменением
задачи, которая разрешалась движением, отношения к ней со стороны субъекта, его
мотивации, составляющей внутреннее психологическое содержание действия, изменя-
ются также неврологический уровень и механизмы осуществления движения
(см. главу о движении). Действие человека является подлинным психофизичес-
ким единством. Таким образом, в плане конкретного исследования преодолевают-
ся вульгарные представления, насквозь пронизанные традиционным дуализмом,
согласно которым психические моменты в человеческой деятельности будто бы
являются внешними силами, извне управляющими движением, а последнее —
чисто физическим образованием, для физиологической характеристики которого
безразличен тот психофизический контекст, в который оно включено.
Лишь в таком единстве обоих соотношений, в которые вклю-
чается психика, перестраивается понимание каждого из них, до
конца преодолевается психофизический дуализм, непреодолимый,
пока каждое из них берется порознь, причем психика, соотносясь,
неизбежно противопоставляется мозгу, субстрату или объекту. На
самом деле мы в конечном счете имеем не два равноправных и
Ту же идею С. Л. Рубинштейн разработал на методо-
логическом уровне в своей следующей монографии «Бытие
и сознание», основываясь на выдвинутом им философском
монистическом принципе детерминизма: внешние причины
всегда действуют только через внутренние условия (т. е.
в данном случае через специфические закономерности раз-
вития индивида, человека, организма, его мозга). Он под-
черкивает, что «никак не приходится обособлять и противо-
поставлять одно другому — отношение психического к мозгу
и к внешнему миру... Психическая деятельность — это дея-
тельность мозга, взаимодействующего с внешним миром,
отвечающего на его воздействия... Только правильно поняв
связь психического с внешним миром, можно правильно
понять и связь его с мозгом... Мозг — только орган, служа-
щий для осуществления взаимодействия с внешним миром
организма, индивида, человека. Сама деятельность мозга
зависит от взаимодействия человека с внешним миром,
от соотношения его деятельности с условиями его жизни,
с его потребностями... Мозг — только орган психической
деятельности, человек — ее субъект» («Бытие и сознание».
С. 5, 1).—Примеч. сост.

34

внеположных соотношения. Одно из них в действительности
включено в другое и в свою очередь определяет его.
В онтогенезе строение мозга обусловливает возможные для дан-
ного индивида формы поведения, его образа жизни; в свою очередь
образ жизни обусловливает строение мозга и его функции. Ведущим,
определяющим является при этом развитие образа жизни, в
процессе перестройки и изменения которого происходит развитие
организмов и их органов — в том числе мозга — заодно с их психо-
физическими функциями.
При переходе от биологических форм существования и жизне-
деятельности животных к историческим формам общественно-
исторической деятельности у человека изменяются материальные
основы, определяющие психику, и она сама. С переходом от биоло-
гического развития к историческому у человека психика переходит на
новую, высшую, ступень. Этой высшей, качественно специфической
ступенью в развитии психики является сознание человека.
С развитием у человека трудовой деятельности, которая ма-
териализуется в определенных продуктах, сознание человека, фор-
мирующееся и развивающееся в процессе этой деятельности,
опосредуется предметным бытием исторически создаваемой матери-
альной и духовной культуры. Будучи «продуктом мозга», созна-
ние становится историческим продуктом. Генезис сознания нераз-
рывно связан с становлением человеческой личности, с выделе-
нием ее из окружающего и противопоставлением ей окружающего
как предметного мира, объекта ее деятельности. Становление
предметного сознания, в котором субъект противополагается объек-
ту, является по существу не чем иным, как идеальным аспектом
становления личности как реального субъекта общественной
практики. Сознание предполагает возможность индивида выделить
себя из природы и осознать свое отношение к природе, к другим
людям и к самому себе. Оно зарождается в процессе материаль-
ной деятельности, изменяющей природу, и материального общения
между людьми. Получая в речи, в языке форму реального практи-
ческого существования, сознание человека развивается как продукт
общественной жизни индивида.
Появление психики и развитие новых форм ее всегда связано
с появлением и развитием новых форм жизни, новых форм сущест-
вования. Так, в частности, появление и развитие сознания — этой
высшей специфически человеческой формы психики — связано с раз-
витием общественной жизни.
Предмет и задачи
психологии
как науки
Уяснение природы психического определяет теоре-
тические задачи психологии, специфику психоло-
гического познания. Анализ любого психического
явления показывает, что осознание — а значит,
всякое, даже наивное познание — психических явлений всегда
предполагает раскрытие тех предметных связей, посредством которых
психические переживания впервые выделяются из мистической ту-

35

манности чистой непосредственности, лишенной всякой определен-
ности и членораздельности, и определяются как объективные пси-
хологические факты. Поскольку предметные отношения могут быть
неправильно или неполно, неадекватно раскрыты в непосредст-
венных данных сознания, эти последние могут давать неадекват-
ное познание психических явлений. Не все то, что человек пережи-
вает, он адекватно осознает, потому что не все отношения, выра-
жающиеся в переживании и определяющие его, сами адекватно
даны в сознании как отношения. Именно поэтому встает задача —
отличного от простого переживания — познания психического по-
средством раскрытия тех объективных связей, которыми оно объек-
тивно определяется. Это и есть задача психологии. Психологическое
познание — это опосредованное познание психического через рас-
крытие его существенных, объективных связей и опосредовании.
Психологическая наука, радикально отличная от основных
тенденций традиционной психологии, изучавшей функции или струк-
туру сознания только имманентно, в замкнутом внутреннем мире,
должна исходить при изучении человеческого сознания из его
отношения к предметному миру объективной действительности.
Заодно с преодолением дуалистического противопоставления
психического как будто бы замкнутого внутреннего мира миру внеш-
нему падает традиционное дуалистическое противопоставление само-
наблюдения, интроспекции внешнему наблюдению, падает самое
понятие самонаблюдения в его традиционной трактовке, которая,
замыкая самонаблюдение в самодовлеющем внутреннем мире,
механически противопоставляет его внешнему, объективному наблю-
дению.
Поскольку, с одной стороны, действие или поступок не могут
быть определены вне своего отношения к внутреннему содержа-
нию сознания, объективное психологическое наблюдение, исходящее
из внешней стороны поведения, не может брать внешнюю сторону
поведения в отрыве от внутренней его стороны. С другой стороны,
осознание моих собственных переживаний совершается через рас-
крытие их отношений к внешнему миру, к тому, что в них пережи-
вается, познание психических фактов, исходящее из внутренней
их стороны, из самонаблюдения, не может определить, что собствен-
но оно дает, вне соотношения психического, внутреннего с внеш-
ним.
Пусть я исхожу из самонаблюдения: мне даны мои пережива-
ния так, как мои переживания никому другому не могут быть даны.
Многое из того, что сторонний наблюдатель должен был бы устано-
вить косвенным путем посредством кропотливого исследования, мне
как будто непосредственно открыто. Но все же: что собственно
представляет собой мое переживание, каково объективное психоло-
гическое содержание того процесса, субъективным показателем ко-
торого оно служит? Чтобы установить это и проверить показания
моего сознания, я вынужден, становясь исследователем собствен-

36

ной психики, прибегнуть принципиально к тем же средствам,
которыми пользуется в объективном психологическом исследова-
нии сторонний наблюдатель. Сторонний наблюдатель вынужден
прибегнуть к опосредованному познанию моей психики через изуче-
ние моей деятельности не потому только, что ему непосредственно
не даны мои переживания, но и потому, что по существу нельзя
объективно установить психологический факт или проверить объек-
тивность психологического познания иначе, как через деятельность,
через практику. (...)
Восприятие предполагает наличие реального объекта, непосредственно дейст-
вующего на наши органы чувств. Оно всегда при этом есть восприятие какого-то
материала (предмета, текста, нот, чертежа), которое совершается в определен-
ных реальных условиях (при определенном освещении и пр.). Для того чтобы
установить наличие этого объекта и, значит, наличие восприятия (а не галлюцина-
ции), необходимо, очевидно, прибегнуть к ряду операций, совершаемых в опре-
деленных реальных условиях. Для того, например, чтобы утверждение о четкости
восприятия не было фразой, лишенной всякого определенного значения, нужно
прибегнуть к объективному мерилу, дающему возможность придать утверждению
точное содержание, например: четкость и острота зрения при чтении такого-то
текста в таких-то реальных условиях, на таком-то расстоянии, при таком-то
освещении. Но для того чтобы это установить, необходимо, очевидно, испытать
функцию в этих конкретных реальных условиях — действительно прочитать этот
текст.
Воспроизведение предполагает соответствие воспроизведенного образа реально-
му объекту. Для того чтобы установить наличие этого соответствия и, значит,
наличие подлинного воспроизведения (а не воображения) и характер соответствия
(степень точности) и, значит, психологические особенности воспроизведения или
памяти, необходимо, очевидно, объективизировать воспроизведенный образ, выявить
его вовне, хотя бы зафиксировать словесно и создать таким образом возмож-
ность проверки этого соответствия в определенных условиях, доступных реальному
контролю.
Имеется ли налицо действительно мышление (а не случайная ассоциация
представлений), определяется тем, осознаны ли объективные предметные отноше-
ния, которые дают решение задачи. Но дают ли осознанные в данном психоло-
гическом процессе отношения действительное решение задачи,— это доказывается и
проверяется ее решением. Субъективное чувство понимания — это симптом, который
может быть обманчивым. Оно по существу заключает в себе гипотезу о возмож-
ных действиях субъекта. Эта гипотеза проверяется действием: понимание решения
задачи определяется умением ее решить, а умение ее решить доказывается ее
решением. (...)
Через посредство деятельности субъекта его психика становится
познаваема для других. Через посредство нашей деятельности объек-
тивно познаем нашу психику, проверяя показания нашего сознания,
даже мы сами. Случается поэтому — каждый это когда-либо испы-
тывал,— что собственный наш поступок внезапно открывает нам в
нас чувство, о существовании которого мы не подозревали, и совсем
по-новому нам же освещает наши собственные переживания. Мы
сами через нашу деятельность, не непосредственно, а в испытаниях
жизни глубже всего познаем самих себя. По тем же самым данным
нашей деятельности познают нашу психику и другие. Понятным,
таким образом, становится, что другие люди, перед которыми раз-

37

ворачивается наша деятельность, иногда раньше замечают в нас
вновь зародившееся чувство, во власти которого мы находимся,
чем мы сами его осознаем, и порой даже правильнее судят о нашем
характере и о наших реальных возможностях, чем мы сами в
состоянии это сделать.
Показания нашего сознания о наших собственных пережива-
ниях, данные самонаблюдения, как известно, не всегда достоверны;
иногда мы не осознаем или неадекватно осознаем свои пережива-
ния. Для познания собственной психики мы всегда должны ис-
ходить — в принципе так же, как при познании чужой психики,
но лишь в обратной перспективе — из единства внутренних и внеш-
них проявлений. Интроспекция как такое погружение во внутреннюю
сторону, которое бы вовсе изолировало и оторвало психическое
от внешнего, объективного, материального, не может дать никакого
психологического познания. Она уничтожает самое себя и свой
объект. Психическое переживается субъектом как непосредствен-
ная данность, но познается лишь опосредовано — через отношение
его к объективному миру. В этом ключ к разгадке таинственной
природы психологического познания; отсюда открывается путь для
преодоления феноменализма, разъедающего систему традиционной
психологии.
Единство между сознанием и деятельностью, которое таким об-
разом устанавливается, создает основу объективного познания
психики: падает утверждение субъективной идеалистической пси-
хологии о непознаваемости чужой психики и утверждение против-
ников психологии о субъективности, т. е. ненаучности, всякого пси-
хологического познания; психика, сознание может стать предметом
объективного познания.
Это единство является основой подлинно научного объективного
познания психики. Оно открывает возможность идти к познанию
внутреннего содержания личности, ее переживаний, ее сознания,
исходя из внешних данных ее поведения, из дел ее и поступков.
Оно дает возможность как бы просвечивать через внешние
проявления человека, через его действия и поступки его сознание,
тем самым освещая психологические особенности его поведения.
Деятельность человека,— как писал К. Маркс о промышленной
деятельности,— является «раскрытой книгой человеческих сущност-
ных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психо-
логией» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 42. С. 123).
Единство сознания и поведения, однако, не тожество; речь
идет не об автоматическом совпадении внешних и внутренних
проявлений человека. Действия людей по отношению к окружающе-
му не всегда непосредственно соответствуют тем чувствам, которые
они к ним питают: в то время как человек действует, в нем обычно
перекрещиваются различные, порой противоречивые чувства. Внеш-
не различные и даже противоположные поступки могут выражать
применительно к различным условиям конкретной ситуации одни и

38

те же черты характера и проистекать из одних и тех же тенденций
или установок личности. Обратно: внешне однородные и как будто
тожественные поступки могут совершаться по самым разнородным
мотивам, выражая совершенно не однородные черты характера и
установки или тенденции личности. Один и тот же поступок один
человек может совершать для того, чтобы помочь кому-нибудь,
а другой — чтобы перед кем-нибудь выслужиться. Одна и та же
черта характера, застенчивость например, может в одном случае
проявиться в смущении, растерянности, в другом — в излишней
шумливости и как будто развязности поведения, которой при-
крывается то же смущение. Самое же это смущение и застенчи-
вость нередко порождаются диспропорцией в одних случаях между
притязаниями личности и ее способностями, в других — между ее
способностями и достижениями и множеством других самых разно-
образных и даже противоположных причин. Поэтому ничего не
поймет в поведении человека тот, кто не сумеет за внешним пове-
дением вскрыть свойства личности, ее направленность и мотивы,
из которых исходит ее поведение. Бывают случайные поступки, не
характерные для человека, и не всякая ситуация способна адекват-
но выявить внутренний облик человека (поэтому перед художника-
ми встает специальная композиционная задача — найти такую, для
каждого действующего лица специфическую, ситуацию, которая в
состоянии выявить именно данный характер). Непосредственные дан-
ные поведения могут быть так же обманчивы, как и непосредст-
венные данные сознания, самосознания, самонаблюдения. Они
требуют истолкования, которое исходит из внешних данных поведе-
ния, как отправных точек, но не останавливается на них как на
чем-то конечном и самодовлеющем. Отдельный, изолированно
взятый, как бы выхваченный из контекста, акт поведения обычно
допускает самое различное истолкование. Его внутреннее содержа-
ние и подлинный смысл обычно раскрывается лишь на основе
более или менее обширного контекста жизни и деятельности чело-
века — так же, как смысл фразы часто раскрывается лишь из
контекста речи, а не определяется однозначно одним лишь словар-
ным значением составляющих ее слов. Таким образом, между внут-
ренними и внешними проявлениями человека, между его сознанием
и поведением всегда существует связь, в силу которой внутренняя
психологическая природа акта деятельности сказывается и на внеш-
нем его протекании. Однако это отношение между ними не зеркально;
их единство — не автоматическое совпадение; оно не всегда адекват-
но. Если бы это отношение между внутренней психологической
природой акта и его внешним протеканием вовсе не существовало,
объективное психологическое познание было бы невозможно; если
бы оно всегда было адекватно, зеркально, так что каждый совер-
шенный акт не требовал бы никакого истолкования для квалифи-
кации его внутренней природы, психологическое познание было бы
излишне. Но это отношение существует, и оно не однозначно, не

39

зеркально; поэтому психологическое познание и возможно и необ-
ходимо.
В своем конкретном содержании психика человека, его сознание,
образ его мыслей зависят от образа его жизни и деятельности,
формируясь в процессе их развития. Основное значение для пони-
мания психики животных приобретает изучение ее развития в про-
цессе биологической эволюции, для понимания сознания человека —
его развитие в историческом процессе: психология изучает психику
в закономерностях ее развития. Психология изучает при этом не одни
лишь абстрактно взятые функции, а психические процессы и свойст-
ва конкретных индивидов в их реальных взаимоотношениях со
средой; психология человека — психику, сознание человека как кон-
кретной личности, включенной в определенную систему обществен-
ных отношений. Сознание человека формируется и развивается в
процессе общественно-организованной деятельности (труда, обуче-
ния); оно исторический продукт. Психология человека не перестает
из-за этого быть естественной наукой, изучающей психологическую
природу человека, но она вместе с тем и даже тем самым (а не
несмотря на это) историческая наука, поскольку самая природа
человека — продукт истории.
Психология человека обусловлена общественными отношениями,
поскольку сущность человека определена совокупностью общест-
венных отношений. Если в отличие от организма, как только биологи-
ческого индивида, термином «личность» обозначить социальный
индивид, то можно будет сказать, что психология человека изучает
психику как качественно специфическое свойство личности или что
она изучает психику личности в единстве ее внутренних и внешних
проявлений. Всякое изучение сознания вне личности может быть
только идеалистическим, так же как всякое изучение личности
помимо сознания может быть только механистическим. Изучая
сознание в его развитии, психология изучает его в процессе станов-
ления сознательной личности.
Закономерности общественного бытия являются наиболее сущест-
венными ведущими закономерностями развития человека. Психоло-
гия в своем познании психики человека должна поэтому исходить
из них, но, однако, никак не сводить ни психологические законо-
мерности к социальным, ни социальные к психологическим. Точно
так же — как ни велико значение физиологического анализа
«механизмов» психических процессов для познания их природы, —
никак нельзя свести закономерности психических процессов к
физиологическим закономерностям. Отражая бытие, существующее
вне и независимо от субъекта, психика выходит за пределы
внутриорганических отношений и выражается в качественно иной,
отличной от физиологической, системе понятий; она имеет свои спе-
цифические закономерности. Основная, конечная теоретическая зада-
ча психологии и заключается в раскрытии специфических психо-
логических закономерностей.

40

Психологическое познание — это познание психического, опосре-
дованного всеми существенными конкретными связями, в которые
включена жизнь человека; оно поэтому изучение не только механиз-
мов психики, но и ее конкретного содержания.
Эти последние формулы означают принципиальное преодоление
чисто абстрактной психологии: они означают приближение психоло-
гии к конкретным вопросам практической жизни9. (...)
[Фрагмент из книги «Бытие и сознание».
М., 1957, с. 255—264]
а) Процесс, деятельность как основной способ
существования психического
Основным способом существования психического является его существование
в качестве процесса, в качестве деятельности. Это положение непосредственно
связано с рефлекторным пониманием психической деятельности, с утверждением, что
психические явления возникают и существуют лишь в процессе непрерывного
взаимодействия индивида с окружающим его миром, непрекращающегося потока
воздействий внешнего мира на индивида и его ответных действий, причем каждое
действие обусловлено внутренними причинами, сложившимися у данного индивида в
зависимости от внешних воздействий, определивших его историю.
В соответствии с этим исходная задача психологического исследования —
изучение психических процессов, психической деятельности. Так, исследование
мышления должно прежде всего вскрыть его как процесс анализа, синтеза,
обобщения. Психологическое исследование запоминания должно выявить, что делает
человек, когда он запоминает; как он анализирует подлежащий запоминанию
материал, группирует, синтезирует его, как его обобщает, каков состав и ход
процесса, в результате которого совершается запоминание. При восприятии
результат его — образ предмета — выступает в сознании человека при определен-
ных условиях видимым образом как бы вне процесса, поскольку последний не
осознается. В этом случае психологическое исследование должно, меняя условия
протекания процесса (создавая затрудненные условия познания предмета, обра-
9 Приводимый далее фрагмент из другой работы дает пред-
ставление о существенной эволюции воззрений С. Л. Рубин-
штейна на предмет психологической науки. В монографиях
«Основы психологии» (1935) и «Основы общей психологии»
(1940, 1946) автор разрабатывал принцип единства созна-
ния (вообще психики) и деятельности, систематически не
дифференцируя в самой психике объективно присущие ей
два аспекта: психическое как процесс и как продукт (ре-
зультат) указанного процесса. Отсюда обобщающие форму-
лировки: человек и его психика проявляются, формируются
(и изучаются) в деятельности; психология изучает психику
в закономерностях ее развития и т. д. При этом деятельность
обычно понимается строго однозначно — как практическая
и теоретическая деятельность субъекта. Однако позднее —
в неопубликованной книге «Философские корни психологии»
(1946) и особенно в выросшей из нее монографии «Бытие и
сознание» (1957), а также во всех последующих рукописях,
книгах и статьях — С. Л. Рубинштейн систематически вы-
членяет в психике ее процессуальный аспект, доказывая,
что именно процесс есть основной способ существования
психического (другие способы его существования — ре-
зультаты психического процесса и психические свойства,
состояния и т. д.).— Примеч. сост.

41

щаясь к начальным этапам формирования восприятия), все же выявить процесс
восприятия — чувственный (например, зрительный) анализ, синтез выделенных
анализом сторон, обобщение, интерпретацию — словом, весь психический состав
процесса восприятия.
Мы говорили до сих пор о процессе или деятельности, не различая их. Но их
следует дифференцировать.
Во избежание всякой двусмысленности само понятие деятельности также долж-
но быть дифференцировано. В одном смысле это понятие употребляется, когда
говорят о деятельности человека. Деятельность в этом смысле — всегда взаимо-
действие субъекта с окружающим миром.
Понятие деятельности употребляется в науке (в физиологии) и соотноситель-
но не с субъектом, а с органом (сердечная, дыхательная деятельность),0. В этом
последнем смысле всякий психический процесс есть деятельность, а именно деятель-
ность мозга.
О деятельности в другом смысле говорят применительно уже не к органу
(в данном случае — мозгу), а к человеку как субъекту деятельности. Здесь надо
различать процесс и деятельность. Всякая деятельность есть вместе с тем и процесс
или включает в себя процессы, но не всякий процесс выступает как деятельность
человека. Под деятельностью мы будем здесь разуметь такой процесс, посредством
которого реализуется то или иное отношение человека к окружающему его миру,
другим людям, к задачам, которые ставит перед ним жизнь. Так, мышление
рассматривается как деятельность, когда учитываются мотивы человека, его отноше-
ние к задачам, которые он, мысля, разрешает, когда, словом, выступает личност-
ный (а это прежде всего значит мотивационный) план мыслительной деятельности.
Мышление выступает в процессуальном плане, когда изучают процессуальный сос-
тав мыслительной деятельности — те процессы анализа, синтеза, обобщения, посред-
ством которых разрешаются мыслительные задачи. Реальный процесс мышления,
как он бывает дан в действительности, представляет собой и деятельность (человек
мыслит, а не просто ему мыслится), и процесс или деятельность, включающую
в себя совокупность процессов (абстракцию, обобщение и т. д.).
В ходе исследования на первое место может выступать то процессуальный
план, образующий необходимую основу мыслительной деятельности, то надстраи-
вающийся над ним верхушечный личностный план, в котором мышление только
и выступает как деятельность субъекта, выражающая его отношение к задачам, кото-
рые перед ним встают. Как деятельность, выражающая или осуществляющая
отношение человека к окружающему, мышление, точно так же как восприятие
и т. д., выступает уже в качестве деятельности познавательной, эстетической —
вообще теоретической, а не просто психической. Психической она является только по
своему процессуальному и мотивационному составу, а не по задачам, которые она
как деятельность разрешает.
Деятельность человека как субъекта — это его практическая и теоретическая
деятельность. Точка зрения, согласно которой психическая деятельность как таковая,
как «производство» представлений, воспоминаний, вообще психических образований,
якобы является деятельностью человека как субъекта (а не только его мозга),
связана с прочно укоренившимися в психологии интроспекционистскими воззре-
ниями. Лишь на основе интроспекционистской концепции представляется, что при
так называемом произвольном запоминании или припоминании человек решает
«мнемическую» задачу, заключающуюся в производстве определенного представле-
ния, и что производство представлений как таковых является в данном случае
деятельностью человека. На самом деле, когда человек что-то припоминает, он не
производит внутренние психические образы, а решает познавательную задачу по
10 Деятельность в этом смысле означает функционирование
органа. Характеристика функции органа как деятельности
подчеркивает роль в его функционировании взаимодейст-
вия организма со средой в отличие от трактовки функции
как отправления органа, детерминированного якобы только
изнутри.

42

восстановлению хода предшествующих событий; подобно этому ученик, выучивающий
заданный ему урок, осуществляет учебную, а не просто психическую деятельность.
Таким образом, понятие деятельности человека приобретает в конечном счете
свой естественный, здравый смысл, очищенный от тех двусмысленностей, которые
вносит в него психология, еще не освободившаяся от наследия интроспекционизма.
Психология от этого будет в прямом выигрыше: она освободится от неблагодар-
ной обязанности изучать совершенно фиктивный объект — интроспективно понимае-
мую психическую деятельность и вместе с тем получит непосредственный
доступ к психологическому изучению подлинной деятельности человека — той деятель-
ности, посредством которой он познает и изменяет мир.
Виды человеческой деятельности определяются по характеру основного «про-
дукта», который создается в результате деятельности и является ее целью. С этой
точки зрения можно различать практическую (специально трудовую) и теорети-
ческую (специально познавательную) деятельности. Они образуют, собственно,
единую деятельность человека, поскольку теоретическая выделяется в особую деятель-
ность из первоначально единой практической лишь на определенном уровне,
и продукты ее в конечном счете опять-таки включаются в практическую деятель-
ность, поднимая последнюю на все более высокий уровень. Это и есть деятельность
человека в собственном смысле слова.
Практическая деятельность выступает как материальная, а теоретическая
(деятельность ученого, художника и т. д.) — как идеальная именно по характеру
своего основного продукта, создание которого составляет ее цель. Практическая
деятельность материальна, поскольку основной эффект, на который она направлена,
заключается в изменении материального мира, в создании материальных продуктов.
Теоретическая деятельность «идеальна», опять-таки поскольку «идеален» продукт, ко-
торый она порождает,— наука, искусство. Эта характеристика практической деятель-
ности как материальной, а теоретической как идеальной по характеру продукта,
составляющего ее цель, не определяет, как уже отмечалось, состава практической
и теоретической деятельности. Нет такой теоретической деятельности, которая не
включала бы каких-либо материальных актов, как то: движения пишущей руки при
написании текста книги — научной или художественной — или партитуры музы-
кального произведения — симфонии или оперы; а в деятельности скульптора,
высекающего статую из мрамора, физического труда не меньше, чем в деятельности
любого рабочего на производстве, хотя, создавая произведение искусства, он занят
идеальной деятельностью. Подобно этому нет такой практической деятельности,
которая, создавая материальный продукт, состояла бы только из материальных
актов и осуществлялась бы без участия психических процессов. Поэтому и практи-
ческая деятельность человека должна войти в сферу психологического исследо-
вания.
В задачи психологического исследования входит изучение и теоретической,
«идеальной» (в частности, познавательной деятельности ученого) и практической
(прежде всего трудовой) деятельности — реальной, материальной, посредством кото-
рой люди изменяют природу и перестраивают общество. Психология, которая
отказалась бы от изучения деятельности людей, утеряла бы свое основное жизнен-
ное значение. Таким образом, предмет психологического исследования никак не
сконцентрирован на изучении «психической деятельности». Положение это
имеет двойное острие: оно означает как то, что психология изучает не только
психическую деятельность, но и психические процессы, так и то, что она изучает
не только психическую деятельность, но и деятельность человека в собственном
смысле слова, в ее психологическом составе. И именно в этом — в изучении
психических процессов и в психологическом изучении деятельности человека,
посредством которой он познает и изменяет мир,— и заключается основное. (...)
При изучении психической деятельности или психических процессов принци-
пиально важно учитывать, что они обычно протекают одновременно на разных
уровнях и что вместе с тем всякое внешнее противопоставление «высших» психи-
ческих процессов «низшим» неправомерно, потому что всякий «высший» психи-
ческий процесс предполагает «низшие» и совершается на их основе. Так, не прихо-
дится думать, что происходит либо непроизвольное запоминание, либо произволь-

43

ное. Исследование показало, что, когда совершается произвольное запоминание,
вместе с тем закономерно происходит и непроизвольное. Психические процессы
протекают сразу на нескольких уровнях, и «высший» уровень реально всегда
существует лишь неотрывно от «низших». Они всегда взаимосвязаны и образуют еди-
ное целое. Всякая познавательная деятельность, всякий мыслительный процесс,
взятый в своей реальной конкретности, совершаются одновременно на разных уров-
нях, многопланово. Подспудно во всякую, казалось бы совсем абстрактную, мыс-
лительную деятельность включены чувственные компоненты, продукты чувственных
познавательных процессов; самые абстрактные понятия, взятые как реальные акты
познания, представляют из себя пирамидальные сооружения, в которых абстракции
все более высокого порядка образуют вершину, а в основе лежат, прикрытые несколь-
кими слоями абстракций разного уровня, чувственные обобщения, продукты более
или менее элементарной генерализации.
Аналогично обстоит дело и с мотивацией. При объяснении любого человечес-
кого поступка надо учитывать побуждения разного уровня и плана в их реальном
сплетении и сложной взаимосвязи. Мыслить здесь однопланово, искать мотивы по-
ступка только на одном уровне, в одной плоскости,— значит, заведомо лишить себя
возможности понять психологию людей и объяснить их поведение.
б) Психические процессы и психические образования
В результате всякого психического процесса как деятельности мозга возникает
то или иное образование — чувственный образ предмета, мысль о нем и т. д.11. Это
образование (образ предмета), однако, не существует вне соответствующего про-
цесса, помимо отражательной деятельности; с прекращением отражательной деятель-
ности перестанет существовать и образ. Будучи продуктом, результатом психической
деятельности, образ, фиксируясь (в слове), в свою очередь становится идеальным
объектом и отправной точкой дальнейшей психической деятельности. Образ, сле-
довательно, двояко, двусторонне включается в психическую деятельность.
Всякий эмоциональный процесс, т. е. процесс, в котором его эмоциональный
эффект — изменение эмоционального состояния человека — является главным психо-
логическим эффектом, тоже оформляется в виде некоего образования — эмоции,
чувства. И эти образования, как и образы предмета, не существуют вне, помимо
тех процессов, в которых они формируются. Каждое чувство, выступающее как
устойчивое образование, длящееся годы, иногда проходящее через всю жизнь чело-
века (любовь к другому человеку, к своему народу, к правде, к человечеству и т. д.),
есть сплетение чувств-процессов, закономерно возникающих при соответствую-
щих обстоятельствах. Так, чувство любви к другому человеку — это чувство радости
от общения с ним, восхищения от того образа человеческого, который при таком
общении с ним выявляется, связанной с этим нежности к нему, заботы о нем,
как только ему начинает что-то угрожать, огорчения, когда он терпит неудачи
или подвергается страданиям, возмущения, когда по отношению к нему совершает-
ся несправедливость, гордости, когда в трудных условиях он оказывается на
высоте,— все эти чувства выражают применительно к разным обстоятельствам, их
вызывающим, одно и то же отношение к человеку. Каждое из них, как и все они
вместе,— процессы, закономерно вызываемые их объектами (конечно, в данном случае,
как и вообще, воздействия объектов могут закономерно вызывать психические явле-
ния лишь постольку, поскольку они преломляются через сложившиеся в субъекте
внутренние отношения, обусловливаясь их закономерностями).
Изучать психические процессы, психическую деятельность,— значит, тем самым
изучать формирование соответствующих образований. Безотносительно к образо-
ванию, которое формируется в процессе, нельзя, собственно, очертить и самый
процесс, определить его в специфическом отличии от других психических про-
цессов. С другой стороны, психические образования не существуют сами по себе вне
соответствующего психического процесса. Всякое психическое образование (чувствен-
ный образ вещи, чувство и т. д.) — это, по существу, психический процесс в его
результативном выражении.
11 Их мы обычно разумеем, говоря о психических явлениях.

44

Через свое результативное выражение, через свои продукты психическая дея-
тельность соотносится со своим объектом, с объективной реальностью, с теми
областями знания, которые ее отражают. Через свои продукты — понятия — мыс-
лительная деятельность переходит в сферу логики, математики и т. д. Поэтому
превращение продуктов мыслительной деятельности, например понятий, их усвоения,
в основной предмет психологического исследования грозит привести к утрате его
специфики.
Концентрация психологического исследования на продуктах мыслительной
деятельности, взятых обособленно от нее,— это и есть тот «механизм», посредством
которого сплошь и рядом осуществляется соскальзывание психологического ис-
следования в чуждый ему план методически-геометрических, арифметических и
тому подобных рассуждений. В психологическом исследовании психические обра-
зования — продукты психических процессов — должны быть взяты именно в качестве
таковых. Изучение психической деятельности, процесса, в закономерностях его
протекания всегда должно оставаться в психологическом исследовании основным
и определяющим.
Всякий психический процесс есть отражение, образ вещей и явлений мира,
знание о них, но, взятые в своей конкретной целостности, психические процессы
имеют не только этот познавательный аспект. Вещи и люди, нас окружающие,
явления действительности, события, происходящие в мире, так или иначе затраги-
вают потребности и интересы отражающего их субъекта. Поэтому психи-
ческие процессы, взятые в их конкретной целостности,— это процессы не только
познавательные, но и «аффективные»12, эмоционально-волевые. Они выражают не
только знание о явлениях, но и отношение к ним; в них отражаются и сами
явления, и их значение для отражающего их субъекта, для его жизни и деятель-
ности. Подлинной конкретной «единицей» психического (сознания) является целост-
ный акт отражения объекта субъектом. Это сложное по своему составу образование;
оно всегда в той или иной мере включает единство двух противоположных компо-
нентов — знания и отношения, интеллектуального и «аффективного» (в вышеуказан-
ном смысле), из которых то один, то другой выступает в качестве преобладаю-
щего. Подлинно жизненной наукой психология может быть, только когда она сумеет,
не исключая и аналитического изучения ощущений, чувств и т. п., психологически
анализировать жизненные явления, оперируя такими нефункциональными «единица-
ми» психического. Только таким образом можно, в частности, построить подлинно
жизненное учение о мотивации, составляющее основное ядро психологии личности.
Глава II
Методы психологии
Методика
и методология
Наука — это прежде всего исследование. Поэто-
му характеристика науки не исчерпывается опре-
делением ее предмета; она включает и определение ее метода.
Методы, т. е. пути познания, — это способы, посредством которых
познается предмет науки. Психология, как каждая наука, употреб-
ляет не один, а целую систему частных методов, или методик.
Под методом науки — в единственном числе — можно разуметь си-
стему ее методов в их единстве. Основные методы науки — не внеш-
ние по отношению к ее содержанию операции, не извне привно-
симые формальные приемы. Служа раскрытию закономерностей,
они сами опираются на основные закономерности предмета науки;
12 Понятие аффекта берется здесь в смысле не современной
патопсихологии, а классической философии XVII—XVIII
столетий (см., например, у Б. Спинозы).

45

поэтому метод психологии сознания был иной, чем метод психоло-
гии как науки о душе: недаром первую обычно называют эмпири-
ческой психологией, а вторую — рациональной, характеризуя таким
образом предмет науки по тому методу, которым он познается;
и метод поведенческой психологии отличен от метода психологии
сознания, которую часто по ее методу называют интроспективной
психологией. Точно так же то понимание предмета психологии,
которое было здесь дано, предопределяет соответствующее ему
решение основных вопросов о ее методе.
Осознает ли это исследователь или нет, его научная работа
объективно в своей методике всегда реализует ту или иную мето-
дологию. Для последовательной и плодотворной реализации в пси-
хологии нашей методологии весьма существенно, чтобы она была
осознана и, будучи осознанной, не превращалась в форму, извне
механически накладываемую на конкретное содержание науки,
чтобы она раскрывалась внутри содержания науки в закономер-
ностях его собственного развития.
Марксистская диалектика, как теория познания и научная
методология, ставит перед научным исследованием задачу понять
и отобразить объективную действительность — реальный предмет
в его собственном реальном развитии и реальных, опосредующих
его отношениях: «сама вещь в ее отношениях и в ее развитии
должна быть рассматриваема», — формулирует В. И. Ленин первое
требование диалектики. Детализируя далее «элементы диалектики»,
сущность которой он определяет как учение о единстве противо-
положностей, Ленин в своем комментарии к «Науке логики»
Г. В. Ф. Гегеля в первую очередь выделяет следующее: «1) объек-
тивность рассмотрения (не примеры, не отступления, а
вещь сама в себе). 2) вся совокупность многоразличных отно-
шений этой вещи к другим. 3) развитие этой вещи
(respective явления), ее собственное движение, ее собственная
жизнь» (В. И. Ленин. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 202).
Методы
психологии
Психология, как и каждая наука, пользуется
целой системой различных частных методов, или
методик. Основными методами исследования в
психологии, как и в ряде других наук, являются наблюдение
и эксперимент. Каждый из этих общих методов научного исследо-
вания выступает в психологии в различных и более или менее специ-
фических формах; существуют разные виды и наблюдения и экспе-
римента. Наблюдение в психологии может быть самонаблюдением
или внешним наблюдением, обычно в отличие от самонаблюде-
ния именуемым объективным. Внешнее, так называемое объективное,
наблюдение может в свою очередь подразделяться на прямое и
косвенное. Точно так же существуют различные формы или виды
эксперимента. Разновидностью эксперимента является так назы-
ваемый естественный эксперимент, являющийся формой промежуточ-
ной между экспериментом и простым наблюдением.

46

Помимо этих основных методов, которые получают в психологии
специфическое выражение в соответствии с особенностями ее пред-
мета, в психологии пользуются рядом промежуточных и вспо-
могательных методик.
Ввиду роли, которую в методике психологического исследова-
ния играет генетический принцип, можно, далее, говорить о гене-
тическом принципе или методе психологического исследования.
Генетический метод в психологии, т. е. использование изучения
развития психики как средства для раскрытия общих психологи-
ческих закономерностей, — не сопоставляется с наблюдением и
экспериментом в одном ряду и не противопоставляется им, а необ-
ходимо на них опирается и строится на их основе, поскольку
установление генетических данных в свою очередь основывается
на наблюдении или эксперименте.
При использовании различных методов психологического ис-
следования необходимо считаться с особенностями изучаемой проб-
лемы. Так, например, при изучении ощущений вряд ли какой-либо
другой метод может быть так эффективен, как экспериментальный.
Но при изучении высших проявлений человеческой личности серьез-
но встает вопрос о возможности «экспериментировать» над челове-
ком.
Методика исследования всегда отражает ту или иную методоло-
гию. В соответствии с общими принципиальными установками нашей
психологии специфические черты должна носить и ее методика.
1. Психика, сознание изучается нами в единстве внутренних
и внешних проявлений. Взаимосвязь психики и поведения, сознания
и деятельности в ее конкретных, от ступени к ступени и от момента к
моменту изменяющихся формах является не только объектом, но и
средством психологического исследования, опорной базой всей мето-
дики.
В силу единства сознания и деятельности различие в психоло-
гической природе акта деятельности сказывается и во внешнем
его протекании. Поэтому всегда существует некоторое соотношение
между внешним протеканием процесса и его внутренней природой;
однако это отношение не всегда адекватно. Общая задача всех
методов объективного психологического исследования заключается в
том, чтобы адекватно выявить это отношение и, таким образом,
по внешнему протеканию акта определить его внутреннюю психоло-
гическую природу. Однако каждый отдельный, изолированно взятый
акт поведения допускает обычно различное психологическое истол-
кование. Внутреннее психологическое содержание действия раскры-
вается обычно не из изолированно взятого акта, не из отдельного
фрагмента, а из системы деятельности. Лишь учитывая деятель-
ность индивида, а не только какой-нибудь изолированный акт, и соот-
нося ее с теми конкретными условиями, в которых она совершается,
можно адекватно раскрыть то внутреннее психологическое содержа-
ние действий и поступков, которое может быть высказано и может

47

быть утаено в высказываниях человека, но обнаруживается в его
действиях.
Этот принцип объективного психологического исследования реа-
лизуется многообразными методическими средствами, зависящими
от особенностей предмета исследования.
2. Поскольку решение психофизической проблемы, из которого
исходит наша психология, утверждает единство, но не тожество
психического и физического, психологическое исследование, никак не
растворяясь в физиологическом и не сводясь к нему, однако необходи-
мо предполагает и часто включает физиологический анализ психоло-
гических (психофизических) процессов. Вряд ли, например, возмож-
но научное изучение эмоциональных процессов, не включающее
физиологического анализа входящих в их состав физиологических
компонентов. Психологическое исследование никак не может и в
этом отношении замкнуться в чисто имманентном — феноменоло-
гическом описании психических явлений, оторванном от изучения
их психофизиологических механизмов.
Неправильно было бы недооценивать значение физиологических
методик в психологическом исследовании. В частности, павловская
методика условных рефлексов является мощным средством анализа
чувствительности.
Однако физиологический анализ и, значит, физиологическая
методика в психологическом исследовании может играть лишь
вспомогательную роль и должна занимать в нем поэтому подчинен-
ное место.
Решающим вопросом при этом является, однако, не сто-
лько разграничение и подчинение одного из них другому, сколько
умение правильно их соотнести, так чтобы в конкретной практике
психофизического исследования они образовали подлинное единство.
Под этим углом зрения должна быть пересмотрена пронизанная
дуализмом постановка исследований в традиционной психофизио-
логии ощущения и движения и развернута целая система психо-
физических исследований, конкретно реализующих общий принцип
психофизического единства.
3. Поскольку материальные основы психики не сводятся к ее
органическим основам, поскольку образ мыслей людей определяет-
ся образом их жизни, их сознание — общественной практикой,
методика психологического исследования, идущего к психологиче-
скому познанию человека, отправляясь от его деятельности и ее
продуктов, должна опираться на социально-исторический анализ
деятельности человека. Лишь правильно определив подлинное обще-
ственное содержание и значение тех или иных поступков человека
и объективных результатов его деятельности, можно прийти к пра-
вильному их психологическому истолкованию. Психическое не
должно при этом социологизироваться, т. е. сводиться к социальному;
психологическое исследование должно поэтому сохранять свою спе-
цифичность и самостоятельность, не растворяясь, а лишь — где
это требуется — опираясь на предварительный социологический

48

анализ человеческой деятельности и ее продуктов в общественно-
исторических закономерностях их развития.
4. Целью психологического исследования должно быть раскрытие
специфических психологических закономерностей. Для этого необхо-
димо не оперирование одними лишь статистическими средними, а ана-
лиз конкретных индивидуальных случаев, потому что действитель-
ность конкретна и лишь ее конкретным анализом можно раскрыть
реальные зависимости. Принцип индивидуализации исследования
должен быть существеннейшим принципом нашей методики. Однако
задача теоретического психологического исследования заключается
не в жизнеописании отдельного индивида в его единичности, а в том,
чтобы от единичного перейти к всеобщему, от случайного к необ-
ходимому, от явлений к существенному в них. Для теоретического
психологического исследования изучение индивидуальных случаев
является поэтому не особой областью или объектом, но средством
познания. Через изучение индивидуальных случаев в их вариатив-
ности психологическое исследование должно идти к истинной своей
цели — к установлению все более общих и существенных закономер-
ностей. Установка на индивидуализацию исследования и на раск-
рытие реальных закономерностей должна быть поставлена в нашей
психологии во главу угла — в принципиальной противоположности
всем концепциям, для которых суть заключается в том, чтобы уста-
навливать стандарты, оперируя статистическими средними.
5. Психологические закономерности раскрываются в процессе
развития. Изучение развития психики является не только специаль-
ной областью, но и специфическим методом психологического иссле-
дования. Генетический принцип является существенным принципом
нашей методики. При этом суть дела заключается не в том, чтобы
проводить статистические срезы на различных этапах развития и
фиксировать различные уровни, а в том, чтобы сделать именно
переход с одного уровня на другой предметом исследования и вскрыть
таким образом динамику процессов и их движущие силы. В частно-
сти, при изучении психического развития в онтогенезе задача заклю-
чается не в том, чтобы зафиксировать посредством как бы момен-
тальных снимков различные, по существу абстрактные, уровни
умственного развития и отнести к ним различных детей, как бы
разнеся их по различным этажам и полкам, а в том, чтобы в ходе
самого исследования продвинуть детей с одного «уровня» на следую-
щий, высший, и проследить в реальном процессе развития его
существенные закономерности.
6. Поскольку продвижение детей с одного уровня или ступени
психического развития на другой совершается в процессе обучения,
генетический принцип в выше раскрытом его понимании требует
в качестве существенного своего развития и дополнения примени-
тельно к психологии ребенка, помимо индивидуализации, еще
«педагогизации» психологического исследования. Надо изучать
ребенка, обучая его. Но принцип педагогизации психологического

49

изучения ребенка означает не отказ от экспериментального исследо-
вания в пользу педагогической практики, а включение принципов
педагогической работы в самый эксперимент.
То положение, что надо изучать детей, обучая их, является
частным случаем более общего положения, согласно которому мы
познаем явления действительности, воздействуя на них (в частно-
сти, самое глубокое и конкретное познание людей достигается в про-
цессе их переделки). Это одно из основных положений нашей
общей методологии и теории познания. Оно может и должно получить
многообразное конкретное осуществление в методике психологиче-
ского исследования. Так при изучении патологических явлений
психики у больного индивида терапевтическое воздействие дает
возможность не только выправить, но и глубже познать их.
Таким образом, в самой методике, в «практике» исследования
закладывается единство, связь между теорией и практикой, между
научным познанием психических явлений и реальным практическим
воздействием на них.
7. В рамках нашей общей концепции новый смысл и характер
может приобрести использование в методике психологического ис-
следования продуктов деятельности, поскольку в них материали-
зуется сознательная деятельность человека (изучение продуктов
умственной деятельности и творчества в исследовании мышления,
воображения). Психологическое исследование никак не должно при
этом основываться на механической регистрации голой результа-
тивности деятельности и пытаться устанавливать в ней и навсегда
фиксировать стандартные показатели психического состояния.
Один и тот же внешний результат может иметь самое различное
психологическое содержание в зависимости от того, в какой конкрет-
ной ситуации он имел место. Поэтому раскрытие психологического
содержания результатов каждого объективного исследования, исхо-
дящего из внешних данных, его расшифровка и правильная интер-
претация требуют обязательного учета, а значит, и изучения конк-
ретной личности в конкретной ситуации. Это положение должно
стать одним из основных в методике нашего психологического ис-
следования, особенно при изучении высших, наиболее сложных
проявлений личности, — в противоположность обезличению, по
большей части господствующему в методике зарубежной пси-
хологической науки.
Поскольку при этом личность и ситуация в их конкретной реаль-
ности выходят за пределы только психологических явлений, пси-
хологическое исследование, не утрачивая своего характера и спе-
цифичности своего объекта, требует тщательного учета целого
ряда моментов, выходящих за пределы чисто психологического.
Наблюдение
Наблюдение в психологии выступает в двух основ-
ных формах — как самонаблюдение, или интро-
спекция, и как внешнее, или так называемое объективное, наблюде-
ние.

50

Традиционная, интроспективная психология считала самонаблю-
дение, или интроспекцию, единственным или во всяком случае основ-
ным методом психологии. Это было реализацией в методах ис-
следования той общей позиции, согласно которой психика прев-
ращалась в замкнутый в себе внутренний мир.
Объективная, поведенческая психология вовсе отвергла само-
наблюдение и признала единственным методом психологии «объек-
тивное» наблюдение внешнего «поведения». Это была лишь из-
нанка той же дуалистической, картезианской позиции, которая
метафизически рассекла мир на две друг для друга внешние сферы —
духовную и материальную.
Мы исходим из единства внешнего и внутреннего. Поэтому для
нас по-новому решается вопрос как о самонаблюдении, так и о
наблюдении. На основе единства психического и физического,
внутреннего и внешнего, к которому приходит наше решение пси-
хофизической проблемы, раскрывается единство самонаблюдения
и внешнего, так называемого «объективного», наблюдения. Речь
для нас идет не о совместном применении наблюдения как двух
разнородных, внешне друг друга дополняющих методов, а об их
единстве и взаимопереходе друг в друга.
Самонаблюдение. Самонаблюдение, или интроспекция, т. е. наб-
людение за собственными внутренними психическими процессами,
неотрывно от наблюдения за их внешними проявлениями. Познание
собственной психики самонаблюдением, или интроспекцией, всегда
осуществляется в той или иной мере опосредованно через наблюде-
ние внешней деятельности. Таким образом, совершенно отпадает
возможность превращать самонаблюдение — как того хочет ради-
кальный идеализм — в самодовлеющий, в единственный или основ-
ной метод психологического познания. Вместе с тем, так как реа-
льный процесс самонаблюдения в действительности является лишь
одной стороной наблюдения также и внешнего, а не только внут-
реннего, интроспективного, так что показания самонаблюдения могут
быть проверены данными внешнего наблюдения, — отпадают и
все основания для того, чтобы пытаться, как хотела поведенческая
психология, вовсе отрицать самонаблюдение.
В ряде случаев, например при изучении ощущений, восприятия,
мышления, так называемое самонаблюдение (посредством которого
мы раскрываем содержание наших психических процессов) и так
называемое объективное наблюдение (посредством которого мы
познаем явления объективной действительности, в них отражаю-
щиеся) представляют собственно два различных направления в ана-
лизе или истолковании одних и тех же исходных данных. В одном
случае мы от показаний нашего сознания, отражающих объек-
тивную действительность, идем к раскрытию тех психических про-
цессов, которые привели к такому, а не к иному ее отражению;
в другом — от этих показаний сознания, отражающих объективную

51

действительность, мы переходим к раскрытию свойств этой дейст-
вительности.
В единстве внешнего и внутреннего, объективного и субъективного
основным, определяющим для нас является объективное. Поэтому
исходя из нашего понимания сознания, мы не сможем признать
самонаблюдение ни единственным, ни основным методом психо-
логии. Основными методами психологического изучения являются
методы объективного исследования.
Признание самонаблюдения основным методом психологии зало-
жено в том понимании психологии, которое установилось со времени
Р. Декарта и Дж. Локка. Имея длинную историю и множество при-
верженцев, признающих его единственным специфически психоло-
гическим методом, самонаблюдение имело и много непримиримых
противников.
Возражения, которые выдвигались против самонаблюдения, были двоякого
порядка: одни утверждали невозможность самонаблюдения; другие отмечали труд-
ности, с которыми оно сопряжено, и его ненадежность.
Первую точку зрения особенно резко сформулировал родоначальник философ-
ского позитивизма О. Конт. Он говорил, что попытка превратить самонаблюдение
в метод психологического познания — это «попытка глаза увидеть самого себя»
или глупая попытка человека выглянуть в окно, чтобы посмотреть, как сам он прохо-
дит мимо по улице. Человек либо действительно что-либо переживает, либо он
наблюдает; в первом случае некому наблюдать, поскольку субъект поглощен пере-
живанием; во втором случае нечего наблюдать, поскольку субъект, установившись
на наблюдение, ничего не переживает. Самонаблюдение невозможно, потому что
невозможно самораздвоение субъекта на субъект и объект познания.
Как все аргументы, которые доказывают слишком много, и этот довод ничего
не доказывает. Он признает несуществующее метафизическое единство субъекта
и пытается отрицать бесспорный факт самонаблюдения, которое, как всякое действи-
тельное явление, возникает при известных условиях, развивается и при опреде-
ленных условиях исчезает. Мы можем констатировать невозможность интроспекции
при некоторых специальных условиях (например, при сильных аффектах) или
слабое ее развитие у маленьких детей, но не отрицать самонаблюдение вовсе. Отрицать
существование самонаблюдения, — значит, доводя мысль до конца, отрицать осоз-
нанность переживания и в конечном счете отрицать сознание. Подлежать сомнению
может не существование самонаблюдения, а значение его как метода научного
познания.
Мыслители, которые отмечали трудность и ненадежность самонаблюдения,
выдвигали главным образом два соображения: 1) самонаблюдение не столько ин-
троспекция, сколько ретроспекция, не столько непосредственное восприятие,
сколько восстановление ранее воспринятого, потому что невозможно одновременное
сосуществование процесса наблюдаемого с процессом его наблюдения; 2) в самона-
блюдении объект наблюдения независим от самого наблюдения: наблюдая явление
сознания, мы его изменяем, и поэтому не исключена возможность того, что мы делаем
мнимое открытие того, что сами внесли туда.
Эти трудности реальны, но не непреодолимы. Вопрос о возможности их прео-
доления при самонаблюдении требует уяснения природы самонаблюдения, или
интроспекции.
Задача интроспекции в понимании интроспективной психологии
заключается в том, чтобы посредством специального анализа вычле-
нить из всех связей предметного внешнего мира явления сознания

52

как непосредственные переживания. Очень распространенная в
современной психологии точка зрения, согласно которой так по-
нятая интроспекция принимается как один из методов психологии,
с тем что к ней присоединяется объективное наблюдение, простое
или экспериментальное, которое должно ее дополнить и проверить, —
никуда не годный компромисс. Если бы интроспекция относилась
к миру внутреннему вне связи его с внешним миром, а объективное
наблюдение — к данным внешнего мира, если бы у них, таким обра-
зом, были разнородные и внутренне не связанные объекты, данные
объективного наблюдения не могли бы служить для проверки пока-
заний самонаблюдения. Внешнее объединение двух принципиально
разнородных методов так же неудовлетворительно разрешает проб-
лему метода, как неудовлетворительно разрешает проблему пред-
мета психологии механическое объединение субъективно-идеали-
стического понимания сознания с механистическим «объективным»
пониманием поведения.
Но отрицание самонаблюдения в понимании идеалистической
психологии не означает, что данные самонаблюдения вовсе не могут
быть использованы в психологии и что самое понимание самонаб-
людения не может быть перестроено на основе не тожества, а под-
линного единства субъективного и объективного.
Очевидно, что некоторые данные сознания фактически всегда
используются в физических науках в каждом исследовании внешнего
мира. Показания чувств о звуке, цвете, теплоте или тяжести пред-
метов служат отправным пунктом для исследования физических
свойств вещей. Эти же данные могут послужить и исходной точкой
для заключений о психическом процессе восприятия. Никто не оспа-
ривает использования этих данных в физических и социальных
науках. Без этого отправного пункта чувственного опыта никакое
знание и никакая наука не были бы возможны. Равным образом дол-
жно быть возможно и использование показаний сознания о пережи-
ваниях субъекта, в которых отражаются свойства внешнего мира
(т. е. не только тогда, когда он говорит «этот предмет теплее того»,
но и тогда, когда он утверждает, что ему сейчас теплее, чем было
раньше). Но в таком случае спрашивается далее: почему показания
сознания могут быть использованы в отношении восприятия челове-
ка и не могут быть использованы для познания его представлений,
мыслей или чувств?
Сторонники так называемого метода словесного отчета склонны
признать правомерность использования показаний сознания в
первом случае и неправомерность их использования во втором.
Они исходят при этом из следующего: показания первого типа,
поскольку они относятся к предметам внешнего мира, допускают
объективную проверку; вторые, относясь к переживаниям субъекта,
такой проверки не допускают. Однако этот довод падает, поскольку
психические процессы не протекают в замкнутом внутреннем мире,
к которому принципиально закрыт был бы доступ извне; те же

53

самые психические процессы могут стать доступными и для объек-
тивного исследования, исходящего из данных поведения. В связи
с данными объективного исследования данные самонаблюдения
могут быть использованы в научном изучении психики как источник
первичной информации, требующий проверки объективными пока-
зателями и допускающий ее. Лишь искусственный, неправомерный
отрыв данных «внутреннего опыта» от опыта внешнего, от объектив-
ных данных, превращает показания самонаблюдения в нечто недо-
ступное объективному контролю и делает самонаблюдение вовсе
неприемлемым в науке.
В действительности самонаблюдение имеет для психологического
познания определенное значение, ввиду того что между сознанием
человека и его деятельностью есть единство, но нет тожества, и
внутри единства между ними обычно имеются значительные рас-
хождения и противоречия. Однако сохранить интроспекцию как
метод в психологии можно, только изменив понимание самой сущно-
сти его. Основа для такого преобразования метода самонаблюде-
ния заложена в данном выше понимании сознания.
В показаниях самонаблюдения, которые представляются субъек-
ту непосредственными данными сознания, всегда имеются опосре-
дования, которые в них лишь не раскрыты. Каждое мое утверждение
о собственном переживании заключает в себе соотнесение его с
объективным миром. Эта предметная отнесенность факта осознания
вычленяет его из туманности «чистого» переживания и определяет
осознание как психологический факт. Объективная проверка непос-
редственных данных самонаблюдения совершается через посред-
ство этого отношения к внешнему предметному миру, которое опре-
деляет внутреннюю природу явления сознания. В силу этого не
только другие, но и я сам, для того чтобы проверить показания
моего самонаблюдения, должен обратиться к их реализации в объек-
тивном акте. Объективное наблюдение поэтому не добавляет извне
к самонаблюдению совершенно разнородные данные. Психология
не строится двумя совершенно разнородными методами. Данные
внутреннего и внешнего наблюдения взаимосвязаны и взаимообус-
ловлены.
Подлинное осознание собственного переживания совершается
посредством акта, направленного не прямо на него, а на ту или иную
задачу, которая осуществляется исходящим от него действием.
Разрешая ее, субъект в соответствующем действии — внешнем или
внутреннем — раскрывает себя. В ходе психологического исследо-
вания, желая из показаний испытуемого извлечь данные для реше-
ния той или иной психологической проблемы, экспериментатору надо
поэтому направлять своими вопросами испытуемого не на то, чтобы
он сообщал, каким ему представляется то, что он делает и пережи-
вает, а на то, чтобы он по заданию экспериментатора совершал
соответствующее действие и таким образом обнаруживал сплошь и
рядом им самим не осознанные закономерности, согласно которым

54

в действительности объективно протекают соответствующие процес-
сы.
Короче говоря, если под интроспекцией, или самонаблюдением,
разуметь такое погружение во внутреннее, которое вовсе изолировало
бы и оторвало внутреннее, психическое от внешнего, объективного,
материального, то самонаблюдение, или интроспекция, в этом смысле
не может дать никакого психологического познания. Она уничтожит
самое себя и свой объект. Если же под самонаблюдением разуметь
наблюдение самого себя, собственной психики, то оно само включает
единство и взаимосвязь внутреннего и внешнего наблюдения, внут-
ренних и внешних данных. Самонаблюдение может быть лишь фа-
зой, моментом, стороной исследования, которое при попытке прове-
рить его данные само неизбежно переходит в объективное наблюде-
ние. Наблюдение, исследование и в психологии должно вестись в
основном объективными методами.
Объективное наблюдение. Новый специфический характер прио-
бретает в нашей психологии и внешнее, так называемое объективное,
наблюдение. И оно должно исходить из единства внутреннего и
внешнего, субъективного и объективного. Наблюдая внешнее проте-
кание действий человека, мы изучаем не внешнее поведение само по
себе, как если бы оно было дано в отрыве от внутреннего психическо-
го содержания деятельности, а именно это внутреннее психическое
содержание, которое должно раскрыть наблюдение. Таким образом,
во внешнем, так называемом объективном, наблюдении внешняя
сторона деятельности является лишь исходным материалом наблюде-
ния, а подлинным его предметом служит ее внутреннее психическое
содержание. В этом основная принципиальная установка наблюдения
в нашей психологии в отличие от поведенческой психологии, которая
делала именно внешнюю сторону единственным предметом пси-
хологического наблюдения.
Так называемое объективное, т. е. внешнее, наблюдение — самый
простой и наиболее распространенный из всех объективных методов
исследования. Он широко применяется в психологии, так же как
и в других науках.
Научное наблюдение непосредственно соприкасается с обыкно-
венным житейским наблюдением и восприятием. Необходимо по-
этому прежде всего установить основные общие условия, которым
вообще должно удовлетворять наблюдение, для того чтобы поднять-
ся над уровнем случайных житейских наблюдений и стать научным
методом.
Первое основное требование — это наличие четкой целевой
установки. Ясно осознанная цель должна руководить наблюдателем,
давая ему правильную установку на предмет наблюдения. В соответ-
ствии с целью должен быть определен план наблюдения, зафик-
сированный в схеме. Плановость и систематичность наблюдения
составляют самую существенную черту его как научного метода.
Они должны исключить элемент случайности, свойственный житей-

55

скому наблюдению, и создать хотя бы минимальное единообразие
условий наблюдения. При отсутствии единообразного плана наблю-
дения производятся каждый раз из колеблющихся, изменяющихся
установок, изменения которых невозможно учесть. Поэтому остается
неизвестным, за счет чего должны быть отнесены установленные
изменения в наблюдениях — за счет ли не поддающихся учету
изменений в условиях, при которых проводилось наблюдение, или
за счет самих наблюдаемых явлений. Объективность наблюдения
зависит прежде всего от его плановости и систематичности.
Если наблюдение должно исходить из четко осознанной цели,
определяющей правильную установку на соответствующий предмет
наблюдения, то оно должно приобрести избирательный характер.
Это требование избирательности находится как будто в противо-
речии с другим требованием, обычно предъявляемым к объективному
наблюдению, — с требованием полноты или даже фотографичности
наблюдения. Однако это противоречие кажущееся: лишь при выпол-
нении первого условия и на его основе возможным оказывается вы-
полнить и второе. Наблюдать все вообще в силу безграничного
многообразия существующего совершенно невозможно. Всякое наб-
людение поэтому неизбежно носит избирательный, или выборочный,
частичный характер. Отбор материала осуществляется не стихийно
и потому случайно, а сознательно, значит планово. Лишь при этом
условии оказывается возможной относительная полнота наблюдения
внутри созданных таким образом рамок.
Требование фотографичности, которое технически стали осуще-
ствлять в психологии путем использования не только фотографии,
но и кинематографа, должно означать не только, а иногда не столько
требование полноты, сколько требование объективности наблюде-
ния, т. е. фиксации фактического материала независимо от объек-
тивного его истолкования. При этом надо учесть, что хотя и следует
различать факты и их более или менее субъективное истолкование,
но нельзя описание фактов и их истолкование друг от друга оторвать.
Наблюдение становиться методом научного познания лишь посто-
льку, поскольку оно не ограничивается простой регистрацией фактов,
а переходит к формулировке гипотез, с тем чтобы проверить их на но-
вых наблюдениях и, отмечая исключения, уточнить первоначальные
гипотезы или заменить их новыми. Такой организацией наблюдения
объясняется тот факт, что некоторые науки без эксперимента смогли
достичь большого совершенства и так полно выявить свои законы,
как, например, социальные науки в исследованиях К. Маркса и как
астрономия. Действительно, научно плодотворным объективное
наблюдение становится постольку, поскольку оно связано с устано-
влением и проверкой гипотез. Таким образом, фактический мате-
риал и его истолкование, не смешиваясь, объединяются теснейшим
образом. Отделение субъективного истолкования от объективного и
выключение субъективного производится в самом процессе наблюде-
ния, соединенного с постановкой и проверкой гипотез.

56

При этом весь процесс познания движим внутренними противоре-
чиями, единством и борьбой между различными его сторонами.—
между регистрацией фактов и их теоретическим истолкованием.
Исследование всегда исходит из какого-то понимания и является
истолкованием изучаемого. Исходя из определенного понимания, оно,
однако, обычно рано или поздно вскрывает факты, разрушающие
или видоизменяющие старое, исходное понимание, которое привело
к их раскрытию, и ведет к новому; а новое понимание ориентирует
исследование на новые факты, и т. д.
Лишь учтя эти общие методические соображения, относящиеся
к методу наблюдения вообще, можно разрешить основную принци-
пиальную трудность, с которой связано объективное наблюдение
специально в психологии. Как можно посредством объективного,
внешнего наблюдения изучать психические, внутренние процессы?
Что собственно является предметом объективного психологического
наблюдения?
Сторонники объективной поведенческой психологии отвечают:
только внешние реакции, различные движения, жесты и ничего
больше, потому что только они — объективные факты. Но наблю-
дение, которое ограничилось бы внешними реакциями, могло бы
быть объективным, но оно не было бы психологическим. Описание
поведения, которое может представлять какой-либо интерес в пси-
хологическом плане, всегда должно содержать в себе психологиче-
ское истолкование. Недаром даже сугубо объективные описания
такого крайнего представителя бихевиоризма, как Дж. Б. Уотсон,
испещрены выражениями, заключающими психологическое содер-
жание, как-то: «ребенок стремился достать игрушку», или «он избе-
гал прикосновения» и пр.
В действительности объективное наблюдение в психологии нап-
равлено не на реакции, не на внешние действия сами по себе, а на
их психологическое содержание. При этом приходится считаться
с тем, что внешний акт непосредственно не тожествен с внутрен-
ней операцией и потому неоднозначно ее определяет. Поэтому точка
зрения тех психологов, которые считают, что психологическое содер-
жание интуитивно, т. е. непосредственно, дано во внешнем объек-
тивном наблюдении чисто описательного типа, в конечном счете так
же несостоятельна, как и точка зрения тех, которые считают психоло-
гическое содержание вообще недоступным для объективного наб-
людения.
Психологическое истолкование внешних данных (движений и
прочее) (...) должно быть найдено на основе гипотез, которые не
могут и не должны быть устранены в процессе объективного психо-
логического наблюдения, но которые могут и должны быть в нем
проверены. Судьба этих психологических истолкований решается в
зависимости от того, приводит ли данное психологическое истол-
кование к раскрытию закономерных связей психических явлений,
т. е. переходит ли описание в объяснение.

57

Описание явлений на основе наблюдения правильно, если заклю-
ченное в нем психологическое понимание внутренней психологиче-
ской стороны внешнего акта дает закономерное объяснение его
внешнего протекания в различных условиях.
Основное преимущество метода объективного наблюдения заклю-
чается в том, что он дает возможность изучать психические процессы
в естественных условиях; в частности, ребенка можно наблюдать в
условиях обучения в школе. Однако при изучении явлений, в которых
отношение между внешней стороной поведения и его внутренним
психологическим содержанием более или менее сложно, объектив-
ное наблюдение, сохраняя свое значение, по большей части должно
дополняться другими методами исследования. При этом всегда
существенно сохранять в поле зрения конкретного испытуемого,
живого ребенка, подлежащего изучению.
Широко пользуется объективным наблюдением, в частности, психология ребен-
ка. Значительное количество записей, дневников зафиксировало обширный материал
по психологии раннего детства.
Дневники велись частично и неспециалистами. Таковы главным образом дневники
матерей (см. дневники А. Павловой, В. А. Рыбниковой-Шиловой, Э. Стачинской)
Как на классический образец применения объективного наблюдения к психологи-
ческим проблемам можно в качестве примера указать на изучение выразительных
движений в известном труде Ч. Дарвина «О выражении ощущений...»2
Экспериментальный
метод
Основные особенности эксперимента, обусловли-
вающие его силу, заключаются в следующем. 1) В
эксперименте исследователь сам вызывает изу-
чаемое им явление, вместо того чтобы ждать, как при объективном
наблюдении, пока случайный поток явлений доставит ему возмож-
ность его наблюдать. 2) Имея возможность вызывать изучаемое
явление, экспериментатор может варьировать, изменять условия, при
которых протекает явление, вместо того чтобы, как при простом
наблюдении, брать их такими, какими ему их доставляет случай.
3) Изолируя отдельные условия и изменяя одно из них при сохране-
нии неизменными остальных, эксперимент тем самым выявляет значе-
ние отдельных условий и устанавливает закономерные связи, опреде-
ляющие изучаемый им процесс. Эксперимент, таким образом, очень
мощное методическое средство для выявления закономерностей.
4) Выявляя закономерные связи между явлениями, экспериментатор
может варьировать не только сами условия в смысле их наличия или
отсутствия, но и их количественные соотношения. В результате экспе-
римента устанавливаются допускающие математическую форму-
лировку количественные закономерности. В основном именно благо-
даря эксперименту естествознание пришло к открытию законов при-
роды.
1 Павлова А. Дневник матери. М., 1924; Рыбникова-Шило-
ва В. А. Мой дневник: Записи о развитии ребенка от рож-
дения до 3, 5 лет: В 2 ч. Орел, 1923; Стачинская Э. Дневник
матери. М., 1924.
2 Дарвин Ч. О выражении ощущений у человека и животных//
Собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 1927. Т. 2. Кн. 2.

58

Основная задача психологического эксперимента заключается
в том, чтобы сделать доступными для объективного внешнего наблю-
дения существенные особенности внутреннего психического процесса.
Для этого нужно, варьируя условия протекания внешней деятель-
ности, найти ситуацию, при которой внешнее протекание акта адек-
ватно отражало бы его внутреннее психологическое содержание. За-
дача экспериментального варьирования условий при психологичес-
ком эксперименте заключается прежде всего в том, чтобы вскрыть
правильность одной-единственной психологической интерпретации
действия или поступка, исключив возможность всех остальных.
Первоначальный вундтовский эксперимент был экспериментом
психофизиологическим. Он заключался по существу в регистрации
физиологических реакций, сопутствующих психическим процессам,
которая сопровождалась самонаблюдением.
Вундтовский эксперимент был целиком построен на дуалистичес-
кой теории внешнего параллелизма психического и физиологического.
Эти методические принципы легли в основу экспериментальной мето-
дики и определили первые шаги экспериментальной психологии.
Но экспериментальная методика стала скоро прокладывать себе
и несколько иные пути. Существенный этап составили в этом отноше-
нии исследования Г. Эббингауза о памяти (см. главу о памяти).
Вместо того чтобы изучать исключительно соотношение между физи-
ческими раздражителями, физиологическими процессами и со-
путствующими им явлениями сознания, Эббингауз направил экспе-
римент на изучение протекания самого психологического процесса
в определенных объективных условиях.
Возникший в пограничной области психофизики и психофизио-
логии эксперимент в психологии в дальнейшем стал продвигаться
от элементарных процессов ощущения к высшим психическим процес-
сам; с этим продвижением в иные области связано было и изменение
самого характера эксперимента. От изучения соотношения отдельно-
го физического раздражителя или физиологического раздражителя
и соответствующего ему психического процесса он пришел к изуче-
нию закономерностей протекания самих психических процессов в
определенных объективных условиях. Из внешней причины физи-
ческие факты стали условиями психического процесса. Эксперимент
перешел на изучение его внутренних закономерностей.
С тех пор и главным образом за последние годы эксперимент полу-
чил очень многообразные формы и широкое применение в самых раз-
личных областях психологии — в психологии животных, в общей
ПСИХОЛОГИИ и в психологии ребенка. При этом некоторые из новейших
экспериментов отличаются большой строгостью методики; по просто-
те, изяществу и точности результатов они иногда не уступают лучшим
образцам, созданным такими зрелыми экспериментальными науками,
как, например, физика.
Ряд глав современной психологии может уже опереться на
точные экспериментальные данные. Особенно богата ими современ-
ная психология восприятия.

59

Против лабораторного эксперимента выдвигались три соображе-
ния. Указывалось: 1) на искусственность эксперимента, 2) на анали-
тичность и абстрактность эксперимента и 3) на осложняющую роль
воздействия экспериментатора. .
Искусственность эксперимента или его отдаленность от жизни
обусловлена не тем, что в эксперименте выключаются некоторые ос-
ложняющие условия, встречающиеся в жизненных ситуациях. Ис-
кусственным эксперимент становится, лишь поскольку в нем выпада-
ют существенные для изучаемого явления условия. Так, эксперимен-
ты Г. Эббингауза с бессмысленным материалом являются искусст-
венными, поскольку они не учитывают смысловых связей, между тем
как в большинстве случаев эти связи играют существенную роль
в работе памяти. Если бы теория памяти Эббингауза по существу
была правильной, т. е. если бы лишь механические повторения, чисто
ассоциативные связи определяли воспроизведение, эксперименты
Эббингауза не были бы искусственными. Сущность эксперимента
в отличие от простого наблюдения определяется не искусственностью
условий, в которых он производится, а наличием воздействия экспе-
риментатора на подлежащий изучению процесс. Поэтому искусст-
венность традиционного лабораторного эксперимента нужно пре-
одолевать прежде всего внутри экспериментального метода.
Известная аналитичность и абстрактность была в значительной
мере свойственна лабораторному эксперименту. Эксперимент обычно
берет изучаемый им процесс изолированно, внутри одной определен-
ной системы условий. Раскрытие взаимосвязи различных функций
и изменения в процессе развития законов протекания психичес-
ких процессов требуют дополнительных методических средств. Их
доставляют главным образом генетический и патологический методы.
Далее, эксперимент в психологии проводится обычно в условиях,
далеких от тех, в которых протекает практическая деятельность че-
ловека. Так как закономерности, которые вскрывал эксперимент,
были очень общего, абстрактного характера, то они не давали воз-
можности непосредственных выводов для организации челове-
ческой деятельности в производственном труде или педагогическом
процессе. Попытка приложения этих абстрактных закономерностей к
практике превращалась часто в механическое перенесение результа-
тов, полученных в одних условиях, на другие, нередко совершенно
разнородные. Эта абстрактность психологического эксперимента
заставила искать новых методических приемов для решения практи-
ческих задач.
Очень сложным и существенным является вопрос о влиянии воз-
действия экспериментатора на испытуемого. Для преодоления возни-
кающих в связи с этим трудностей иногда стремятся устранить непос-
редственное воздействие экспериментатора и построить эксперимент
так, чтобы самая ситуация, а не непосредственное вмешательство
экспериментатора (инструкция и т. п.) вызывала у испытуемого под-
лежащие исследованию акты. Однако, поскольку эксперимент по

60

самому существу своему всегда включает непосредственное либо
опосредованное воздействие экспериментатора, то вопрос заключа-
ется не столько в том, чтобы устранить это воздействие, сколько
в том, чтобы правильно учесть и организовать его.
При оценке и истолковании результатов эксперимента необходимо
специально выявить и учесть отношение испытуемого к эксперимен-
тальному заданию и к экспериментатору. Это необходимо, потому что
поведение испытуемого в эксперименте — это не автоматическая ре-
акция, а конкретное проявление личности, которая устанавливает
свое отношение к окружающему. Это отношение сказывается на ее
поведении и в экспериментальной ситуации.
Пользуясь экспериментом в психологии, никогда нельзя забывать
того, что всякое вмешательство экспериментатора, в целях изучения
психических явлений, вместе с тем неизбежно оказывается и средст-
вом полезного или вредного воздействия на изучаемую личность.
Особое значение это положение приобретает при изучении психоло-
гии ребенка. Оно накладывает ограничение на использование экспе-
римента, с которым нельзя не считаться. Необходимо также иметь
в виду, что данные, полученные в экспериментальной ситуации, могут
быть правильно истолкованы, только взятые в соотношении с усло-
виями, в которых они получены. Поэтому, чтобы правильно интер-
претировать результаты психологического эксперимента, необходимо
сопоставить условия эксперимента с предэкспериментальной ситуа-
цией и с условиями всего пути развития данного человека и интерпре-
тировать непосредственные данные эксперимента применительно
к ним.
Учитывая все это, необходимо: 1) преобразовать эксперимент
изнутри, чтобы преодолеть искусственность традиционного экспери-
мента; 2) дополнить эксперимент другими методическими средствами.
Для разрешения тех же задач: 3) вводятся методические варианты,
являющиеся промежуточными формами между экспериментом и
наблюдением, и другие вспомогательные методы.
Своеобразным вариантом эксперимента, представляющим как бы
промежуточную форму между наблюдением и экспериментом, явля-
ется метод так называемого естественного эксперимента, предло-
женный А. Ф. Лазурским.
Его основная тенденция сочетать экспериментальность исследова-
ния с естественностью условий — весьма ценна и значима. Конкрет-
но эта тенденция у Лазурского в его методике естественного экспери-
мента реализуется следующим образом: при методе естественного
эксперимента экспериментальному воздействию подвергаются усло-
вия, в которых протекает изучаемая деятельность, самая же деятель-
ность испытуемого наблюдается в ее естественном протекании.
Например, предварительным анализом обнаруживается значи-
мость различных предметов школьного обучения, их влияние на про-
явление тех или иных психических процессов ребенка, которые затем
изучаются в естественных условиях школьной работы по данному

61

предмету. Или предварительно устанавливается, в какой игре осо-
бенно ярко проявляется та или иная черта характера; затем в целях
изучения проявлений этой черты у различных детей они вовлекаются
в данную игру. В процессе этой игры исследователь наблюдает их
деятельность в естественных условиях. Вместо того чтобы переводить
изучаемые явления в лабораторные условия, стараются учесть вли-
яние и подобрать естественные условия, соответствующие целям
исследования. В этих соответственно подобранных условиях подле-
жащие изучению процессы наблюдаются в их естественном протека-
нии, без всякого вмешательства со стороны экспериментатора.
Мы вводим в наши исследования по психологии ребенка другой
вариант естественного эксперимента. А. Ф. Лазурский избегал не-
посредственного воздействия на ребенка в интересах «естествен-
ности». Но в действительности ребенок развивается в условиях воспи-
тания и обучения, т. е. определенным образом организованного
воздействия на него. Соблюдение естественных условий развития поэ-
тому никак не требует устранения всякого воздействия вообще. Воз-
действие, построенное по типу педагогического процесса, вполне
естественно. Мы и вводим его в эксперимент, реализуя таким образом
новый вариант «естественного» эксперимента, который должен, по
нашему мнению, занять центральное место в методике психолого-
педагогического исследования ребенка.
Мы изучаем ребенка, обучая его. Мы не отказываемся для этого
от экспериментирования в пользу наблюдения за педагогическим
процессом, а вводим элементы педагогического воздействия в самый
эксперимент, строя изучение по типу экспериментального урока.
Обучая ребенка, мы стремимся не зафиксировать стадию или уровень,
на котором находится ребенок, а помочь ему продвинуться с этой ста-
дии на следующую высшую стадию. В этом продвижении мы изучаем
закономерности развития детской психики (см. сб. «Ученые записки
кафедры психологии Гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена». Т. 18, 34 и
35). <...>
Система основных психологических методов, в совокупности своей
позволяющие психологии разрешать все стоящие перед нею задачи,
развернута в своих основных звеньях. В этой ориентировочной харак-
теристике методов даны, конечно, лишь общие рамки. Каждый
метод, чтобы стать действительным средством научного исследова-
ния, должен явиться сначала результатом исследования. Он не
форма, извне накладываемая на материал, не внешний только техни-
ческий прием. Он предполагает знание реальных зависимостей: в
физике — физических, в психологии — психологических.
Рефлексологический метод в физиологии, который служит сред-
ством физиологического исследования, был построен на предвари-
тельном открытии и изучении рефлексов; он и результат и средство
изучения закономерностей рефлекторной деятельности — сначала
результат и лишь затем средство; точно так же ассоциативный экспе-
римент опирается на учение об ассоциациях. Поэтому каждая психо-

62

логическая дисциплина имеет свою методику, отличную от методики
других; методы психологии животных отличны от методов психологии
человека: отпадает самонаблюдение, и преобразуются другие методы.
И каждая отдельная проблема имеет свою специальную методику,
предназначенную для ее изучения. В связи с определением предмета
психологии здесь намечены только основные виды методов и общие
принципы их построения.
Глава III
История психологии
История развития западной психологии
Психология и очень старая, и совсем еще молодая наука. Она
имеет за собой тысячелетнее прошлое, и тем не менее она вся еще
в будущем. Ее существование как самостоятельной научной дис-
циплины исчисляется лишь десятилетиями; но ее основная пробле-
матика занимает философскую мысль с тех пор, как существует
философия. Годам экспериментального исследования предшество-
вали столетия философских размышлений, с одной стороны, и тыся-
челетия практического познания психологии людей — с другой. (...)
Психология
в XVII—XVIII вв.
и первой
половине XIX в.
Новая эпоха как в философской, так и психоло-
гической мысли начинается с развитием в XVII в.
материалистического естествознания.
Если для каждого этапа исторического разви-
тия можно вскрыть преемственные связи, соединя-
ющие его как с прошлым, так и с будущим, то некоторые периоды,
сохраняя эти преемственные связи, все же выступают как поворотные
пункты, с которых начинается новая эпоха; эти периоды связаны
с будущим теснее, чем с прошлым. Таким периодом для философской
и психологической мысли было время великих рационалистов (Р. Де-
карт, Б. Спиноза) и великих эмпириков (Ф. Бэкон, Т. Гоббс), которые
порывают с традициями богословской «науки» и закладывают
методологические основы современного научного знания.
Особое место в истории психологии принадлежит среди них
Р. Декарту, идеи которого оказали особенно большое влияние
на ее дальнейшие судьбы. От Декарта ведут свое начало важнейшие
тенденции, раскрывающиеся в дальнейшем развитии психологии.
Декарт вводит одновременно два понятия: понятие рефлекса — с од-
ной стороны, современное интроспективное понятие сознания — с
другой. Каждое из этих понятий отражает одну из вступающих за-
тем в антагонизм тенденций, которые сочетаются в системе Декарта.
Один из основоположников механистического естествознания,
объясняющий всю природу движением протяженных тел под воздей-
ствием внешнего механистического толчка, Декарт стремится распро-

63

странить этот же механический идеал на объяснение жизни организ-
ма. В этих целях он вводит в науку понятие рефлекса, которому суж-
дено было сыграть такую большую роль в современной физиологии
нервной деятельности. Исходя из этих же тенденций, подходит Де-
карт к изучению аффектов — явлений, которые он считает непосред-
ственно связанными с телесными воздействиями. Так же как затем
Б. Спиноза, который с несколько иных философских позиций тоже
подошел к этой излюбленной философско-психологической проблеме
XVII в., посвятив ей значительную часть своей «Этики», Декарт стре-
мится подойти к изучению страстей, отбрасывая религиозно-мораль-
ные представления и предрассудки,— так, как подходят к изучению
материальных природных явлений или геометрических тел. Этим
Декарт закладывает основы механистического натуралистического
направления в психологии.
Но вместе с тем Декарт резко противопоставляет в заостренном
дуализме душу и тело. Он признает существование двух различных
субстанций: материя — субстанция протяженная (и не мыслящая)
и душа — субстанция мыслящая (и не протяженная). Они опреде-
ляются разнородными атрибутами и противостоят друг другу как
независимые субстанции. Этот разрыв души и тела, психического
и физического, становится в дальнейшем камнем преткновения и
сложнейшей проблемой философской мысли. Центральное место зай-
мет эта психофизическая проблема у Б. Спинозы, который попы-
тается снова объединить мышление и протяжение как два атрибута
единой субстанции, признав соответствие «порядка и связи идей»—
«порядку и связи вещей», а душу идеей тела.
Заостренный у Р. Декарта дуализм — раздвоение и отрыв духов-
ного и материального, психического и физического, который
Спиноза пытается преодолеть, приводит к борьбе мировоззрений,
разгорающейся после Декарта, к созданию ярко выраженных систем
механистического материализма или натурализма, с одной стороны,
субъективизма, идеализма или спиритуализма — с другой. Материа-
листы (начиная с Т. Гоббса) попытаются свести психическое к
физическому, духовное к материальному; идеалисты (особенно ярко
и заостренно у Дж. Беркли) материальное — к духовному, физи-
ческое — к психическому.
Но еще существеннее для психологии, чем заложенное в систе-
ме Декарта дуалистическое противопоставление души и тела, пси-
хического и физического, та новая трактовка, которую получает
у Декарта самое понимание душевных явлений. У Декарта впервые
оформляется то понятие сознания, которое становится центральным
понятием психологии последующих столетий. Оно коренным обра-
зом отличается от понятия «душа» (псюхе) у Аристотеля.
Из общего принципа жизни, каким оно было у Аристотеля, душа, дух
превращается в специальный принцип сознания. В душе совершается
раздвоение жизни, переживания и познания, мысли, сознания.
Декарт не употребляет термина «сознание»; он говорит о мышлении,

64

но определяет его как «все то, что происходит в нас таким образом,
что мы воспринимаем его непосредственно сами собой»1. Другими
словами, Декарт вводит принцип интроспекции, самоотражения соз-
нания в себе самом. Он закладывает, таким образом, основы интрос-
пективного понятия сознания, как замкнутого в себе внутреннего
мира, которое отражает не внешнее бытие, а самого себя.
Выделив понятие сознания из более широкого понятия психичес-
кого и совершив этим дело первостепенного значения для истории
философской и психологической мысли, Декарт с самого начала при-
дал этому понятию содержание, которое сделало его узловым
пунктом философского кризиса психологии в XX в. Механисти-
ческая натуралистическая трактовка человеческого поведения и
элементарных психофизических процессов сочетается у Декарта
с идеалистической, спиритуалистической трактовкой высших прояв-
лений духовной жизни. В дальнейшем эти две линии, которые у
Декарта исходят из общего источника, естественно и неизбежно
начинают все больше расходиться.
Идеалистические тенденции Декарта получают дальнейшее свое
развитие у Н. Мальбранша и особенно у Г. Лейбница. Пред-
ставление о замкнутом в себе внутреннем мире сознания превраща-
ется у Лейбница в общий принцип бытия: все сущее в его мона-
дологии мыслится по образу и подобию такого замкнутого внутрен-
него мира, каким оказалось у Декарта сознание. Вместе с тем в
объяснении душевных явлений, как и в объяснении явлений природы,
Лейбниц самым существенным образом расходится с Декартом
в одном для него центральном пункте: для Декарта все в природе
сводится к протяженности, основное для Лейбница — это сила;
Декарт ищет объяснения явлений природы в положениях геометрии,
Лейбниц — в законах динамики. Для Декарта всякое движение —
результат внешнего толчка; из его системы выпала всякая внутрен-
няя активность; для Лейбница она — основное. С этим связаны
недостаточно еще осознанные и освоенные основные его идеи в
области психологии. В центре его психологической системы — по-
нятие апперцепции. Он оказал в дальнейшем существенное влияние
на И. Канта, И. Ф. Гербарта и В. Вундта. У Г. Лейбница же в его
«бесконечно малых» перцепциях, существующих помимо сознания
и рефлексии, впервые намечается понятие бессознательного.
Интуитивно- или интроспективно-умозрительный метод, который
вводится Декартом для познания духовных явлений, и идеалисти-
чески-рационалистическое содержание его учения получает дальней-
шее, опосредованное Лейбницем, но лишенное оригинальности его
идей, продолжение в абстрактной рационалистической системе
X. Вольфа («Psychologia empirica», 1732 и особенно «Psychologia
rationalis», 1740). Продолжение идеи Вольфа, дополненное эмпири-
1 Декарт Р. Начала философии. Ч. I, § 9//Избр. произв. М.,
1950. С. 429.

65

ческими наблюдениями над строением внутреннего мира, получает
свое выражение в сугубо абстрактной и научно в общем бесплодной
немецкой «психологии способностей» (И. Н. Тетенс); единственное
ее нововведение, оказавшее влияние на дальнейшую психологию, это
трехчленное деление психических явлений на разум, волю и чувство.
С другой стороны, тенденция, исходящая от того же Р. Декарта,
связанная с его механистическим материализмом, получает продол-
жение у французских материалистов XVIII в., материализм которых,
как указывал К. Маркс, имеет двойственное происхождение: от
Декарта, с одной стороны, и от английского материализма — с дру-
гой. Начало картезианскому течению французского материализма
кладет Э. Леруа; свое завершение оно получает у П. Ж. Ж. Каба-
ниса (в его книге «Rapport du Physique et du Morale chez, l'Hom-
me»), у П. А. Гольбаха и особенно у Ж. О. де Ламетри («Че-
ловек — машина»); механистический материализм декартовской на-
турфилософии сочетается с английским сенсуалистическим мате-
риализмом Д. Ж. Локка.
Радикальный сенсуалистический материализм зарождается с по-
явлением капиталистических отношений в наиболее передовой стра-
не того времени — Англии. Английский материализм выдвигает два
основных принципа, оказавшие существенное влияние на развитие
психологии. Первый — это принцип сенсуализма, чувственного опы-
та, как единственного источника познания; второй — это принцип
атомизма, согласно которому задача научного познания психических,
как и всех природных явлений, заключается в том, чтобы разложить
все сложные явления на элементы, на атомы и объяснить их из
связи этих элементов.
Умозрительному методу рационалистической философии англий-
ский эмпиризм противопоставляет опыт. Новые формы производства
и развитие техники требуют не метафизических умозрений, а положи-
тельного знания природы: начинается расцвет естествознания.
Молодая буржуазия, вновь пришедший к жизни класс, чужда
тенденций стареющего мира к уходу от жизни в умозрение. Интерес
к потусторонним сущностям метафизики меркнет перед жадным
практическим интересом к явлениям жизни в их чувственной осяза-
тельности. Устремленная к овладению природой в связи с начина-
ющимся развитием техники мысль обращается к опыту. Ф. Бэкон,
родоначальник английского материализма, первый в философии
капиталистической эпохи иногда наивно, но ярко и знаменательно
выражает эти тенденции.
Тенденции материалистического сенсуализма вслед за Бэконом
продолжает П. Гассенди, воскресивший идеи Эпикура. Идеи Бэкона
систематизирует Т. Гоббс (1588—1679), который развивает матери-
алистическое и сенсуалистическое учение о психике. Он выводит все
познание, а также и волю из ощущений, а ощущение признает свой-
ством материи. У Гоббса, по определению Маркса, «материализм
становится односторонним». У Бэкона «материя улыбается своим поэ-

66

тически-чувственным блеском всему человеку». У Гоббса «чувствен-
ность теряет свои яркие краски и превращается в абстрактную
чувственность геометра». «Материализм становится враждебным че-
ловеку. Чтобы преодолеть враждебный человеку бесплотный дух в
его собственной области, материализму приходится самому умерт-
вить свою плоть и сделаться аскетом» .
Дальнейшее развитие и непосредственное применение к психоло-
гии принципы эмпирической философии получают у Дж. Локка
(1632—1704).
Критика умозрительного метода, направленного на познание
субстанций, в локковской теории познания ведется в интересах
поворота от умозрительной метафизики к опытному знанию. Но наря-
ду с ощущением источником познания внешнего мира Локк признает
«внутреннее чувство», или рефлексию, отражающую в нашем созна-
нии его же собственную внутреннюю деятельность; она дает нам
«внутреннее бессознательное восприятие, что мы существуем»3. Са-
мый опыт, таким образом, разделяется на внешний и внутренний. Гно-
сеологический дуализм надстраивается у Локка над первоначаль-
ной материалистической основой сенсуализма. У Локка оформляют-
ся основы новой «эмпирической психологии». На смену
психологии как науки о душе выдвигается «психология без души»
как наука о явлениях сознания, непосредственно данных во внутрен-
нем опыте. Это понимание определяло судьбы психологии вплоть
до XX в.
Из всей плеяды английских эмпиристов именно Локк имел
бесспорно наибольшее значение непосредственно для психологии.
Если же мы присмотримся к позиции Локка, то неизбежно придем
к поразительному на первый взгляд, но бесспорному выводу: несмот-
ря на то, что Локк как эмпирист противостоит рационализму Р. Де-
карта, он по существу в своей трактовке внутреннего опыта как
предмета психологии дает лишь эмпирический вариант и ско-
лок все той же декартовской концепции сознания. Предметом психо-
логии является, по Локку, внутренний опыт; внутренний опыт позна-
ется путем рефлексии, отражения нашего внутреннего мира в себе
самом; эта рефлексия дает нам «внутреннее непогрешимое восприя-
тие своего бытия»: такова локковская транскрипция декартовского
«cogito, ergo sum» («я мыслю, значит я существую»). Вместе с тем
Локк по существу устанавливает интроспекцию как специфический
путь психологического познания и признает ее специфическим
и притом «непогрешимым» методом познания психики. Так в рамках
эмпирической психологии устанавливается интроспективная концеп-
ция сознания как особого замкнутого в себе и самоотражающегося
внутреннего мира.
Сенсуалистические идеи Локка далее развивает во Франции
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 143.
3 Локк Дж. Опыт о человеческом разуме//Избр. философ,
произв.: В 2 т. М., 1960. Т. 1. С. 600.

67

Э. Б. де Кондильяк (1715—1780), который придает локковскому сен-
суализму более радикальный характер. Он отвергает, как и Д. Дидро
(который выпускает свой трактакт по психологии под показатель-
ным названием «Физиология человека»), К. А. Гельвеций,
Ж. О. де Ламетри, Ж. Б. Р. Робине и другие французские матери-
алисты, «рефлексию», или внутреннее чувство, Локка в качестве
независимого от ощущения источника познания. В Германии сенсуа-
листический материализм выступает обогащенный новыми мотива-
ми, почерпнутыми из классической немецкой идеалистической фило-
софии первой половины XIX в., из философии Л. Фейербаха.
Второй из двух основных принципов английского сенсуалистичес-
кого материализма, который мы обозначили как принцип атомизма,
получает свою конкретную реализацию в психологии в учении об
ассоциациях. Основоположниками этого ассоциативного направле-
ния в психологии, оказавшегося одним из наиболее мощных ее тече-
ний, являются Д. Юм и Д. Гартли. Гартли закладывает основы ассо-
циативной теории на базе материализма. Его ученик и продолжатель
Дж. Пристли (1733—1804) провозглашает обусловленность всех пси-
хических явлений колебаниями мозга и, отрицая принципиальную
разницу между психическими и физическими явлениями, рассмат-
ривает психологию как часть физиологии.
Идея ассоциативной психологии получает в дальнейшем особое
развитие — но уже не на материалистической, а на феноменалисти-
ческой основе — у Д. Юма. Влияние, оказанное Юмом на развитие
философии, особенно английской, способствовало распространению
ассоциативной психологии.
Под несомненным влиянием ньютоновской механики и ее закона притяжения
Юм вводит в качестве основного принципа ассоциацию, как своего рода притяжение
представлений, устанавливающее между ними внешние механические связи. Все
сложные образования сознания, включая сознание своего «я», а также объекты
внешнего мира являются лишь «пучками представлений», объединенных между собой
внешними связями — ассоциациями. Законы ассоциаций объясняют движение пред-
ставлений, течение психических процессов и возникновение из элементов всех сложных
образований сознания.
Таким образом, и внутри ассоциативной психологии друг другу
противостоят материалистическое направление, которое связывает
или даже сводит психические процессы к физиологическим, и субъ-
ективно-идеалистическое направление, для которого все сводится
к ассоциации субъективных образов-представлений. Эти два направ-
ления объединяет механицизм. Ассоциативное направление оказа-
лось самым мощным течением оформившейся в середине
XIX в. психологической науки.
Отмечая значение тех социальных сдвигов, которые совершаются
в истории Европы на переломе от XVII к XVIII в., для истории
науки, Ф. Энгельс характеризует это время как период превращения
знания в науку («знание стало наукой, и науки приблизились к своему
завершению, т. е. сомкнулись, с одной стороны, с философией, с дру-

68

гой — с практикой»)4. В отношении психологии нельзя полностью
сказать того же, что говорит Энгельс в этом контексте о математике,
астрономии, физике, химии, геологии. Она в XVIII в. еще не оформи-
лась окончательно в подлинно самостоятельную науку, но и для
психологии именно в это время были созданы философские основы,
на которых затем в середине XIX в. было воздвигнуто здание
психологической науки. У Р. Декарта параллельно с понятием реф-
лекса впервые выделяется современное понятие сознания;
у Дж. Локка оно получает эмпирическую интерпретацию (в поня-
тии рефлексии), определяющую его трактовку и в эксперименталь-
ной психологии в период ее зарождения и первых этапов развития.
Обоснование у английских и французских материалистов связи
психологии с физиологией и выявление роли ощущений создает пред-
посылки для превращения психофизиологических исследований орга-
нов чувств первой половины XIX в. в исходную базу психологи-
ческой науки. Р. Декарт и Б. Спиноза закладывают основы новой
психологии аффектов, отзвуки которой сказываются вплоть до
теории эмоций Джемса — Ланге. В этот же период у английских
эмпириков — у Д. Гартли, Дж. Пристли и затем у Д. Юма — под
явным влиянием идей ньютоновской механики формулируется основ-
ной объяснительный принцип, которым будет оперировать психоло-
гическая наука XIX в.,— принцип ассоциаций. В этот же период у
Г. Лейбница в понятии апперцепции (которое затем подхваты-
вает В. Вундт) намечаются исходные позиции, с которых в недрах
психологической науки XIX в. на первых порах будет вестись борьба
против механистического принципа ассоциации в защиту идеалисти-
чески понимаемой активности.
Немецкая идеалистическая философия конца XVIII и начала
XIX в. на развитие психологии сколько-нибудь значительного непос-
редственного влияния не оказала.
Из представителей немецкого идеализма начала XIX в. часто
отмечалось влияние И. Канта. Кант, однако, лишь попутно касается
некоторых частных вопросов психологии (например проблемы тем-
перамента в «Антропологии»), громит с позиций «трансценденталь-
ного идеализма» традиционную «рациональную психологию» и, под-
даваясь влиянию в общем бесплодной немецкой психологии способ-
ностей (главного представителя которой — И. Н. Тетенса он очень
ценит), относится крайне скептически к возможности психологии
как науки. Но влияние его концепции отчетливо сказывается на
первых исследованиях по психофизиологии органов чувств в трактов-
ке ощущений (И. Мюллер, Г. Гельмгольц, см. дальше); однако
психофизиология развивается как наука не благодаря этим кантов-
ским идеям, а вопреки им.
Из философов начала XIX в.— периода, непосредственно пред-
шествовавшего оформлению психологии как науки, наибольшее вни-
4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 599.

69

мание проблемам психологии уделяет стоящий особняком от основ-
ной линии философии немецкого идеализма И. Ф. Гербарт. Главным
образом в интересах педагогики, которую он стремится обосновать
как науку, основывающуюся на психологии, Гербарт хочет превра-
тить психологию в «механику представлений». Он подверг резкой
критике психологию способностей, которую до него развили пред-
ставители английского ассоцианизма, и попытался ввести в психоло-
гию метод математического анализа.
Эта попытка превратить психологию как «механику представле-
ний» в дисциплину, оперирующую, наподобие ньютоновской механи-
ки, математическим методом, у Гербарта не увенчалась и не могла
увенчаться успехом, так как математический анализ у него приме-
нялся к малообоснованным умозрительным построениям. Для того
чтобы применение математического анализа получило в психологии
почву и приобрело подлинно научный смысл, необходимы были
конкретные исследования, которые вскоре начались в плане психо-
физики и психофизиологии.
Подводя итоги тому, что дал XVIII в., вершиной которого в науке
был материализм, Ф. Энгельс писал: «Борьба против абстрактной
субъективности христианства привела философию восемнадцатого
века к противоположной односторонности; субъективности была
противопоставлена объективность, духу — природа, спиритуа-
лизму — материализм, абстрактно-единичному — абстрактно-всеоб-
щее, субстанция ... Восемнадцатый век, следовательно, не разрешил
великой противоположности, издавна занимавшей историю и запол-
нявшей ее своим развитием, а именно: противоположности субстан-
ции и субъекта, природы и духа, необходимости и свободы; но он
противопоставил друг другу обе стороны противоположности во всех
их остроте и полноте развития и тем самым сделал необходимым уни-
чтожение этой противоположности»5.
Этого противоречия не разрешила и не могла разрешить немецкая
идеалистическая философия конца XVIII и начала XIX в. и не могла
создать новых философских основ для психологии.
В 1844—1845 гг., когда формируются взгляды К. Маркса, им
не только закладываются основы общей научной методологии и цело-
стного мировоззрения, но и намечаются специально новые основы
для построения психологии.
Еще до того в этюдах и экскурсах, служивших подготовительными
работами для «Святого семейства» (1845), имеющих самое непос-
редственное отношение к психологии и особенное для нее значение,
в «Немецкой идеологии» (1846—1847), посвященной анализу и
критике послегегелевской и фейербаховской философии, Маркс и
Энгельс формулируют ряд положений, которые закладывают новые
основы для психологии. В 1859 г., т. е. одновременно с «Элементами
психофизики» Г. Т. Фехнера, от которых обычно ведут начало психо-
5 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 599—600.

70

логии как экспериментальной науки, выходит в свет работа Маркса
«К критике политической экономии», в предисловии к которой он
с классической четкостью формулирует основные положения своего
мировоззрения, в том числе свое учение о взаимоотношении созна-
ния и бытия. Однако ученые, которые в середине XIX в. вводят экспе-
риментальный метод в психологию и оформляют ее как самостоя-
тельную экспериментальную дисциплину, проходят мимо этих идей
нарождающегося тогда философского мировоззрения; психологи-
ческая наука, которую они строят, неизбежно стала развиваться в
противоречии с основами марксистской методологии. То, что в этот
период сделано классиками марксизма для обоснования новой, под-
линно научной психологии, однако, обрывается лишь временно,
с тем чтобы получить дальнейшее развитие почти через столетие
в советской психологии.
Оформление
психологии как
эксперименталь-
ной науки
Переход от знания к науке, который для ряда
областей должен быть отнесен к XVIII в.,
а для некоторых (как-то механика) еще к XVII в.,
в психологии совершается к середине XIX в.
Лишь к этому времени многообразные психоло-
гические знания оформляются в самостоятельную науку, вооружен-
ную собственной, специфической для ее предмета методикой исследо-
вания и обладающей своей системой, т. е. специфической для ее пред-
мета логикой построения относящихся к нему знаний.
Методологические предпосылки для оформления психологии как
науки подготовили главным образом те, связанные с эмпирической
философией, течения, которые провозгласили в отношении познания
психологических, как и всех других, явлений необходимость поворота
от умозрения к опытному знанию, осуществленного в естество-
знании в отношении познания физических явлений. Особенно зна-
чительную роль сыграло в этом отношении материалистическое кры-
ло эмпирического направления в психологии, которое связывало
психические процессы с физиологическими.
Однако, для того чтобы переход психологии от более или менее
обоснованных знаний и воззрений к науке действительно осущест-
вился, необходимо было еще соответствующее развитие научных
областей, на которые психология должна опираться, и выработка
соответствующих методов исследования. Эти последние предпосылки
для оформления психологической науки дали работы физиологов
первой половины XIX в.
Опираясь на целый ряд важнейших открытий в области физио-
логии нервной системы (Ч. Белла, показавшего наличие различных
чувствующих и двигательных нервов и установившего в 1811 г. основ-
ные законы проводимости6, И. Мюллера, Э Дюбуа-Реймона, Г. Гельм-
гольца, подвергших измерению проведение возбуждения по нерву),
6 Тот же Чарльз Белл явился, между прочим, и автором за-
мечательного трактата о выразительных движениях.

71

физиологи создали целый ряд капитальных трудов, посвященных
общим закономерностям чувствительности и специально работе раз-
личных органов чувств (работы И. Мюллера и Э. Г. Вебера, работы
Т. Юнга, Г. Гельмгольца и Э. Геринга по зрению, Г. Гельмгольца по
слуху и т. д.). Посвященные физиологии органов чувств, т. е. различ-
ным видам чувствительности, эти работы в силу внутренней необхо-
димости переходили уже в область психофизиологии ощущений.
Особенное значение для развития экспериментальной психологии
преобрели исследования Э. Г. Вебера, посвященные вопросу об отно-
шении между приростом раздражения и ощущением, которые были
затем продолжены, обобщены и подвергнуты математической обра-
ботке Г. Т. Фехнером (см. дальше). Этим трудом были заложены
основы новой специальной области экспериментального психофи-
зического исследования.
Результаты всех этих исследований объединил, отчасти дальше
развил и систематизировал в психологическом плане в своих «Осно-
вах физиологической психологии» (1874) В. Вундт. Он собрал и
усовершенствовал в целях психологического исследования методы,
выработанные первоначально физиологами.
В 1861 г. В. Вундт изобретает первый элементарный прибор спе-
циально для целей экспериментального психологического исследова-
ния. В 1879 г. он организует в Лейпциге лабораторию физиологичес-
кой психологии, в конце 80-х гг. преобразованную в Институт экспе-
риментальной психологии. Первые экспериментальные работы Вунд-
та и многочисленных учеников были посвящены психофизиологии
ощущений, скорости простых двигательных реакций, выразительным
движениям и т. д. Все эти работы были, таким образом, сосредото-
чены на элементарных психофизиологических процессах; они целиком
еще относились к тому, что сам Вундт называл физиологической
психологией. Но вскоре эксперимент, проникновение которого в пси-
хологию началось с элементарных процессов, лежащих как бы в
пограничной между физиологией и психологией области, стал шаг за
шагом внедряться в изучение центральных психологических проблем.
Лаборатории экспериментальной психологии стали создаваться во
всех странах мира. Э. Б. Титченер выступил пионером эксперимен-
тальной психологии в США, где она вскоре получила значительное
развитие.
Экспериментальная работа стала быстро шириться и углубляться.
Психология превратилась в самостоятельную, в значительной мере
экспериментальную науку, которая все более строгими методами
начала устанавливать новые факты и вскрывать новые закономер-
ности. За несколько десятилетий, прошедших с тех пор, фактический
экспериментальный материал, которым располагает психология,
значительно возрос; методы стали разнообразнее и точнее; облик
науки заметно преобразился. Внедрение в психологию эксперимента
не только вооружило ее очень мощным специальным методом науч-
ного исследования, но и вообще иначе поставило вопрос о методике

72

психологического исследования в целом, выдвинув-новые требования
и критерии научности всех видов опытного исследования в психоло-
гии. Именно поэтому введение экспериментального метода в психо-
логию сыграло такую большую, пожалуй, даже решающую роль
в оформлении психологии как самостоятельной науки.
Наряду с проникновением экспериментального метода значитель-
ную роль в развитии психологии сыграло проникновение в нее прин-
ципа эволюции.
Эволюционная теория современной биологии, распространившись
на психологию, сыграла в ней двойную ролы во-первых, она ввела
в изучение психических явлений новую, очень плодотворную точку
зрения, связывающую изучение психики и ее развития не только
с физиологическими механизмами, но и с развитием организмов
в процессе приспособления к среде. Еще в середине XIX в.
Г. Спенсер строит свою систему психологии, исходя из принципа
биологической адаптации. На изучение психических явлений распро-
страняются принципы широкого биологического анализа. Сами пси-
хические функции в свете этого биологического подхода начинают
пониматься как явления приспособления, исходя из той роли функ-
ции, которые они выполняют в жизни организма. Эта биологическая
точка зрения на психические явления получает в дальнейшем значи-
тельное распространение. Превращаясь в общую концепцию, не огра-
ничивающуюся филогенезом, она вскоре обнаруживает свою ахилле-
сову пяту, приводя к биологизации человеческой психологии.
Эволюционная теория, распространившаяся на психологию,
привела, во-вторых, к развитию прежде всего зоопсихологии. В конце
прошлого столетия благодаря ряду выдающихся работ (Ж. Леба,
К. Ллойд-Моргана, Л. Хобхауза, Г. Дженнингса, Э. Л. Торндайка
и другие) зоопсихология, освобожденная от антропоморфизма, всту-
пает на путь объективного научного исследования. Из исследований
в области филогенетической сравнительной психологии (зоопсихо-
логии) возникают новые течения общей психологии и в первую оче-
редь поведенческая психология. (...)
Проникновение в психологию принципа развития не могло не сти-
мулировать и психологических исследований в плане онтогенеза. Во
второй половине XIX в. начинается интенсивное развитие и этой
отрасли генетической психологии — психологии ребенка. В 1877 г.
Ч. Дарвин публикует свой «Биографический очерк одного ребенка».
Около того же времени появляются аналогичные работы И. Тэна,
Э. Эггера и других. Вскоре, в 1882 г., за этими научными очерками-
дневниками, посвященными наблюдениям за детьми, следует про-
должающая их в более широком и систематическом плане работа
В. Прейера «Душа ребенка». Прейер находит множество последова-
телей в различных странах. Интерес к детской психологии становится
всеобщим и принимает интернациональный характер. Во многих
странах создаются специальные исследовательские институты и вы-
ходят специальные журналы, посвященные детской психологии.
Появляется ряд работ по психологии ребенка. Представители каж-

73

дой сколько-нибудь крупной психологической школы начинают
уделять ей значительное внимание. В психологии ребенка получают
отражение все течения психологической мысли.
Наряду с развитием экспериментальной психологии и расцветом
различных отраслей генетической психологии как знаменательный в
истории психологии факт, свидетельствующий о значимости ее
научных исследований, необходимо еще отметить развитие различных
специальных областей так называемой прикладной психологии,
которые подходят к разрешению различных вопросов жизни, опира-
ясь на результаты научного, в частности экспериментального, ис-
следования. Психология находит себе обширное применение
в области воспитания и обучения, в медицинской практике,
в судебном деле, хозяйственной жизни, военном деле, искус-
стве (...)
Кризис
методологических
основ психологии
Оформившаяся как самостоятельная наука в се-
редине XIX в. психология по своим философским
основам была наукой XVIII в. Не Г. Т. Фехнер
и В. Вундт — эклектики и эпигоны в философии,
а великие философы XVII—XVIII вв. определили ее методологические
основы. Оформление психологии как экспериментальной дисципли-
ны у Вундта происходило уже в условиях назревавшего кризиса ее
философских основ.
Поэтому в корне должна быть отвергнута та очень распростра-
ненная точка зрения, которая превращает оформление эксперимен-
тальной физиологической психологии у Фехнера и Вундта в кульми-
национный пункт развития психологии, приближаясь к которому
психология все шла вверх и начиная с которого она, переходя в со-
стояние кризиса, стала неуклонно спускаться вниз. Внедрение в пси-
хологию экспериментального метода и выделение психологии как
особой экспериментальной дисциплины является бесспорно сущест-
венным этапом в развитии психологической науки. Но становление
новой психологической науки не может быть стянуто в одну точку.
Это длительный, еще не закончившийся процесс, в котором должны
быть выделены три вершинные точки: первая должна быть отнесена
к тому же XVIII в. или переломному периоду от XVII к XVIII в.,
который выделил Ф. Энгельс для всей истории науки, вторая — ко
времени оформления экспериментальной физиологической психоло-
гии в середине XIX в.; третья — к тому времени, когда окончательно
оформится система психологии, сочетающая совершенство методики
исследования с новой подлинно научной методологией. Первые камни
этого нового здания заложил в своих ранних работах К. Маркс.
Для развития психологии во второй период характерно отсутствие
больших оригинальных систем, в какой-либо мере сравнимых с теми,
которые создал XVIII в. или начало XIX в., подчинение психологии
таким построениям, как эклектическая «индуктивная метафизика»
В. Вундта, прагматическая философия У. Джемса или эмпириокри-
тицизм Э. Маха и Р. Авенариуса, и нарастающая борьба с идеалисти-

74

ческих позиций против стихийно-материалистических тенденций,
сенсуалистических и механистических принципов, на которых перво-
начально строится экспериментальная физиологическая психология;
под конец этого периода борьба эта приводит психологию
к явному кризису. Наряду с этим происходит дальнейшее развитие
специальных экспериментальных исследований и совершенствование
техники исследования.
Развитие экспериментального исследования почти все относится собственно к
этому периоду. В предшествующий период произошло лишь самое зарождение психо-
физики и психофизиологии, или физиологической психологии. Развитие выходящего за
рамки психофизиологии экспериментального исследования, начинающегося с работы
Э. Эббингауза о памяти (1885), исследования Е. Мюллера о памяти и внимании и т. д.,
относится главным образом к концу XIX в. (80-е и 90-е гг.). К этому же времени
относится развитие зоопсихологии (классический труд Э. Л. Торндайка выходит в
1898 г.). Особенно значительное развитие психологии ребенка, начинающееся с труда
В. Прейера (1882), относится главным образом к еще более позднему времени (труд
В. Штерна «Психология раннего детства» в 1914 г., работы К. Грооса, К. Бюлера и
других в последующие годы).
Физиологическая, экспериментальная психология по своим основ-
ным наиболее прогрессивным методологическим принципам и фило-
софским традициям была, как мы видели, к моменту своего оформле-
ния еще наукой XVIII в. (...) Борьба против методологических прин-
ципов, на которых было первоначально воздвигнуто здание экспе-
риментальной психологии, начинается уже на рубеже XX в. Она идет
по многим линиям, повсюду в этой борьбе продолжается противо-
поставление одной противоположности другой. Господствующему
первоначально в физиологической психологии сенсуализму различ-
ных толков противопоставляется рационализм (психология «чистого
мышления» вюрцбургской школы и А. Бине: снова Декарт против
Локка); механистическому атомизму в психологии — ассоцианиз-
му — целостность различных видов (целостная психология берлин-
ской школы, лейпцигской и т. д.) и принцип активности («апперцеп-
ция», «творческий синтез» у В. Вундта; Лейбниц против Декарта);
натурализму физиологическому (в психофизиологии) или биоло-
гическому (Дарвин, Спенсер) — различные формы спиритуалисти-
ческой «психологии духа» и идеалистической «социальной пси-
хологии» (французская социологическая школа в психологии).
Далее поднимаются новые противоречия: интеллектуализму — сен-
суалистическому и рационалистическому —начинают противопо-
ставляться различные формы иррационализма', разуму, который обо-
жествляла французская революция XVIII в., — темные глубинные
влечения, инстинкты. Наконец, с разных сторон начинается борьба
против лучших прогрессивных моментов картезианского понятия
сознания с его ясным и отчетливым знанием; против него, с одной
стороны, выдвигается диффузное чувствоподобное переживание
психологии лейпцигской школы (/С. Беме и немецкие мистики против
Декарта); против него, с другой стороны, выступают различные раз-
новидности психологии бессознательного (психоанализ 3. Фрейда

75

и т. д.); Против него, наконец, доводя кризис до крайних пределов,
выступает поведенческая психология, которая отвергает не только
специфическое понятие сознания, но и психику в целом: «Человек-
машина» Ж. О. Ламетри пытается преодолеть все противоречия че-
ловеческого духа, вовсе упразднив его (рефлекс против сознания,
Декарт против Декарта).
Эта борьба в своих основных тенденциях является идеологической
борьбой, но опорные точки для тех конкретных форм, которые она
принимает в практике психологического исследования, дают проти-
воречия между конкретным фактическим материалом, который
вскрывает поступательный ход научного психологического исследо-
вания, и теми методологическими основами, из которых исходила
психология.
Борьба по всем этим направлениям, начинаясь на рубеже XX в.,
тянется в зарубежной психологии по сегодняшний день. Но в разные
периоды господствующими оказываются разные мотивы. Здесь при-
ходится различать прежде всего период до 1918 г. (до окончания
первой мировой войны и победы Великой социалистической револю-
ции в России) и последующий период. Во второй из этих периодов
психология вступает в полосу открытого кризиса; в первый он подго-
товляется. Уже и в первый из этих периодов начинают складываться
многие из направлений, которые станут господствующими в после-
дующий период, — и иррационалистический интуитивизм А. Бергсо-
на, и психоанализ 3. Фрейда, и психология духа В. Дильтея и т. д., но
характерными для этого периода являются главным образом нап-
равления, ведущие борьбу против сенсуализма и отчасти механи-
стического атомизма ассоциативной психологии, которая является
на первых порах господствующим направлением психологии (Г.
Спенсер, А. Бэн — в Англии, И. Тэн, Т. А. Рибо — во Франции,
Э. Эббингауз, Е. Мюллер, Т. Циген — в Германии, М. М. Троицкий —
в России). В этот период господствует еще тенденция рационали-
стического идеализма. В последующий период, в послевоенные годы,
которые становятся и для психологии годами острого кризиса, господ-
ствующими все в большей мере становятся иррационалистические,
мистические тенденции.
Антисенсуалистические тенденции выявляются сначала в связи
с постановкой в психологии проблемы мышления — в наиболее
тонкой форме у А. Бине во Франции, у Д. Э. Мура и Э. Эвелинга
в Англии, в наиболее заостренно идеалистической форме в Германии,
у представителей вюрцбургской школы, находящейся под непосред-
ственным влиянием идеалистической философии Э. Гуссерля, воскре-
шающего платоновский идеализм и «реализм» схоластической фило-
софии. Вюрцбургская школа строит психологию мышления на основе
«экспериментального самонаблюдения». Основная цель ее — пока-
зать, что мышление в своей основе — чисто духовный акт, несводи-
мый к ощущениям и независимый от чувственно-наглядных образов;
стержнем его является «интенция» (направленность) на идеальный

76

объект, основным содержанием — непосредственное «схватывание»
отношений. Таким образом, вюрцбуржцы возрождают в рамках
«экспериментальной психологии» идеи рационалистической фило-
софии, так же как их противники осуществляют принципы философии
эмпиризма. При этом оба направления при всем их антагонизме
объединены общим метафизическим подходом к вопросу о соотно-
шении мышления и ощущения. Сенсуалистическая психология стоит
на позициях вульгарного метафизического эмпиризма, для которого
нет перехода от ощущения к мышлению. Тем самым приходится
либо вовсе отрицать качественную специфичность мышления, сводя
мышление к ощущениям, либо рассматривать мышление в отрыве
от ощущения. Постановка проблемы мышления в плане психологи-
ческого исследования неизбежно должна на этой основе привести
к рационалистическому противопоставлению мышления ощущению,
вообще чувственной наглядности.
Вслед за борьбой против сенсуалистического принципа начинает-
ся борьба и против механистически-атомистического принципа ассо-
циативной психологии, против «психологии элементов» и ее тенден-
ции, навеянной идеалами механистического естествознания, разла-
гать все сложные образования сознания на элементы и рассматри-
вать их как результат сцепления, ассоциации этих элементов. Еще
В. Вундт пытается учесть качественное своеобразие целого по отно-
шению к элементам, вводя понятие апперцепции и творческого син-
теза, противопоставляемого им простой внешней ассоциации. К этому
нововведению вынуждают Вундта экспериментальные факты. Так,
уже первые психологические работы по слуховым ощущениям, а
именно исследования К. Штумпфа (1883), показали, что тоны, слива-
ясь, а не внешне лишь ассоциируясь, образуют многообразные це-
лостные структуры, выступающие как новые специфические качества,
несводимые на качества входящих в них элементов. Затем X. Эрен-
фельс (1890) показал это на зрительных восприятиях и впервые ввел
для обозначения этого специфического нового качества целого тер-
мин «Gestaltqualitat». Последующие исследования о восприятии му-
зыкальных тонов и ряд других исследований вскрыли обширный фак-
тический материал, который не вмещался в рамки психологии эле-
ментов и принуждал к тому, чтобы выйти за ее пределы.
Сначала этот выход за пределы механистической психологии эле-
ментов совершается по преимуществу путем противопоставления
механизму ассоциаций различных форм «творческого синтеза»,
как проявлений духовной активности (Вундт), «переходных состоя-
ний сознания» (Джемс) и т. п. В последующий послевоенный период
кризиса этот же вопрос о целостных образованиях, несводимых на
сумму элементов, разрешается исходя уже из существенно иных
позиций структурного формализма (гештальтпсихология) и ирра-
ционалистической комплектности (лейпцигская школа).
Борьба против ассоциаций как основного объяснительного прин-
ципа экспериментальной психологии находит себе выражение и в

77

другой очень симптоматической тенденции — тенденции вовсе отка-
заться от объяснения более сложных осмысленных («духовных»)
психических явлений и ограничиться описанием тех форм, в которых
эти духовные явления даны («описательная психология» В. Диль-
тея). Но и эти тенденции (наметившиеся еще у Вундта, противопо-
ставляющего физиологической психологии историческую психологию
народов, изучающую высшие духовные образования — речь, мышле-
ние и т. д.) выступают на передний план уже в последующие после-
военные годы — в период кризиса.
В годы, следующие за окончанием первой мировой войны, кри-
зис принимает острые формы. Так же как кризис в физике, о котором
писал В. И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», в мате-
матике и т. д., это кризис, связанный с идеологической борьбой за
методологические основы науки. Рушатся методологические
основы, на которых было первоначально воздвигнуто здание экспе-
риментальной психологии; все большее распространение получает
в психологии отказ не только от эксперимента, но и вообще от
задач научного объяснения («понимающая психология» Э. Шпран-
гера); психологию захлестывает волна витализма, мистициз-
ма, иррационализма. Идущий из глубин организма инстинкт (А.
Бергсон), «горме» (у У. Мак-Дугалла) вытесняет интеллект. Центр
тяжести переносится от высших исторически сложившихся форм
сознания к доисторическим, примитивным, «глубинным» ее основам,
от сознания — к бессознательному, инстинктивному. Сознание низво-
дится на роль маскировочного механизма, лишенного реального
влияния на поведение, управляемое бессознательными влечениями
(3. Фрейд). Наряду с этим механицизм принимает крайние формы,
приходя к полному отрицанию психики и сознания человека; чело-
веческая деятельность сводится к совокупности неосознанных реф-
лекторных реакций (поведенческая психология). В психологии наро-
дов и в учении о личности, в характерологии господствующими
в зарубежной буржуазной психологии становятся реакционные расо-
вые фаталистические теории (Э. Кречмер, Э. Иенш); в психологии
ребенка широко распространяется педология, в педагогической и
вообще прикладной психологии — тестология.(...>
Кризис психологии выявился в наибольшей своей остроте, ког-
да сформировалась поведенческая психология — рефлексология в
России и бихевиоризм в Америке, потому что поведенческая пси-
хология, выдвинув поведение как предмет психологии, с особенной
остротой выявила кризис центрального понятия всей современной
психологии — понятия сознания.
Русская рефлексология (В. М. Бехтерев) сложилась на основе
изучения физиологии нервной деятельности. Американский бихевио-
ризм (от английского слова behavior, что значит «поведение»)
сформировался в Америке на рубеже XX в. в исследованиях над
поведением животных. В первую очередь исследование Э. Л. Торн-
дайка поведения животных (1898) заложило основы бихевиоризма,

78

определив методику и проблематику новой психологии, в которой
центральное место заняла проблема навыка.
Выросшую из этих исследований с животными концепцию Дж.
Уотсон методологически оформил, заострил и перенес на психологию
человека. В 1912 г. он сформулировал принципы новой психологии
в программной статье7. В 1918 г. он их развернул в своей книге
«Психология как наука о поведении». Ряд психологов, главным
образом в Америке, — К. Лешли, У. Хантер, Вайсс примкнули к ново-
му направлению. Вскоре бихевиоризм смог опереться на работы
И. П. Павлова об условных рефлексах, начавшиеся после исследо-
ваний Э. Л. Торндайка, но независимо от них.
В настоящее время к бихевиористам причисляется значительное число амери-
канских психологов, объединенных лишь признанием поведения предметом психологии.
Само же поведение понимается ими по-разному. Так, ряд психологов-поведенцев
(прежде всего Э. Ч. Толмен) особенно подчеркивают направленный, целевой харак-
тер поведения, роль намерения в нем.
В литературе сделана была попытка расклассифицировать современных бихевио-
ристов на три группы: строгих (типа Дж. Б. Уотсона), бихевиористов не строгих
(Г. У. Олпорт и др.) и бихевиористов, признающих направленный характер поведения
(типа Э. Ч. Толмена)8. Но в действительности их можно насчитать много больше.
Образуется ряд различных оттенков и промежуточных позиций, почти смыкающихся
с механистическими направлениями внутри эмпирической психологии. Наряду с этим
на механической основе бихевиоризма нарастают идеалистические телеологические
тенденции. Крупнейшим представителем такого телеологического необихевиоризма
является в настоящее время Э. Ч. Толмен9, сочетающий бихевиоризм с гешталь-
тизмом.
Предметом психологии бихевиоризм считает не сознание, а пове-
дение. Под поведением понимаются ответные движения организма на
раздражения среды. Внешние раздражители, простые или сложные
ситуации — это стимулы; ответные движения — реакции. Задача
психологии — установить однозначные отношения между стимулами
и реакциями. В отличие от того направления биологической пси-
хологии, которое стремилось объяснить все поведение животных и
человека, исходя исключительно из внутренних, «глубинных» орга-
нических тенденций — инстинктов, влечений, поведенческая психо-
логия, как учение о реакциях, пытается вывести все поведение
из действия внешних раздражителей.
В целях реализации объективности научного познания в психо-
логии бихевиоризм выключает сознание и пытается строить уже
не «психологию без души», а психологию без психики.
В отношении сознания у представителей поведенчества наме-
тились в основном две различные точки зрения. Одни, как перво-
7 Watson J. В. Psychology as the behaviorist views//Psycho-
logical Review. 1931. V. 20.
8 См.: Рубинштейн С. Л. Необихевиоризм Тольмана//Ученые
записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та им. А. И. Гер-
цена. Л., 1939.
9 См.: Tolman Ed. Ch. Purposive Behavior in Animals and
Men. N. Y.; L., 1932.

79

начально Уотсон, не отрицая существования сознания, отвергают
его лишь как объект научного знания. Таким образом, субъектив-
но-идеалистическому пониманию психики противопоставляется меха-
нистическое понимание научного знания. Другая, более радикальная,
позиция заключается в отрицании сознания, вернее, в сведении его
к физиологическим процессам (К. Лешли).
Легко убедиться в том, что эта позиция бихевиоризма внутренне
противоречива. Нельзя положить в основу психологического поз-
нания отрицание сознания. Отрицая явления сознания у испытуемых
на том основании, что он об этих явлениях узнает лишь из показаний,
основанных на самонаблюдении, бихевиорист вынужден самим фак-
том изучения предполагать у себя те явления сознания (восприятия,
наблюдения, мышления), которые он отрицает у других. Дж. Б. Уот-
сон сам отмечает, что бихевиорист «в своей научной деятельности
употребляет орудия, существование которых он отрицает в своем
объекте и в самом себе». Таким образом, бихевиорист разлагает
и распределяет между двумя субъектами то, что реально соединено
в одном. В конечном счете он вынужден все же вернуться на
половинчатую, внутренне несостоятельную позицию признания су-
ществования сознания и отрицания возможности его изучения.
Эта позиция бихевиоризма обусловлена тем, что бихевиоризм в
своей борьбе против психологии сознания исходил из той концепции
сознания, которая была создана субъективно-идеалистической пси-
хологией. Вся аргументация представителей поведенческой психоло-
гии, обосновывающая необходимость выключения психики из психо-
логии, сводилась в основном к тому, что психические явления, или
явления сознания, принципиально доступны только одному наблюда-
телю: они «не поддаются объективной проверке и потому никогда
не смогут стать предметом научного исследования» (Дж. Б. Уотсон).
Эта аргументация против психологии сознания опиралась в конечном
счете на интроспективное понимание сознания.
Вместо того, чтобы в целях реализации объективизма научного
познания в психологии преодолеть интроспективное понимание пси-
хики, поведенческая психология отбросила психику.
Исходя именно из такого понимания сознания, поведенческая
психология пришла к своему пониманию деятельности как поведения.
Изучение деятельности человека в отрыве от сознания означает не
только выпадение сознания из области психологического исследова-
ния, но и ложное, механистическое понимание самой деятельности,
которая сводится к совокупности реакций.
Понимание деятельности, или поведения, как совокупности реак-
ций превращает реактивность в универсальный принцип: каждый акт
деятельности представляется как ответ на внешний раздражитель.
В основе этой концепции реактивности лежат теория равновесия
и принцип внешней механической причинности. Внешний толчок
нарушает равновесие; реакция восстанавливает его. Для дальнейшей
деятельности необходим новый, извне идущий толчок.

80

Новейшие исследования заставляют усомниться в том, чтобы
поведение даже и низших животных носило чисто реактивный
характер. В применении же к человеческой деятельности этот прин-
цип реактивности приводит к явному противоречию с самой основной
ее особенностью. Человек здесь представляется только объектом
средовых воздействий. Человек, конечно, является и объектом воз-
действия на него со стороны среды; но он также и субъект, который
сам воздействует на среду, изменяет ее, регулируя те условия, кото-
рые обусловливают его деятельность. Изменяя среду, человек изме-
няется сам; в этом отличительная особенность труда в его специфи-
чески человеческих формах. Определение поведения как совокупнос-
ти реакций не учитывает специфики человеческой деятельности.
Начав с отрицания сознательности человеческой деятельности, би-
хевиоризм приходит и к отрицанию ее активности.
Сведение высших форм человеческой деятельности к механичес-
кой сумме или агрегату элементарных реакций — рефлексов —
ведет к утрате их качественного своеобразия. Эта радикально-
механистическая аналитическая концепция носит и ярко выраженный
антиисторический характер. Правильно отмечает Дж. Б. Уотсон,
что бихевиористская психология «прямо выросла из работ над пове-
дением животных». И недаром он начинает предисловие к первому
изданию своей «Психологии» с заявления: «Когда я писал этот
труд, я рассматривал человека как животный организм». Наряду
со сведением психического к физическому поведенческая психоло-
гия последовательно проводит сведение социального к биологичес-
кому.
Теоретически решающим для понимания кризиса психологии,
раскрывшегося в борьбе поведенческой психологии против психо-
логии сознания, является то, что в конечном счете поведенческая
психология и интроспективная психология исходят из одного и
того же понимания психики, сознания. Идеалистическая психоло-
гия признала реальные психические процессы лишь субъективными
содержаниями самонаблюдения, а бихевиористы и рефлексологи
некритически полностью приняли идеалистическую концепцию своих
противников. Только в силу этого они не могли найти никакого иного
пути для реализации объективной научности психологического поз-
нания, как отказ от познания психики. Интроспекционисты, замыкая
психику во внутреннем мире сознания, оторвали психику от деятель-
ности; бихевиористы приняли как непреложную истину этот отрыв
друг от друга сознания и деятельности, внутреннего и внешнего.
Только на этой основе можно было определить свою задачу так,
как это сделали представители поведенческой психологии: вместо
изучения сознания, оторванного от поведения, поставить себе зада-
чей изучение поведения, оторванного от сознания.
Таким образом, можно сказать, что и этот стержневой аспект
кризиса был заложен в исходных позициях психологии сознания,
сохранивших свое господство в экспериментальной психологии.

81

Это был кризис декарто-локковской интроспективной концепции
сознания, которая в течение столетий довлела над психологией.
Сводя психику к сознанию, а сознание к самосознанию, к отраже-
нию (рефлексии) психики в себе самой, эта ставшая традицион-
ной для всей психологии декарто-локковская концепция сознания
отъединила сознание человека от внешнего мира и от собственной
его внешней, предметной практической деятельности. В результате
деятельность человека оказалась отъединенной от сознания, проти-
вопоставленной ему, сведенной к рефлексам и реакциям. Сведенная
к реакциям деятельность человека становится поведением, т. е.
каким-то способом реагирования; она вообще перестает быть дея-
тельностью, поскольку деятельность немыслима вне ее отношения к
предмету, к продукту этой деятельности. Поведение — это реактив-
ность отъединенного от мира существа, которое, реагируя под
влиянием стимулов среды, самой своей деятельностью активно
не включается в нее, не воздействует на действительность и не
изменяет ее. Это жизнедеятельность животного, приспособляющегося
к среде, а не трудовая деятельность человека, своими продуктами
преобразующая природу.
Отъединение сознания от предметной практической деятельности
разорвало действенную связь человека с миром. В результате
предметно-смысловое содержание сознания предстало в мистифици-
рованной форме «духа», отчужденного от человека.
Поэтому можно сказать, что, так же как поведенческая психоло-
гия является не чем иным, как оборотной стороной интроспектив-
ной концепции сознания, так «психология духа» (Э. Шпрангер),
в которой предметно-смысловое содержание сознания — «дух» —
выступает в мистифицированной форме данности, независимой от
человеческой деятельности, является оборотной стороной поведен-
ческой концепции деятельности. Именно потому, что поведенческая
психология свела деятельность, преобразующую природу и порож-
дающую культуру, к совокупности реакций, лишила ее воздействен-
ного предметного характера, предметно-смысловое содержание «ду-
ха» предстало в виде идеальной данности.
За внешней противоположностью этих концепций в их конечных
выводах скрывается общность исходных позиций, и если К. Бюлер
ищет выхода из кризиса психологии в том, чтобы примирить,
дополнив одну другой, психологию поведения с психологией духа
(и психологией переживания), то нужно сказать, что их «синтез»
лишь соединил бы пороки одной с пороками другой. В действитель-
ности нужно не сохранять как одну, так и другую, а обе их преодолеть
в их общей основе. Эта общая основа заключается в отрыве созна-
ния от практической деятельности, в которой формируется и пред-
метный мир и само сознание в его предметно-смысловом содержа-
нии. Именно отсюда проистекает, с одной стороны, отчуждение
этого содержания как «духа» от материального бытия человека,
с другой — превращение деятельности в поведение, в способ реаги-

82

рования. Здесь в одном общем узле сходятся нити, связующие
психологию сознания и психологию поведения, психологию поведения
и психологию духа; у направлений, представляющихся самыми
крайними антиподами, обнаруживается общая основа. Здесь сре-
доточие кризиса, и именно отсюда должно начаться его преодоление.
Оформившаяся в качестве особой научной дисциплины психоло-
гия во всех основных своих разветвлениях исходила первоначально
из натуралистических установок. Это был физиологический либо
биологический натурализм, рассматривающий психику и сознание
человека исключительно как функцию нервной системы и продукт
органического биологического развития.
* Но как только новая «экспериментальная психология» попыталась
перейти от изучения элементарных психофизических процессов к
изучению более сложных осмысленных форм сознательной деятель-
ности, она еще у Вундта столкнулась с очевидной невозмож-
ностью исчерпать их изучение средствами психофизиологии. В
дальнейшем это привело к тому, что идеалистическая «психология
духа» была противопоставлена физиологической психологии. При
этом объяснение явлений было признано задачей лишь физиологи-
ческой психологии, изучающей психофизические, т. е. скорее физио-
логические, чем собственно психические, осмысленные, «духовные»
явления. Задачей же психологии духа признавалось лишь описание
тех форм, в которых эти духовные явления даны («описательная
психология»), или их понимание («понимающая психология»).
Как в одном, так и в другом случае духовные, т. е. осмысленные,
психические явления, характерные для психологии человека, превра-
щались в данности, не допускающие причинного объяснения их
генезиса.
Эти духовные явления связывались с формами культуры, т. е.
с содержанием истории, но не столько с тем, чтобы объяснить
исторический генезис и развитие человеческого сознания, сколько
с тем, чтобы признать духовный характер раскрывающегося в
историческом процессе содержания культуры, которая превращает-
ся в систему вечных духовных форм, структур или ценностей.
В результате создалось внешнее противопоставление природы и
истории, природного и духовного. Оно является общим для обеих
враждующих концепций. В этом смысле можно опять-таки сказать,
что неизбежность всего в дальнейшем развернувшегося конфликта
натуралистической и «духовной» психологии — «geisteswissenscha-
ftliche Psychologie» — была заложена в исходных позициях нату-
ралистической психологии. Ее механистический натурализм, так же
как и идеализм психологии духа, не мог возвыситься до мысли о
единстве человеческой природы и истории, до той истины, что
человек прежде всего природное, естественное существо, но самая
природа человека — продукт истории. Поэтому духовное содержание
исторического человека было внешне противопоставлено психологии
природного человека.

83

Своеобразную попытку понять развитие форм человеческого
сознания как продукт социально-исторического развития сделала
французская социологическая школа Э. Дюркгейма.
Тенденция связать психологию с социальными дисциплинами во
французской науке не нова. Она идет еще от Огюста Конта. В
своей классификации наук Конт, как известно, не отвел особого
места психологии. Его отрицательное отношение к психологии как
самостоятельной дисциплине было направлено, в основном, против
интроспективной метафизической психологии, которую в его время
насаждал во Франции В. Кузен. О. Конт противопоставил этой
психологии то положение, что психические процессы становятся
объектом науки лишь постольку, поскольку мы устанавливаем и
определяем их извне, в объективном наблюдении, и вскрываем вне
их лежащие причины возникновения и протекания. Для реализации
своего требования О. Конт не видел другого пути, как расчленить
психологию на две дисциплины. Изучение психических функций
он относил: 1) к анатомо-физиологии мозга, которая изучает их
физиологические условия, 2) к социологии, которая изучает их
характер, взаимосвязи и развитие в социальной среде.
Признание социальной обусловленности психологии человека
получило значительный отзвук во французской психологической
литературе. (Особенно явственно обнаруживаются эти социальные
мотивы у одного из крупнейших французских психологов предыду-
щего поколения — у Т. Рибо.) Представители французской со-
циологической школы и близкие к ней ученые (Э. Дюркгейм,
Л. Леви-Брюль, Ш. Блондель, Ж. Пиаже, М. Хальбвакс), а также
П. Жане попытались объяснить формы человеческого сознания
как продукт общественного развития. В ряде исследований они
попытались вскрыть общественно-исторический генезис человеческих
форм памяти, мышления, эмоций, развития личности и ее самосоз-
нания. Однако проблема социальной обусловленности сознания не
получила и в исследованиях французских психологов удовлетвори-
тельного разрешения. В работах, исходящих из социологической
концепции Э. Дюркгейма, социальность была понята идеалисти-
чески в отрыве от реальных общественных, производственных отно-
шений людей и их отношения к природе; социальное, так же как
и все объективное содержание мира, было сведено к общественному
сознанию — к идеологии; социальные отношения — к общению в пла-
не сознания.
Эта идеалистически понятая социальность была внешне проти-
вопоставлена биологической природе человека. Психическое разви-
тие было поэтому некоторыми представителями этого направления
(Ж. Пиаже) понято как процесс вытеснения примитивных форм
биологически обусловленной психики психикой социализированной.
У представителей французской социологической школы социаль-
ность сводится к идеологии, идеология же (и коллективные пред-
ставления) отожествляется с психологией. Общественное бытие

84

превращается в социально-организованный опыт. Из сферы со-
циального, в котором эти психологи ищут объяснения генезиса
и развития человеческого сознания, выпадает общественная дея-
тельность человека, практика, в процессе которой в действитель-
ности формируется сознание человека. Поэтому действительно адек-
ватного объяснения генезиса и развития сознания у человека и
эта психология, рассматривающая сознание как продукт обществен-
но-исторического развития, дать не смогла.
Психология, оформившаяся как наука в экспериментальных
исследованиях ощущений и затем памяти, была по своим исходным
господствующим установкам насквозь интеллектуалистична; позна-
вательные процессы занимали в ней центральное место. Это была
психология ощущений, восприятий, представлений, идей. Потребнос-
ти, побуждения, тенденции не играли в ней сколько-нибудь замет-
ной роли. Она изучала сознание само по себе, вне реальной
деятельности и поведения; уже поэтому проблема побуждений не
была для нее актуальна. Поскольку эта традиционная класси-
ческая психология сознания пыталась объяснить поведение, она
исходила из перцептивных, интеллектуальных моментов, она упо-
минала и о тенденциях, но все эти тенденции мыслились как нечто
производное от представлений, от идей. Это были тенденции идей,
из которых пытались объяснить поведение человека, а не тенденции
человека, которыми объяснялось бы течение его идей.
«Люди,— пишет Ф. Энгельс,— привыкли объяснять свои действия
из своего мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих
потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове,
осознаются), и этим путем с течением времени возникло то идеалис-
тическое мировоззрение, которое овладело умами в особенности со
времени гибели античного мира»10. Это положение Энгельса пол-
ностью применимо к основному направлению западноевропейской
психологической науки XIX в. Интеллектуализм, связанный с пре-
небрежением к неинтеллектуальной стороне психики, к динамическим
движущим силам поведения, столкнулся с фактами, которые он
оказался не в состоянии охватить и объяснить. Они вскрылись,
во-первых, в генетическом плане сравнительной психологии, в
которой изучение поведения животных, начиная с Ч. Дарвина,
выявило значение проблемы инстинктов; с психологии животных эта
проблема движущих сил, побуждений или мотивов поведения была
распространена на человека. Роль влечений, аффективных тенденций
вскрылась, во-вторых, в патологическом плане (в исследованиях
П. Жане, 3. Фрейда и др.). И опять-таки из области патологии
сделаны были выводы и в отношении нормальной психологии.
В частности, психоанализ показал на обширном клиническом ма-
териале, что общая картина психической жизни человека, созданная
традиционной школьной, насквозь интеллектуализированной
10 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 439.

85

психологией, никак не соответствовала действительности. В
действительности в психике человека, в мотивах его поведения
проявляется далеко не только интеллект; в них существенную роль
играют влечения, аффективные тенденции, которые часто приходят
в острый конфликт с сознанием человека и, определяя его
поведение, порождают жестокие потрясения.
В связи с этим на передний план все больше выдвигается
новая проблема — побуждений, мотивов, двигателей поведения, и
психология начинает искать их не в идеях, а в тенденциях (отчасти
Т. Рибо, затем П. Жане), потребностях (Э. Клапаред, Д. Катц,
К. Левин, Дж. Шиманский), влечениях (3. Фрейд, А. Адлер),
инстинктах и диспозициях (У. Мак-Дугалл, Э. Ч. Толмен и множество
других). Выражающаяся в них динамическая направленность приз-
нается уже не чем-то производным, а тем основным, из чего психоло-
гия должна исходить при объяснении поведения.
В трактовке этих динамических движущих сил чем дальше, тем
больше выделяется тенденция, которая с особенной остротой прояв-
ляется в таких концепциях, как психоанализ 3. Фрейда, «гормичес-
кая» психология У. Мак-Дугалла и др., рассматривать движущие
силы человеческой деятельности как нечто первично заложенное
внутри человека, в его организме, а не формирующееся и разви-
вающееся из его изменяющихся и развивающихся взаимоотношений
с миром. Поэтому источники человеческой деятельности, ее мотивы
представляются как идущие из темных глубин организма, совершен-
но иррациональные, бессознательные силы, находящиеся вовсе вне
контроля интеллекта: идеи уже будто бы вовсе не могут быть
движущей силой поведения людей; это привилегия одних лишь
слепых инстинктов.
Роль влечений особенно остро выявил на клиническом материале 3. Фрейд.
На их основе он возвел здание психоанализа. (...) Теоретически наряду с основной
группой сексуальных влечений признаются еще в качестве второй группы сначала
влечения «Я», затем влечения смерти. Исходящие из биологических глубин организ-
ма силы определяют всю деятельность человека; примитивные влечения являются
основными ее мотивами. Роль социальных отношений ограничивается чисто нега-
тивной функцией вытеснения. Давление социальности, представителем которой
внутри личности выступает «Я», осуществляющее социальную «цензуру», вытесняет
влечения в сферу бессознательного. Вразрез с проходящим через всю психологию
от Р. Декарта и Дж. Локка отожествлением психики и сознания Фрейд признает
сознание лишь свойством психики, причем свойством, которым она может и не
обладать. Психика при этом расчленяется на внешние друг другу сферы — соз-
нательного, бессознательного и подсознательного. Между первыми двумя действуют
силы отталкивания; влечения вытесняются в бессознательное; вытесненные, они
не могут без маскировки проникнуть в сферу сознания, и не сознательное «Я», а
«Оно» признается подлинным ядром личности.
Интеллектуализм традиционной психологии нашел концентриро-
ванное выражение в самой концепции сознания как предмета пси-
хологии. Сознание — это прежде всего знание, познание. Сведение
психики к сознанию стирает границы между психическим пережи-
ванием и знанием, между психологическим и идеологическим,

86

философским понятием сознания. Индивидуальное сознание конкрет-
ного индивида, которое изучает психология,—это в действитель-
ности единство знания и переживания. Традиционная концепция
трактовала само переживание как явление сознания; верная своей
общей установке, она сводила переживание как реальный психи-
ческий факт к его самоотражению в сознании. Поэтому традиционное
понятие переживания как явления сознания, которым широко
пользуется интроспективная психология, выступает в основном поз-
навательным, интеллектуальным образованием, между тем как в
действительности и в нашем его понимании переживание — это
полнокровный психический факт, включающий все стороны психики
и выражающий в каком-то преломлении полноту индивидуального
бытия познающего субъекта, а не только познаваемое содержание
отражаемого объекта.
На основе такого интеллектуализированного понимания сознания,
сводящего психическое к одной из его сторон, попытка восстано-
вить в своих правах реальный психический факт неизбежно приводит
к не менее порочному противопоставлению психики и сознания и
к выключению из психического его познавательной, сознательной
стороны. Эта точка зрения нашла себе выражение в различных
концепциях современной психологии: в психоанализе 3. Фрейда
с его учением о бессознательном и сведением психики к темным
глубинным влечениям, в которых сосредоточивается то, что вытес-
няется из сознания; в учении А. Бергсона, противопоставляющего
связанный с основами жизни бессознательный инстинкт сознатель-
ному интеллекту; в утверждениях таких психологов, как А. Валлон,
который из того, что психический факт не может быть сведен к
функции осознания и исчерпывающе определен в терминах самосоз-
нания, заключает, что психика и сознание вообще чуждые друг другу
области; сознание, обусловленное социальным идеологическим со-
держанием, на этом основании будто бы вовсе выпадает из сферы
психологии11.
Все эти противоречия разъедают психологию, вступившую в по-
лосу открытого кризиса. Таким образом, конфликты, в которые
вовлечена была психология механистическими и идеалистическими
установками, а также метафизическим характером господствовавше-
го в ней мышления, неспособным вскрыть взаимосвязи и взаимо-
переходы от ощущения к мышлению, от психики к сознанию и т. д.,
оказались очень многообразными и идущими по разным направле-
ниям.
11 Wallon A. Le probleme biologique de la conscience//G. Du-
mas (ed.). Nouveau Traite de Psychologie. P., 1930. Т. 1. Во
многом по-иному, чем в означенной статье, поставлены
основные философские, методологические проблемы психо-
логии в позднейшей работе того же автора — в его вводных
установочных статьях к «La vie mentale» в «Encyclopedie
Francaise» (т. VII), где дана новая интересная их трактовка.

87

Наметившаяся уже раньше антитеза целостной психологии и
психологии элементов в период кризиса выдвигается очень заострен-
но. Целостные тенденции становятся все более популярными в
зарубежной психологии XX в. Они выступают носителями идеалис-
тических идей различных толков и оттенков. Самый принцип
целостности получает несколько существенно различных реализа-
ций. Для В. Дильтея и его продолжателей он означает прежде
всего целостность личности, которая является активным носителем
определенной идеологии. Для берлинской школы гештальтпсихоло-
гии это целостность динамической ситуации и ее формальной
структуры. Для лейпцигской школы принцип целостности реализу-
ется не в структурности, а в диффузной комплексности, и
его существеннейшим выражением является «народная» целост-
ность, поглощающая личность.
Гештальтпсихология (М. Вертхаймер, В. Кёлер, К. Коффка, К. Левин), выдвинув
в качестве первого основного принципа принцип целостности, противопостави-
ла его механистическому принципу психологии элементов (Und-Verbindung, по
Вертхаймеру). Под «гештальт» представители этого направления разумеют целост-
ное образование, обладающее своеобразным качеством формы, несводимым к
свойствам входящих в его состав частей.
Идею целостности гештальтпсихологи первоначально развили в психологии
восприятия, в которой они прежде всего попытались и экспериментально ее
обосновать. Построенная гештальтпсихологией на основе принципа структурной
целостности теория восприятия носит ярко выраженный феноменалистический,
формалистский идеалистический характер. Принцип целостности, первоначально
раскрытый на проблеме восприятия, был затем применен гештальтпсихологами
к решению исходных принципиальных проблем, прежде всего психофизической
проблемы. Далее этот принцип был распространен на все остальные проблемы
психологии. Применение принципа целостности за пределами психологии восприя-
тия было обусловлено выявлением второго основного принципа гештальтпсихо-
логии, тесно связанного с первым,— принципа динамичности. Согласно этому
принципу, течение психических процессов определяется динамическими, изменяющи-
мися соотношениями, устанавливающимися в самом процессе, а не независимыми
от него и определяющими его путь механистическими связями. Таким образом,
каждый психофизический процесс тоже оказывается замкнутым в себе целым.
Следовательно, действия человека представляются как конечная стадия саморегули-
рующегося динамического процесса восприятия ситуации. Поэтому поведение це-
ликом определяется структурой ситуации.
Здесь идеализм теснейшим образом сплетается с механицизмом. Если понима-
ние исходной реальной ситуации как «феноменального сенсорного поля», т. е.
сведение объективной действительности к восприятию, представляется идеалис-
тическим, то мысль, будто «сенсорное поле», т. е. восприятие ситуации в качестве
фазы единого саморегулирующегося процесса, предопределяет действия человека,
является сугубо механистической. Она лишь более утонченная и не менее ради-
кально механистическая концепция, чем та, которая заключена в схеме «раздра-
жение — реакция». Действие, с точки зрения этой концепции, не сознательный
акт личности, выделяющей себя из ситуации, противопоставляющей себя ей и
способной ее преобразовать, а функция от этой ситуации, из которой оно автома-
тически вытекает.
Вместе с тем принцип динамичности, согласно которому психофизический
процесс всецело определяется в своем протекании изменяющимися соотношениями,
устанавливающимися в самом этом процессе, фактически означает, что весь опыт
понимается как имманентный продукт субъекта. Принцип динамичности, который
представители гештальттеории противопоставляют «машинной теории» рефлектор-

88

ной концепции, заключает в себе полное отрицание внешнего опосредования;
он упирается в идеализм.
Таким образом, несмотря на заостренную борьбу с частными проявлениями
механицизма — со сведением целого к механической сумме частей, гештальтпси-
хология сама является механистической концепцией. И в то же время, несмотря на
свой «физикализм» и борьбу с «витализмом», она является феноменалистической,
т. е. идеалистической, теорией. Идеализм и механицизм в самых утонченных
и потому особенно опасных формах сплетены в ней в сложном единстве.
На идеалистической и механистической основе в гештальтпсихологии
надстраивается формализм. И чем дальше, тем обнаженнее и заостреннее высту-
пают эти формалистические тенденции, особенно там, где представители геш-
тальтпсихологии пытаются подойти к проблемам психологии личности и коллектива.
Критика методологических позиций гештальтпсихологии никак не должна
исключить признания несомненных их заслуг в области психологического исследо-
вания. Гештальтпсихология сыграла несомненно крупную роль в преодолении
атомистических тенденций ассоциативной психологии. Еще существеннее ее поло-
жительная роль в развитии экспериментального исследования, достигшего в рабо-
тах гештальтпсихологов исключительно высокой степени совершенства. Не под-
лежит, в частности, сомнению, что исследования В. Кёлера антропоидов знаме-
нуют собой новую веху в области сравнительной психологии, а К. Левин и
его сотрудники создали новый тип эксперимента, представляющий исключительной
ценности инструмент для изучения психологии человеческого поведения.
Совершенно иной характер носит другое направление целостной
психологии, представленное так называемой лейпцигской школой.
Гештальтпсихология стоит на позициях феноменализма; при этом
для нее характерен все же физикализм; это натуралистическая,
механистическая теория. Лейпцигская же школа (Ф. Крюгер,
Й. Фолькельт и др.) исходит из мистического, иррационалисти-
ческого идеализма, она ведет свое происхождение от немецкой
романтики и религиозной мистики.
Взгляды этой школы носят заостренно идеалистический характер.
Психика сводится к чувствоподобному переживанию. Структурной
целостности гештальттеории противопоставляется диффузно-ком-
плексная целостность смутного, недифференцированного чувства.
На передний план выдвигаются аффективно-эмоциональные моменты
и на нет сводятся интеллектуальные. Умалить роль интеллекта,
роль знания в сознании — такова основная тенденция этого учения.
Она представляет реакцию иррационалистического мистического
идеализма против лучших тенденций декарто-локковского понятия
сознания как знания. Вожди этой школы возглавили фашистскую
психологию, в то время как представители гештальтпсихологии
вынуждены были покинуть фашистскую Германию и развернуть
свою работу в США.
С механическим атомизмом, укоренившимся в исходных пози-
циях психологии, связано и то, что психология, разложив психику
на элементы, вовсе упустила из поля зрения личность как целое.
В ходе кризиса эта проблема личности выступила с большой
остротой. Эта проблема, в частности, стоит в центре персоналисти-
ческой психологии В. Штерна.

89

Стремясь как будто преодолеть сложившийся под влиянием
христианской идеологии и укоренившийся благодаря Р. Декарту
дуализм психического и физического, души и тела, В. Штерн в
своей персоналистической психологии вместо признания психофизи-
ческого единства выдвигает принцип психофизической нейтраль-
ности: личность и ее акты не могут быть отнесены ни к психичес-
ким, ни к физическим образованиям. Оторванное от конкретной
исторической личности человека это понятие стало у Штерна абст-
рактной метафизической категорией. Понятие личности распростра-
няется на самые различные ступени развития и перестает быть
характерным для какой-нибудь из них. Личностью признается не
только общественный человек, но также, с одной стороны, всякий
организм, клетка, даже неорганические тела, с другой — народ,
мир, бог. Личность определяется формальными внеисторическими
категориями целостности и целенаправленности, выявляющимися
в самосохранении и самораскрытии. (...)
История развития
психологии в СССР
История
русской научной
психологии
Развитие психологической теории в России,
борьба в ней материализма и идеализма приняли
особенные формы. Самобытность русской психо-
логической мысли, не только творчески обобщившей достижения
мировой психологии, но и создавшей новые пути в общем развитии
науки, связана с историей передовой русской общественной
мысли, классического философского материализма и передового
естествознания.
В развитии научной психологической мысли в России особое
место принадлежит М. В. Ломоносову. Конечно, в России существо-
вала и до Ломоносова философская мысль, развивавшаяся в
психологическом направлении. Однако именно с Ломоносовым осо-
бенно тесно связаны оригинальные пути становления русской
передовой психологической мысли. В своих работах по риторике
и по физике Ломоносов развивает материалистическое понимание
ощущений и идей. Еще в 1744 г. в «Кратком руководстве по
риторике» Ломоносов утверждал, что содержанием идей являются
вещи природы. Положение о первичности материи и зависимости
от нее психических явлений последовательно развивалось Ломоносо-
вым в его физических работах, особенно в его теории света
(1756), где, между прочим, дана интересная попытка объяснения
физиологического механизма ощущения цвета.
С точки зрения Ломоносова, нужно различать познавательные
(умственные) процессы и умственные качества человека. Последние

90

возникают из соотношения умственных способностей и страстей.
Анализ страстей и их выражения в речи, данный Ломоносовым,
представляет крупный исторический интерес. Источниками страстей
и их формой выражения являются действия и страдания, опре-
деляемые Ломоносовым, как «всякая перемена, которую одна вещь
в другой производит»12. Такое понимание психики уже расходится
с психологической концепцией X. Вольфа, господствовавшей в то
время в философии и психологии и от которой, возможно, ранее
отправлялся Ломоносов.
В своей риторике Ломоносов выступает как реалист, великолеп-
ный знаток людей. Именно поэтому исходным моментом для
Ломоносова становится не абстрактная умственная способность или
психическая функция, а жизненное качество человеческой личности,
проявляющееся в страстях и действиях, двигателях человеческого
поведения, руководимого разумом, отражающим природу.
Психологические воззрения Ломоносова были составной частью
его общественно-научного мировоззрения. Человек, сын своего вре-
мени, был неизменно в центре интересов Ломоносова, психологи-
ческие воззрения которого получили поэтому определенный гуманис-
тический характер.
С середины XVIII в., в связи с зарождением в рамках феодаль-
ной России буржуазных отношений, наряду с богословской церков-
ной идеологией и идеалистическим рационализмом, со времен
Петра проникающим в Россию из Западной Европы, начинает
сказываться в России и влияние французских просветителей и
материалистов.
Это влияние впервые сказывается непосредственно в психологи-
ческих воззрениях Я. П. Козельского («Филозофические предложе-
ния», 1768) и опосредованно проявляется в психологической
концепции А. Н. Радищева, вполне самостоятельной и оригиналь-
ной в разрешении психогенетической проблемы, в установлении
ведущей роли речи в психическом развитии человека. Эта концеп-
ция изложена Радищевым главным образом в его основном философ-
ском трактате «О человеке, его смертности и бессмертии». Психо-
логические воззрения Радищева являлись составной частью его
философского, материалистического и гуманистического мировоззре-
ния.
В начале XIX в., когда более радикальная часть дворянства,
дворянские революционеры стали в ряды декабристов, более умерен-
ное либеральное дворянство стало противопоставлять реакционной
12 Ломоносов М. В. Краткое руководство к красноречию,
книга первая, в которой содержится риторика, показующая
общие правила обоего красноречия, то есть оратории и
поэзии, сочиненное в пользу любящих словесные науки.
СПб., 1816. С. 11.

91

официальной идеологии (представленной «Библейским обществом»,
Голицыным, Фотием) идеи немецкой идеалистической философии.
На психологию этого времени особенно значительное влияние оказал
Шеллинг. Первыми яркими выразителями шеллингианских идей
выступают Д. М. Велланский («Биологическое исследование
природы в творящем и творимом ее качестве, содержащее основные
начертания всеобщей физиологии», 1812) и В. Ф. Одоевский («Пси-
хологические заметки»). Духом позднего шеллингианства проникну-
ты работы П. С. Авсенева, X. А. Экеблада («Опыт обозрения
биологико-психологического исследования способностей человечес-
кого духа», 1872) и др. Эти работы трактуют психологию в плане
общей антропологии, подчеркивают «целостность» человеческого
существа, связь его со всей вселенной и выдвигают идеи развития,
однако не в естественнонаучной, а метафизической трактовке.
Конкретные факты, выявляющие реальный процесс развития,
заслоняются или попросту заменяются метафизическими размышле-
ниями, часто довольно шаткими. (...)
От русских шеллингианцев надо отделить А. И. Галича. В фило-
софском отношении Галич (...) сам испытал явное влияние Шеллин-
га. Однако в системе его психологических взглядов, представлен-
ных в замечательном труде «Картина человека» (1834), Галич
выступает как оригинальный ученый и развивает передовые для
своего времени идеи, связывая переход от сознания к самосознанию
с «практической стороной духа», т. е. деятельностью человека
в общественной жизни.
«Я знаю, что я живу не иначе, как обнаруживая свою деятель-
ность (хотя бы то было и по поводу внешних раздражений),—
пишет Галич,— не иначе, как проявляя свою жизнь для себя и для
других, не иначе, как выводя на позорище временные отдельные
порождения моего средобежного могущества, которое везде и оста-
ется основанием последних, составляющих совокупность или сумму
моего бытия исторического». «Пускай мысль делает различия между
внешним и внутренним, в практике мы действительно и существуем
и знаем про себя столько, сколько удается нам показать то,
что мы есть и чем мы могли бы быть». «Раскрывшееся сознание
моей жизни исторически подает мне и способы распознавать свое
лицо с другими отдельными лицами. Я и самого себя и всякого
другого принимаю за особенное, определенное существо, и привет-
ствую в нем брата». В связи с этим подчеркиванием деятельности,
«практической стороны духа», в «Картине человека» Галича ярко
выдвигаются проблемы личностно-мотивационного плана — побуж-
дения, склонности, страсти и т. д. Связанное «с историческим
бытием» народа духовное развитие личности, по Галичу, наиболее
существенно сказывается в нравственных чувствованиях и поступках
человека. Отсюда специальное место в его системе занимает крити-
ческая этика, вызвавшая крайнее недовольство официальной науки
николаевской России.

92

Решающее значение для развития передовой русской психологии
XIX в. имели психологические воззрения великих русских филосо-
фов-материалистов — А. И. Герцена, В. Г. Белинского, Н. А. Добро-
любова и в особенности Н. Г. Чернышевского. (...)
Идея Герцена о «деянии», как существеннейшем факторе ду-
ховного развития человека, сохраняет все свое принципиальное
значение и по сегодняшний день, так же как острую актуальность
сохраняет по отношению и к современной психологии его общее
требование «одействотворения» науки.
Белинский во второй период своего творческого развития
также высказал требование передовой общественной мысли — дать
психологию личности, а не лишь отдельных способностей. (...)
В противоположность дуалистическим идеалистическим теориям,
противопоставляющим психическое и физическое, Добролюбов
отстаивает их единство.
«Смотря на человека как на одно целое, нераздельное существо,—
пишет Добролюбов,—мы устраняем и те бесчисленные противоречия,
какие находят схоластики между телесной и душевной деятель-
ностью... теперь уж никто не сомневается в том, что все старания про-
вести разграничительную черту между духовными и телесными от-
правлениями напрасны и что наука человеческая этого достигнуть
не может. Без вещественного обнаружения мы не можем узнать
о существовании внутренней деятельности, а вещественное обнару-
жение происходит в теле». (...)
Философские идеи Чернышевского, его материализм и психофи-
зиологический монизм находят себе блестящее конкретное претворе-
ние у И. М. Сеченова. (...) Его знаменитые «Рефлексы головного
мозга» (появившиеся в 1863 г. в виде журнальных статей в
«Медицинском вестнике», а в 1866 г. вышедшие отдельной книгой)
определили новые пути физиологии головного мозга, оказав, как
известно, значительное влияние на И. П. Павлова.
Сеченов заложил в России также основы психофизиологии орга-
нов чувств и наметил в ней, в частности в теории зрения, связи
его с осязанием и т. д., новые, оригинальные пути. Однако было бы
совершенно неправильно рассматривать Сеченова только как фи-
зиолога, который в качестве такового своими физиологическими
трудами оказал более или менее значительное влияние на психоло-
гию. И. М. Сеченов был и крупнейшим русским психологом,
и можно с определенностью утверждать, что не только Сеченов-фи-
зиолог оказал влияние на Сеченова-психолога, но и обратно:
занятия Сеченова с ранней молодости психологией оказали прямое
и притом очень значительное влияние на его физиологические
исследования, в частности те, которые определили его концепцию
рефлексов головного мозга. Он сам об этом прямо свидетельствует
(см. его работу: Автобиографические записки. М., 1907).
В своей психологической концепции Сеченов выдвинул изучение

93

психических процессов в закономерностях их протекания как основ-
ной предмет психологии и особенно подчеркнул значение генетичес-
кого метода. В своей борьбе против традиционной идеалистической
психологии сознания Сеченов (в замечательной статье «Кому и как
разрабатывать психологию») поставил перед научной мыслью
задачу, которая сохраняет свое значение и по сегодняшний день.
Основную ошибку психологов-идеалистов Сеченов видел в том, что
они являются, как он выражается, «обособителями психического»,
т. е. в том, что они вырывают психическое из связи природных
явлений, в которые они в действительности включены, и, превращая
психическое в обособленное, замкнутое в себе существование, внеш-
не противопоставляют тело и душу. В своих «Рефлексах головного
мозга», о которых И. П. Павлов говорил, как о «гениальном
взлете сеченовской мысли», и в других своих психологических
работах, с которыми «Рефлексы головного мозга» связаны органи-
ческой общностью единой концепции, Сеченов пытался разрешить
эту задачу — преодоления обособления психического — теми сред-
ствами, которые в то время были в его распоряжении. Он отверга-
ет отожествление психического с сознательным и рассматривает
«сознательный элемент», как средний член единого — рефлектор-
ного — процесса, который начинается в предметной действитель-
ности внешним импульсом и кончается поступком. Преодоление
«обособления» психического — это, по существу, та самая задача,
которую сейчас новыми, открывшимися ей в настоящее время сред-
ствами, решает советская психология.
Своими идеями и исследованиями Сеченов оказал прямое влия-
ние на развитие в России экспериментально-психологических иссле-
дований, сближавших русскую психологию с передовым русским
естествознанием. Идеями Сеченова в значительной степени опреде-
лялось формирование русской экспериментальной психологии в
80-х — 90-х гг. прошлого столетия. (...)
В тот же период, когда развертывается деятельность Чернышев-
ского и Сеченова, вскрывающего физиологические предпосылки пси-
хологии,— в 60-х гг.— А. А. Потебня выдвигает в русской науке
положение о единстве сознания и языка и ставит перед историей
языка задачу «показать на деле участие слова в образовании
последовательного ряда систем, обнимающих отношение личности
к природе»13. Применяя исторический принцип не только к внешним
языковым формам, но и к внутреннему строю языков, Потебня
делает первую и единственную в своем роде блестящую попытку
на огромном историческом материале наметить основные этапы
развития языкового сознания русского народа. На тонком анализе
обширного языкового материала Потебня стремится вскрыть исто-
рическое становление и смену разных форм мышления — мифоло-
гического, научного («прозаического») и поэтического. Для По-
13 Потебня А. А. Мысль и язык. М., 1862. С. 21.

94

тебни, в отличие от Г. В. Ф. Гегеля, поэтическое мышление
является не низшей ступенью мышления, а своеобразной и специ-
фической по отношению к «прозаическому» и научному мышлению,
но не менее существенной, чем последнее, формой познания.
Потебня подчеркивает также роль слова и в развитии самосознания.
<...>
В психологии, разрабатываемой в середине прошлого столетия,
находят также отражение тенденции эмпирической психологии.
В центре этого течения, ориентирующегося по преимуществу на
английскую эмпирическую психологию,— принцип ассоцианизма.
Впервые влияние эмпиризма сказалось еще в работе О. М. Новиц-
кого «Руководство к опытной психологии» (1840), но в определенное
течение это направление оформляется лишь в 60-х — 70-х гг.
Его основным представителем является М. М. Троицкий («Наука
о духе»). Он пытается свести всю духовную жизнь к ассоциациям.
В своей «Немецкой психологии в текущем столетии» (1867) он
подвергает критике немецкую метафизическую идеалистическую пси-
хологию. В. А. Снегирев («Психология», 1873) также признает
закон ассоциации основным законом психической жизни и примы-
кает к английской эмпирической психологии, но позиция его
эклектична: свой ассоцианизм он пытается примирить с самы-
ми различными психологическими направлениями и точками зре-
ния.
Проводниками идеалистических тенденций в психологии в этот
период выступают такие люди, как К. Д. Кавелин и Н. Н. Страхов.
Они вступают в борьбу против материалистического направ-
ления физиологической психологии (механистические представите-
ли которой склонны были, правда, свести психологию к физио-
логии). <...>
Особое место в психологической литературе этого периода за-
нимает основное произведение одного из крупнейших представителей
русской педагогической мысли — «Человек как предмет воспитания»
К. Д. Ушинского (1868—1869).
Ушинский, широко используя в своем труде материал, накоплен-
ный мировой психологической наукой его времени, сумел подчинить
весь этот материал установкам, глубоко характерным для самобыт-
ных путей как его собственной, так и вообще передовой русской
общественной научной мысли. Первая, важнейшая из этих установок
связана с «антропологическим» подходом к изучению психологии.
Этот подход к проблемам психологии означал рассмотрение всех
сторон психики человека в целостно-личностном, а не узкофунк-
циональном плане; психические процессы выступают не как «меха-
низмы» лишь (в качестве каковых их по преимуществу стала
трактовать экспериментальная функциональная психология на
Западе), в качестве деятельности человека, благодаря чему они мог-
ли получить у Ушинского подлинно содержательную характерис-
тику. Вторая существенная установка, специфическая для Ушин-

95

ского, заключалась в том, что антропология у него выступала,
как антропология педагогическая. Это значит, что человек рассмат-
ривался им не как биологическая особь с предопределенными
его организацией неизменными свойствами, а как предмет воспита-
ния, в ходе которого он формируется и развивается; его развитие
включено в процесс его воспитания. В ходе этого последнего
подрастающий человек выступает как субъект, а не только как
объект воспитательной деятельности учителя. Ушинский с исключи-
тельной четкостью и последовательностью проводит через все свои
психологические и педагогические построения особенно дорогую
ему мысль о труде, о целеустремленной деятельности, как основном
начале формирования и характера и ума. (...)
Если в работах И. М. Сеченова была выдвинута роль физиологи-
ческих основ и материалистических установок в разработке психо-
логии, то в труде Ушинского, вышедшем почти одновременно с
работами Сеченова, впервые выступила роль педагогической прак-
тики для системы психологических знаний. (...)
Если 30-е гг. были отмечены нами как время появления первых
светских работ по психологии, то 60-е гг. должны быть выделены
как эпоха, когда создаются предпосылки для подлинно научной
ее разработки. Этот период отмечен большим ростом психологичес-
кой литературы, публикация которой в 60-х гг. резко повыша-
ется. (...)
Экспериментальная психология начала развиваться в России в
80—90-х гг. прошлого столетия, когда возник ряд эксперименталь-
ных психологических лабораторий: В. М. Бехтерева (в Казани),
В. Ф. Чижа (в Юрьеве), А. А. Токарского (в Москве), а также
А. О. Ковалевского, В. М. Сикорского и др.; в последующие годы
развертывают свою работу лаборатории Н. А. Бернштейна, Г. И. Рос-
солимо и др. (...)
Важную роль в развитии мировой экспериментальной психологии
играли лучшие представители русской психологической науки. Это
относится прежде всего к одному из крупнейших и наиболее пере-
довых представителей экспериментальной психологии в России
Н. Н. Ланге, автору прекрасного курса «Психология». Его «Психо-
логические исследования», вышедшие в 1893 г., посвящены экспе-
риментальному изучению: одно — перцепции, а другое — произволь-
ного внимания.
Эти исследования привлекли к себе широкое внимание в мировой
психологической науке; из них первое — о перцепции — было опуб-
ликовано в отчете Лондонского международного конгресса экспе-
риментальной психологии; исследование о внимании вызвало спе-
циальные отклики со стороны крупнейших психологов различных
стран — В. Вундта, У. Джемса, Г. Мюнстерберга и др.
Н. Н. Ланге же создал одну из первых в России лабораторий
экспериментальной психологии при Одесском университете. Вслед

96

затем такие же лаборатории были организованы в Петербурге
(А. П. Нечаев) и Киеве, потом (в 1911) в Москве создан был
первый в России Институт экспериментальной психологии при
Московском университете14. Возглавивший этот институт Г. И. Чел-
панов выпустил в 1915 г. первое русское общее руководство
по экспериментальной психологии («Введение в экспериментальную
психологию»).
За этот же период — конец XIX и начало XX в.— в русской
психологической литературе появился ряд экспериментальных работ,
посвященных специальным психологическим проблемам: работы
Н. Я. Грота об эмоциях (с основными положениями которого,
высказанными в опубликованной во Франции статье, переклика-
ются некоторые тезисы одного из крупнейших французских психо-
логов — Т. Рибо), В. М. Сикорского (его исследования об умствен-
ной работоспособности нашли многочисленных последователей в
Западной Европе), А. Ф. Лазурского, одна из основных работ
которого о классификации личности была издана Э. Мейманом
(в выходившей под его редакцией серии «P;dagogishe Monograp-
hien») и оставила заметный след в последующих зарубежных
теориях по психологии личности.
Оставаясь на позициях опытного научного исследования, Лазур-
ский ищет для изучения сложных проявлений личности новые ме-
тодические пути. Стремясь сочетать преимущества эксперимента
с систематическим наблюдением, он намечает свою оригинальную
методику «естественного эксперимента».
Наряду с общей психологией начинают развиваться и другие
отрасли психологического знания — патопсихология (Н. А. Берн-
штейн, В. П. Сербский), психология слепых (А. А. Крогиус),
психология ребенка (представленная рядом работ Д. М. Трошина,
В. М. Сикорского и др.), зоопсихология, основоположником которой
в России является В. А. Вагнер (см. его двухтомные «Биологические
основания сравнительной психологии (Био-психология)», 1913).
Вагнер выступает одним из создателей биологической зоопсихологии,
строящейся на основе дарвинизма.
В этот же период начинают более интенсивно развиваться
специальные отрасли психологического знания, разработка ко-
торых диктовалась нуждами практики — медицинской и педа-
гогической.
Наши клиницисты (начиная с С. С. Корсакова, И. Р. Тарханова,
В. М. Бехтерева, В. Ф. Чижа и др.) были одними из первых
привлекшими психологию на помощь клинике, а К. Д. Ушинский,
рассматривая в своем замечательном трактате человека как предмет
воспитания, закладывает основы подлинной педагогической психо-
14 Теперешний НИИ общей и педагогической психологии
АПН СССР.— Примеч. сост.

97

логии значительно глубже, принципиально правильнее и притом рань-
ше, чем это было сделано, например, Э. Мейманом.
Попытку развернуть психологию в педагогическом аспекте,
использовав психологические знания в интересах обучения и вос-
питания, делает вслед за Ушинским еще в конце 70-х гг. П. Ф. Кап-
терев. Каптерев культивирует педагогическую психологию, к которой
он относит основы общей психологии (в понимании, близком
к английской эмпирической психологии), психологию ребенка и
учение о типах. Учение о типах — типология детей, в частности
школьников,— разрабатывается П. Ф. Лесгафтом («Школьные ти-
пы», «Семейное воспитание ребенка и его значение», 1890).
Разработка педагогической психологии получает в дальнейшем
более широкий размах и развитие в направлении, приближающемся
к меймановской «экспериментальной педагогике» на основе развития
экспериментальной психологии. Она находит себе выражение в
трудах съездов по педагогической психологии и эксперименталь-
ной педагогике (1906—1916 гг.).
В 1906 г. собирается первый Всероссийский съезд по педагоги-
ческой психологии, в 1909 г.— второй (см. «Труды» 1-го и 2-го
съездов), в 1910 г. собирается первый Всероссийский съезд
по экспериментальной педагогике, в 1913 г.— второй и в 1916 г.—
третий (см. «Труды» 1-го, 2-го и 3-го съездов). (...)
Советская
психология
Советская психология начинала свой путь в то
время, когда мировая психологическая наука,
с которой русская психология всегда находилась
в теснейшей связи, сохраняя при этом свои самобытные черты,
вступила в полосу кризиса.
Этот кризис был, как мы видели, по существу методологи-
ческим, философским кризисом, который распространился на целый
ряд наук — вплоть до основ математики. В психологии он принял
особенно острые формы, обусловленные особенностями ее предмета,
тесно связанного с самыми острыми мировоззренческими вопро-
сами. В психологии поэтому особенно воинствующие и грубые
формы принял как идеализм, так и механицизм.
•Перед советской психологией встала задача построения системы
психологии на новой, марксистско-ленинской, философской осно-
ве. Надо было сохранить, умножая его, все конкретное богатство
накопленного психологией фактического материала и перестроить
ее исходные теоретические установки: сохранить историческую
преемственность в развитии научной мысли, но не ограничиваться,
как этого хотели сторонники традиционной психологии, мелочными
коррективами к принципиально порочным идеалистическим и меха-
нистическим установкам и давно отжившим традициям, а создать
на основе марксистско-ленинской диалектики новые установки
и проложить новые пути для разрешения основных теоретических
проблем психологической мысли. Понятно, что такая задача не могла

98

быть разрешена сразу же. Для ее разрешения, естественно,
потребовалась длительная и напряженная работа — теоретическая
и экспериментальная, соединенная с упорной борьбой против
вульгарного механицизма, с одной стороны, традиционного идеализ-
ма и интроспекционизма, несовместимого с подлинно научным
построением психологии,— с другой.
Уже в первые годы после революции, в начале 20-х гг.,
среди психологов начинается идейная борьба вокруг вопроса о
философских основах психологической науки и осознается необходи-
мость ее перестройки, исходя из марксистской философии. Основ-
ные удары критики в этот первый период обращаются против
идеалистической психологии. К концу его совершенно сходят
со сцены представители крайнего спекулятивного метафизического
ее крыла (Н. О. Лосский, С. Л. Франк и др.). На первые же годы
после Великой Октябрьской революции приходится освоение пав-
ловского учения об условных рефлексах. В своих классических
работах этого периода И. П. Павлов создает физиологию больших
полушарий головного мозга и закладывает, таким образом, основы
физиологического анализа психических процессов. Учение об услов-
ных рефлексах становится мощным средством для объективного
изучения психических явлений. (...)
Однако претворение марксистской методологии в адекватную
ей психологическую теорию осуществилось не сразу. (...) В со-
ветской психологической литературе сначала находят себе широкое
признание принципы поведенческой психологии. Поведенческие
тенденции в советской психологии в этот период имели и известное
положительное значение. Они выражали прогрессивную в своей уста-
новке на объективность научного знания оппозицию против идеа-
листической психологии сознания. В наиболее самобытной форме
тенденции «объективной» поведенческой психологии проявляются у
В. М. Бехтерева, которого можно считать одним из зачинателей
крайней формы поведенчества не только в русской, но и в мировой
науке. (...) В советский период В. М. Бехтерев переходит от так
называемой «объективной психологии», сыгравшей в свое время
крупную и положительную роль, к рефлексологии. В отли-
чие от Павлова, который в своих классических исследованиях об
условных рефлексах последовательно остается в рамках физиологии,
Бехтерев выдвигает рефлексологию как особую дисциплину, отлич-
ную как от физиологии (от физиологического изучения рефлексов),
так и от психологии и долженствующую заменить эту последнюю.
Начинается борьба против психологии как таковой. Не определенные
идеалистические течения в психологии, а сама психология, поскольку
она делает психику предметом изучения, объявляется идеализмом.
Рефлексология, которая выступает под видом материалистического
учения, каковым она в действительности не была, приобретает
в 20-х гг. значительное распространение и известную популярность.
Под влиянием ее вульгарного воинствующего механицизма начи-

99

нается вытеснение психологии из преподавания. Опираясь на под-
держку господствовавших в те годы «методологов», вульгарный
механистический материализм торжествовал, празднуя пиррову по-
беду.
Аналогичные тенденции нашли затем выражение в «реактологии»
К. Н. Корнилова. (...)
Провозглашая лозунг построения марксистской психологии, Кор-
нилов пытается реализовать его посредством «синтеза» поведенчес-
кой психологии с психологией сознания. Но этим он естественно
лишь сочетает механицизм первой с идеализмом второй, между тем
как подлинная задача заключалась в том, чтобы преодолеть как
механистическую трактовку поведения, так и идеалистическое пони-
мание сознания.
Учение о реакциях, составляющее фактическое ядро его «марк-
систской психологии», было разработано Корниловым в эксперимен-
тальных исследованиях в 1916—1921 гг. Оно выросло в связи с рабо-
тами А. Лемана, Н. Аха и др. и в своем реальном содержании никак
не было связано с марксизмом, а скорее смыкалось, с одной стороны,
с энергетизмом, а с другой, с идеалистическим волюнтаризмом. Это
учение о реакциях, истолкованное в духе модного поведенчества, Кор-
нилов попытался оформить как «реактологию» и объявить конкрет-
ной реализацией марксистской психологии. Под лозунгом марксист-
ской психологии Корнилов фактически в своей реактологии создал
эклектическую механистическую концепцию, ничего общего с марк-
сизмом не имеющую. В последующие годы она вобрала в себя учение
о биологическом и социальном, как двух факторах, извне предопре-
деляющих развитие и поведение личности, и ряд аналогичных, по-
лучивших в те годы распространение концепций.
Значительное внимание привлекла к себе затем «теория культур-
ного развития высших психических функций» Л. С. Выготского, раз-
работанная им совместно с группой сотрудников. Подобно тому как
в рефлексолого-реактологических теориях основная тенденция зак-
лючалась в том, чтобы преодолеть позиции идеалистической психо-
логии и создать объективную психологию, исходящую из деятель-
ности, из поведения, так основной тенденцией и задачей психологии,
нашедшей себе выражение в теории культурного развития, явилось
стремление продвинуть в психологию идею развития, принцип исто-
ризма.
Сама эта основная исходная тенденция имела определенно
положительное значение. По сравнению со статичной, антиистори-
ческой позицией традиционной психологии, которая рассматривала
психические функции человека вне всякого исторического развития,
исходные генетические, исторические устремления теории культурно-
го развития высших психических функций представляли известный
шаг вперед. Но при анализе этой теории с позиций марксистского
историзма ярко обнаруживается, что и эта теория исходила из лож-
ных методологических предпосылок. Она дуалистически противопос-

100

тавила «культурное» развитие «натуральному», а самое развитие
трактовала в духе генетического социологизма15.
В 30-х гг. в советской психологии начинается полоса дискуссий.
В 1930 г. происходит реактологическая дискуссия. Вслед за этим на-
чинается распад рефлексологической школы Бехтерева. В 1932 г. дис-
куссия разгорается вокруг теории культурного развития.
В середине 20-х гг. работа в области психологии приобретает
значительный размах. Психология получает свой периодический пе-
чатный орган (журнал «Психология») и занимает подобающее ей
место в системе университетского преподавания (в виде секции в рам-
ках философского факультета). Советские психологи принимают
активное участие в международных психологических конгрессах
(IX конгресс в США); в СССР проходит ряд съездов и конференций.
Однако в 30-е гг. психология теряет большую часть своих позиций.
Это^объясняется как внешними причинами, так и причинами внут-
ренними, лежащими в самой психологии: господство в ней меха-
нистических тенденций либо прямо вело к ликвидации психоло-
гии, либо косвенно приводило к тому же результату, делая ее бес-
плодной.^..)
В 40-е гг. научная теоретическая и экспериментальная работа
по психологии получает в СССР широкое и плодотворное развитие.
Консолидируется ряд психологических центров — не только в Москве
(Гос. Институт психологии) и Ленинграде (кафедра психологии
Гос. Педагогического института им. Герцена и сектор психологии
Института мозга им. Бехтерева), но и в Грузии (под руководством
Д. Н. Узнадзе) и на Украине (в Харькове, Киеве, Одессе); работа
разворачивается и в других местах. Ширится разработка вопросов
общей психологии — ее основ и истории, вопросов мышления и речи,
памяти и навыков, мотивов поведения и способностей и т. д. Среди
15 В этом своем критическом анализе культурно-исторической
теории высших психологических функций, разработанной
Л. С. Выготским и его учениками (как и в анализе всех
вообще теорий), С. Л. Рубинштейн выступает прежде всего
в качестве методолога и теоретика, выделяющего наиболее
общий концептуальный каркас и исходную логику рассмат-
риваемых им теорий. По мнению С. Л. Рубинштейна, куль-
турно-историческая теория как целостная концепция стра-
дает от противопоставления «культурного» и «натураль-
ного», что, однако, не исключает ее достижений в конкрет-
ных областях психологии. В последующих главах он рас-
крывает эти достижения и недостатки применительно к
частным разделам психологической науки. Уже после смерти
С. Л. Рубинштейна был проведен систематический сопоста-
вительный анализ его концепции и теории Л. С. Выготского,
подтвердивший справедливость общей оценки С. Л. Рубин-
штейном культурно-исторической теории (см.: Брушлин-
ский А. В.. Культурно-историческая теория мышления. М.,
1968; Будилова Е. А. Философские проблемы в советской
психологии. М., 1972).— Примеч. сост.

101

отдельных исследований в общей психологии можно особенно отме-
тить работы П. П. Блонского (о памяти), Б. М. Теплова (о способ-
ностях) и ряд других. Значительное развитие получает работа в об-
ласти психофизиологии (С. В. Кравков и его многочисленные сотруд-
ники), коллектив сектора психологии Института мозга им. Бехтерева
в Ленинграде (рук. Б. Г. Ананьев). Большие успехи делает зоопсихо-
логия — пользующиеся широкой известностью и за границей работы
Н. Н. Ладыгиной-Коте, исследования В. М. Боровского, Н. Ю. Войто-
ниса и др. Свои пути прокладывает себе патопсихология (А. Р. Лурия,
В. Н. Мясищев и др.). Обширный комплекс исследований, охваты-
вающий вопросы развития восприятия и наблюдения, памяти и
усвоения знаний, речи и мышления и т. д., развертывается по детской
и педагогической психологии (коллективом кафедры психологии Гос.
Педагогического института им. Герцена в Ленинграде, кафедрой
психологии Харьковского пединститута — А. Н. Леонтьев и его сот-
рудники; коллективом работников Московского Института психоло-
гии — А. А. Смирнов и др.) и т. д. Эти исследования, проводимые
советскими психологами, дают обширный материал для теоретиче-
ских обобщений. Углубляется и сама теоретическая работа.
В эти годы в СССР идет особенно интенсивная работа по построе-
нию системы советской психологии.(...) Она дана в настоящей кни-
ге — в том виде, по крайней мере, как она представляется ее автору.
Ее основные вехи могут быть сформулированы в нескольких основных
положениях. Таковы:
а) принцип психофизического единства, включающий единство
психического как с органическим субстратом, функцией которого
является психика, так и с объектом, который в ней отражается;
б) принцип развития психики как производного, но специфического
компонента в эволюции организмов, в ходе которого адаптивное
изменение образа жизни обусловливает изменение как строения
нервной системы, так и ее психофизических функций в их единстве и
взаимосвязи, в свою очередь на каждой данной ступени обусловли-
ваясь ими (см. след. главу); в) принцип историзма применительно
к развитию человеческого сознания в процессе общественно-истори-
ческого развития, в ходе которого общественное бытие людей опре-
деляет их сознание, образ их жизни — образ их мыслей и чувств, в
свою очередь обусловливаясь ими; г) принцип единства теории и
практики, т. е. теоретического и экспериментального изучения чело-
веческой психики и воздействия на нее. Таковы основные принципы
советской психологии. Все они получают в ней теперь не только приз-
нание в качестве общефилософских тезисов, но и реализацию в плане
психологической теории и психологического исследования. Нити,
ведущие от всех этих основных принципов, сходятся в единой узловой
точке — д) в положении о единстве сознания и деятельности.
Единство сознания человека и его поведения, внутреннего и внеш-
него его бытия, которое в нем утверждается, раскрывается прежде
всего в самом их содержании.

102

Всякое переживание субъекта, как мы видели, всегда и неизбеж-
но является переживанием чего-то, так, что самая внутренняя его
природа определяется опосредованно через отношение его к внешне-
му, объективному миру; с другой стороны, анализ поведения пока-
зывает, что внешняя сторона акта не определяет его однозначно,
что одни и те же внешние движения могут в различных случаях
означать разные поступки и различными движениями может осущест-
вляться один и тот же поступок, так как природа человеческого
поступка определяется заключенным в нем отношением человека
к человеку и окружающему его миру, которое составляет его внутрен-
нее содержание.
Таким образом, не приходится лишь извне соотносить поведение,
поступок как нечто лишь внешнее с сознанием как чем-то лишь
внутренним; поступок сам уже представляет собой единство внешне-
го и внутреннего — так же как, с другой стороны, всякий внутренний
процесс в определенности своего предметно-смыслового содержания
представляет собой единство внутреннего и внешнего, субъектив-
ного и объективного. Единство сознания и деятельности или поведе-
ния основывается на единстве сознания и действительности или
бытия, объективное содержание которого опосредует сознание, на
единстве субъекта и объекта. Одно и то же отношение к объекту
обусловливает и сознание и поведение, одно — в идеальном, дру-
гое — в материальном плане. Таким образом, единство психического
и физического раскрывается еще в новом плане, и в самой своей
основе преодолевается традиционный картезианский дуализм.
Единство психики, сознания и деятельности выражается далее в
том, что сознание и все психические свойства индивида в деятель-
ности его не только проявляются, но и формируются-, психические
свойства личности — и предпосылка и результат ее поведения. Это
следующее стержневое положение нашей трактовки психологии.
Этим определяется, прежде всего, трактовка психики в генетическом
плане — в ее развитии.
В корне, в самой основе своей преодолеваются представления о
фаталистической предопределенности судьбы людей — наследствен-
ностью и какой-то будто бы неизменной средой: в конкретной деятель-
ности, в труде, в процессе общественной практики у взрослых, в ходе
воспитания и обучения у детей психические свойства людей не
только проявляются, но и формируются.
В новом свете выступает, таким образом, кардинальная проблема
развития и формирования личности, всех ее психических свойств и
особенностей — способностей, характерологических черт. В деятель-
ности человека, в его делах — практических и теоретических — пси-
хическое, духовное развитие, человека не только проявляется, но и
совершается.
Эти положения заставляют нас, вместе с тем, выйти за пределы
чисто функциональной трактовки психики, которая рассматривает

103

всякий психический процесс, как однозначно детерминированный
изнутри функционально-органическими зависимостями. Такое поло-
жение приводит к раскрытию зависимости психических процессов от
реальных взаимоотношений, которые складываются у человека в жиз-
ни. Это размыкает замкнутость внутреннего мира психики и вво-
дит ее изучение в контекст конкретных материальных условий, в
которых практически протекает жизнь и деятельность людей. Отсю-
да вытекает требование — строить психологию как науку, изуча-
ющую психику, сознание людей в конкретных условиях, в которых
протекает их деятельность, и таким образом в самых исходных
своих позициях связанную с вопросами, которые ставит жизнь,
практика.
Такой подход к психологии сказывается как на методике исследо-
вания, в которой изучение и воздействие сочетаются друг с другом,
так и на построении исследования, в котором теоретические обобще-
ния и практические приложения образуют как бы две стороны едино-
го процесса.
Такое построение исследований составляет одну из наиболее су-
щественных черт в построении нашей психологической работы.
Оно неразрывно связано с её исходными принципиальными уста-
новками.
В дни Великой Отечественной войны советские психологи, выпол-
няя свой патриотический долг, уделили значительное внимание обо-
ронной тематике — психологическим проблемам, связанным с наблю-
дением и разведкой («сенсибилизация органов чувств»), с обучением
техническим военным специальностям (обучение летчиков, радистов
и т. д.), с восстановлением речевых и двигательных функций у ране-
ных и восстановлением трудоспособности инвалидов Великой Отече-
ственной войны.
На принципиально новой философской основе в советской психо-
логии снова выступают лучшие традиции передовой русской фило-
софско-психологической мысли и более радикально, чем когда-либо,
преодолевается все отжившее, порочное и реакционное, что держа-
лось в официальной психологической науке дореволюционной России.
Снова с большей, чем когда-либо, отчетливостью выступает ее гума-
нистическая тенденция. Снова в центре ее внимания — человек,
реальная человеческая личность в ее реальных жизненных отноше-
ниях, в ее деяниях и поступках.
В связи с этим советская психология, уделяя в последнее время
значительное внимание анализу психофизических функций, все реши-
тельнее поднимается над изучением одних лишь механизмов, и
утерянная было в предшествующие годы проблематика личностная,
мотивационная, связанная с центральными психологическими вопро-
сами жизни и деятельности людей, выступает в ней во всем ее значе-
нии. Решая эти проблемы на принципиально новой основе, своими
новыми путями, советская психология сейчас перекликается с моти-
вами, прозвучавшими еще у Герцена и Белинского, и таким образом

104

восстанавливается связь исторической преемственности с лучшими
традициями нашей общественной философской мысли.
С этими же лучшими традициями перекликается она, преодоле-
вая — своими, новыми путями — фаталистическое представление о
путях развития личности, по-своему разрешая сеченовскую задачу
борьбы против «обособителей психического» и преодоления этого
«обособления», сближая психологию с жизнью, с задачами практики,
с потребностями народа.
Сейчас перед психологией в СССР стоят большие задачи — теоре-
тические и практические, связанные с нуждами как военного, так и
мирного времени — со всеми областями огромного по своему размаху
и значению строительства. Перед ней открывается огромное поле дея-
тельности и неограниченные возможности развития.

105

ЧАСТЬ
ВТОРАЯ

106

Глава IV
Проблема развития в психологии
Психика человека является продуктом разви-
тия. (...>. Генетическая психология, в частности
зоопсихология и психология ребенка, принадле-
жит к числу дисциплин, наиболее интенсивно раз-
рабатываемых в последние десятилетия. Однако
в отношении понимания развития резко выступают
крупнейшие принципиальные расхождения.
Применительно к пониманию психического
развития сохраняет полное значение то, что было
сказано В. И. Лениным о понимании развития во-
обще: «Две основные (или две возможные? или
две в истории наблюдающиеся?) концепции раз-
вития (эволюции),— пишет Ленин,— суть: раз-
витие как уменьшение и увеличение, как
повторение, и развитие как единство противопо-
ложностей (раздвоение единого на взаимоисклю-
чающие противоположности и взаимоотношение
между ними).
При первой концепции движения остается в
тени с а м о -движение, его двигательная
сила, его источник, его мотив (или сей источник
переносится во вне — бог, субъект etc.) При вто-
рой концепции главное внимание устремляется
именно на познание источника ,,с а м о "движения.
Первая концепция мертва, бледна, суха. Вто-
рая— жизненна. Только вторая дает ключ к
,,самодвижению'4 всего сущего; только она дает
ключ к ,,скачкам", к „перерыву постепенности", к
,,превращению в противоположность", к уничто-
жению старого и возникновению нового»1.
Господствующей в психологии была до сих пор
концепция психического развития, как «уменьше-
ния и увеличения, как повторения»,— так можно
охарактеризовать ту эволюционистскую точку
зрения, согласно которой психическое развитие —
это эволюция в буквальном смысле слова, т. е.
лишь «развертывание» свойств или признаков,
изначально данных в виде задатков или появляю-
щихся на самых начальных стадиях развития.
Поскольку развитие представляется лишь коли-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 317.

107

чественным нарастанием изначально данных качеств, в психологи-
ческом развитии нет места для «возникновения нового», нет подлин-
ных новообразований; нет потому и перерывов непрерывности,
связанных с «уничтожением старого и возникновением нового»;
развитие совершается постепенно, эволюционно, без «скачков»,
без «революции», без новообразований.
Узел вопроса в аргументации, при помощи которой сторонники
эволюционистской концепции психического развития пытаются за-
крепить свою точку зрения, связан с соотношением преемственности
и непрерывности или постепенности. Сторонники эволюционистской
концепции указывают обычно на преемственность в развитии высших
форм на основе низших, доказанную огромным фактическим мате-
риалом. Наличие преемственности бесспорно. Самые элементарные
формы психики на низших ступенях генетического ряда, с одной сто-
роны, и самые высшие проявления сознания на вершинах челове-
ческой мысли — с другой, составляют единый ряд, в котором высшие
ступени могли развиться лишь на основе низших. Отрицание преем-
ственности означало бы отрицание развития и признание наивно-
идеалистической точки зрения. Однако наличие преемственности в
действительности нисколько не доказывает существования непрерыв-
ности в смысле постепенности развития, потому что преемственность,
означающая, что высшие формы возникают на основе низших, не
исключает того, что эти высшие формы качественно отличны от
низших.
Из эволюционистской концепции вытекает ряд ошибочных мето-
дологических выводов, наложивших глубокий отпечаток на большин-
ство исследований современной генетической психологии. Исходя
из той посылки, что весь путь развития представляет собой однород-
ное целое, определяемое одними и теми же неизменными закономер-
ностями, сторонники эволюционистской концепции считают возмож-
ным попросту переносить законы, установленные исследованием на
одном этапе развития, на все остальные. По большей части при этом
совершается механическое перенесение снизу вверх; закономерности
элементарных форм поведения переносятся на высшие. Так, устано-
вив механизмы поведения животных на низших генетических ступе-
нях, ряд исследователей превращает закономерности, которым подчи-
няются эти элементарные формы рефлекторной деятельности, в уни-
версальные законы поведения человека. Но принципиально столь же
возможно на этой основе и обратное перенесение — сверху вниз.
Например, формы зрелого мышления переносятся рядом исследова-
телей на мышление трех-, четырехлетнего ребенка; некоторые склон-
ны приписывать обезьянам и другим животным интеллект «того же
рода и вида», что у человека. Качественные различия, таким образом,
стираются; специфика либо низших, либо высших форм для иссле-
дователя утрачивается.
Принципиально отлична от эволюционистской диалектико-ма-
териалистическая концепция развития психики.
Первый принцип марксистской теории развития — это принцип
диалектический. Он определяет, во-первых, значение или место раз-

108

вития и его изучения в общей концепции. Развитие психики является
для нас не только более или менее интересной частной областью
исследования, но и общим принципом или методом исследования
всех проблем психологии. Закономерности всех явлений, и психи-
ческих в том числе, познаются лишь в их развитии, в процессе их
движения и изменения, возникновения и отмирания. Диалектический
принцип определяет, во-вторых, трактовку самого развития. <...>
а) При диалектическом понимании развитие психики рассматри-
вается не только как рост, но и как изменение, как процесс, при ко-
тором количественные усложнения и изменения переходят в качест-
венные, коренные, существенные и приводят к скачкообразно прояв-
ляющимся новообразованиям.
Применительно к развитию в онтогенезе это положение очень
просто выразил еще Ж.-Ж. Руссо, сказав, что ребенок — это не
маленький взрослый. Сказанное относится не только к физическим
особенностям детского организма, но не в меньшей мере и к его пси-
хике. Восприятие, память ребенка, его мышление и т. д. отличаются
от восприятия, памяти, мышления взрослого не только «как умень-
шение и увеличение», не только тем, что у ребенка они менее, а у
взрослого более развиты. Они у ребенка иные, чем у взрослого; зако-
номерности, которым они подчиняются, в процессе развития видоиз-
меняются. Количественные изменения, нарастая, переходят в качест-
венные.
Поскольку психическое развитие является не только увеличением
изначально данных качеств, а также и появлением новых, непрерыв-
ность развития прерывается: в нем выделяются качественно различ-
ные, друг к другу несводимые этапы или ступени; исследование долж-
но четко дифференцировать их внутри единства. Каждая такая сту-
пень психического развития, будучи качественно отличной от всех
других, представляет относительно однородное целое, так что воз-
можна ее психологическая характеристика как некоторого специ-
фического целого.
Процесс психического развития происходит при этом не как «река-
питуляция», т. е. простое повторение пройденного, а как поступа-
тельный переход — сложный и часто зигзагообразный по восходящей
спирали — от одной ступени к другой, качественно своеобразной,
ступени. И задача психологии при изучении психического развития
заключается в том, чтобы вскрыть и преемственность в развитии выс-
ших форм психики на основе низших и качественное своеобразие
этих высших форм (как-то: сознания человека по сравнению с пси-
хикой животных).
б) Поскольку психические явления, как и все явления природы и
общественной жизни, имеют свое прошлое и будущее, свою отрица-
тельную и положительную сторону, что-то отживающее и нечто раз-
вивающееся, им свойственны внутренние противоречия. И подлинным
содержанием психического развития является борьба этих внутрен-
них противоречий, борьба между старыми отживающими формами

109

психики и новыми нарождающимися. Задача психологического иссле-
дования и заключается в том, чтобы проследить происходящее в
этой борьбе развитие новых форм психики в их существенных зако-
номерностях.
Возникновение новой ступени психического развития не является,
однако, только внешней надстройкой. Всякая предшествующая ста-
дия всегда представляет собой подготовительную ступень к последу-
ющей; внутри ее нарастают — сначала в качестве подчиненных мо-
ментов — те силы и соотношения, которые, став ведущими, дают на-
чало новой ступени развития.
Таков диалектический принцип в трактовке психического разви-
тия.
С диалектическим принципом неразрывно связана в нашем пони-
мании психического развития материалистическая трактовка его.
В противоположность идеализму, утверждающему, что первич-
ным является идея, дух, сознание, психика, а материя, бытие явля-
ются чем-то производным, материализм исходит из того, что материя,
бытие первично, а психика, сознание, дух, идеи вторичны, производ-
ны, что они — продукт развития материального мира, и потому их
научное изучение должно исходить из зависимости психики, созна-
ния от их материальных основ и не может быть понятно вне связи с
ними. (...)
Психика является продуктом развития органической жизни.
Поэтому вопрос о материальных основах психики — это прежде всего
вопрос об ее зависимости от материальных основ органической жиз-
ни, от ее материального субстрата.
Непосредственным материальным субстратом психики в ее разви-
тых формах является центральная нервная система, мозг. Но психи-
ка, несомненно, связана не только с нервной, но и с гуморальной,
химической регуляцией.(...) Однако в настоящее время не приходит-
ся противопоставлять друг другу нервную и химическую, или гумо-
ральную, регуляцию: самая нервная регуляция является вместе с тем
и химической, поскольку она осуществляется через посредство гор-
монов и медиаторов, выделяемых в результате проходящих по нер-
вам раздражений. В свою очередь инкреты могут влиять на перифери-
ческие окончания нервов и на мозговые центры и вызывать прямым
раздражением клеток те же изменения функций, как и нервные разд-
ражения. С другой стороны, инкреция желез может быть регулируема
мозговыми центрами; так, повреждения мозга могут вызвать гипер-
тиреоидизм. Каждая железа внутренней секреции представлена в
центральной нервной системе. Таким образом, испытывая на себе
воздействие желез внутренней секреции, их гормонов, так же как и
других гуморальных факторов, нервная система все же господствует
над ними, осуществляя высшую регуляцию жизни организма в его
взаимоотношениях со средой. При этом во всяком случае влияние
химических гуморальных факторов на психику осуществляется через
посредство нервной системы.

110

Как ни значительна для психики (особенно для эмоциональных
состояний) роль вегетативной нервной системы, существенно участ-
вующей в гуморальной регуляции жизни организма, однако вегета-
тивная нервная система, взаимодействуя с соматической, осущест-
вляет свое влияние на поведение через посредство центральной
нервной системы. Таким образом, можно сказать, что психика явля-
ется функцией центральной нервной системы, функцией мозга.
Однако взаимоотношения психики и мозга, психики и нервной
системы составляют лишь одну сторону во взаимоотношениях психи-
ки и ее материальных основ. Говоря о том, что психика является
продуктом мозга, а мозг — органом психики, нельзя не учесть и того,
что психика является отражением действительности, бытия; а выс-
шая форма психики — сознание человека является осознанием его
общественного бытия. Отношения психики и мозга выражают лишь
отношения психики к ее органическому субстрату. Другую сторону
отношения психики к ее материальным основам составляет отноше-
ние психики к объекту, который она отражает. Как отражение и
затем осознание психика выходит за пределы организма и его
свойств; она выражает отношение к окружающему, к объективной
деятельности, к бытию. У человека это прежде всего отношение к
общественному бытию. Выражающееся идеально в сознании, оно
выражается и во внешнем поведении, во внешней деятельности.
Сознание человека определяется его бытием, а бытие человека —
это не только мозг, организм и его природные особенности, но и
деятельность, благодаря которой человек в ходе исторического раз-
вития видоизменяет природные основы своего существования.
Отношения психики к ее материальному субстрату и к объекту
не вне- и не рядоположны. Это две неразрывные стороны единой
по существу связи психики с ее материальными основами. Мы расчле-
няем их, чтобы раскрыть внутреннюю взаимосвязь нервной системы,
мозга (материального субстрата), как механизма поведения, с самим
поведением, или деятельностью, которая при этом осуществляется2.
Вместе с тем должно быть уточнено и теоретически освещено отно-
шение психики и мозга.
Эти коренные вопросы могут быть разрешены лишь в генетическом
плане. Вопрос о взаимоотношении психики и ее материальных основ
для разных ступеней развития, в частности для биологического и ис-
торического развития, решается по-разному. Ключ к его разрешению
лежит в правильном понимании развития психики. Первой предпо-
сылкой такого правильного понимания является положение о един-
стве строения и функции во всяком органическом развитии.
Единство строения и функции носит сложный характер, включая
2 Позднее Рубинштейн уточнит это определение и скажет, что
нервная система, мозг являются механизмами психики, а
последняя — регулятором поведения, а само поведение и
деятельность осуществляются человеком (см. Рубин-
штейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М.,
1959. с. 19, 25 и др.).— Примеч. сост.

111

многообразные взаимосвязи между ними, различные на разных сту-
пенях развития.(...) С переходом к высшим ступеням развития и
повышением пластичности органа возрастает относительная незави-
симость функции от строения и возможность функционального
изменения деятельности без изменения строения. Это положение
приобретает особенное значение для понимания соотношения мозга и
психики у человека.
Но зависимость между строением органа и его функциями не одно-
сторонняя; не только функция зависит от строения, но и строение от
функции. Особенно велико формообразующее значение функции для
молодых органов, у которых формообразование на самых ранних
стадиях развития, между тем как для более дифференцированных
форм образуется более значительный дофункциональный период, в
течение которого структура закладывается еще до того, как она начи-
нает выполнять свою специфическую функцию, и формирующее зна-
чение функции сдвигается на более поздние стадии. Но как бы то ни
было, не подлежит сомнению, что организм вообще и в особенности
наиболее активные его органы (к числу которых в первую очередь,
конечно, относится мозг) в процессе своего функционирования под-
вергаются более или менее значительной перестройке, отделке, шли-
фовке, так что зрелые их формы в онтогенетическом развитии фор-
мируются под воздействием функций органа, производимой им рабо-
ты. Таким образом, в окончательной своей форме орган является
продуктом не самого по себе функционального созревания, а функ-
ционального развития: он функционирует развиваясь и развивает-
ся функционируя.
Значение таких функциональных изменений структуры в онтогене-
тическом развитии совершенно очевидно. Но зависимость строения,
от функции не ограничивается ими. И в филогенетическом развитии
строения организмов функция играет существенную и даже ведущую
роль. В пользу этого положения говорит приспособительный характер
эволюции, приводящий к развитию признаков, соответствующих
среде и образу жизни. (...)
Здесь можно оставить совершенно открытым относящийся к ком-
петенции биологов и весьма дискуссионный вопрос о том, как осуще-
ствляется эта ведущая роль среды и образа жизни в развитии строе-
ния и функций и функционально обусловленных изменений строения
в филогенетическом развитии. (...)
В советской биологической литературе Т. Д. Лысенко считает, что
опытами по вегетативной гибридизации «вопрос о возможности
наследования так называемых «благоприобретенных» признаков для
советской агробиологии окончательно решен в благоприятном смыс-
ле».
Русская генетическая школа Северцова — Шмальгаузена, про-
должая линию Ч. Дарвина и отмежевываясь от неодарвинизма, так-
же подчеркивает формообразующую роль функции, осуществля-
ющуюся через естественный отбор.

112

«Если мы возьмем организм птицы,— пишет А. Н. Северцов,— то увидим, что
все ее органы и функции приспособлены к воздушному образу жизни: удивительно
сложное и целесообразное строение перьев защищает птицу от холода при быстрых
переменах температуры, которым она подвергается при полете; маховые перья кры-
ла расположены так, что крыло непроницаемо для воздуха при ударе вниз и что
перья располагаются в вертикальной плоскости при подымании крыла, так что
воздух свободно проходит между ними при взмахе вверх; хвост является рулем глу-
бины; замечательны устройства птичьих лап, являющихся органами хватания и
передвижения на суше, и анатомические особенности мускулов и сухожилий ноги,
позволяющие птице спать на ветке дерева (благодаря этому устройству, чем крепче
спит птица, тем плотнее она схватывает ветку)... Мы имеем здесь ряд чрезвычайно
характерных особенностей, которые совершенно ясно свидетельствуют о том, что
организм птицы является в высокой степени приспособленным к воздушному образу
жизни, т. е. к специальным условиям ее существования. Но, разбирая строение птиц
далее и углубляя начатый анализ, можно убедиться, что каждая птица приспособле-
на также к особенностям именно своего образа жизни, т. е. что водяная птица помимо
перечисленных приспособлений имеет ряд других, благодаря которым она может
плавать, нырять и питаться водяными животными или растениями, что лесные птицы,
лазающие по деревьям, как дятел или поползень, приспособлены именно к этому
образу жизни, а не к другому, и т. д.» (Эволюция и психика. М., 1923. С. 8).
* * *
В этом отношении существенный интерес, как нам кажется, представляет направ-
ление работ И. И. Шмальгаузена, который, исходя из единства или параллелизма
мутационных и модификационных изменений, стремится показать, как отбор в отно-
шении активных органов совершается на фоне или основе функциональных моди-
фикаций, вследствие чего направление естественного отбора и совершающейся
посредством него эволюции определяется адаптивными функциональными моди-
фикациями3.
Таким образом, можно сказать, что прямо или косвенно образ
жизни играет определяющую роль в развитии и строения, и функции
3 В своем анализе биологических основ психического разви-
тия С. Л. Рубинштейн, продолжая лучшие традиции научной
школы А. Н. Северцова и его последователя И. И. Шмаль-
гаузена, разрабатывает принципиально важную идею о фор-
мообразующей роли функций, осуществляющейся через
естественный отбор. Вместе с тем легко понять, что в усло-
виях 40-х гг. С. Л. Рубинштейн не мог не упомянуть и ла-
маркистскую точку зрения Т. Д. Лысенко. Делает он это
предельно кратко, сразу же переходя к дальнейшему и явно
сочувственному рассмотрению работ А. Н. Северцова и
И. И. Шмальгаузена.
Для того чтобы правильно оценить комментируемые
здесь страницы «Основ общей психологии», необходимо учи-
тывать, как они были поняты и за что критиковались в конце
40-х гг. А. Н. Леонтьев писал, что автор «излагает как
равноправные обе диаметрально противоположные друг
другу теории: теорию морганистскую и теорию, развиваемую
Т. Д. Лысенко» (Леонтьев А. Н. Важнейшие задачи совет-
ской психологии в свете итогов сессии Всесоюзной акаде-
мии сельскохозяйственных наук//Советская педагогика.
1949. № 1. С. 76—85). П. И. Плотников резко осудил
С. Л. Рубинштейна за то, что он «поднимает на щит и вос-
хваляет» И. И. Шмальгаузена (см. рецензию П. И. Плот-
никова на «Основы общей психологии» в: Советская педа-
гогика. 1949. № 4. С. 11 —19).— Примеч. сост.

113

в их единстве, причем влияние образа жизни на строение опосредо-
вано функцией. Лишь признание этого положения создает биоло-
гические естественнонаучные предпосылки для единого целостного
учения о развитии, в которое учение об антропогенезе органически
входит определяющим звеном.
В этом учении в качестве основного принципа выступает положе-
ние об определяющей роли образа жизни в развитии психики; в ка-
честве основного механизма — единство и взаимосвязь строения и
функции: не только строение определяет функцию, но и функция —
строение; в качестве основного тезиса — то положение, что в ходе
развития и строение мозга и его психофизические функции в подлин-
ном единстве выступают и как предпосылка и как результат изме-
няющегося в ходе развития образа жизни. Все психические образо-
вания и свойства не только проявляются, но и формируются в нем —
под контролем биологических форм существования у животных, исто-
рических форм общественной жизни у человека.
В ходе развития строение мозга обусловливает возможные для
данного индивида формы поведения, его образа жизни (особенно от-
четливо эта зависимость — образа жизни от строения мозга —
выступает при статическом рассмотрении их взаимоотношений на
одной данной ступени); но в свою очередь образ жизни обусловливает
строение мозга и его функций (особенно отчетливо эта зависи-
мость — строения мозга от образа жизни — выступает при генети-
ческом рассмотрении вопроса о происхождении той или иной ступени
развития как мозга, так и организма в целом).
Ведущим, определяющим является при этом развитие образа
жизни, в процессе перестройки и изменения которого происходит раз-
витие организмов и их органов — мозга в том числе — заодно с функ-
циями. Общие биологические закономерности развития контроли-
руют, в конечном счете, развитие как морфологических, так и функ-
циональных его компонентов. При этом развитие строения регули-
руется через посредство функции. Таким образом, в конечном счете,
образ жизни регулирует и строение мозга и его психофизические
функции в подлинном единстве.
Вместо одностороннего примата морфологии (или физиологии)
над психологией мы утверждаем примат генетической биологии над
генетической морфологией нервной системы.(...) Развитие строения
нервной системы не может быть вскрыто вне связи с опосредующим
его развитием функций и вне зависимости от образа жизни и эволю-
ции форм поведения. Поэтому вне связи с генетической физиологией
и генетическим изучением поведения, включающим и психологию,
генетическая морфология должна неизбежно превратиться в морфо-
логию сравнительную: она вынуждена ограничиваться установле-
нием срезов на различных ступенях развития и их сравнением —
вместо того чтобы вскрыть закономерности развития. На этой основе
и генетическая физиология нередко подменяется сравнительной фи-
зиологией, которая лишь дополняет сравнительную морфологию соот-

114

несением функций на различных морфологических срезах: эволюция
строения и функций в их единстве и взаимозависимости подменяется
суммой рядоположных статических срезов. Реализация генетического
принципа в биологии невозможна без включения данных генетиче-
ской психологии. Недаром так именно строил свое учение Ч. Дарвин.
Недаром также А. Н. Северцов, строивший подлинно генетическую
морфологию, подойдя к общей проблеме эволюции, выдвинул как
одну из центральных для общего эволюционного учения проблему:
«эволюция и психика».
Мозг животного не может развиваться иначе, как под контролем
биологических условий существования и естественного отбора. В ис-
торическом развитии человека соответственно речь будет идти о при-
мате в генетическом плане общественно-трудовой деятельности: рука
человека и мозг его являются не только предпосылками, но также
продуктами труда. Само строение мозга и его развитие не может быть
понято вне той деятельности, которая им как механизмом осущест-
вляется; тем более не может быть понято независимо от этой деятель-
ности сознание, мысль, органом которой мозг является. Определя-
ющими для психики животного являются природные основы его
существования и его жизнедеятельности, его поведение; опреде-
ляющими для психики, для сознания человека являются способы
общественной деятельности: общественное бытие людей определяет
их сознание.
Из такого понимания материальных основ психики, включающих
органические ее основы в качестве одного из соподчиненных компо-
нентов, вытекают существенные выводы для понимания характера
той связи, которая существует между психикой и мозгом. Мозг
«продуцирует» психику, сознание, мысль не так, как печень продуци-
рует желчь, потому что и самая психика, сознание, мысль сущест-
венно отличается от желчи и прочих физических продуктов органи-
ческой жизни. Ее основное свойство — отражение, выражая отно-
шение к действительности, к бытию в целом, она выходит за пределы
внутриорганических отношений.(...)
Деятельность же или поведение организма, обладающего психи-
кой, включает психические компоненты. Изменение психических ком-
понентов деятельности, изменяя взаимоотношения со средой, изме-
няет условия деятельности, а обусловленное этим изменение деятель-
ности влечет за собой в ходе развития изменение и механизмов этой
деятельности, в частности мозга. Зависимость изменений в строении
мозга обезьян и человека от реальных условий их жизни и деятель-
ности была опосредована изменениями в рецепции, новой значи-
мостью, которую приобрели новые виды ощущений. (...) Нельзя
рассматривать свойства мозга как некую самодовлеющую первопри-
чину свойств психики, тем самым в известном смысле противопостав-
ляя их друг другу. Мозг и психика, строение мозга и его психофизи-
ческие функции развиваются в подлинном единстве. Таким образом,
взаимоотношения между психикой и мозгом оказываются неизмеримо

115

тоньше, сложнее и теснее — в смысле их взаимосвязи и взаимообус-
ловленности,— чем это представляется, когда, исходя из строения
мозга, рассматривают его функции вообще и психические в частности
лишь как производные от строения, не учитывая зависимости
строения от функции и как строения, так и функции в их единстве —
от образа жизни.
Представление об односторонней зависимости функции от строе-
ния органа, который складывается будто бы независимо от его
функционирования, делает с самого начала необъяснимой всякую
связь между ними. Она устанавливается лишь в процессе развития,
в котором строение и функция находятся в непрерывном внутреннем
взаимодействии. Развитие органа происходит не так, что одно его
строение, порождающее одни функции, переходит в другое, порожда-
ющее соответственно другие функции; самый переход от одного
строения органа к другому в свою очередь и опосредован, обусловлен
теми функциями, которые он выполняет; развитие как его структуры,
так и функции регулируется образом жизни организма.
Подлинное единство психического и физического, психики и мозга
осуществляется лишь в процессе их развития — в силу взаимосвязи
и взаимозависимости структуры и функции. И поэтому лишь в гене-
тическом плане, лишь изучая и мозг и психику не статически, а диа-
лектически, не в безжизненном покое, а в движении и развитии, мож-
но в их взаимосвязях раскрыть и выявить подлинное единство пси-
хического и физического. Статическая трактовка взаимоотношения
психики и мозга неизбежно приводит к механистическому их
разрыву — к психофизическому параллелизму или эпифеноменализ-
му, к чисто внешнему соотнесению психических функций и мозга.
Подлинный монизм в решении психофизической проблемы осущест-
вим лишь на диалектической основе.
Эти положения раскрывают конкретное содержание нашего реше-
ния психофизической проблемы в духе единства; которое осущест-
вляется и раскрывается в процессе развития.
Эти положения говорят вместе с тем о том, что недостаточно
проследить основные ступени в развитии нервной системы и соотнести
с ними им соответствующие ступени психики, как если бы нервная
система развивалась сама по себе и каждая форма ее определяла бы
от себя ту форму психики, которую она продуцирует. При такой
постановке связь между психическим и физическим неизбежно пре-
вращается в чисто внешнее соответствие, в параллелизм, неизвестно
кем и как установленный. Для того чтобы раскрыть эту связь и по-
нять ее во внутренних закономерностях, нужно перейти от изучения
психофизических корреляций к изучению истории закономерного
развития организмов, которое приводило к все более высоким совер-
шенным формам отражения, рецепции, познания и поведения, дви-
жения, действия.

116

Развитие психики
и поведения
Для того чтобы правильно понять процесс пси-
хического развития, необходимо теперь раскрыть
его основное содержание. Можно сначала в самой
общей форме сказать, что сущность психического развития заключа-
ется в развитии все новых форм действенного и познавательного
отражения действительности; переход к высшей ступени всегда выра-
жается в расширяющейся возможности познавательного и действен-
ного проникновения в действительность. Это проникновение во внеш-
нее объективное бытие неразрывно связано как с оборотной своей
стороной с развитием внутреннего психического плана деятельности.
В этом проявляется первая существенная общая тенденция психи-
ческого развития.
Всякий организм, будучи некоторым целым, выделяется из окру-
жающего, и всякий вместе с тем связан с окружением. Каждая пси-
хическая функция и каждый акт поведения всегда являются внут-
ренне противоречивым единством выделения индивида из среды и
связи его с ней. В ходе психического развития индивид все более
выделяет себя из действительности и все больше связывается с ней,—
связывается, выделяясь. Переходя ко все более высоким формам
отражения — от сенсорной дифференцировки энергии какого-нибудь
внешнего раздражителя к восприятию предмета или ситуации и от
него к мышлению, познающему бытие в его связях и взаимоотноше-
ниях, индивид все более выделяется из ближайшего окружения
и глубже связывается со все более широкой сферой действительности.
В ходе развития психики, по мере перехода к высшим ее ступе-
ням, прогрессирует не выделение субъекта из окружающего за счет
его связи с ним и не связь за счет выделения, а и связь, и выделение.
Ступеньки психического развития — это ступеньки и выделения и
связи, всегда представленных в каждом акте индивида во внутренне
противоречивом единстве.
Концепции психического развития, которая видит его сущность во все более
глубоком отражении и изменении действительности, противостоит теория, усматри-
вающая сущность психического развития в использовании символов, знаков, в том,
что на высших ступенях развития вводятся знаки и оперирование предметами, ве-
щами заменяется операциями над их заместителями. Человек пользуется знаками,
животное не пользуется ими — в этом, с точки зрения этой теории, основное разли-
чие между ними (Э. Кассирер, А. И. Делакруа и др.)4.
4 Данное положение весьма существенно тем, что здесь
С. Л. Рубинштейн указывает на философский первоисточник
трактовки психики как оперирования знаками и символа-
ми — ее принадлежность Э. Кассиреру. Концепция субъекта,
разработанная С. Л. Рубинштейном в марбургской диссер-
тации, позволила ему позднее сделать существенные кор-
рективы в знаково-символической трактовке психики: 1) ог-
раничив ее значение ролью речи; 2) указав, что существенно
не только происходящее с помощью знаков выделение субъек-
та из действительности, но и устанавливаемая субъектом
его связь с ней; 3) отметив, что по мере проникновения
субъекта в действительность расширяется внутренний план

117

Отправной точкой для этой теории служит то бесспорно верное положение, что
в развитии психики человека весьма большую роль играет речь. Однако эта теория
не способна дать сколько-нибудь полного научного объяснения развитию. Она не
учитывает того, что, выводя психическое развитие из речи, необходимо объяснить
развитие самой речи. Речь не развивается «сама из себя»; она возникает и развивает-
ся на определенной основе — на основе труда и в единстве с мышлением.
Эта теория не учитывает и еще одного важного момента. Усматривая сущность
психического развития в том, что между субъектом и действительностью вклинива-
ются знаки, условные заместители вещей, она односторонне сводит развитие лишь к
выделению субъекта из действительности. Она идеалистически игнорирует тот оче-
видный факт, что выделение субъекта из действительности является лишь одной —
оборотной — стороной процесса; что другая, позитивная и наисущественнейшая
сторона этого процесса заключается во все расширяющейся и углубляющейся связи
субъекта с действительностью. Таким образом, основным и определяющим является
не столько то, что субъект переходит от явления к знаку, его обозначающему, сколько
то, что он может перейти от явления к его сущности; не столько то, что от оперирова-
ния вещами он может перейти к оперированию замещающими их знаками, сколько
то, что, спланировав во внутреннем плане свои действия, он может переделывать
вещи, изменять действительность. Сущность психического развития заключается во
все новых возможностях познавательного и действенного проникновения в действи-
тельность. Это проникновение неразрывно связано с углублением в субъекте внутрен-
него плана, плана внутренней жизни личности.
С этой первой связана вторая существенная тенденция психи-
ческого развития. Сначала рецепция, отражение чувственного раз-
дражителя в образе, познание является лишь стороной, начальным
моментом нерасчлененного акта поведения. В таком нерасчлененном
единстве они представлены в элементарных сенсомоторных реакциях.
Лишь затем, по мере перехода от сенсомоторных реакций как
двигательных ответов на чувственный раздражитель к предметному
восприятию, с одной стороны, и предметному действию — с другой,
рецепторные, вообще познавательные моменты выделяются и превра-
щаются в относительно самостоятельную деятельность. Возрастаю-
щая дифференциация сенсорных и моторных функций составляет
вторую существенную тенденцию психического развития. Их диф-
ференциация означает, однако, не разрыв соединяющих их связей,
а переход ко все более сложным связям и взаимозависимостям
между ними.
Во все более сложном взаимодействии образа рецепции и образа
действия примат, ведущая роль остается за деятельностью, которая
включает рецепцию как условие или компонент. Правильность этого
положения отчетливо выступает уже в относительно элементарных
сенсомоторных реакциях. Установление условно-рефлекторных свя-
зей данных рецепции и эффекторной части жизненно значимых
для животного реакций приводит не только к тому, что поведение
делается все более приспособленным и совершенным; оно вместе
его психики. Эти коррективы позволяют сопоставить обще-
философские взгляды С. Л. Рубинштейна на роль знаков в
соотнесении субъекта с действительностью, диалектику
внешнего и внутреннего со знаково-символической концеп-
цией Л. С. Выготского в психологии.— Примеч. сост.

118

с тем приводит и ко все более тонкой дифференцировке и совершен-
ному анализу воспринимаемых свойств среды. Тонкость чувственных
дифференцировок вырабатывается на основе условно-рефлекторного
механизма под прямым воздействием того эффекторного результата,
к которому они приводят.' Каждый организм реагирует не на все
вообще раздражения, которым он может быть подвергнут, и даже
не на все те, которые его рецепторные механизмы в состоянии, вообще
говоря, дифференцировать,— не на все физиологически возможные,
а на биологически для него значимые5. Таким образом, связь
с жизненно значимой деятельностью животного регулирует его
рецепцию.
Не менее отчетливо эта зависимость образа рецепции от образа
действия выступает и на уровне восприятия. Восприятие — это
чувственное отображение предмета или явления объективной дей-
ствительности. Как отображение предмета, восприятие предполагает
высокое развитие не только сенсорного, но и моторного аппарата,
развитие тонической деятельности, обусловливающей возможность
сохранять необходимое для наблюдателя состояние активного покоя
и таким образом выделяться из потока происходящих в среде
изменений, воспринимая в ней более или менее устойчивые
предметы, как источники от них исходящих воздействий и объекты
на них направляемых действий6.
Если остановиться специально на восприятиях человека в их
историческом развитии, то здесь опять-таки в специфических формах
выступает зависимость образа рецепции от образа действия в виде
зависимости специфически человеческого восприятия и его развития
от развития общественной практики: преобразуя природу, порождая
предметное бытие очеловеченной природы, общественная практика
отчасти порождает, отчасти развивает новые формы специфически
человеческого восприятия. Создавая в искусстве красоту форм, по-
рождая речь и музыку, она вместе с бытием их предмета порождает
и человеческие способности их восприятия. Специфически челове-
ческие формы восприятия являются не только предпосылкой
специфически человеческой деятельности, они также и ее продукт.
Мало того, весь процесс осознания природы совершается, как о том
5 В этом положении — в еще не развитом виде — содержатся
истоки той концепции детерминизма, которую С. Л. Рубин-
штейн разработал в 50-е гг. и представил в книге «Бытие
и сознание». Этим положением не только отрицается бихе-
виористская схема, согласно которой организм якобы реа-
гирует на все внешние воздействия, не только указывается
на его избирательность, но и определяется принцип этой
избирательности — значимость, которая не совпадает с био-
логической и физиологической возможностью организма вос-
принять и дифференцировать внешние воздействия.—
Примеч. сост.
6 Эта мысль нашла яркое выражение у акад. А. А. Ухтом-
ского (см. его статьи в: Физиологический журнал СССР.
1938. Т. XXIV. Вып. 1—2).

119

свидетельствует палеонтология речи и мышления, по мере того, как
соответствующие предметы и явления вовлекаются в процесс произ-
водственной деятельности людей и приобретают, в силу этой связи с
их общественной деятельностью, общественную значимость.
Если, наконец, перейти к мышлению человека как способности
в закономерностях развития познавать сущность явлений, то и тут
оказывается, что человек познает природу, изменяя ее. Разум
человека является не только предпосылкой практической предметной
деятельности, которой человек преобразует мир; он также ее продукт.
В единстве практической и теоретической деятельности примат при-
надлежит первой. Познавательная деятельность человека зарожда-
ется и развивается сначала как сторона, момент, аспект его практи-
ческой деятельности. Лишь затем она выделяется из практической
деятельности, в которую она первоначально вплетена, в качестве
особой теоретической деятельности. Даже и выделившись, теорети-
ческая деятельность сохраняет, однако, связь с практической дея-
тельностью, исходит из практики, подчиняется ее контролю, в свою
очередь воздействуя на нее и руководя ею.
Доступные на той или иной ступени развития способы воздействия
на действительность всегда весьма существенно определяют доступ-
ные на этой ступени развития способы познания действительности,
так же как, конечно, способы познания в свою очередь, развиваясь,
обусловливают возможность новых, все более совершенных спосо-
бов воздействия на действительность.
Конечно, существует и обратная зависимость поведения от
рецепции, в частности деятельности эффекторов от рецепторов.
Зависимость действия, движения от рецепции отчетливо выступа-
ет в элементарных сенсомоторных актах, в которых моторная
реакция является эффекторным ответом на рецепцию. В процессе
развития форм поведения развитию рецепции и рецепторных аппа-
ратов, очевидно, принадлежит важная роль. Развитие рецепторов
обнаруживает большую дифференциацию, чем развитие собственно
эффекторов, и многообразие форм поведения, их дифференциация
идет, таким образом, в большей мере за счет развития рецепции,
чем за счет развития двигательного аппарата. Доказательством
этому служит уже то, что рефлекторное поведение различных живот-
ных разнится много больше, чем их эффекторные аппараты.
Преобладание рецепторов над эффекторами находит себе морфологи-
ческое выражение в том гистологическом факте, что сенсорные
элементы, афферентные нейроны количественно преобладают над
эфферентными еще в спинном мозгу животных, и по мере восхож-
дения к высшим этажам нервной системы это преобладание стано-
вится все более значительным. Именно это преобладание сенсорных
элементов и возможность функциональной связи одного и того же
двигательного аппарата с различными афферентными нервами и
обусловливает ту борьбу за овладение общим эфферентным путем,
которую Ч. С. Шеррингтон отобразил в схеме «нейральной воронки».

120

Открытый И. П. Павловым механизм условного рефлекса вскры-
вает, как все новые и новые рецепторные моменты, в силу принципа
временной связи, включаются в детерминирование эффекторной
реакции. В результате все новые и новые данные рецепции приобре-
тают определенную значимость для жизни организма. Уже рефлек-
торное поведение животного выражает, таким образом, его восприя-
тие среды.
Не менее явственно выступает зависимость образа действия
от образа восприятия на дальнейших, более высоких, ступенях
развития. Необходимым условием всякого осмысленного, разумного
действия является учет объективных свойств той ситуации, в которой
оно совершается, поэтому оно обязательно исходит из восприятия
этой ситуации и в той или иной мере определяется им. От того,
как индивид воспринимает мир, будет в значительной мере зави-
сеть, как он будет действовать в нем.
В дальнейшем отражение, познание действительности выходит
за пределы только перцептивного отображения действительности
и переходит к ее отражению в мысли, в понятии, раскрывающем
ее существенные опосредования, связи, закономерности развития.
И опять-таки действия человека, его поведение будет в значитель-
ной мере зависеть от того, как он осмысливает действитель-
ность, от того, в какой мере он постигает происходящее в
закономерностях его развития.
Основные этапы
развития поведения и психики
Проблема
инстинкта, навыка
и интеллекта
Под поведением разумеют определенным образом
организованную деятельность, осуществляющую
связь организма с окружающей средой. В то время
как у человека внутренний план сознания отдифференцирован
от поведения, у животных психика и поведение образуют непосред-
ственное единство, так что изучение их психики необходимо включа-
ется как компонент в изучение их поведения.
В большом многообразии конкретных актов поведения, которые
приходится наблюдать у индивидов на разных ступенях эволюцион-
ной лестницы, обычно выделяют три основных, различных по своей
психологической природе, типа поведения: инстинктивное поведение,
навыки и разумное поведение. Старания исследователей были сна-
чала направлены главным образом на то, чтобы выявить их отли-
чительные особенности и друг от друга отграничить. Однако в
настоящее время с неменьшей настойчивостью встает и вопрос об
их взаимосвязях. Лишь раскрыв и их различия и их взаимосвязи
и взаимопереходы, лишь уяснив, как эти различные по своей
психологической природе формы поведения сплетаются в конкретном

121

поведении в сложное единство, функционируя одна внутри другой,
можно понять их истинную природу и подлинные пути их развития.
Развитие психологически различных форм поведения совершается
в результате борьбы двух антагонистических, внутренне противо-
речивых тенденций наследственности и изменчивости, фиксиро-
ванное™ и лабильности. В каждой форме поведения в той или иной
мере представлена как одна, так и другая, как фиксированность,
так и лабильность, но их соотношение, мера их в ходе развития
изменяется, и это изменение их меры приводит на некоторых узловых
точках развития к качественным изменениям типа поведения.
Изменение в соотношении фиксированности и лабильности выра-
жается в изменяющемся соотношении органического строения и
функции, функций и форм поведения. Эти же изменения конкретно
выражаются в различиях инстинктивных и индивидуально-измен-
чивых форм поведения.
Инстинкты. Все поведение животных является «инстинктивным»
в том широком смысле, в котором иногда употребляют это слово,
противопоставляя инстинктивное сознательному. Сознательное пове-
дение, которое выражается в изменении природы и регулируется
на основе осмысления, осознания существенных связей, познания
закономерностей, предвидения, имеется только у человека; это
продукт истории, формирующийся в ходе развития общественно-
трудовой практики. Все формы психики и поведения животных стро-
ятся на основе биологических форм существования, вырабатываясь
в процессе приспособления к среде. По своей мотивации все они
исходят из неосознанных, слепо действующих биологических потреб-
ностей. Но в «инстинктивном» в широком смысле поведении живот-
ных выделяются инстинктивные формы поведения в более специ-
фическом смысле слова.
В инстинктивных действиях преобладает фиксированность за
счет лабильности: для них характерна относительная стереотип-
ность; различные индивидуальные акты инстинктивного поведения
у различных индивидов одного и того же вида остаются в основном
как бы в рамках одной общей им структуры. Так, птенцы, вы-
лупившиеся в инкубаторе и воспитанные в вольере, никогда не
видавшие, как их родители или вообще птицы того же вида строят
гнезда, всегда строят гнезда в основном того же типа, что и их
предки.
Под инстинктами обычно разумеют далее действия или более
или менее сложные акты поведения, которые появляются сразу
как бы готовыми, независимо от выучки, от индивидуального
опыта, будучи наследственно закрепленным продуктом филогенети-
ческого развития. Так, только что вылупившийся из яйца утенок,
будучи брошен в воду, начинает плавать, цыпленок клюет зерна.
Это умение не требует упражнения, выучки, личного опыта7.
7 Богатейший материал об инстинктах содержат труды
В. Л. Вагнера, как специальные (Водяной паук. М., 1900;

122

Говоря о наследственности, филогенетической закрепленности
или врожденности инстинктивного действия, нужно учитывать, что
каждый конкретный акт поведения включает в единстве и взаимо-
проникновении и наследственные и приобретенные компоненты.
Развитие форм поведения, являющихся продуктом филогенеза,
у каждого индивида тоже должно быть опосредовано его онтоге-
незом. В некоторых случаях, как показывают новейшие более де-
тальные исследования об инстинкте, инстинктивные действия фик-
сируются лишь в процессе первых выполнений этих инстинктивных
действий, затем уже сохраняя установившийся в них шаблон
(опыты Л. Верлена). Таким образом, не приходится внешне
противопоставлять друг другу наследственное в инстинкте и приобре-
тенное в других формах поведения (навык). Внутри самого инстинкта
имеется некоторое единство этих противоположностей с господст-
вом — в инстинкте — наследственного.
Инстинктивные действия отличаются часто большой объективной
целесообразностью, т. е. приспособленностью или адекватностью
по отношению к определенным, жизненно важным для организма
ситуациям, совершаясь, однако, без осознания цели, без предвидения
результата, чисто автоматически.
Есть немало примеров высокой целесообразности инстинкта.
(...) Самка листоверта, изготовляя из листа березы воронку, в
которую она потом откладывает свои яйца, предварительно разре-
зает этот лист, как это требуется, чтобы можно было свернуть
его,— в полном соответствии с тем решением этой задачи, которое
дано было знаменитым математиком и физиком X. Гюйгенсом,
определившим способ построения так называемой эволюты по данной
эвольвенте. Пчела строит свои соты так, как если бы она владела
математическими методами для разрешения задач на максимум
и минимум: на наименьшем пространстве с минимумом материала
она строит соты, имеющие при данных условиях максимальную
вместимость. (...) Все это «инстинкты» — действия совершаются без
знания и учета их значения и последствий,— но их «целесообраз-
ность» для организма бесспорна.
Эта целесообразность инстинкта сделала его излюбленным дети-
щем метафизической телеологии различных толков и видов,—
начиная с наивных телеологических размышлений старых авторов
о целесообразности инстинктивной деятельности организмов, как
доказательстве мудрости их творца, и кончая утонченной виталис-
тически-спиритуалистической концепцией А. Бергсона, который
противопоставляет интеллекту, обращенному вовне, к материи,
инстинкт как более глубокую силу, связанную с самыми истоками
творческого жизненного порыва и потому превосходящую интеллект
Городская ласточка. СПб., 1900), так и обобщающие
(Биологические основания сравнительной психологии. СПб.;
М., 1913. Т. I, II; Этюды по эволюции психических способ-
ностей. М., 1924—1929. 11 выпусков).

123

надежностью своих достижений: интеллект всегда ищет, исследует—
и очень часто, если не большей частью, заблуждается; инстинкт
никогда не ищет и всегда находит.
Эта же пресловутая целесообразность дала повод другим прово-
дить в сравнительной психологии антропоморфические тенденции—
приписывать животным на ранних ступенях развития человекоподоб-
ные интеллектуальные способности, объясняя инстинкт, как перво-
начально разумные действия, наследственно закрепившиеся и авто-
матизировавшиеся (Д. Романее, В. Вундт).
Нетрудно, однако, убедиться в том, что эта пресловутая
целесообразность инстинкта неразрывно связана и с крайней его
нецелесообразностью.
Действительно, наряду с данными, говорящими о высокой целе-
сообразности инстинкта, есть не меньше фактов, свидетельствующих
о его исключительной слепоте. Так, пчела столь же старательно
будет закупоривать ячейку соты, в которой проткнуто дно, как
если бы все было в порядке, несмотря на полную бесцельность
этой операции. Гагарка, яйцо которой во время полета за пищей
было переложено на другое место, по возвращении садится с ма-
тематической точностью на прежнее место, усердно греет грудью
и «высиживает» площадку на скале, нимало не заботясь об яйце,
находящемся в поле ее зрения (из наблюдений Г. С. Рогинского).
Подобных фактов множество. Таким образом, целесообразность
инстинктивного поведения носит далеко не такой абсолютный
характер, как это иногда представляется.
Совершенно очевидно, что эта целесообразность по существу
не что иное, как приспособленность, адаптированность к определен-
ным условиям, жизненно важным для существования организмов
данного вида. Она должна быть предметом не метафизического
размышления, а научного объяснения. Это научное объяснение
включает и выяснение механизмов инстинктивного действия.
Основными механизмами, посредством которых осуществляются
инстинктивные действия, являются рефлексы (безусловные).
На основании этого сделана была попытка свести инстинкт к
рефлексу, определив инстинктивное действие, как цепной рефлекс,
т. е. как цепь прилаженных друг к другу рефлексов, так что
ответная часть предшествующего служит раздражителем для сле-
дующего.
Эта попытка несостоятельна по ряду причин. Прежде всего эта
концепция дискуссионна в генетическом аспекте. Исследования
Г. Э. Когхилла и Дж. Хэррика эмбриона одного вида саламандры
дают экспериментальные основания предполагать, что рефлекс, т. е.
выдифференцированная реакция отдельного нервного механизма,
не является такой генетически первичной формой, из которой сум-
мативным путем получаются сложные целостные реакции организма.
Вначале имеются скорее малодифференцированные целостные реак-
ции организма, из которых затем выделяются отдельные рефлек-

124

торные дуги; вместе с тем усложняется структура сначала более
или менее аморфной целостной реакции. Генетически инстинкт,
таким образом, скорее всего не является просто суммой или
цепью рефлексов.
Инстинкт не сводится к простой сумме или цепи рефлексов
также и потому, что как форма поведения он не исчерпывается
совокупностью механизмов, посредством которых осуществляется,
а предполагает определенную «мотивацию», которой определяется
или регулируется действие этих механизмов. Существенная осо-
бенность инстинктивного действия заключается в том, что источником
мотивации его является определенное органическое состояние или
изменение этого состояния, обусловленное физиологическими изме-
нениями в организме (в частности эндокринной системой, обуслов-
ливающей деятельность половых желез при половом созревании).
Это органическое состояние делает особо значимыми для животного
определенные раздражители и направляет его действия. С изменени-
ем этого состояния изменяется отношение животного к объектам
окружения; одни раздражители утрачивают свою значимость, другие,
прежде безразличные, ее приобретают (самка перестает привлекать
и начинает привлекать пища и т. д.). Зависимость от органического
состояния, той или иной значимости раздражителей, направленности
деятельности и объединения различных реакций в целое отличает
инстинктивное действие, как форму поведения, от простой суммы
рефлексов. Ограниченность «мотивации» поведения органическими
состояниями и изменениями отличает инстинктивное поведение
от других, более высоких, форм поведения. (...)
Инстинктивное поведение характеризуется: 1) специфическим
способом мотивации и 2) специфическими механизмами выполне-
ния. Инстинктивное действие — это сложное действие, исходящее из
органической мотивации — из биологических потребностей — и вы-
полняемое посредством первично автоматических реакций.
Хотя инстинктивная деятельность осуществляется автоматически,
посредством более или менее фиксированных механизмов, она,
однако, коренным образом отличается от чисто рефлекторного
действия, поскольку включает некоторую, большую или меньшую,
долю лабильности.
В естественных условиях на животное действует не изолирован-
ный и искусственно выделенный внешний раздражитель, а сово-
купность их, составляющая единую ситуацию. Эта последняя нахо-
дится во взаимосвязи с внутренним состоянием организма. Под
регулирующим воздействием этого состояния, создающего известную
готовность действовать в определенном направлении, и разворачива-
ется деятельность. В процессе этой деятельности конкретная ситуа-
ция в взаимосвязи внешних и внутренних условий непрерывно
меняется. Даже простое перемещение животного с одного места на
другое уже изменяет для него ситуацию; вместе с тем, в результате
деятельности животного может измениться и его внутреннее

125

состояние (насыщение после еды и т. п.). Таким образом, в резуль-
тате действий животного изменяются условия, в которых они проте-
кают, а изменение условий, в которых они протекают, не может не
вызвать изменения и самих действий. Поведение животного не
фиксировано от начала до конца. Вступление в действие тех или
иных рефлексов, тех или иных сенсомоторных реакций обусловлено
изменяющимися условиями, в которых протекает деятельность
животного, и самой этой деятельностью. Как всякое действие
живого организма, оно в процессе своего осуществления изменяет
условия своего протекания и потому само изменяется. Осуществляясь
посредством относительно фиксированных механизмов, инстинктив-
ное поведение, однако, все же никак не является механическим
актом. Именно в силу этого инстинктивные действия могут быть
в известной мере приспособленными к ситуации и изменяться в
соответствии с изменением ситуации, внешне этим сближаясь с
разумными действиями.
Отличаясь от индивидуально-изменчивых форм поведения (от
навыка и интеллекта), инстинкт, однако, теснейшим образом связан
с ними. В поведении каждого животного, взятом в его конкретной
реальности, обычно функционируют в единстве и взаимопроникно-
вении разные формы поведения, а не один лишь изолированный
инстинкт или же такой же изолированный навык и т. д. Так,
клевание у цыпленка — инстинктивный механизм, готовый к моменту
рождения. Но вначале цыпленок клюет и зерна, и маленькие
камешки, бисер и т. п. Лишь затем он научается отличать зерна
и клевать только их. Таким образом, биологически важный акт
питания осуществляется посредством реакций, в которых инстинкт
и навык сплетены. Здесь навык функционирует как бы внутри
инстинкта. Точно так же внутри инстинкта могут функционировать
элементы интеллекта.
Инстинкты имеются у живых существ на разных уровнях разви-
тия. Инстинктивные действия наблюдаются в весьма специфической
форме у высших беспозвоночных, у членистоногих: в частности
известно, какую большую роль инстинктивные формы поведения
играют у пчел и муравьев. Яркие примеры инстинктивного поведе-
ния у позвоночных наблюдаются у птиц. Об инстинктах говорят
и применительно к человеку. Инстинкты на столь различных ступе-
нях или уровнях развития — это, очевидно, разные инстинкты.
Различие в характере и уровне инстинктивного поведения связа-
но: 1) с особенностями рецепции, с тем, как дифференцируются
раздражители инстинктивных действий,— насколько дифференциро-
вано и генерализовано воспринимаются объекты, на которые
направлено инстинктивное действие, и 2) со степенью шаблонности
и стереотипности инстинктивного действия. Характер рецепции и
характер действия теснейшим образом взаимосвязаны.
Слепота и неразумность многих инстинктивных действий и их
нецелесообразность при нестереотипных условиях объясняется преж-

126

де всего тем, что многие инстинктивные действия вызываются
как бы условным раздражителем, который филогенетически
закреплялся в качестве сигнала, вызывающего соответствующие
действия без надлежащей дифференциации тех объектов, на которые
по существу направляется инстинктивное действие.
Слепыми, «неразумными» являются инстинктивные действия,
которые исходят из ощущения отдельных чувственных свойств без
восприятия того предмета, на который направляется действие, и
совершаются в виде реакций на отдельный сенсорный раздражи-
тель.
Это имеет место, например, в тех случаях, когда бабочка делает
попытку к совокуплению с любым предметом, от которого исходит
запах самки. Совсем иное получается, когда инстинктивное действие
детерминируется отчетливым, достаточно дифференцированным и
генерализованным восприятием предметов и некоторых общих, в
частности пространственных, свойств ситуации. В этих случаях
инстинктивные действия поражают своей разумностью, т. е. адекват-
ностью ситуации. Такие формы инстинкта встречаются у животного
с развитыми внешними рецепторами, в частности у птиц, отличаю-
щихся хорошо развитым зрением. В качестве особенно яркого
примера можно привести наблюдения над вороной (в опыте
М. Герц). Орехи в этом опыте были покрыты на глазах у вороны
небольшими горшочками. Ворона клювом сбила горшочек и достала
орех, но, схватив орех, она сделала попытку захватить и горшочек,—
в результате орех выпал из клюва. Тогда ворона взяла орех, засу-
нула его в горшочек и, схватив клювом горшочек, унесла его
вместе с орехом.
Как ни сложно и ни разумно в данном случае было поведение
вороны, нет нужды предполагать, что здесь имело место решение
задачи посредством интеллектуальной операции. Ворона принадле-
жит к числу животных, которые готовят себе пищу про запас,
пряча ее в полые поверхности. В силу этих биологических условий
у вороны должно быть хорошо развито восприятие полых поверхнос-
тей, так как с этим связан акт прятания пищи. Поэтому поведение
вороны можно и в данном случае трактовать как инстинктивный
акт. Однако это не исключает того, что этот акт оказывается как бы
на грани действия разумного. В основе разумных инстинктивных
действий, приспособленных к разным ситуациям, лежит в большин-
стве случаев более или менее генерализованное восприятие прос-
транственных свойств, общих многим ситуациям. (...)
На разных ступенях развития изменяется и характер инстинкта
и его взаимоотношение с другими формами поведения. Если говорят
об инстинктах у человека (пищевом, сексуальном), то это инстинкты,
которые уже коренным образом отличаются от инстинктов живот-
ных. Недаром для их обозначения вводят часто и новый термин—
влечение. Для перехода от инстинктов животных к влечениям
потребовались коренные сдвиги в развитии — переход от биологи-

127

ческого развития к историческому и этим обусловлено развитие
сознания.
Индивидуально-изменчивые формы поведения. Уже на ранних
ступенях развития, наблюдая поведение животных, мы встречаем
индивидуально-изменчивые формы поведения, которые в отличие от
инстинктивных действий могут быть охарактеризованы как навыки.
Под навыками при этом разумеют такие новые реакции или
действия, которые возникают на основе выучки или индивидуаль-
ного опыта и функционируют автоматически.
Поскольку первоначально, как уже отмечалось, инстинктивные
действия носят диффузный, менее дифференцированный характер,
а индивидуально-изменчивое поведение располагает очень ограни-
ченным репертуаром реакций, навык и инстинкт не расходятся
еще так, как впоследствии. В ходе дальнейшего развития коли-
чественные различия, накапливаясь, дают скачок, и индивидуаль-
но-изменчивые формы все более резко дифференцируясь, выделя-
ются из первичного единства с инстинктами.
Уже червя можно выдрессировать, пользуясь электрическим
током как безусловным болевым раздражителем, чтобы он проходил
несложный лабиринт в определенном направлении (Иеркс); тара-
кана можно научить, чтобы он обходил окрашенное в определенный
цвет поле, если в течение некоторого времени пропускать по нему
электрический ток каждый раз, как таракан забежит туда (К. X. Тер-
нер). (...)
Навыки, как и инстинкты, на разных ступенях развития более
или менее существенно отличаются друг от друга, с одной стороны,
по своей слепоте близко подходя к тем инстинктам, на основе
которых они вырабатываются, с другой — по своей разумности—
к проявлениям подлинного интеллекта. Различный характер и уро-
вень навыка существенно зависит прежде всего от двух условий,
тесно связанных между собой: во-первых, от того, как воспринима-
ется ситуация, в которой вырабатывается навык, от более или менее
дифференцированного и генерализованного характера восприятия;
во-вторых, от организации самого действия, от более или менее
фиксированного и шаблонного или изменчивого, лабильного харак-
тера навыка.
Характер навыка существенно зависит от характера восприятия,
от того, как в восприятии дифференцируются и генерализуются
те условия, с которыми в навыке связывается соответствующее
действие. Эта зависимость вскрывается в многообразных фактах
наблюдения и эксперимента. Так, в опыте с проблемной клеткой
(Ф. Ж. Бойтендейк) собаку научили отпирать клетку, чтобы
овладеть пищей, нажимая на рычаг, находившийся с той стороны,
где стоял экспериментатор. Когда клетку повернули на 180°, собака
снова подошла к тому месту, где стоял экспериментатор, и стала
производить те же движения, посредством которых она открывала
клетку, направляя их, однако, не на то место в клетке, в котором

128

находился рычаг. Собака, очевидно, определяла движения, которы-
ми она открывала рычаг, не по рычагу, а по положению экспери-
ментатора. Потребовалась новая тренировка, столь же продолжи-
тельная, как и первая, чтобы научить собаку производить соответ-
ствующие движения с противоположной стороны, где после поворота
клетки находился рычаг. Новый поворот клетки на 90° вызвал
необходимость в новой перетренировке. Очевидно собака, производя
движения, которыми открывался рычаг, все еще не выдифференци-
ровала рычаг, а по каким-то пространственным признакам, которые
служили ей условными сигналами, ориентировалась, отправляясь
от экспериментатора. Лишь после целого ряда повторений собака
научилась искать сам рычаг и стала в результате открывать
дверцу клетки при любом ее положении. Пока рычаг как таковой —
предмет, на который объективно должно было направляться дейст-
вие, не выдифференцировался из окружения, навык собаки носил
чрезвычайно шаблонный характер, пригнанный лишь к одной спе-
циальной ситуации, к одному определенному положению клетки.
Навык становился более гибким, приспособленным к различным
ситуациям, по мере того как предмет, на который должно направ-
ляться действие, выдифференцировался в восприятии из окружения.
Такую же существенную роль, как дифференцированность,
играет и надлежащая генерализованность восприятия. Так, чтобы
навык, выработанный на рычаге определенной формы, величины,
окраски, приобрел полную гибкость, нужно из всех частных и
несущественных свойств данного рычага выделить общие механи-
ческие его свойства. Гибкость навыка, адекватный его перенос
на разные ситуации, существенно зависит от вычленения в восприя-
тии из разнообразных и от случая к случаю изменяющихся частных
данных черт, существенных для закрепляющегося в навыке действия.
Таким образом, совершенство навыка весьма зависит от диффе-
ренцированности и генерализованности восприятия тех условий, с
которыми он связывается. Закрепившееся в виде навыка действие
будет производиться целесообразно, т. е. совершаться во всех тех
условиях и только в тех условиях, которым оно адекватно, если
условия, с которыми связано данное действие, дифференцируются
в восприятии и опознаются в их общих свойствах.
Зависимость навыка от восприятия условий, с которыми связы-
вается действие, не односторонняя. Не только выработка навыка
зависит от надлежащей дифференцировки и генерализации условий,
которыми детерминируется действие, но и обратно — дифференциа-
ция восприятия совершается в результате действия. Так, в выше-
приведенном опыте с собакой рычаг выдифференцировался у
нее из окружения в результате многократных действий в разных
условиях.
Навык характеризуется далее фиксированной или лабильной
организацией самого действия. На одном полюсе в этом отношении
стоит навык, в котором фиксирована определенная система движе-

129

ний; на другом — навык, в котором фиксирована лишь общая схема
действия, в разных случаях осуществляемая посредством самых
различных движений, последовательность которых зависит от кон-
кретных условий ситуации. (...) Обычно каждый навык включает
в себя ту или иную меру и фиксированности и лабильности —
одно и то же закрепившееся в виде навыка действие осуществляет-
ся более или менее разнообразными движениями.
Различия навыков в смысле фиксированности и лабильности сказываются и
в механизме их функционирования. Навыки, в которых преобладает фиксирован-
ность, в которых определенная совокупность движений закреплена в строгую после-
довательность, функционируют, переносятся с одной ситуации на другую по
преимуществу на основании общности элементов. Навыки, в которых господствует
лабильность, в которых закреплена главным образом общая схема действия,
осуществляемого в тех или иных ситуациях посредством различных движений,
функционируют и переносятся с одной ситуации на другую по преимуществу
на основании общности более или менее генерализованной структуры. Образо-
вание навыков на основе общности элементов (Э. Торндайк) и образование навыков
на основе генерализации (Ч. X. Джедд) не исключают друг друга; в действитель-
ности имеет место как одно, так и другое, каждое по преимуществу на разной
ступени развития. Ошибочность как теории общих элементов Э. Торндайка, который
учит, что перенос в навыке основывается на общности элементов, входящих в
состав осуществляемых в виде навыков действий, так и теории генерализации
Ч. X. Джедда, который объясняет перенос общностью структуры, заключается
лишь в том, что, мысля внеисторически, авторы этих теорий неправомерно
переносят то, что специфично для одной ступени развития, на навык вообще.
Лабильность, или вариативность, и фиксированность, или кос-
ность, навыка является как бы оборотной стороной дифференци-
рованности и генерализованности восприятия ситуации. Примером
лабильного, не фиксированного навыка может служить хотя бы на-
вык крысы, которая, научившись пробегать через лабиринт, сумела
также и проплыть через него, когда он оказался наполненным
водой, хотя для этого пришлось произвести совсем иную совокуп-
ность движений, которой крыса не обучалась. Приобретая данный
навык, крыса научилась не тому, чтобы по такому-то сигналу
произвести такие-то движения или сокращения таких-то мышц, а то-
му, чтобы двигаться в определенном направлении, поворачиваться
в определенной последовательности. Лабильность этого навыка, т. е.
по существу его генерализованность (заключающаяся в том, что
закрепляется общая схема действия независимо от частной сово-
купности движений, посредством которой оно было произведено), за-
висит от того, что у крысы закрепилась не последовательность
двигательных реакций, а общая схема пути. Для этого необходимо
было, чтобы она восприняла ситуацию, в которой вырабатывался
навык, в ее общих пространственных свойствах.
Навык — «историческое» понятие. На разных ступенях развития
он имеет различное, изменяющееся, развивающееся конкретное
содержание. На низших ступенях развития, в частности когда
навык детерминируется условными сигналами (как, например,
в тех случаях, когда действие, направленное на рычаг, детерми-

130

нирует местонахождение экспериментатора, чисто случайно связан-
ного с местонахождением рычага), навык по своей слепоте мало чем
отличается от слепого инстинкта, также детерминируемого специаль-
ными сигналами. Поскольку и сами инстинкты закрепляются в
процессе филогенетического развития реакциями на условные раз-
дражители (запах пищи или самки, вызывающие соответствующие
акты), можно предположить, что генетически инстинкты и навыки
имеют одну общую основу или корень, из которого они затем раз-
вились по расходящимся линиям в порядке «раздвоения единого».
В процессе этого развития по расходящимся линиям все больше
заостряется противоположность между инстинктами, с одной сторо-
ны, и навыками — с другой, между наследственно фиксированными
и изменчивыми формами поведения. При этом на каждом полюсе
представлена и противоположность; раздвоение не упраздняет
внутренних взаимосвязей.
Если, таким образом, навык, с одной стороны, сближается с
инстинктом, то, с другой стороны, там, где действие направляется
дифференцированным и генерализованным восприятием ситуации и
навык приобретает не шаблонный генерализованный характер, он
приближается к разумному действию. В восприятии ситуации в
случае такого навыка мы имеем как бы интеллект в свернутом
виде, так же как на последующих ступенях, когда доминирует
интеллект, навык функционирует внутри интеллектуального действия,
поскольку собственно всякое интеллектуальное действие всегда
включает в себя и навыки; они взаимно проникают друг в друга.
При всем единстве и взаимопроникновении навыка и интеллекта,
так же как навыка и инстинкта, они вместе с тем и существенно
различны. Между навыком и интеллектом существуют не только
различия и единство, но и прямая внутренняя противоположность,
внутреннее противоречие. Вне этого единства и этих внутренних про-
тиворечий нельзя понять развитие навыка. Развитие интеллекта,
как мы увидим, невозможно без того, чтобы не был сломлен пер-
вичный автоматизм. Автоматическое действие может фактически
находиться в большем или меньшем соответствии с объективно-
существенными условиями ситуации, изменяясь в соответствии с
ними; в этом смысле можно говорить об его разумности или об
элементах интеллекта внутри навыка. Но действие, которое с самого
начала складывается и протекает автоматически, не может приво-
диться в соответствие с этими условиями и сообразно им пере-
страиваться, как только новые условия этого потребуют, а именно
это существенно характеризует подлинно разумное сознательно
регулируемое действие. Возникновение в ходе эволюции такого
действия, связанного с развитием интеллекта, создает «скачок»,
разрыв непрерывности в развитии индивидуально-изменчивых форм
поведения: оно означает коренное изменение в соотношении ла-
бильности и фиксированности, борьба между которыми проходит
через всю историю развития поведения. Между разумным, созна-

131

тельно регулируемым действием и первоначальными автоматизма-
ми создается противоречие. Однако лабильность и фиксированность
не являются лишь внешними противоположностями. На основе ла-
бильного, разумного, сознательно регулируемого поведения снова
возникают фиксированность, автоматизм, образуется новый вид на-
выка. Всякий навык — это автоматизм; но существует два коренным
образом отличающихся вида автоматизма: первичный автоматизм
действия, которое с самого начала протекает таким образом, и
вторичный автоматизм действия, которое сначала совершается не
автоматически и затем путем повторения или упражнения закрепля-
ется, фиксируется, автоматизируется. Соответственно этому сущест-
вует два коренным образом отличающихся вида навыка: навыки
как первично автоматические действия, которые непроизвольно
складываются на основе инстинктивной мотивации, в результате
непреднамеренного стечения обстоятельств, и навыки, которые соз-
нательно вырабатываются в процессе учебы, посредством предна-
меренного закрепления или автоматизации первоначально не авто-
матически совершающихся действий.
Оба вида навыков существенно отличаются друг от друга. Как
процесс их образования, так и их функционирование подчиняется
разным закономерностям (см. о навыках). Различны прежде всего
их механизмы. Механизмом первично автоматических навыков явля-
ются условные рефлексы; они образуются посредством механизма
временных связей. Навыки второго вида, вторично автоматизируемые
действия, предполагают помимо существенного и для их закрепления
механизма условных рефлексов также и другие «механизмы» интел-
лектуального порядка — более или менее генерализованные смысло-
вые связи.
Различие между этими двумя видами навыка не только количест-
венное, но и качественное, существенное, коренное. Навыки второго
вида имеются только у.человека (хотя у человека имеются не только
такие сознательно вырабатываемые навыки, но и непроизвольно
складывающиеся). Для развития навыков второго вида потребова-
лись коренные общие сдвиги в развитии: переход от биологического
развития к историческому и связанное с ним появление интеллек-
туальных форм познания и сознательных форм поведения, харак-
терных для человека.
По существу навыки являются не столько специфической совер-
шенно самостоятельной формой поведения, сколько его компонентом
или механизмом, который строится либо на основе инстинктов с
их органической, естественной мотивацией, либо — у человека — на
основе высших форм сознательного поведения с их исторически
обусловленной мотивацией. Инстинктивному поведению надо проти-
вопоставлять не столько навыки как таковые, сколько вообще
индивидуально-изменчивое поведение, частичной формой которого
являются навыки.
Экспериментальному исследованию навыков посвящено очень

132

большое число работ. Особенно значительное место среди них
принадлежит классической работе Э. Торндайка «Animal Intelligen-
ces
Строгой объективностью методов исследования поведения животных Э. Торндайк
положил конец наивному антропоморфизму, господствовавшему в прежней сравни-
тельной психологии, которая для объяснения поведения животных привносила в
него самые сложные формы человеческого сознания, и открыл новую эпоху в
зоопсихологии.
Наряду с положительными эти методы породили отрицательные тенденции:
если в сравнительной психологии до Торндайка (у Ж. Лёба, а также Т. Бера, А. Бета
и В. Икскюля) господствовала антропоморфизация психологии животных, то
после Торндайка в ней стала доминировать «зоологизация» психологии человека.
Формы и механизмы поведения, установленные на животных, стали механически
переносить на человека. На смену переносу сверху вниз началось перенесение
снизу вверх. В силу этих тенденций сам Торндайк, не будучи ортодоксальным
бихевиористом, объективно положил начало бихевиоризму.
Опыты Торндайка были задуманы как испытания интеллекта. Они проводились
с животными — кошками, собаками и потом низшими обезьянами, а распространя-
лись на человека. Их теоретическая цель заключалась в том, чтобы на примитивных,
простых и потому более доступных для анализа формах экспериментально
вскрыть, как в индивидуальном опыте вырабатываются действия, соответствую-
щие новым ситуациям, и происходит решение задач. (...)
На основании анализа обучения Э. Торндайк выводит централь-
ное положение, на котором он строит всю свою теорию: решение
задач у животных носит случайный характер; оно не основано на
понимании. Если бы животное поняло стоящую перед ним задачу,
оно сразу ее решило бы. Если бы животное однажды решило
задачу осмысленно на основе понимания ее условий, решение не
могло бы быть для него более затруднительным после, чем было
до того. Раз это все же имеет место, значит решение задачи явля-
ется не сознательным продуктом понимания, а механическим резуль-
татом случая; понимание не играет роли в выработке навыка; он
создается в результате случайных движений — по методу проб и
ошибок; животное производит случайные движения, из них механи-
чески отбираются и закрепляются правильные решения.
В качестве закономерностей, определяющих процесс механичес-
кой выработки навыков, Торндайк выдвигает три основных закона:
закон упражнения, закон эффекта и закон готовности.
Согласно закону упражнения, прочнее закрепляется то движение,
которое чаще повторяется. Чаще повторяется, согласно закону
эффекта, то движение, которое дает положительный эффект, удовлет-
ворение. Согласно закону готовности, для того чтобы образовался
навык или «связь», нужна известная готовность организма.
В понятие готовности Торндайк включает самые различные мо-
менты: зрелость нервных механизмов, неутомленность отдельных
органов, общую установку (особое состояние ума). Все эти разно-
образные моменты, характеризующие состояние организма и несом-
ненно влияющие на его поведение, Торндайк пытается свести к
готовности отдельных нервных связей. Возможность образования

133

навыков, таким образом, как бы заложена в строении нервной
системы, так что в этом аспекте «учение животного — это
инстинкт его нейронов». Так же как сначала Торндайк пытался
обосновать закон упражнения на законе эффекта, так он пытается
самый закон эффекта укоренить и в законе готовности. Он утверж-
дает, что действие (проведение соответствующего импульса) достав-
ляет удовлетворение или неудовлетворение в зависимости от того,
находится или не находится в готовности соответствующая нервная
связь.
Каждый из законов Торндайка имеет определенную фактическую
основу (роль упражнения в выработке навыка, благоприятное влия-
ние положительного результата действия на его закрепление, зна-
чение готовности организма, установки субъекта при обучении),
однако удовлетворительной общей теории эти законы не дают. Преж-
де всего образование навыков, согласно теории Торндайка, не
означает возникновение чего-то нового, а лишь отбор определенных
комбинаций из числа уже имеющихся реакций. Хотя навык выраба-
тывается в индивидуальном опыте, он в сущности не является у
Торндайка новообразованием. Узел разрублен. Проблема развития
упраздняется.
Результаты своего исследования, проведенного с животными, Э. Торндайк
непосредственно перенес на человека и применил к педагогическому процессу.
Уже в отношении животных утверждение, что навык всегда вырабатывается
посредством проб и ошибок из совершенно случайных хаотических реакций,
требует критического отношения. В отношении обезьян, даже низших, опыты
Г. 3. Рогинского показали, что навыки у них вырабатываются обычно не путем
проб и ошибок, не в результате хаотических движений и случайных правильных
решений, но также и не в результате «ага!» — переживаний, внезапного понима-
ния наподобие озарения. Выработка навыков у низших обезьян, которых наблюдал
Рогинский, происходила в результате проб, но проб не хаотических и совершенно
случайных, а направленных как бы по определенному руслу. Хаотические реакции,
совершенно случайные движения', лишенные всякой направленности, появлялись
обычно лишь при сверхтрудных для животных задачах. (...)
Общей концепции Торндайка о роли навыков мы должны противопоставить
два положения.
1. На высших ступенях развития существуют не только навыки, но и принципиаль-
но, качественно отличные от них формы подлинно интеллектуального, осмысленно-
го поведения.
2. Возникновение в процессе развития высших форм интеллектуального пове-
дения означает не просто надстройку над навыками новых, к ним не сводимых
форм, но и перестройку самих навыков. Включаясь в структуру интеллектуализи-
рованного поведения, сами навыки преобразуются: создается новый тип навыка.
Сопоставление навыков, образующихся у человека в процессе обучения на основе
понимания и являющихся продуктом вторичной автоматизации, с автоматически
возникшими навыками ясно обнаруживает их принципиальное различие. И процесс их
образования, и их функционирование подчиняются различным закономерностям.
По-иному поставлена проблема навыка и обучения в исследова-
ниях Э. Толмена, которые он подытожил в большом труде «Purpo-
sive Behavior in Animals and Men». На большом экспериментальном
материале («Крысы в лабиринте») Э. Толмен показал — на примере

134

«классического» образца навыка безошибочного пробега по лабирин-
ту,— что навык включает два компонента: знание лабиринта
и использование этого знания в пробеге лабиринта по кратчайшему
пути к месту, где животное получает корм или свободу. Эти
два компонента в процессе обучения часто объективно расчленяются
на два различных поведенческих акта, исходящих из разной
мотивации. В основе одного из них — собственно обучения — лежит
потребность в ориентировке. Новая ситуация или изменение ситуации
вызывает ориентировочное или исследовательское поведение, отлич-
ное от выполнения практического задания — овладение пищей и т. п.
Для этих форм поведения привлекательны и разные объекты и ха-
рактерны разные способы действий. Когда перед животным практи-
ческое задание — достичь кормушки, оно выбирает кратчайший путь,
пренебрегая деталями помещения и направляясь прямо к пище. При
ориентировочном поведении для животного длинные пути оказывают-
ся привлекательнее коротких, большие помещения предпочтитель-
нее малых; сами движения животного при этом медленны и осторож-
ны, животное по пути обнюхивает стены, углы, по нескольку раз воз-
вращается на одно и то же место. Когда животное не очень голодно,
то ориентировочное или «исследовательское» поведение одерживает
сплошь и рядом верх над поведением, непосредственно направленным
на практическое задание. Обучение, приобретение знаний проявляет-
ся вовне лишь опосредованно через использование его в выполнении
практического задания, но оно является в этой «практической»
деятельности животного специфическим компонентом. Его специ-
фичность объективно проявляется в том, что иногда из компонента
эта ориентировочная исследовательская деятельность выделяется в
особый поведенческий акт, направленный на обучение, остающееся
«скрытым» для наблюдения, пока оно не выявляется в поведенческом
акте, непосредственно направленном на выполнение конкретного
задания. И именно этим компонентом обучения в этом специфическом
смысле, отличном от навыка, как более или менее гладкого выпол-
нения задания, определяется, по Толмену, поведение в психологичес-
ком смысле слова в отличие его от всякого другого процесса.
Определяющим в поведении — в психологическом плане — являются
заключенные в поведении познавательные и мотивационные компо-
ненты.
Над этим центральным ядром конкретных исследований Толмен
возвел обширное методологическое строение, представляющее собой
сложную амальгаму из бихевиоризма, гештальтизма, механицизма
и телеологии. Оно подлежит критике. Но выше нами отмеченный
и выделенный из дальнейших спекулятивных построений факт
представляется капитальным. Психологическое исследование эво-
люции форм поведения должно сосредоточиться именно на нем —
на развитии мотивационных и познавательных компонентов пове-
дения.
Решающая по своему значению для генезиса человеческого

135

сознания проблематика развития неизбежно перемещается дальше—
к переходу от элементарных форм индивидуально-изменчивого по-
ведения, совершающегося по методу проб и ошибок, к более высоким
формам «интеллектуального» поведения.
Интеллект. Зачатки «интеллекта» закладываются у животных в
рамках инстинктивного поведения. Формы поведения, связанные с
зачатками интеллектуальной деятельности, исходят у животных из
инстинктивной мотивации, связанной с органическими, биологичес-
кими потребностями. Интеллектуальное поведение всегда содержит
и автоматические, стереотипные компоненты в виде частичных опе-
раций, включающихся в выполнение интеллектуальных действий.
Но эти последние существенно отличаются способностью соотнести
различные частные операции со сложными действиями. С развитием
интеллектуальной деятельности вариативность, пластичность поведе-
ния существенно увеличивается, приобретая как бы новое измерение.
Существенно изменяется соотношение между последовательными —
предыдущими и последующими — актами поведения и вместе с тем
и соотношение акта поведения и ситуации, в которой он соверша-
ется. В поведении, основанном на навыках, на выработавшихся
в процессе индивидуального развития функциональных стереотипах,
последующий акт поведения повторяет предыдущий. Если в инстинк-
тивных реакциях поведение было сковано видовым прошлым, то в
навыках оно связано индивидуальным прошлым. Реагируя на настоя-
щую ситуацию стереотипной реакцией — навыком, индивид реаги-
рует на нее как на прошлую, адекватно относясь к ней, лишь посколь-
ку она является повторением прошлой. Отсюда неизбежные противо-
речия между поведением и объективными условиями ситуации, в
которой оно совершается. По мере того как развивается интеллек-
туальная деятельность, это противоречие разрешается. С развитием
интеллектуальной деятельности каждый акт поведения приобретает
значительную вариативность. В результате возникают внутренние
предпосылки для более адекватного регулирования поведения в
соответствии с новыми, изменяющимися условиями внешней объекти-
вной ситуации. «Разумное» поведение, основанное на интеллектуаль-
ной деятельности, определяется, таким образом, специфическим
отношением, с одной стороны, к объективным условиям, к ситуации,
в которой оно осуществляется, с другой — к истории развития
индивида, его осуществляющего: оно должно быть адекватно ситуа-
ции, целесообразно используя соотношения между предметами для
опосредованного на них воздействия; притом это целесообразное
поведение должно быть новым для данного индивида актом
и достигаться не вслепую, а в результате познавательного
выделения объективных условий, существенных для действия.
«Разумное» поведение, связанное с развитием интеллекта, обычно
противополагается инстинкту с его слепотой и навыку с его автома-
тизмом, как их прямая противоположность. Вместе с тем элементы
разумности, интеллекта имеются, как мы видели, внутри инстинкта

136

и навыка, и вся история развития и инстинктов и навыков, особен-
но на высших ступенях, неразрывно сплетается с развитием интел-
лекта, на каждой ступени в новых формах обнаруживая и проти-
воречия и единство, взаимосвязь, взаимопереходы друг в друга.
«Разумным» действием в очень широком смысле слова можно
назвать всякое действие, которое находится в соответствии с объек-
тивными, существенными для данной задачи условиями. «Разумным»
в этом смысле оказывается инстинктивное, по-видимому, действие
вороны в вышеприведенном примере в силу большой адекватности
ситуации — в отличие от слепого, неразумного инстинктивного
действия гагарки, которая, после того как яйцо было сдвинуто, са-
дится на то место, где было яйцо, и греет камень. «Разумным»
в этом смысле представляется поведение собаки, когда при любом
расположении клетки она производит движения, необходимые для
того, чтобы ее открыть, ударяя по рычагу,—в отличие от слепого,
неразумного ее поведения, которое она обнаружила, когда, при пово-
роте клетки и передвижке рычага, ударяла по тому месту, где
он первоначально находился.
Таким образом, «разумность» поведения зависит прежде всего
от характера восприятия.
Способность дифференцировать предметы в ситуации и реагиро-
вать на их соотношения — прежде всего, по-видимому, на простран-
ственные соотношения предметов в зрительном поле — является
первичной предпосылкой интеллекта в широком, неспецифическом
смысле слова. Ядро же собственно интеллекта составляет способ-
ность выделить в ситуации ее существенные для действия свойства
в их связях и отношениях и привести свое поведение в соответствие
с ними. Существенные же связи основаны на реальных зависимос-
тях, а не на случайных совпадениях, на условно-временных
связях. Выделить существенные для действия реальные зависимости
от случайных условно-временных связей можно, только изменяя
ситуацию, т. е. воздействуя на нее. Развитие интеллекта поэтому
существенно обусловлено развитием двигательного аппарата, как
периферического, так и центрального,— способностью к манипули-
рованию и произвольному движению. Существеннейшей биологи-
ческой предпосылкой развития интеллекта является развитие руки
и зрения, способности производить действия, изменяющие ситуа-
цию под контролем зрения, и таким образом наблюдать результаты
собственного воздействия на окружающий мир: образ действия не
в меньшей мере определяет образ познания, чем образ познания—
образ действия.
В силу этой зависимости развития интеллекта от развития
руки и зрения, от способности активно воздействовать на окружаю-
щее и наблюдать результаты этого воздействия, биологические
предпосылки интеллекта зарождаются у обезьян, у которых впервые
развивается манипулирование под контролем высокоразвитого
зрения. Интеллект в специфическом смысле слова развивается у

137

человека в ходе исторического развития на основе труда; изменяя
в своей общественно-трудовой деятельности действительность, чело-
век познает ее и, познавая, изменяет. Интеллект человека,
служащий для познания действительности и руководства действием,
формируется в процессе воздействия на действительность.
При этом интеллектуальная деятельность характеризуется не
только своеобразными механизмами, но и специфической мотива-
цией. Она выступает в виде любопытства, любознательности,
специфической познавательной формы интереса к окружающему.
Было бы неправильно приписывать этот интерес какому-то специ-
фическому исследовательскому импульсу, будто бы заложенному в
природе обезьяны или человека. В действительности этот интерес,
любознательность, любопытство являются потребностью, которая
возникает в процессе деятельности, расчленяющей и изменяющей
окружающие предметы. Интерес, сначала проявляющийся в стрем-
лении манипулировать вещами, именно этим манипулированием
или, точнее, теми изменениями, которые оно производит в вещах,
вероятно, первично главным образом и порождается. Исследова-
тельский импульс — это прежде всего интерес к предмету, порож-
денный теми изменениями, которым он подвергается в результате
воздействий на него: познавательный, теоретический интерес зарож-
дается в практической деятельности.
Интеллект и «разумная» деятельность, с ним связанная, яв-
ляются продуктами длительного развития. Они — исторические
понятия. Возникнув в результате развития, они сами разви-
ваются. (...)
Развитие интеллекта выражается, во-первых, в изменениях не
только количественных, но и качественных самого интеллекта.
Изменяется как содержание, так и форма интеллектуальной дея-
тельности: в смысле содержания интеллектуальные операции про-
никают во все более глубокие слои сущего, по мере того как
развиваются формы действенного проникновения в окружающее и
изменения действительности. Анализ и синтез зарождаются в дей-
ствии и сначала производятся, как практические анализ и синтез.
В дальнейшем у человека интеллектуальные операции становятся
не только практическими — вплетенными непосредственно в структу-
ру действия,— а также и теоретическими, все более опосредован-
ными.
Развитие интеллекта выражается, во-вторых, в изменении и дру-
гих форм поведения; инстинкт, приобретая все более лабильные
формы, переходит во влечение, в котором закреплен лишь исходный
импульс действия и завершающий его осуществление акт, а весь
промежуточный процесс, от которого зависит, будет ли влечение
удовлетворено, когда, как, при каких условиях,— переходит уже к
интеллекту. Навык перестраивается не менее радикально: у человека
появляются навыки, которые целиком строятся на основе интеллек-
туальной деятельности: посредством специальной тренировки или

138

упражнения в навык превращается интеллектуальная по сути
операция.
Вместе с тем, в-третьих, изменяются и взаимоотношения между
интеллектом, навыком и инстинктом. Сначала элементы интеллекта
заключены внутри инстинкта и навыка, проявляясь в нестрого
стереотипных, изменяющихся применительно к ситуациям формах
как одного, так и другого. Навык как индивидуально приобрета-
емая форма поведения, изменяющаяся под влиянием личного опыта,
особенно близок к интеллекту. То, что из перспективы высоко-
развитого интеллекта представляется в виде генерализованного
навыка, вариативного в способах своего осуществления, является
собственно еще не расчлененным единством навыка и элементарных
зачатков интеллекта. Недаром обучаемость животных, способность
их изменять свое поведение на основе личного опыта, трактова-
лись обычно под рубрикой «ум» животных. Это недифференцирован-
ное единство затем раздваивается; развитие идет посредством
«раздвоения единого» по расходящимся линиям — с одной стороны,
дифференцируются высшие специфические формы интеллекта, с
другой — все еще относительно рутинные навыки, более или менее
косные автоматизмы. В результате единство между различными
формами психики и поведения не порывается, а становится лишь
более дифференцированным. Все отчетливее отличаясь друг от дру-
га, они вместе с тем и взаимопроникают друг в друга. Если на
ранних ступенях развития интеллект или элементы его выступают
внутри инстинкта или навыка, то на высших инстинкт и навык
функционируют внутри или на основе интеллекта, который осмысли-
вает, контролирует и регулирует их.
Общие выводы. В итоге нашего анализа инстинкта, навыков
и интеллекта, как типов поведения, мы приходим к следующим
общим выводам.
Выделение инстинкта, навыка и интеллекта и их противопостав-
ление как трех последовательных, друг над другом надстраивающих-
ся форм, никак еще не решает проблемы эволюции форм психики
и поведения. Инстинкт, навык и интеллект встречаются на разных
ступенях. Каждый из этих трех типов поведения не остается
одним и тем же. На различных ступенях развития изменяется
как конкретная природа характерных для него форм психики и
поведения, так и взаимоотношение различных форм между собой.
Попытка построить теорию развития на противопоставлении ин-
стинкта, навыка и интеллекта получила особенно отчетливое выра-
жение в известной теории трех ступеней К. Бюлера.
Заслуга К. Бюлера состоит в том, что он поставил в современной психологии
проблему развития психики животных как проблему принципиальную и общепси-
хологическую, значение которой выходит далеко за пределы специальных зоопси-
хологических вопросов.
Излагая историю поведения животных, Бюлер стремится пока-
зать, что описанные им генетические ступени — инстинкт, дрессура

139

и интеллект — не являются случайными, но возникают закономерно
в силу внутренней логики развития, ведущей ко все большему
совершенству поведения.
Теория Бюлера вызывает, однако, серьезные возражения как
чисто фактического, так и теоретического характера. Главные из
них состоят в следующем.
Стремясь подчеркнуть качественные особенности различных сту-
пеней развития, Бюлер противопоставляет их друг другу. В резуль-
тате каждая из них получает одностороннюю характеристику,
в которую не укладываются реальные зоопсихологические факты.
Факты показывают, наоборот, что хотя инстинкты и навыки,
навыки и интеллект и представляют собой своеобразные формы
поведения, но что существует вместе с тем взаимопроникновение
этих форм.
То понимание соотношения генетических ступеней, которое мы
находим у К. Бюлера, не является оправданным и теоретически.
Без учета того, как внутри предшествующей ступени развития
создаются условия для появления новой, высшей ступени, как внутри
старого рождаются ростки нового, невозможно понять необходимос-
ти перехода к более высоким ступеням развития, т. е. невозможно
понять самый процесс развития. Поэтому неслучайно общие взгля-
ды Бюлера на развитие носят не каузально-генетический характер,
как этого требует строго научное мышление, но характер телеоло-
гический,— переход к высшим ступеням совершается по Бюлеру
в силу имманентно-телеологической необходимости: несовершенство
низших ступеней делает имманентно необходимым переход к выс-
шим.
Благодаря тому, что Бюлер не ставит перед своим исследова-
нием задачи вскрыть процесс подготовления переходов от одной
ступени развития к другой, из его концепции вовсе выпал один
из существеннейших вопросов: вопрос о развитии внутри каждой
данной ступени, эволюция самого инстинкта, навыка и интеллекта.
Естественно, что последнее обстоятельство еще более подчеркивает
отрыв одной генетической ступени от другой.
Вторая основная причина затруднений, на которые наталкивает-
ся трехступенная теория Бюлера, состоит в том, что, пытаясь
показать внутреннюю логику развития поведения животных, Бюлер
вместе с тем незаконно отвлекается от тех внешних условий,
в которых протекает развитие, и от тех материальных анатомо-
физиологических предпосылок, на основе развития которых только
и может развиваться само поведение. Из этого вытекают два следст-
вия: во-первых, процесс развития психики в животном мире, трак-
туемый вне каузальных связей его с его материальной основой,
выпадает из общей системы современных научных представлений
о ходе эволюции; сложный и многоветвистый путь биологического
развития животных превращается у Бюлера в процесс, различные
ступени которого вытягиваются в одну прямую линию, разделенную

140

на три строго ограниченных отрезка. Во-вторых, Бюлер оказывается
не в состоянии раскрыть, в чем именно состоит и чем объясняются
особенности описанных им форм психики у человека и как происхо-
дит переход к этим высшим человеческим формам. Этого и невозмож-
но показать, если отвлечься, как это делает Бюлер, от главного:
от анализа особенностей самих условий человеческого существова-
ния и определенного ими образа жизни людей — жизни, изначаль-
но основанной на общественном процессе труда.
Итак, главная задача, которую пытался разрешить Бюлер, а
именно задача показать внутреннюю закономерность процесса ду-
ховного развития, остается неразрешенной. Инстинкт, дрессура
и интеллект выступают в теории Бюлера лишь как три различных,
последовательно налагающихся один на другой механизма, безраз-
личных к тому содержанию, которое они реализуют, и поэтому
неспособных к подлинному развитию, к подлинному «самодвиже-
нию».
Критика трехступенной теории развития Бюлера не снимает, од-
нако, вопроса о ступенях развития и не освобождает нас от необ-
ходимости дать позитивную схему. При этом нужно учесть весь
фактический материал эволюции форм поведения — как тот очень
обширный материал, который лег в основу различения инстинкта,
навыка и интеллекта, так в частности и материал о ранних доин-
стинктивных формах поведения, не учтенный в этой схеме.
В построении этой схемы мы исходим из того, что: 1) различ-
ные ступени в развитии психики определяются изменением форм
существования, материальных условий и образа жизни, в свою
очередь влияя на изменение последнего.
Умение животного решать те или иные задачи, по которой обык-
новенно судят об уровне его интеллектуальных способностей, не
является плодом его изолированно взятых психических данных.
Оно существенно зависит от общих биологических особенностей
данного животного и от того, насколько данная задача им адекват-
на. Например, крысы лучше, чем обезьяны, решают задачи на
прохождение через лабиринт — не потому, что они вообще умнее
обезьян, а потому, что эта задача более адекватна для тех специ-
фических способностей, которые должны были развиться у них в
связи со специфическими биологическими условиями их существо-
вания. По тем же причинам птицы, которые обычно прячут пищу
на зиму, зарывая ее, особенно успешно решают различные задачи,
требующие ориентировки в пространстве. Из этого вытекает, что
научное изучение развития интеллектуальных способностей у живот-
ных не может замкнуться в абстрактном рассмотрении психи-
ческих способностей, взятых сами по себе, а должно исходить
из изучения конкретных биологических условий существования и
жизнедеятельности животных. В конечном счете не формы психики
определяют ступени развития живых существ, как это принято в
идеалистической психологии, а биологически у животных, истори-

141

чески у человека детерминированные ступени их развития опреде-
ляют формы психики. 2) Различные ступени не наслаиваются лишь
внешне друг на друга, а связаны друг с другом многообразными
отношениями и взаимопереходами; каждая последующая ступень
является качественным новообразованием, и переход от одной
ступени к другой представляет скачок в развитии.
В соответствии с этим мы намечаем — в порядке предваритель-
ной рабочей гипотезы — следующую схему:
0. Предысторические с точки зрения развития психики формы
поведения — у простейших, у которых еще отсутствуют нервная сис-
тема и специализированные органы чувств, поведение которых
регулируется физическими градиентами, тропизмами, определяясь в
основном физико-химическими процессами.
Для развития психики собственная история существенно связана
с развитием форм поведения, которые регулируются через посредство
органов чувств и нервной системы. Эти формы поведения подраз-
деляются сперва на две основные большие ступени.
1. Основанные на биологических формах существования, выра-
батывающиеся в процессе приспособления организма к среде,
инстинктивные, т. е. несознательные, формы поведения.
II. Основанные на исторических формах существования, выра-
батывающиеся в процессе общественно-трудовой практики, изменяю-
щей среду, сознательные формы поведения.
Психическое развитие животных обусловлено общими законо-
мерностями биологического развития организмов в условиях опре-
деленных взаимоотношений его с окружающей естественной средой.
Психическое развитие человека обусловлено общими закономер-
ностями общественно-исторического развития. При этом значение
биологических природных закономерностей не упраздняется, а
«снимается», т. е. вместе с тем и сохраняется,> но в опосредо-
ванном и преобразованном виде8.
8 Положение, что биологические закономерности не упраздня-
ются, а «снимаются», т. е. сохраняются в преобразованном
виде, чрезвычайно существенно как принципиальная пози-
ция С. Л. Рубинштейна в свете последующей дискуссии в
советской психологии о соотношении биологического и соци-
ального, непосредственно касавшейся природы способностей,
а более глубоко — соотношения социального и биологи-
ческого (как наследственного, генетического и в широком
смысле природного). В последующем анализе этой пробле-
мы, который был связан с изучением «Философско-эконо-
мических рукописей 1844 г.», С. Л. Рубинштейн подчеркнул
диалектику природного и общественного в философском пла-
не. «Первично природа детерминирует человека, а человек вы-
ступает как часть природы, как естественное или природ-
ное существо» (Рубинштейн С. Л. Принципы и пути разви-
тия психологии. М., 1959. С. 204—205). Это, в свою очередь,
не исключало для него обратной зависимости — природы от
человека (и окружающей человека природы и его собствен-
ной «телесной» или «чувственной», по выражению К. Марк-

142

В зависимости от изменяющегося соотношения строения и
функции и поведения в ходе биологического развития психики
выделяются различные подступени, а именно:
1. Инстинктивные формы поведения в более узком, специфи-
ческом смысле слова, т. е. формы поведения с такой зависимостью
функции от структуры, при которой изменение поведения по отноше-
нию к жизненно важным ситуациям в основном возможно лишь
в результате изменения наследственной организации.
2. Индивидуально-изменчивые формы поведения.
Индивидуально-изменчивые формы поведения в свою очередь
подразделяются на: а) те, которые основываются на функциональ-
ных стереотипах, вырабатывающихся в процессе индивидуального
развития, и адаптируются к наличной ситуации, лишь поскольку
она является повторением уже бывших ситуаций: индивидуально-
изменчивые формы поведения типа навыков; б) связанные с разви-
тием интеллектуальной рассудочной деятельности.
В пределах группы II, характеризующей развитие сознания,
мы будем различать два этапа, определяемые уровнем обществен-
ной практики: на первом — представление, идеи, сознание непосред-
ственно еще вплетены в материальную практическую деятельность
и в материальное общение людей; на втором — из практической
деятельности выделяется теоретическая деятельность и в связи с этим
существенно перестраиваются и изменяются все стороны психики.
В ходе развития все эти ступени не наслаиваются внешним
образом друг на друга, а друг в друга переходят. В ряде случаев
эти переходы уже могут быть намечены.
Так, переход от поведения, регулируемого градиентами, физико-
химическими процессами, к поведению, которое регулируется через
посредство органов чувств и нервной системы и включает чувстви-
са, природы). Более того, только понимание общественного
способа развития природы человека (превращение его зри-
тельного восприятия в эстетическое, превращение его дви-
жения в пластику и язык танца) дает возможность рас-
крыть совершенно новое качество, в котором выступает
биологическое, становясь на уровне человека природным.
Абсолютизация социальной детерминации человека при-
водит к двум методологическим просчетам: к упразднению
специфики биологии человека (с настоятельным требова-
нием восстановить которую выступил позднее Б. Г. Ананьев)
и почти одновременно к переносу при генерализации пав-
ловской теории на всю психологию, закономерностей био-
логии животных (и их высшей нервной деятельности) на
биологию человека, что также фактически нивелировало
специфику последней. Рефлекторные закономерности высшей
нервной деятельности животных, хотя и выявлялись по прин-
ципу связи организма со средой, при переносе на че-
ловека (в виде рефлекторных основ психики вообще)
специфика этого принципа (как опосредствующего возмож-
ность переноса основания) в них не учитывалась, а лишь
дополнялась учением о второй сигнальной системе.—
Примеч. сост.

143

тельность, т. е. примитивные формы психики, опосредован возник-
новением нервной системы. Возникновение же нервной системы,
которая служит для проведения импульсов и интеграции деятель-
ности организма, в процессе проведения раздражения и интеграции
деятельности организма посредством градиентов (см. дальше) и
совершается; интеграционные функции порождают нервную систему
как орган, как механизм, осуществляющий эти функции, а нервная
система в соответствии со своим строением порождает новые формы
интегрирования, новые функции, в том числе и психические.
Дальнейший этап в развитии психики и поведения — возник-
новение более сложных инстинктивных форм поведения, связан
с возникновением дистантрецепторов. Здесь снова отчетливо высту-
пает развитие, становление, переход от одной ступени к другой —
в процессе образования дистантрецепторов, выделяющихся из кон-
тактрецепторов в связи со снижением их порогов.
Далее, на другом полюсе отчетливо выступает конкретно-реаль-
ная диалектика перехода от биологических форм психики к истори-
ческим формам сознания в процессе труда.
Различные формы поведения, характерные для каждой из этих
ступеней, и признаки, их характеризующие, также не внеположны,
а взаимосвязаны. Так, в инстинктивных формах поведения, проти-
вопоставляемых индивидуально-изменчивым формам поведения, нас-
ледственность и изменчивость даны в единстве. Это выражается,
во-первых, в наследственной изменчивости самих инстинктов, кото-
рые в своей наследственной фиксированности являются продукта-
ми эволюции. Это выражается, во-вторых, в том, что инстинктив-
ные формы поведения у каждого индивида опосредованы его инди-
видуальным развитием, фиксируясь в течение эмбрионального
периода или даже в первых действиях постэмбрионального периода
(опыты Л. Верлена). Далее, в реальном поведении одного и
того же и индивида и вида обычно представлена не одна, а несколько
форм поведения в единстве, в котором одна лишь преобладает.
Так, даже у высших беспозвоночных, у которых наследственная
стереотипность инстинктов особенно выражена, налицо и известная
индивидуальная выучка (опыты К. Фриша с пчелами).
Наконец, не только у одного и того же индивида определен-
ного вида, но и в одном и том же акте поведения сплошь и рядом
в качестве компонентов включаются различные формы поведения:
так, когда цыпленок начинает клевать зерна и только их,— это и
инстинкт и навык в едином акте.
В развитии выше намеченных форм поведения имеются, как
мы видели, известная преемственность, взаимосвязь и многообраз-
ные переходы между последующими и предшествующими, низшими
и высшими ступенями. Однако это развитие совершается не прямо-
линейно и не в порядке непрерывности, а с резкими, скачками,
разрывами непрерывности (в порядке «раздвоения единого», разви-

144

тия по расходящимся линиям и иногда возрастающей диверген-
ции). Так, наиболее фиксированные и слепые инстинктивные реакции
типа цепного рефлекса на определенный, узко специализированный
раздражитель (запах самки, определенной пищи и т. п.), с одной
стороны, и наиболее расходящиеся с ними индивидуально-измен-
чивые формы поведения — с другой, являются продуктом более
позднего развития, в ходе которого они все более расходились.
Таким образом, в ходе развития наблюдается не только постепен-
ное накопление качественных различий внутри определенной формы,
дающее на тех или иных точках «скачки», качественно различные
новые ступени, но и образование в ходе развития резко расходя-
щихся (дивергентных) форм поведения. Сопоставление этих наибо-
лее дивергентных форм, в которых до крайних пределов доведены
и односторонне выражены специфические особенности, отличающие
одну форму поведения от другой, и питало те механистические
теории, которые представляют развитие поведения как внешнее на-
слаивание различных форм.
В ходе развития наблюдается вместе с тем и появление анало-
гичных форм на разных ступенях развития. Так, аналогичное разви-
тие инстинктивных форм поведения наблюдается у насекомых, у
высших беспозвоночных и затем среди позвоночных — у птиц. Одна-
ко в первом и во втором случае это разные инстинкты. Еще
более резкий и парадоксальный пример: ситуативно-ограниченные
формы интеллектуального поведения наблюдаются на высших этапах
группы I биологически обусловленных форм поведения (у прима-
тов) и на низших этапах группы II исторически обусловленных
форм поведения (у детей в преддошкольном и младшем дошколь-
ном возрасте). Это и создало почву для тех эволюционистских
теорий, которые переносят одни и те же абстрактно взятые
категории с одной ступени на другие, качественно отличные (как
это имеет место в той же схеме К. Бюлера). Однако в действитель-
ности между этими формами поведения за некоторой в значительной
мере внешней аналогичностью скрывается глубокая, коренная
внутренняя разнородность. Более углубленное исследование явствен-
но ее обнаруживает (см. главу о мышлении, опыты А. Н. Леонтьева
и его коллег о практическом интеллекте у детей).
Приведенная схема дает классификацию — схематическую —
форм поведения в биологическом плане. Однако внутри эволюции
форм поведения совершается очень существенная и для самих форм
поведения эволюция форм познания. Эволюция форм психики,
специфических форм познания, т. е. отражения действительности,
и форм поведения образуют при этом не два параллельных ряда,
а два друг в друга включенных звена или стороны единого процесса;
каждая форма поведения, будучи в конкретном своем протекании
обусловлена формой познания, самим своим внутренним строением
выражает определенную форму психики, познания или отражения
действительности, в силу чего именно через объективный анализ

145

развития внутреннего строения форм поведения раскрывается разви-
тие форм познания.
Весь наш анализ как инстинктивных форм поведения, в которых
преобладают наследственно закрепленные механизмы, так и форм
индивидуально-изменчивых (навыков) показал (см. с. 124, 127,
135) — ив этом один из наиболее существенных его результатов,—
что внутреннее строение каждой из этих форм поведения, определен-
ный исход из ее механизмов и отношение к окружающей среде
(а те-м самым и биологическое ее значение) различно в зависимости
от характера рецепции, т. е. отражения действительности. В качестве
таких форм отражения, т. е. познания действительности, в ходе
нашего анализа выделились: а) ощущение отдельного качества
без восприятия соответствующего предмета, сенсорная дифференци-
ровка отдельного раздражителя, который вызывает действие типа
реакции — в целом фиксированный ответ на сенсорный раздражи-
тель; б) предметное восприятие. Внутри этого последнего имеет
место, во-первых, более или менее диффузное «целостное»
восприятие предмета в ситуации и, во-вторых, выделяющее его из
ситуации восприятие предмета с более или менее дифференцирован-
ным и генерализованным выделением отношений: интеллект в его
доступных животному зачаточных формах. В зависимости от этого
различия в формах познания выступают изменения и во внутреннем—
психологическом — строении форм поведения, наметившиеся в на-
шем анализе: появляется отличное от реакции действие — более
или менее сложный акт поведения, направленный на предмет и
определяемый им. При достаточно дифференцированном выделении
в восприятии предмета из ситуации, т. е. условий и отношений,
в которых он дан, действие, направляясь на предмет, в различных
условиях осуществляется различными способами. В связи с выделе-
нием предмета из ситуации, т. е. изменением строения восприятия,
изменяется, усложняется и строение действия; тожественная общая
направленность того или иного акта поведения оказывается сов-
местимой со все большим разнообразием обходных путей, все
большей вариативностью способов его осуществления при изменяю-
щихся условиях. Сами же способы начинают выделяться из целост-
ного действия и переноситься из одного действия в другое,
фиксируясь в качестве навыков в более специфическом смысле
слова, отличном от установившегося в современной зоопсихологии,
в которой под навыком по существу разумеют лишь индивидуаль-
но-изменчивую (и этим отличную от инстинкта) форму поведения.
При этом действие в таком понимании предполагает не только
более или менее дифференцированное и генерализованное предмет-
ное восприятие, но и достаточную пластичность, изменчивость
высших форм поведения, их эффекторных механизмов. Эффекторика
и рецепторика в ходе эволюции вообще — как указывалось выше
(см. с. 116) —теснейшим образом взаимосвязаны.
Изменение форм познания, или отражения, окружающей действи-

146

тельности неизбежно взаимосвязано и с изменением форм мотива-
ций, так же психологически дифференцирующих формы поведения.
Видоизменяя внутреннее строение поведения, формы познания, воз-
никая внутри тех или иных форм поведения и в зависимости
от них, в свою очередь опосредуют переход от одной формы поведения
к другой (см. выше с. 125).
Задачей дальнейшего исследования является раскрытие общих
закономерностей и конкретной диалектики развития, в процессе
которого совершается переход от одной формы отражения, познания,
к другой, в результате возникновения и снятия противоречия
между материальными формами существования и формами отраже-
ния, познания9. При этом принципиально решающим является то,
что в основу мы кладем формы существования (биологические,
исторические с дальнейшей дифференциацией тех и других), изме-
няющийся в процессе развития образ жизни; на этой основе в ка-
честве производных и подчиненных включаются — для каждой дан-
ной ступени развития — механизмы поведения, заложенные в сфор-
мировавшейся в результате предшествующего развития организа-
ции индивидов данного вида, и формы их психики (мотивации,
познания), с тем что одни и другие, т. е. органические свойства
индивидов и характерные для них формы психики (мотивации,
познания), в ходе эволюции берутся во взаимосвязи и взаимообус-
ловленности. Конкретное осуществление этой программы дело даль-
нейших исследований.
Глава V
Развитие поведения и психики
животных
Поведение низших
организмов
Способность реагировать на исходящие из среды
раздражения — раздражимость — является ос-
новным свойством всякого, даже самого элементарного однокле-
точного организма. Уже голая протоплазматическая масса амебы
реагирует на механические, термические, оптические, химические,
электрические раздражения (т. е. все раздражения, на которые реаги-
руют высшие животные). При этом реакции нельзя прямо свести
на физическое действие раздражителей, которые их вызывают.
Внешние физико-химические раздражения не определяют прямо,
непосредственно реакции организма; зависимость между ними не
однозначна: одно и то же внешнее раздражение в зависимости
от различных обстоятельств может вызвать разные и даже проти-
9 Попытку дать такую историю развития форм отражения и
форм деятельности предпринял А. Н. Леонтьев в своей
докторской диссертации «Развитие психики» (1940; см. также
его книгу «Проблемы развития психики». М., 1972).

147

воположные реакции: как положительные — по направлению к источ-
нику раздражения, так и отрицательные — от него. Следовательно,
внешние раздражения не вызывают непосредственно реакцию, а
лишь обусловливают ее через посредство тех внутренних изменений,
которые они вызывают. Уже здесь налицо известное выделение
из среды, некоторая избирательность и активность. В силу этого
даже самое элементарное поведение низшего организма не может
быть сведено к физико-химическим закономерностям неорганической
природы. Оно регулируется биологическими закономерностями,
согласно которым реакции организма совершаются в смысле
приспособления — основного типа биологического соотношения
всякого животного организма со средой1.
На всех ступенях развития поведение обусловлено и внешними
и внутренними моментами, но на различных ступенях развития
соотношение между внешними, в частности физико-химическими,
раздражителями и внутренними процессами, которые опосредуют
их влияние на поведение, различно.
Чем выше уровень развития, тем большую роль играют внутрен-
ние условия. У человека иногда внешний стимул оказывается лишь
случайным поводом для действия, являющегося по существу выра-
жением сложного внутреннего процесса: роль внешних раздражите-
лей в таком случае сказывается лишь очень опосредованно.
Напротив, на самых низших ступенях органического развития роль
внешних раздражителей велика, так что при некоторых условиях
реакции практически более или менее однозначно определяются
внешними физико-химическими раздражителями.
Определяемые такими физико-химическими раздражениями вы-
нужденные реакции организма — это так называемые тропизмы.
Общую теорию тропизмов развил Ж. Лёб, исходя из исследова-
ний Ж. фон Сакса о тропизме растений. Тропизм — это обусловлен-
ная симметрическим строением организма вынужденная реакция —
установка или движение — организма под воздействием внешних фи-
1 Положение С. Л. Рубинштейна об обусловленности психи-
ческого развития животных общими закономерностями био-
логического развития организмов, происходящего при вза-
имодействии последних с окружающей средой, и, соответ-
ственно, об обусловленности психики — ее форм — образом
жизни существенно отличается от позиции по этому вопросу
А. Н. Леонтьева. В своем выступлении в 1947 г. при обсуж-
дении книги А. Н. Леонтьева «Очерк развития психики»
С. Л. Рубинштейн четко сформулировал это различие:
«В анализе развития психики животных проф. Леонтьев
неизменно исходит из форм психики — сенсорной, перцеп-
тивной, интеллектуальной — с тем, чтобы, отправляясь от
них как от чего-то определяющего, идти к анализу поведе-
ния тех или иных животных, вместо того чтобы исходить из
их образа жизни и прийти к формам психики как чему-то
производному» (частный архив С. Л. Рубинштейна).—
Примеч. сост.

148

зико-химических раздражителей. Иначе говоря, тропизм — это вы-
нужденная ориентировка организма по отношению к силовым ли-
ниям. (...)
Но и тропизмы низших организмов обусловлены в действитель-
ности не только внешними, но и внутренними факторами. Однако
роль этих внутренних факторов в большинстве случаев так ничтожна,
что при некоторых условиях ею можно практически пренебречь.
Это не дает, однако, теоретически основания отвергать значение
этих внутренних факторов или не учитывать их в теоретической
концепции. (,..).
Существенной предпосылкой развития форм поведения, в которых
психические компоненты играют все более существенную роль, явля-
ется связанное с усложнением и изменением условий и образа жизни
животных развитие нервной системы и затем прогрессирующая
ее централизация, а также развитие органов чувств и затем выделе-
ние дистантрецепторов.
Развитие нервной
системы
у животных
Функции проведения раздражения и интеграции
поведения в ходе эволюции откладываются у
организмов в самой их структуре.
Нервная система появляется впервые у кишеч-
нополостных. В своем развитии она проходит несколько этапов, или
ступеней. Первоначальным, наиболее примитивным типом нервной
системы является диффузная нервная система. Она порождает
недифференцированный способ реагирования на раздражение, кото-
рый встречается, например, у медузы.
В дальнейшем развитии живых существ и их нервной системы
начинается процесс централизации нервной системы (у червей),
который далее идет по двум расходящимся линиям: из них одна
ведет к высшим беспозвоночным, другая — к позвоночным. Эволю-
ция приводит, с одной стороны, к образованию сначала так назы-
ваемой узловой нервной системы. Для нее характерно сплетение,
концентрация нервных клеток в узлах, которые по преимуществу
осуществляют регуляцию реакций животного. Этот тип нервной сис-
темы отчетливо представлен у кольчатых червей. (...)
Вместе с тем уже у червей начинает выделяться головной
узел, приобретающий господствующее, доминирующее значение.
У животных, обладающих узловой нервной системой, впервые
появляется реакция, имеющая характер рефлекса.
У членистоногих (пчел, муравьев) — на высших ступенях разви-
тия беспозвоночных — головной мозг приобретает уже сложное
строение; в нем дифференцируются отдельные части (грибовидные
тельца), в которых происходят довольно сложные процессы переклю-
чений. В соответствии с этой относительно сложной организацией
нервной системы у членистоногих, в частности у пчел, у муравьев,
наблюдаются и довольно сложные формы поведения и психической
деятельности. Эта деятельность имеет, однако, по преимуществу
инстинктивный характер.

149

Уже у беспозвоночных прослеживаются основные тенденции
развития нервной системы, имеющие существенное значение и для
развития ее психических функций. Эти тенденции заключаются в
прогрессирующей централизации, цефализации и иерархизации
нервной системы. Централизация нервной системы проявляется в
сосредоточении нервных элементов в определенных местах, в
образовании ганглиев, в которых скопляется, централизуется мно-
жество ганглиозных нервных клеток; цефализация нервной системы
заключается в преимущественном сосредоточении в особо высокой
дифференцировке нервной системы на головном конце тела;
иерархизация нервной системы выражается в подчинении одних
участков или частей нервной системы другим.
В связанной с этим развитием нервной системы, эволюции
ее функций проявляется существенная закономерность, заключаю-
щаяся в прогрессирующей специализации реакций. Вначале внешнее
раздражение вызывает в ответ диффузную реакцию, как бы массовое
действие (mass action — по Когхиллу), затем происходит специали-
зация реакций, т. е. выделение местных специализированных
реакций отдельных частей тела. Захватывая в какой-то мере всю
нервную систему, возбуждение в результате внутрицентральных
взаимодействий направляется более избирательно по некоторому
числу нервных путей. В результате возникают более специализи-
рованные реакции, лучше приспособленные для достижения опре-
деленного эффекта.
Эти тенденции в развитии нервной системы приобретают еще
более глубокое и специфическое значение на другой из двух раздваи-
вающихся линий, которая от первичных форм с нерасчлененным
головным ганглием диффузного нервного строения ведет к трубча-
той нервной системе позвоночных.
У позвоночных совершается все более резкая дифференциация
нервной системы на периферическую и центральную. Прогресс
в развитии позвоночных осуществляется главным образом за счет
развития центральной нервной системы. Наиболее существенным
в развитии центральной нервной системы является эволюция строе-
ния и функций головного мозга. В головном мозге дифференцируется
мозговой ствол и большие полушария. Большие полушария разви-
ваются в филогенезе из конечного мозга. (...)
Значительное развитие коры — неокортекса — является наибо-
лее характерной чертой в развитии мозга млекопитающих; у
высших из них, у приматов и особенно у человека, она занимает
господствующее положение.
Основной тенденцией или «принципом» развития центральной
нервной системы у позвоночных является энцефализация ее
функций; свое высшее выражение этот процесс находит в кортика-
лизации нервных функций.
Энцефализация, как основной принцип прогрессивного развития
центральной нервной системы, заключается в том, что в ходе эволю-

150

ции совершается переход функционального управления из спинного
мозга через все уровни центральной нервной системы от низших
к высшим ее этажам или отделам. При этом переходе функций
вверх первоначальные центры сводятся на роль лишь передаточных
инстанций.
Особенное значение для нас имеет тот факт, что с перемещением
функционального управления вообще связано и «перемещение»
психических функций. Психические функции перемещаются в ходе
развития к передним высшим отделам нервной системы; функция
зрения, связанная сначала с зрительной долей среднего мозга,
перемещается в наружное коленчатое тело (подкорка) и в затылоч-
ную долю большого мозга; аналогично функция слуха перемещается
из слухового бугорка продолговатого мозга и заднего четверохол-
мия во внутреннее коленчатое тело (подкорка) и в височную долю
полушарий; заодно с этим переходом рецепторных функций совер-
шается и параллельное перемещение регулируемых ими двигатель-
ных функций; психические функции всегда связаны с передовым,
ведущим отделом нервной системы — с тем, в котором сосредото-
чивается верховное управление жизнью организма, высшая коор-
динация его функций, регулирующая его взаимоотношения с
окружающей средой. Кортикализация функций заключается именно
в переходе функционального управления и специально психи-
ческих функций по направлению к коре — этому высшему отделу
нервной системы. (...)
Развитие аппаратов, служащих для отображения воздействий
внешнего мира, и связанное с ним развитие чувствительности,
ее дифференциация и специализация были существенным фактором
эволюции. Элементарная «разностная чувствительность» к различ-
ным механическим, термическим, химическим раздражителям наб-
людается на очень ранних ступенях развития. В развитии более
сложных и совершенных форм поведения существенную роль сыгра-
ло развитие дистантрецепторов.
Дистантрецепторы (см. дальше) являются (согласно Ч. Шер-
рингтону) филогенетически более поздними образованиями, чем
контактрецепторы, как о том свидетельствует связь контактре-
цепторов с филогенетически более древними, дистантрецепторов—
с филогенетически более молодыми отделами нервной системы.
Образование дистантрецепторов, выдифференцировавшихся из
контактрецепторов, было связано со снижением порогов их чувстви-
тельности. (...)
Развитие дистантных рецепторов, увеличивая возможности отоб-
ражения действительности, создает предпосылку для развития более
совершенно организованных форм поведения. Будучи предпосылкой
развития более совершенных форм поведения, в которых психичес-
кие компоненты начинают играть все более существенную роль,
развитие нервной системы и в частности ее рецепторного аппарата
является вместе с тем и результатом развития этих форм поведения.

151

Развитие нервной системы и психических функций у животных
совершается в процессе эволюции форм их поведения. (...)
Образ жизни
и психика
Индивидуально-изменчивые формы поведения
(навык и интеллект) получают преимущественное
развитие на той из двух расходящихся линий,
которые образуются в результате раздвоения единого сначала
корня,— на той, по которой развиваются позвоночные. У низших
позвоночных психические проявления значительно более элементар-
ны, чем у высших беспозвоночных, однако перспективы развития
по этой линии большие.
В филогенезе низших позвоночных конечный мозг служит перво-
начально высшим органом обонятельных рецепций и их координа-
ции с нижележащими отделами центральной нервной системы;
вторичные обонятельные центры образуют старую кору. Обоняние
является главным органом дифференциации внешнего мира и ориен-
тировки в нем. Лишь у рептилий появляется новая кора (неокортекс),
не являющаяся уже непосредственно аппаратом обоняния, однако
и у них, как и у всех нижестоящих позвоночных, обонятельные
функции еще преобладают. Дальнейшее развитие кора получает у
млекопитающих, превращаясь в орган все более высокой корре-
ляции различных восприятий, все более сложного поведения.
В развитии позвоночных снова выступает принцип непрямолиней-
ного развития по расходящимся линиям. Из развивающегося в
процессе онтогенеза позвоночных конечного мозга — коры и цент-
ральных ганглиев у одних преобладающее развитие получает кора,
у других — центральные ганглии. Эволюция конечного мозга в сто-
рону преобладания центральных ганглиев наблюдается у птиц, в
сторону все большего преобладания коры — у млекопитающих. Эта
последняя линия, ведущая к приматам и затем к человеку, оказы-
вается более прогрессивной. По этой линии преимущественно
развиваются высшие формы индивидуально-изменчивого поведения;
по другой линии — у птиц — снова особо значительную роль приоб-
ретают структурно фиксированные, инстинктивные формы поведения.
Со слабым развитием коры и преобладанием центральных ган-
глиев в строении центральной нервной системы у птиц сочетается
значительное развитие полушарий большого мозга, знаменующее
большой шаг вперед по сравнению с рептилиями. В полушариях
заметное развитие получают зрительные доли и малое — обонятель-
ные, в области чувствительности — значительное развитие зрения
и слабое развитие обоняния. Так же слабо развито у птиц осяза-
ние, хорошо, как правило, развит слух.
Центральный факт, определяющий и строение птиц и их психику,
заключается в их приспособленности к полету, к жизни в воздухе.
Для летной жизни нужно хорошее развитие зрения (особенно
изощрено оно, как известно, у хищных птиц, которые с большой
высоты стремглав бросаются на свою жертву). Но воздух вместе
с тем значительно более однообразная среда, чем почва, жизнь

152

на которой приводит млекопитающих в соприкосновение с самыми
различными предметами. В соответствии с этим и деятельность
птиц, включая летные движения, отличается значительным однообра-
зием, шаблонностью, относительно малой вариативностью2. Некото-
рые птицы, несомненно, обнаруживают довольно хорошую обучае-
мость, но в общем у птиц преобладают инстинктивные формы пове-
дения. Наиболее характерным для птиц является сочетание относи-
тельно шаблонных действий с мало вариативными двигательными
возможностями и очень развитого восприятия (в частности зри-
тельного). Благодаря последнему некоторые инстинктивные действия
птиц производят впечатление действий, находящихся на грани ин-
стинкта и интеллекта,— как, например, поведение вороны в выше-
приведенном опыте с орехом и горшочком.
Инстинкты птиц — это уже не те инстинкты, что у пчел или
муравьев, вообще у беспозвоночных. Самый инстинкт, таким
образом, изменяется — на разных ступенях развития он иной;
вместе с тем изменяется и соотношение инстинктивных и индиви-
дуально-изменчивых форм поведения: у птиц — особенно у некото-
рых — научаемость достигает уже значительного уровня.
У млекопитающих, развитие которых ведет к приматам и затем
к человеку, значительное развитие получает новая кора — неокор-
текс. В поведении млекопитающих господствующее значение полу-
чают индивидуально приобретаемые, изменчивые формы поведения.
Ярким проявлением непрямолинейного хода развития, соверша-
ющегося по расходящимся линиям, служит при этом тот факт, что ни
у одного из млекопитающих вплоть до приматов острота зрения
на расстоянии не достигает того уровня, что у птиц. У низших млеко-
питающих существенную роль в поведении при ориентировке в
окружающем играет еще обоняние, в частности у крыс, а также
у собак. Несомненно отчасти поэтому собаки хуже справляются с
задачами, требующими зрительного охвата ситуации.
Высшего своего развития психические функции достигают у
приматов. Центральный факт, которым определяются и строение
мозга и психические функции обезьян, заключается в образе
жизни обезьян (а не в будто бы самодовлеющем развитии психи-
ческих способностей или таком же самодовлеющем развитии в строе-
нии мозга). Умение лазать расширяет поле зрения; значение
обоняния уменьшается, роль зрения возрастает.
Многообразие зрительных и слуховых впечатлений при жизни в
лесу стимулирует сенсорную деятельность мозга и соответствующее
развитие в нем высших сенсорных долей. В связи с этим в мозгу
наблюдается значительный рост зрительных долей за счет обоня-
тельных. Заодно с сенсорными развиваются и высшие моторные
центры, регулирующие произвольные движения: жизнь на деревьях,
балансирование на ветвях и перепрыгивание с ветки на ветку тре-
2 См.: Боровский В. М. Психическая деятельность животных.
М.; Л., 1936.

153

бует не только хорошего глазомера, но и развитой координации
движений. Таким образом, свойственный обезьянам образ жизни
на деревьях обусловливает развитие высших рецепторных и мотор-
ных центров и приводит к небывалому до того среди животных раз-
витию неокортекса.
Обусловленный этим образом жизни на деревьях способ передви-
жения обезьян привел к тому, что обезьяны стали переходить
к прямой походке; рука начала выполнять у них иные функции,
чем нога; она стала служить для хватания; в ней выделяется
большой палец, приспособленный для хватания веток, и она делается
пригодной для схватывания и держания различных предметов и
манипулирования ими. Развитие у обезьян руки и зрения, способ-
ности манипулировать предметами под контролем зрения, позволя-
ющего подмечать те изменения в окружающем, которые вносит в него
собственное действие, создает у обезьян основные биологические
предпосылки для развития интеллекта.
Вопрос о преобладании у обезьян зрения или кинестезии послужил предметом
ряда исследований. В своем большом исследовании, проведенном по методике
проблемных ящиков, Н. Н. Ладыгина-Коте3 показывает, что у макак кинестезия
преобладает над зрением. Э. Г. Вацуро в остроумно построенных опытах стремится
обосновать то же положение в отношении высших обезьян. Опыты Г. С. Рогинского
свидетельствуют о ведущей роли зрения в поведении высших обезьян.
К манипулированию с предметами и к зоркому их рассматрива-
нию стимулирует обезьян и то, что они питаются орехами, внутренним
содержанием плодов, сердцевиной стеблей, так что пищу им прихо-
дится извлекать, производя так сказать практический анализ вещей.
Образ жизни обезьян определяет доступный им образ познания.
Умение собрать различные части, составить из различных предметов
новое целое, приложить один предмет к другому в качестве орудия,
т. е. склонность и способность к практическому синтезу, по данным
Н. Ю. Войтониса, у низших обезьян еще не развита.
Специальные наблюдения и экспериментальные исследования по-
казали, что уже для низших обезьян характерна способность зорко
подмечать каждую деталь окружающих их предметов и склонность,
манипулируя ими, выделять эти детали; при этом их привлекает
сама новизна предметов.
Подытоживая результат своих наблюдений над обезьянами, Н. Ю. Войтонис
констатирует, что нет в окружающем мире предмета, заметного для человека,
который не привлек бы к себе внимания обезьяны, не вызвал бы у нее стремление
исследовать его. Нет в сложном предмете заметной для человека детали, которую
бы не выделила обезьяна и не направила бы своего действия4. От других животных
3 См.: Ладыгина-Коте Н. Н. Приспособительные моторные
навыки макака в условиях эксперимента. М., 1928.
4 См.: Войтонис Н. Ю. Характерные особенности поведения
обезьян//Антропологический журнал. 1936. № 4; его же.
Поведение обезьян с сравнительной точки зрения//Фронт
науки и техники. 1937. № 4.

154

обезьяну, по его наблюдениям, отличает именно то, что для нее абсолютно всякая
вещь, а в сложной вещи всякая деталь становится объектом внимания и воздейст-
вия.
На основании своих наблюдений Войтонис считает возможным утверждать, что
любопытство (которое он обозначает как ориентировочно-«исследовательский»
импульс) вышло уже у обезьян из непосредственного подчинения пищевому и
защитному инстинкту, переросло их и функционирует как самостоятельная по-
требность.
Наличие «любопытства», направленного на действенное обследо-
вание посредством манипулирования каждого объекта, попадающего
в поле зрения обезьяны, является одной из основных биологических
предпосылок для пользования орудиями и формирования интеллекта.
Поскольку орудие — это предмет, который приобретает значение и
интерес только благодаря своей связи с добываемым при его помощи
объектом, способность обращать внимание на предмет, не имеющий
непосредственного биологического значения, является существенной
предпосылкой для развития интеллекта и использования «орудий».
Способность к практическому синтезу, которая еще не наблюдает-
ся у низших обезьян, начинает отчетливо проявляться у антропоидов.
Высшие человекоподобные обезьяны способны подметить по крайней
мере пространственные и внешние действенные соотношения пред-
метов в зрительном поле. Они уже прилагают один предмет к другому,
используя их в качестве «орудий», как это показали исследо-
вания.
Изучению психики приматов, особенно человекоподобных обезь-
ян, посвящено множество исследований. Из работ советских авто-
ров нужно отметить прежде всего исследования Н. Н. Ладыгиной-
Котс. Изучение поведения обезьян ведется также в Колтушах в
лаборатории акад. Л. А. Орбели. Из работ зарубежных авторов
особенное значение имеют эксперименты Р. М. Иеркса, В. Келера,
П. Гиома и Э. Мейерсона и ряд других.
Из этих последних работ мы специально остановимся на поль-
зующихся особенно широкой известностью исследованиях Келера.
Для правильной оценки исследований Келера существенно от-
делить объективное содержание его экспериментальных данных от
той гештальтистской теории, из которой он исходит.
Экспериментальный материал Келера, как и данные других ис-
следователей, свидетельствует о существовании у высших живот-
ных, у человекоподобных обезьян «разумного» поведения, принци-
пиально отличного от случайных действий проб и ошибок. Таким
образом, механистическая теория, сводящая все формы деятель-
ности к рефлекторно устанавливающимся навыкам, оказывается
неправомерной. Но теоретическое истолкование осложнено у Келера
гештальтистской теорией, согласно которой критерием интеллекта
объявляется «возникновение всего решения в целом в соответствии
со структурой поля». Этот критерий не позволяет отграничить разум-
ное действие от инстинктивного; последнее не простой агрегат
отдельных реакций, оно тоже бывает приноровлено к ситуации.

155

Данные новейших исследований, в частности советских
(Н. Ю. Войтонис, Г. С. Рогинский), а также зарубежных (Л. Верлен)
свидетельствуют, во-первых, о том, что В. Келер в ходе своих
экспериментов, очевидно, недооценивал обезьян. Оказалось, что даже
низшие обезьяны способны при надлежащих условиях разрешать
некоторые задачи, которые у Келера представлялись недоступными
антропоидам. Так, в частности, в опытах Рогинского даже низшие
обезьяны, несколько освоившись с тесемками и веревками, выбира-
ли из многих веревок и тесемок только те, которые были привязаны
к приманке, независимо от того, каково было их расположение. (...)
Данные собственных исследований Келера свидетельствуют о том,
что он вместе с тем в своих общих выводах переоценивал обезьян:
никак нельзя, как это делает Келер, признать у обезьян интеллект
«того же рода и виду», что у человека. Это с еще большей очевид-
ностью вытекает из других опытов, в частности проводившихся в
Колтушах Э. Г. Вацуро. (...)
Таким образом, если обезьянам доступны действия, по своей
внешней эффективности превосходящие очерченные Келером воз-
можности, то по своей внутренней психологической природе их
поведение более примитивно, чем утверждал Келер. Однако этот
вопрос об интеллекте антропоидов требует дальнейших пристальных
исследований. Необходимо при этом учитывать, что, судя по всем
данным, индивидуальные различия между антропоидами чрезвычай-
но велики, поэтому сделать общие выводы на основании наблюде-
ний за одной или двумя обезьянами едва ли возможно.
Структурный принцип гештальтистов внес в проблематику сравни-
тельной психологии ряд противоречивых тенденций. Развивая в
полемике против теории трех ступеней К- Бюлера гештальтистскую
концепцию психологического развития, К. Коффка с полной опреде-
ленностью утверждает, что инстинкт, дрессура и интеллект — это
не три совершенно различных принципа, а один, только различно
выраженный. (...)
Принцип, выдвинутый Келером для объяснения интеллекта в его
специфическом отличии от других низших форм, объявляется общим
для всех форм поведения. Этот результат заложен в гештальтистском
понимании интеллекта. Принцип целостности структуры действитель-
но не позволяет отделить интеллект, разумное поведение от низших
форм поведения, в частности от инстинкта. Только что установлен-
ные грани опять стираются в результате того, что за попыткой
продвинуть низшую границу вверх последовала попытка так же
неправомерно сдвинуть верхнюю границу вниз.
Формалистический гештальтистский критерий структуры, соглас-
но которому «разумное действие» определяется как действие,
совершающееся в соответствии с структурой ситуации в целом, не
давал возможности выявить качественные различия между интеллек-
том обезьян и инстинктом низших животных, с одной стороны,
между интеллектом обезьян и человека — с другой.

156

В. Келер выявил осмысленное поведение обезьян как новый
специфический тип поведения, в отличие от случайного, неосмыслен-
ного поведения по методу проб и ошибок торндайковских живот-
ных. Но как только это было сделано, сейчас же обнаружилась
тенденция превратить только что установленный новый вид пове-
дения в такую же универсальную форму. Наряду с этой тенденцией
выявилась и другая, для которой также исследование Келера по-
служило отправной точкой. Поскольку Келер совершенно ошибочно
признал у своих обезьян интеллект того же вида и рода, что и у чело-
века, создалась чрезвычайно благоприятная ситуация для того,
чтобы в менее примитивных, более утонченных и потому опасных
формах провести отожествление психики животных и человека.
Эта возможность, заложенная в признании интеллекта у обезьян,
была реализована отчасти самим Келером, перенесшим свои опыты
над обезьянами на детей, и затем его продолжателями, исследо-
вавшими практический интеллект у человека (см. главу о мышлении).
В действительности на каждой ступени развития интеллект при-
обретает качественно специфические формы. Основной «скачок» в
развитии интеллекта, первые зачатки или биологические предпосыл-
ки которого появляются у приматов, у человекоподобных обезьян,
связан с переходом от биологических форм существования к исто-
рическим и развитием у человека общественно-трудовой деятель-
ности: воздействуя на природу и изменяя ее, он начинает по-новому
ее познавать; в процессе этой познавательной деятельности
проявляется и формируется специфически человеческий интеллект;
будучи предпосылкой специфических форм человеческой деятельнос-
ти, он является вместе с тем и ее результатом. Это развитие челове-
ческого интеллекта, мышления, неразрывно связано с развитием у
человека сознания.
Глава VI
Сознание человека
Историческое развитие сознания
у человека
Проблема
антропогенеза
Начало человеческой истории означает качествен-
но новую ступень развития, коренным образом
отличную от всего предшествующего пути биологического развития
живых существ. Новые формы общественного бытия порождают и
новые формы психики, коренным образом отличные от психики
животных,— сознание человека.
Развитие сознания у человека неразрывно связано с началом
общественно-трудовой деятельности. В развитии трудовой деятель-

157

ности, изменившей реальное отношение человека к окружающей
среде, заключается основной и решающий факт, из которого проис-
текают все отличия человека от животного; из него же проистекают
и все специфические особенности человеческой психики.
По мере развития трудовой деятельности человек, воздействуя
на природу, изменяя, приспособляя ее к себе и господствуя над
нею, стал, превращаясь в субъекта истории, выделять себя из
природы и осознавать свое отношение к природе и к другим людям.
Через посредство своего отношения к другим людям человек стал
все более сознательно относиться и к самому себе, к собственной
деятельности; сама деятельность его становилась все более созна-
тельной: направленная в труде на определенные цели, на производ-
ство определенного продукта, на определенный результат, она все
более планомерно регулировалась в соответствии с поставленной
целью. Труд как деятельность, направленная на определенные
результаты — на производство определенного продукта,— требовал
предвидения. Необходимое для труда, оно в труде и формировалось.
Характерная для трудовой деятельности человека целенаправлен-
ность действия, строящегося на предвидении и совершающегося в
соответствии с целью, составляет основное проявление сознатель-
ности человека, которая коренным образом отличает его деятель-
ность от несознательного, «инстинктивного» в своей основе поведения
животных.
Возникновение человеческого сознания и человеческого интеллек-
та может быть правильно объяснено только в зависимости от
его материальной основы, в связи с процессом становления человека
как исторического существа.
Данные современной науки исключают возможность происхожде-
ния человека от одной из современных пород человекоподобных
обезьян, но определенно указывают на общность их происхожде-
ния. (...)
В процессе очеловечения, в филогенезе человека решающее
значение имело опять-таки изменение образа жизни прачеловека:
отдаленный предок человека спустился с деревьев на землю. (...)
Развитие руки как органа труда было вместе с тем и ее развитием
как органа познания. Многообразные прикосновения в процессе
труда стимулировали чувствительность руки и, отражаясь на строе-
нии периферических рецепторных аппаратов, привели к усовершен-
ствованию осязания. В процессе активного ощупывания предмета ру-
ка начинает дифференцировать различные чувственные качества,
как признаки и свойства обрабатываемых человеком предметов. (...)
Развитие трудовой деятельности привело также к развитию
более совершенных, более тонких и лучше координированных дви-
жений, совершаемых под контролем высших чувств, главным об-
разом зрения: для труда потребовалась все более совершенная
координация движений и в процессе труда она развивалась.
Развитие все более совершенных чувств было неразрывно связано

158

с развитием все более специализированных сенсорных областей
в мозгу человека, преимущественно тех, в которых локализованы
высшие чувства, а развитие все более совершенных движений —
с развитием все более дифференцированной моторной области,
регулирующей сложные произвольные движения. Все более услож-
нявшийся характер деятельности человека и соответственно все
углублявшийся характер его познания привел к тому, что собственно
сенсорные и моторные зоны, т. е. так называемые проекционные
зоны в коре мозга, которые непосредственно связаны с перифери-
ческими и эффекторными аппаратами, как бы расступились, и особое
развитие в мозгу человека получили зоны, богатые ассоциативными
волокнами. Объединяя различные проекционные центры, они служат
для более сложных и высоких синтезов, потребность в которых
порождается усложнением человеческой деятельности. В частности
особое развитие получает фронтальная область, играющая особенно
существенную роль в высших интеллектуальных процессах. При
этом с обычным у большинства людей преобладанием правой
руки связано преобладающее значение противостороннего левого
полушария, в котором расположены главнейшие центры высших
психических функций, в частности центры речи.
Так развитие трудовой деятельности и новые функции, которые
должен был принять на себя мозг человека в связи с развитием
труда, отразились на изменении его строения, а развитие его
строения обусловило в свою очередь возможность появления и
развития новых, все более сложных функций как двигательных,
так и сенсорных, как практических, так и познавательных.
Вслед за трудом и рядом с ним возникшая в совместной трудовой
деятельности речь явилась существеннейшим стимулом развития
человеческого мозга и сознания.
Благодаря речи индивидуальное сознание каждого человека, не
ограничиваясь личным опытом, собственными наблюдениями, пи-
тается и обогащается результатами общественного опыта: наблю-
дения и знания всех людей становятся или могут благодаря
речи стать достоянием каждого. Огромное многообразие стимулов,
которое получает благодаря этому человек, дало мощный толчок для
дальнейшего развития его мозга. А дальнейшее развитие его мозга
создало новые возможности для развития его сознания. Эти
возможности расширялись по мере развития труда, открывающего
человеку в процессе воздействия на окружавшую его природу все
новые стороны ее.
Благодаря орудиям труда и речи сознание человека стало раз-
виваться как продукт общественного труда. С одной стороны, ору-
дия как обобществленный труд передавали в овеществленной
форме накопленный человечеством опыт из поколения в поколение,
с другой стороны, эта передача общественного опыта, его сооб-
щение совершалось посредством речи. Для общественного труда
необходимо было общественное, материализованное в речи сознание.

159

Необходимое для общественного труда, оно в процессе обществен-
ного труда и развивалось (см. главу о речи).
Становление человека было длительным процессом. Древнейшим
представителем человечества и в то же время по своему физическо-
му типу переходной формой от обезьяны к человеку является
яванский питекантроп; <...> питекантропу уже свойственно было
прямохождение при действиях верхними конечностями, свободными
от функций локомоции при передвижении по земле. Точно неизвест-
но, изготовляли ли питекантропы орудия, но можно предполагать,
что они уже перешли эту грань. С несомненностью установлено
употребление орудий у синантропов. (...)
Синантропы по уровню развития культуры стояли довольно
высоко: это были несомненно общественные существа с обществен-
ным способом охоты и поддержания огня. Череп синантропов еще
очень схож с черепом питекантропа; в некоторых отношениях он
даже более примитивен (например, по особенностям височной
кости), но мозговая коробка более объемиста. (...)
К кругу обезьянолюдей причисляют (или выделяют в отдельный
вид) еще гейдельбергского человека, известного только по одной
нижней челюсти. (...)
В то время как синантропы жили в первую половину четвер-
тичного периода, общая длительность которого исчисляется примерно
в один миллион лет, гейдельбержцы жили во вторую межледнико-
вую (миндель-рисскую) эпоху, около 400 тысяч лет назад. В их время
каменные орудия в Европе имели тип орудий ашельской культуры,
предшествовавшей культуре мустьерской.
Носителями мустьерской культуры были неандертальцы, которые
являются потомками обезьянолюдей, или людей эпохи аморфной
стадии индустрии и эпохи раннего палеолита. (...) Первая находка
человека подобного типа была сделана на склоне горы Гибралтар
в 1848 г. (...) Неандертальцы — представители древнего человечес-
кого типа, предшествовавшего типу современного человека и являв-
шегося предком последнего (...)
Палестинские неандертальцы обнаруживают удивительное соче-
тание особенностей неандертальцев (например, надглазничный ва-
лик) с особенностями типа современного человека (например, явст-
венно выраженный, хотя еще и не сильно развитый, подбородочный
выступ): этих неандертальцев можно вполне считать переходной
формой между собственно неандертальцами и ископаемыми людьми
современного типа (кроманьонцами и т. п.). (...)
Неандертальцы преобразовались в более высокоразвитого чело-
века позднего палеолита: уже люди ориньякской эпохи обладают
всеми основными чертами строения современного человека. (...)
Развитие внешнего облика, самой природы человека шло в связи
с развитием общественного труда, с развитием техники изготовле-
ния и применения орудий, с развитием общества. В процессе
общественно-производственной деятельности людей, благодаря кото-

160

рой они изменяют окружающую их природу, изменяется и их
собственная природа1. Изменяется их природа — и физическая,
и психическая. Совершенствуется рука, способная создавать более
тонкие и разнообразные орудия, например резцы, с помощью кото-
рых кроманьонские мастера создавали свои первые оригинальные
произведения примитивного искусства. Совершенствуется глаз,
способный любоваться этими произведениями искусства, развивает-
ся головной мозг. Словом, из Homo neandertalensis формируется
Homo sapiens — человек с теми морфологическими чертами, которые
в основном характеризуют современных людей, и это уже подлинная
история со сменой эпох, которые недаром обозначают как каменный,
медный, бронзовый, железный век. За ними следуют уже историчес-
кие времена, определяемые историческими датами, хронологией.
Сознание и мозг
Новые функции, которые должен был принять на
себя мозг человека в связи с развитием труда,
отразились на изменении его строения. Коренное изменение харак-
тера деятельности — с переходом от жизнедеятельности к трудовой
деятельности, все более усложнявшийся характер этой деятель-
ности и соответственно все углублявшийся характер познания
привели к тому, что над проекционными зонами, непосредственно
связанными с периферическими сенсорными и моторными аппара-
тами, развились богатые ассоциативными волокнами зоны, служа-
щие для более сложных синтезов. Сравнение мозга человека с
мозгом обезьяны отчетливо выявляет эти сдвиги: у человека первич-
ное зрительное поле, столь развитое у обезьян, заметно уменьшается,
и вместе с тем значительно возрастают поля, с которыми связаны
сложные синтезы зрительного восприятия (вторичное зрительное
поле). <...)
С изменением строения и функции коры у человека связана
и возрастающая роль — новый этап в процессе кортикализации.
В то время как у всех позвоночных вплоть до хищных с мозговым
стволом связаны еще психические функции, у человека он лишь
рефлекторный аппарат; психические процессы являются у него функ-
цией коры — органа индивидуально приобретенных форм поведе-
ния. (...)
Поскольку у человека органом сознательной деятельности являет-
ся кора, вопрос о взаимоотношении психики и мозга сосредоточи-
вается в первую очередь на вопросе о взаимоотношении психики
и коры больших полушарий головного мозга.
Вопрос о взаимоотношении психики и коры выступает в науке
конкретно, как вопрос о функциональной локализации, или
локализации психических функций в коре. (...)
Локализационная теория, господствовавшая в науке до последне-
го времени, сложилась в результате того, что над положительными
См.: Маркс К. Капитал. Т. 1. Гл. 5. § 1//К. Маркс, Ф. Энгельс.
Соч. Т. 23. С. 188—189.

161

фактическими данными исследования было воздвигнуто здание
гипотез и теорий, отражающих те же методологические тенденции,
которые господствовали и в тогдашней психологии. Представление о
мозге как совокупности или мозаике отдельных центров, соединенных
между собой ассоциационными путями, отражало концепцию ассоци-
ативной психологии, из которой по существу и исходила класси-
ческая локализационная теория. Представление же о том, что
каждой психической функции, в том числе самым сложным, соответ-
ствует определенный центр, является своеобразной и наивной реали-
зацией в физиологии головного мозга теории психофизического
параллелизма. (...)
Изучение филогенеза мозга показало, что в филогенетическом
ряду наблюдается всевозрастающая анатомическая дифференциация
коры, причем все большее развитие получают те участки, которые
являются носителями особенно высоких функций.
Существенные результаты дает и изучение онтогенетического
развития архитектоники коры. Примененный впервые К. Бродманом
принцип деления коры на основании изучения ее онтогенетичес-
кого развития (которое привело его к различению гомогенети-
ческой коры, приходящей в процессе своего онтогенетического
развития к шестислойному строению, и гетерогенетической коры,
не проходящей через стадию шестислойного расщепления) получил
дальнейшее развитие у ряда советских ученых. Исследования
И. Н. Филимонова, Г. И. Полякова, Н. А. Попова показали, что уже
на ранних стадиях онтогенетического развития выступает деление
коры большого мозга на три основные зоны: 1) изокортекс, 2) алло-
кортекс, включающий архикортекс и палеокортекс, и 3) определя-
ющую алло- и изокортекс межуточную область. Наличие этого деле-
ния уже на ранних стадиях онтогенеза дает основание заключить,
что оно имеет существенное значение.
В результате современных исследований можно считать уста-
новленным, что кора состоит из гистологически различных, могущих
быть индивидуально дифференцированными полей. Не должно было
бы также подлежать сомнению и то, что с гистологическими особен-
ностями связано и некоторое функциональное своеобразие. (...)
Над этим бесспорным положением, опирающимся на эксперименталь-
но установленные факты, классическая локализационная теория
воздвигала весьма гипотетическое и шаткое строение, допустив,
что каждая, даже сложная, психическая функция непосредственно
продуцируется отдельным участком как «центром».
Эта классическая локализационная теория в настоящее время
основательно поколеблена исследованиями X. Джексона, Г. Хэда,
работами К. Монакова, X. Гольдштейна, К. Лешли и других.
Оказалось прежде всего, что новые клинические данные о много-
образных формах афазии, агнозии, апраксии не укладываются в
классическую локализационную схему. С одной стороны, поражение
так называемой речевой зоны в левом полушарии при более тщатель-

162

ном исследовании оказывается связанным с расстройством не только
речи, но и других интеллектуальных функций. С другой стороны,
нарушение речи, различные формы афазии связаны с поражением
различных участков.
При оценке обоснованности выводов традиционной локализацион-
ной теории нужно, далее, учесть, что методом экстирпации на
основе поражения различных участков коры могли быть установлены
лишь «центры нарушения», а не центры функционирования в собст-
венном смысле. Из того факта, что поражение определенного поля
влечет за собой нарушение определенной функции, следует, что
это поле играет существенную роль в выполнении данной функции;
но это не означает, что оно является «центром», который сам
продуцирует эту функцию, и что в ней не участвуют и другие
поля. Надо поэтому различать между локализацией патологичес-
кого симптома в определенном поле и локализацией функции в
определенном «центре».
Это положение особенно решительно проводил против классичес-
кого учения о локализации К. Монаков. Как указал Монаков и
подтвердил К. Лешли, значительные повреждения и других участ-
ков коры помимо тех, с поражением которых в первую очередь связа-
но нарушение высших интеллектуальных функций, также влечет за
собой их нарушение, хотя и не столь глубокое. С другой стороны,
и при разрушении основных для данной функции участков осталь-
ная часть коры по истечении некоторого времени до известной сте-
пени компенсирует дефект, принимая на себя замещающую роль.
Особенно существенное значение для локализационной проблемы
имеет функциональная многозначность гистологически определенных
полей коры. Даже разделению коры на отдельные сенсорные и
моторные участки нельзя придавать абсолютного значения. Вся
кора функционирует как чувствительно-двигательный аппарат,
в котором имеется лишь местное преобладание одной из двух
функциональных сторон — двигательной или сенсорной. Дифферен-
циация функциональных особенностей связана с преобладающим
развитием в данной области одного из двух основных слоев коры
(А. Якоб). (...)
В отношении высших интеллектуальных функций ряд современных исследова-
телей, как то К. Монаков, К. Гольдштейн, К. Лешли (в ранних работах, от которых
позднее он отошел), в своей борьбе против традиционной локализационной
теории делают своеобразный зигзаг в противоположном направлении — обратно к
идеям М. Ж. П. Флуранса. Так, Монаков принимает локализацию только «входных»
и «выходных ворот», т. е. мест вхождения в кору рецепторных путей и выхода
из нее эффекторных. Для всех высших, более сложных психических функций
Монаков признает только «хроногенную» локализацию. Он, конечно, прав в том, что
сложную интеллектуальную функцию нельзя локализовать в каком-нибудь одном
центре, что в ее осуществлении должны принять участие, каждый со своим вкладом,
нервные элементы, распределенные на обширной территории мозга, действие кото-
рых объединяется в одной временной структуре. Правильной также в своей основ-
ной идее является тенденция К. Монакова локализовывать каждую функцию во време-
ни, путем отнесения ее к определенной стадии в генетическом ряду. Но локализа-
ция только во времени, принципиально противопоставляемая всякой локализации

163

в пространстве, ведет в конечном счете к идеалистическому отрыву психики от
ее материального субстрата.
К. Лешли в своих ранних работах еще решительнее отходит от правильного
положения о функциональной многозначности корковых полей к отрицанию какого бы
то ни было «соответствия структурных и функциональных единиц». Он считает, что
можно говорить лишь о количественном соответствии между объемом мозгового
повреждения и степенью расстройства интеллектуальной функции.
В результате друг другу противостоят две непримиримые и, пожалуй, равно
неправомерные концепции: согласно одной, мозг представляет мозаику или механичес-
кую сумму разнородных центров, в каждом из которых локализована особая
функция; согласно другой, мозг функционирует как целое, но такое, в котором все
части функционально равнозначны, так что, архитектонически чрезвычайно диффе-
ренцированный, он функционально представляется однородной массой.
Учет всех фактических данных, экспериментально установлен-
ных как одной, так и другой стороной, допускает только одно
решение: в сложные психические функции у человека вовлечена
значительная часть коры или вся кора, весь мозг как единое целое,
но как целое и функционально и гистологически качественно
дифференцированное, а не как однородная масса. Каждая его часть
вовлечена в целостный процесс более или менее специфическим
образом. Для сложных интеллектуальных функций не существует
«центров», которые бы их продуцировали, но в осуществлении
каждой из них определенные участки мозга играют особенно
существенную роль. Для интеллектуальной деятельности особенно
существенное значение имеют, очевидно, доли третьей лобной
извилины, нижней теменной и отчасти височной, поскольку их
поражение дает наиболее серьезные нарушения высших психичес-
ких процессов. Функциональная многозначность обусловлена еще и
тем, что психическая функция связана не с механизмом или аппа-
ратом как таковым, а с его динамически изменяющимся состоянием
или, точнее, с протекающими в нем нейродинамическими про-
цессами в их сложной «исторической» обусловленности.
Полное разрешение всех противоречий между исследователями по
вопросу о функциональной локализации может быть достигнуто
лишь на основе генетической точки зрения. Степень дифференциа-
ции коры и распределения функций между различными ее участ-
ками на разных ступенях развития различна. Так, у птиц, которых
изучал М. Ж. П. Флуранс, отрицавший всякую локализацию, еще
никакой локализации в коре, по-видимому, не существует. У средних
млекопитающих, у собак, кошек, как установили опыты И. П. Павло-
ва и Л. Лучиани, с переслаиванием различных зон, некоторая
локализация уже несомненно налицо; однако она еще очень
относительна: различные зоны переслаиваются. П. Флексиг, который
утверждал, что в коре существуют особые проекционные зоны, т. е.
зоны представительства различных рецепторных систем, связанных
между собой расположенными между ними ассоциационными зона-
ми, проводил свои исследования по преимуществу с человеческими
эмбрионами. Различие результатов, к которым пришли эти исследо-

164

ватели по вопросу о локализации, объясняется, по-видимому, разли-
чием тех объектов, которые они изучали.
Очевидно, неправильно механически переносить результаты,
полученные в исследовании одного животного, на других, стоящих
на иных генетических ступенях, и обобщать эти результаты в
общую теорию применительно к локализации функций в мозге вооб-
ще. В этом (как правильно указывает Л. А. Орбели) заключает-
ся источник неправомерных споров и существенная причина рас-
хождения разных точек зрения на локализационную проблему.
Из того, что на низших ступенях эволюционного ряда нет
локализации, нельзя делать вывода, что ее нет и на высших; точно
так же из ее наличия на высших нельзя делать вывода о ее нали-
чии и на низших. Из того, что чувствительные зоны переслаивают-
ся у собак, нельзя умозаключать, что это же имеет место на всех
ступенях развития, в том числе и у человека,— так же как на основа-
нии того, что в коре человека выделяются относительно обособлен-
ные проекционные зоны, связанные расположенными между ними
ассоциативными зонами, нельзя считать, что такова вообще
структура мозга. Вопрос о функциональной локализации должен
разрешаться по-разному для разных генетических ступеней —
по-одному для птиц, по-другому для кошек и собак и опять-таки по-
иному для человека.
В соответствии с той же основной генетической точкой зрения,
нужно признать, что и для человека на данной ступени развития
этот вопрос о локализации применительно к разным — генетически
более древним и генетически более молодым — механизмам также
решается по-разному: чем филогенетически древнее какой-либо
«механизм», тем строже его локализация. Локализация в низших
этажах нервной системы строже, чем в подкорке, в подкорке
строже, чем в коре. В коре, в свою очередь, относительно
примитивные «механизмы» в процессе филогенеза точнее закрепи-
лись за определенными участками ее; в осуществлении же высших
генетически более поздних функций, сложившихся в процессе исто-
рического развития человека, принимают участие очень многие или
все «поля» коры, но различные поля, включаясь в работу целого,
вносят в него различный вклад. (...)
[Фрагмент из книги С. Л. Рубинштейна
«Принципы и пути развития психологии».
М., 1959. С. 219—230, 232—233, 236—237]
Рефлекторная теория И. М. Сеченова и И. П. Павлова. Особое место в истории
развития понятия о рефлексе принадлежит прежде всего чешскому ученому И. Про-
хаске. С него начинается переход от механического декартовского к биологическому
пониманию рефлекса. Вместе с тем у Прохаски наметились и первые шаги к преодо-
лению дуалистического декартовского противопоставления рефлекторных и психо-
логических (сознательных) актов.
В последующий период на основе работ Ч. Белла, Ф. Мажанди и других,
в трудах М. Холла и Й. Мюллера, сосредоточивших свое внимание на изучении

165

структурных, анатомических особенностей нервной системы, малоподвинутом во време-
на Прохаски, складывается тот анатомический подход к деятельности нервной систе-
мы, который критиковал И. М. Сеченов, противопоставляя ему свой функциональ-
ный, физиологический подход к изучению нервной системы; в это время создается
представление об анатомической локализации нервных дуг. Особенно заостренно
дуализм выразился в холловской концепции, согласно которой деятельность организ-
ма оказалась расколотой на два совершенно разнородных вида, локализирующих-
ся один в спинном, другой в головном мозгу.
Э. Пфлюгер принимает как нечто непреложное сложившееся к тому времени
анатомическое понятие о рефлексе как акте, определяемом морфологически фикси-
рованной рефлекторной дугой, заранее предуготованным сцеплением чувствительных
и двигательных нервов. Отметив непригодность этого механизма для осуществления
приспособительных актов организма к среде, Пфлюгер отвергает сведение законо-
мерности актов не только головного, но и спинного мозга к механизму рефлекса.
И. М. Сеченов то же исторически сложившееся понятие разрешает другим, в извест-
ном смысле противоположном пфлюгеровскому, путем. Он отвергает не рефлекторную
природу приспособительных реакций, как Пфлюгер, а сложившуюся к тому времени
в физиологии анатомическую концепцию рефлекса, которая для Пфлюгера остается
неприкосновенной, и распространяет преобразованную — уже не анатомическую,
а функциональную — концепцию рефлекса на головной мозг.
Характеристика деятельности головного мозга как рефлекторной означает у
И. М. Сеченова прежде всего то, что это деятельность закономерная, детермини-
рованная. Исходной своей естественнонаучной предпосылкой рефлекторная теория
И. М. Сеченова имеет положение о единстве организма и среды, об активном
взаимодействии организма с внешним миром. Это положение составило первую
общебиологическую предпосылку открытия Сеченовым рефлексов головного мозга.
Обусловленная внешними воздействиями, рефлекторная деятельность мозга — это
тот «механизм», посредством которого осуществляется связь с внешним миром
организма, обладающего нервной системой.
Второй — физиологической — предпосылкой рефлекторной теории явилось откры-
тие Сеченовым центрального торможения. Оно стало первым шагом к открытию вну-
тренних закономерностей деятельности мозга, а открытие этих последних было необ-
ходимой предпосылкой для преодоления механистического понимания рефлекторной
деятельности по схеме: стимул — реакция, согласно механистической теории причины
как внешнего толчка, якобы однозначно определяющего эффект реакции.
Рефлекс головного мозга — это, по Сеченову, рефлекс заученный, т. е. не
врожденный, а приобретаемый в ходе индивидуального развития и зависящий от
условий, в которых он формируется. Выражая эту же мысль в терминах своего
учения о высшей нервной деятельности, И. П. Павлов скажет, что это условный
рефлекс, что это временная связь. Рефлекторная деятельность — это деятельность,
посредством которой у организма, обладающего нервной системой, реализуется связь
его с условиями жизни, все переменные отношения его с внешним миром. Условно-
рефлекторная деятельность в качестве сигнальной направлена, по Павлову, на то,
чтобы отыскивать в беспрестанно изменяющейся среде основные, необходимые для
животного условия существования, служащие безусловными раздражителями.
С двумя первыми чертами рефлекса головного мозга неразрывно связана
и третья. Будучи «выученным», временным, изменяющимся с изменением условий,
рефлекс головного мозга не может определяться морфологически раз и навсегда
фиксированными путями.
«Анатомической» физиологии, которая господствовала до сих пор и в которой
все сводится к топографической обособленности органов, противопоставляется
физиологическая система, в которой на передний план выступает деятельность,
сочетание центральных процессов. Павловская рефлекторная теория преодолела
представление, согласно которому рефлекс якобы всецело определяется морфологи-
чески фиксированными путями в строении нервной системы, на которые попадает
раздражитель. Она показала, что рефлекторная деятельность мозга (всегда
включающая как безусловный, так и условный рефлексы) — продукт приуроченной

166

к мозговым структурам динамики нервных процессов, выражающей переменные
отношения индивида с внешним миром.
Наконец, и это самое главное, рефлекс головного мозга — это рефлекс с
«психическим осложнением». Продвижение рефлекторного принципа на головной
мозг привело к включению психической деятельности в рефлекторную деятельность
мозга.
Ядром рефлекторного понимания психической деятельности служит положение,
согласно которому психические явления возникают в процессе осуществляемого
мозгом взаимодействия индивида с миром; поэтому психические процессы, неотде-
лимые от динамики нервных процессов, не могут быть обособлены ни от воздейст-
вий внешнего мира на человека, ни от его действий, поступков, практической
деятельности, для регуляции которой они служат.
Психическая деятельность — не только отражение действительности, но и опреде-
литель значения отражаемых явлений для индивида, их отношения к его потреб-
ностям; поэтому она и регулирует поведение. «Оценка» явлений, отношение к ним
связаны с психическим с самого его возникновения, так же как их отражение.
Рефлекторное понимание психической деятельности можно выразить в двух
положениях:
1. Психическая деятельность не может быть отделена от единой рефлекторной
деятельности мозга; она — «интегральная часть» последней.
2. Общая схема психического процесса та же, что и любого рефлекторного
акта: психический процесс, как всякий рефлекторный акт, берет начало во внеш-
нем воздействии, продолжается в центральной нервной системе и заканчивается
ответной деятельностью индивида (движением, поступком, речью). Психические
явления возникают в результате «встречи» индивида с внешним миром.
Кардинальное положение сеченовского рефлекторного понимания психического
заключает признание того, что содержание психической деятельности как деятель-
ности рефлекторной не выводимо из «природы нервных центров», что оно детермини-
руется объективным бытием и является его образом. Утверждение рефлекторного
характера психического связано с признанием психического отражением бытия.
И. М. Сеченов всегда подчеркивал реальное жизненное значение психи-
ческого. Анализируя рефлекторный акт, он характеризовал первую его часть,
начинающуюся с восприятия чувственного возбуждения как сигнальную. При этом
чувственные сигналы «предуведомляют» о происходящем в окружающей среде. В
соответствии с поступающими в центральную нервную систему сигналами вторая
часть рефлекторного акта осуществляет движение. Сеченов подчеркивал роль
«чувствования» в регуляции движения. Рабочий орган, осуществляющий движе-
ние, участвует в возникновении психического в качестве не эффектора, а рецептора,
дающего чувственные сигналы о произведенном движении. Эти же чувственные
сигналы образуют «касания» с началом следующего рефлекса. При этом Сеченов
совершенно отчетливо показывает, что психическая деятельность может регули-
ровать действия, проектируя их в соответствии с условиями, в которых они
совершаются, только потому, что она осуществляет анализ и синтез этих условий.
На передний план в работах Павлова необходимо и закономерно выступает
физиологический аспект рефлекторной теории. Все его учение направлено на
раскрытие внутренних закономерностей тех нервных процессов, которые опосредст-
вуют зависимость ответных реакций от раздражителей, от внешних воздействий.
Такими внутренними законами и являются открытые И. П. Павловым законы
иррадиации и концентрации, возбуждения и торможения и их взаимной индукции.
Раздражители получают переменное значение, изменяющееся в зависимости от того,
что они в силу предшествующего опыта, отложившегося в коре в виде системы
условных нервных связей, для данного индивида сигнализируют.
Свое учение о высшей нервной деятельности, разработанное при исследовании
животных, И. П. Павлов признал необходимым дополнить применительно к чело-
веку идеей о второй сигнальной системе, взаимодействующей с первой и действую-
щей по тем же физиологическим законам. Для второй сигнальной системы
решающим является то, что раздражителем в ней выступает слово — средство
общения, носитель абстракции и обобщения, реальность мысли. Вместе с тем вторая

167

сигнальная система, как и первая,— это не система внешних явлений, служащих
раздражителями, а система рефлекторных связей в их физиологическом выраже-
нии; вторая сигнальная система —это не язык, не речь и не мышление, а принцип
корковой деятельности, образующий физиологическую основу для их объяснения.
Однако понятие второй сигнальной системы, введенное для объяснения особен-
ностей высшей нервной деятельности человека, остается пока по преимуществу
обозначением проблемы, которую надлежит разрешить.
Павловское учение заполнило понятие рефлекторной деятельности, введенное
первоначально в науку для характеристики реакций низших этажей нервной системы,
физиологическим содержанием, относящимся к самому высокому этажу, лишило этот
термин прежде им выполняемой функции служить средством различения разных
уровней, дифференциации низших и высших уровней человеческой деятельности.
В результате в павловской школе наметилась тенденция к сведению или подтяги-
ванию всей физиологии к учению о деятельности коры (и к тому, что в ниже-
лежащих этажах нервной системы доступно ее контролю). Из поля зрения
физиологии начало уходить все многообразие физиологических функций организма
и изучение специфических закономерностей низших уровней нервной системы. В
связи с таким подтягиванием всей физиологии к изучению деятельности собственно
одной только коры стоит, с другой стороны, тенденция на слитие психологии
с физиологией путем полного сведения психологии к физиологическому учению о
высшей нервной деятельности. В вышеуказанной линии, выступившей довольно
заостренно на павловской сессии,— источник ряда трудностей, с которыми в последу-
ющие годы столкнулась павловская школа.
Павлов сам указал на необходимость изучения новых законов
того, что он назвал второй сигнальной системой, связанной с
ролью речи в психике человека. Дать на этот вопрос ответ, хотя
бы приближающийся к той классической четкости, с какою Павлов
разработал учение об условных рефлексах, остается нелегкой зада-
чей будущих исследований. Они должны завершить дело Павлова,
разработав учение о физиологических механизмах высших форм
сознательной деятельности человека.
Развитие сознания
Первой предпосылкой человеческого сознания
было развитие человеческого мозга. Но самый
мозг человека и вообще его природные особенности — продукт
исторического развития. В процессе становления человека отчетливо
выступает основной* закон исторического развития человеческого
сознания. Основной закон биологического развития организмов,
определяющий развитие психики у животных, заключается в положе-
нии об единстве строения и функции. На основе изменяющегося
в ходе эволюции образа жизни организм развивается, функцио-
нируя; его психика формируется в процессе его жизнедеятельности.
Основной закон исторического развития психики, сознания человека
заключается в том, что человек развивается, трудясь: изменяя
природу, он изменяется сам; порождая в своей деятельности —
практической и теоретической — предметное бытие очеловеченной
природы, культуры, человек вместе с тем изменяет, формирует,
развивает свою собственную психическую природу. Основной прин-
цип развития — единство строения и функции — получает примени-
тельно к историческому развитию психики свое классическое выра-
жение в одном из основных положений марксизма: труд создал
самого человека; он создал и его сознание. (...) В процессе

168

созидания культуры духовные способности человека, его сознание
не только проявлялись, но и формировались. Необходимые для созда-
ния человеческой — материальной и духовной — культуры высшие
формы человеческого сознания в процессе ее созидания и развива-
лись; будучи предпосылкой специфически человеческих форм
трудовой деятельности, сознание является и ее продуктом. (...)
Становление человеческого сознания и всех специфических
особенностей человеческой психики, как и становление человека в
целом, было длительным процессом, органически связанным с раз-
витием трудовой деятельности. Возникновение трудовой деятель-
ности, основанной на употреблении орудий и первоначальном
разделении труда, коренным образом изменило отношение человека к
природе. (...)
В трудовом действии, поскольку оно направляется на производст-
во предмета, а не непосредственно на удовлетворение потребности,
расчленяется, с одной стороны, предмет, который является целью
действия, с другой — побуждение. Это последнее перестает действо-
вать как непосредственная природная сила. Из предмета и побужде-
ния начинает выделяться отношение субъекта к окружающему и
к собственной деятельности2. Выделение этого отношения происхо-
дит в процессе длительного исторического развития. Разделение
2 Сравнение позиции С. Л. Рубинштейна с позицией другого
известного психолога — Д. Н. Узнадзе по вопросу о формиро-
вании потребности как отвлеченной от непосредственных
побуждений индивида позволяет лучше понять сложный диа-
лектический процесс ее формирования. Отношение субъекта
к действительности, появляющееся в результате отрыва от
собственных побуждений, Д. Н. Узнадзе называл объекти-
вацией и связывал ее с переключением собственной потреб-
ности на детерминацию потребностями других людей. Он
также связывает способность руководствоваться логикой
объекта с абстрагированием от его значимости для удовле-
творения собственной потребности. «Совершенно естествен-
но,— пишет по этому поводу Д. Н. Узнадзе,— что, направ-
ляя свою деятельность на явления и вещи, объективиро-
ванные мною, я получаю возможность при манипуляции с
ними руководствоваться не какой-нибудь из практически
важных для меня особенностей, а рядом объективных дан-
ных их свойств» (Узнадзе Д. Н. Экспериментальные основы
психологии установки. Тбилиси, 1961. С. 192).
Сначала, на первом уровне, происходит абстрагирова-
ние непосредственных потребностей индивида и закладыва-
ется возможность руководствоваться в своих действиях по-
требностями других людей. Однако сказанное не означает,
что при этом личность не руководствуется собственными
потребностями, интересами и т. д., что происходит полное
абстрагирование от собственных потребностей. Сознатель-
ность (или осознанность) личностных потребностей пред-
полагает возможность их постоянного соотнесения с интере-
сами общества и других людей и степень согласования,
соединения личных и общественных потребностей. —
Примеч. сост.

169

труда с необходимостью приводит к тому, что деятельность чело-
века непосредственно направляется на удовлетворение не собствен-
ных потребностей, а общественных; для того чтобы были удовлетворе-
ны его потребности, человек должен сделать прямой целью своих
действий удовлетворение общественных потребностей. Таким обра-
зом, цели человеческой деятельности отвлекаются от непосредствен-
ной связи с его потребностями и благодаря этому впервые могут
быть осознаны как таковые. Деятельность человека становится
сознательной деятельностью. В ходе ее и формируется и проявляет-
ся сознание человека, как отражение независимого от него объекта
и отношение к нему субъекта.
[Фрагмент из книги С. Л. Рубинштейна «Бытие и сознание».
М., 1957. С. 233—238] 3
К решению вопроса о детерминированности психической деятельности надо
при этом подходить конкретно, дифференцированно, учитывая, что разные ее
стороны определяются разными условиями и изменяются в ходе исторического
развития разными темпами. (...)
Особенности человеческой психики, связанные с познавательной деятельностью
руки как органа труда и с речью, развившейся на основе труда, корен-
ным образом отличают психику человека от психики животных. Вместе с тем, бу-
дучи связаны с самим процессом становления человека, с антропогенезом, эти
свойства являются общими для всех людей.
Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что в психике людей есть
свойства, существенно изменяющиеся в ходе исторического развития человечества
и отличающие людей различных эпох.(...)
Развитие форм чувствительности не ограничивается теми изменениями, которые
связаны с переходом от животных к человеку. В ходе исторического развития
человечества происходят дальнейшие изменения чувствительности. Изменение чувст-
вительности, как и вообще изменения в психической деятельности и психическом
складе людей, связаны в первую очередь с изменением условий и образа их
жизни, форм человеческой деятельности и ее продуктов, в частности, и развитие
мышления, как и развитие языка, связано с практической деятельностью людей
и обусловлено ею.
В различных психических явлениях удельный вес компонентов меры устой-
чивости не одинаков. Наибольшей устойчивостью обладают психические процессы
(ощущения, восприятие, мышление и т. д.) как деятельности мозга, как формы
отражения, взятые в общих закономерностях их протекания. В более подвижном
содержании психических процессов можно отличить относительно более устой-
чивый состав, отражающий предметный мир природы в его основных чувствен-
но воспринимаемых свойствах (цвет, форма, величина, расположение в пространстве,
движение). Наиболее подвижным и изменчивым содержанием психических про-
цессов является все то, что в чувствах, мыслях и т. д. выражает
отношение человека как общественного существа к явлениям общественной жизни.
С изменением общественного строя, его базиса — производственных отношений изме-
няется и это содержание психических процессов, изменяются чувства и взгляды людей,
связанные с общественными отношениями.
Таким образом, ясно: совершенно невозможно разрешить вопрос о детер-
минированности психической деятельности условиями жизни, если ставить его мета-
физически, не конкретно, предполагая, что психика в целом детерминируется либо
природными, либо общественными условиями, либо условиями общественной жизни,
3 Проблема социальной детерминации психики была конкре-
тизирована С. Л. Рубинштейном в книге «Бытие и созна-
ние», из которой приводится соответствующий фрагмент.—
Примеч. сост.

170

общими для всех людей, либо специфическими условиями того или иного обществен-
ного строя. Всякая попытка абсолютизировать любое из этих положений заранее
обречена на провал.
Для того чтобы на самом деле реализовать важнейшее требование научного
познания — принцип детерминизма — в отношении психических явлений, необходимо
подойти конкретно, дифференцированно к выяснению детерминированности психичес-
кого, выявить и учесть зависимость различных сторон психического от различных
условий жизни, преодолеть огульную, метафизическую альтернативную постановку
вопроса о детерминированности психических явлений. Например, недостаточно
констатировать, что изменение общественного строя — ломка капиталистического
строя и создание социалистического — повлекло за собой какое-то изменение пси-
хологии людей, чтобы из этого сделать общий вывод, распространяя на пси-
хическую деятельность в целом (и на трактовку предмета психологии),— вывод
о том, что психическая деятельность вся изменяется с каждым изменением обще-
ственного строя и что задача психологии как науки сводится к изу-
чению этих изменений. (...)
С изменением общественного строя в психологии людей — при сохранении общих
всем людям психических свойств (в частности, зависимых от общих условий общест-
венной жизни)— появляются новые, порожденные данным общественным строем
и специфичные для него черты, приходящие на смену тем, которые были специ-
фичны для предшествующего общественного строя.
В психологии каждого человека есть черты, общие всем людям, независимо
от того, к какому общественному строю, классу и т. д. они бы ни принадлежали,
и сохраняющиеся на протяжении многих эпох: чувствительность к сенсорным
раздражителям, для которых у человека выработались соответствующие рецепторы,
способность сохранить в памяти заученное, автоматизировать сначала сознательно
выполняемые действия и т. д.
В психологии каждого человека существуют общечеловеческие черты, но нет
такого абстрактного «общечеловека», психология которого состояла бы только из
общечеловеческих черт или свойств; в психологии каждого человека есть черты,
специфичные для того общественного строя, для той эпохи, в которой живет
индивид,— типичные черты, порожденные данным общественным строем, данной
эпохой. При этом более частные, специальные свойства являются конкретизацией
применительно к специальным условиям более общих человеческих свойств, а общие
свойства и закономерности, их выражающие, выделяются как обобщение конкрет-
ных явлений, включающих и более частные, более специальные свойства.
В ходе деятельности людей, направленной на удовлетворе-
ние их потребностей, происходит их развитие, изменение, утон-
чение первоначальных потребностей и развитие новых. (...)
Будучи мотивом, источником деятельности, потребности являются
вместе с тем и ее результатом. Деятельность, которой человек
начинает заниматься, побуждаемый теми или иными потребностями,
становясь привычной, сама может превратиться в потребность.
И именно в результате общественной деятельности потребности
человека становятся подлинно человеческими. (...)
В развитии мотивации человеческой деятельности наряду с пот-
ребностями существенную роль играют и интересы. Под интересами в
общественной жизни разумеют то, что благоприятствует существо-
ванию и развитию человека как члена того или иного народа,
класса, как личности. Будучи осознанными, интересы, в этом их по-
нимании, тоже являются существенными мотивами в деятельности че-
ловека.
Определенную роль в мотивации деятельности человека играют и
интересы в том специфическом смысле этого слова, который оно
приобрело в психологии, в смысле, связывающем его с любоз-

171

нательностью, потребностью что-либо узнать о предмете; интерес в
этом смысле — это мотив «теоретической», познавательной деятель-
ности. Развитие интересов к науке и технике, к литературе и ис-
кусству шло у человечества вместе с историческим развитием куль-
туры. По мере того как создавались новые области науки, порож-
дались и новые научные интересы. Будучи мотивом, источником поз-
навательной деятельности, интересы являются вместе с тем ее
продуктами.
С историческим развитием потребностей и интересов связано
и развитие человеческих способностей. Они формируются на ос-
нове исторически сложившихся наследственных задатков в деятель-
ности, направленной на удовлетворение потребностей. Деятельность
человека, предполагая наличие у человека определенных способнос-
тей, вместе с тем и развивает их. Порождая материализован-
ные продукты своей деятельности, человек вместе с тем форми-
рует и свои способности. Производство продуктов практической и
теоретической деятельности человека и развитие его способностей —
две взаимосвязанные, друг друга обусловливающие и друг в друга
переходящие стороны единого процесса. Человек становится спо-
собным к труду и творчеству, потому что он формируется в труде
и творчестве. Развитие музыки было вместе с тем и развитием
слуха, способного ее воспринимать. Зависимость между ними дву-
сторонняя, взаимная: развитие музыки не только отражало, но и
обусловливало развитие слуха. То же относится к глазу, способ-
ному воспринимать красоту форм, и к восприятию человека в целом.
Изменяя в своей деятельности облик мира, человек начинает по-
иному видеть, воспринимать его.
В процессе исторического развития сознания очень существенное
место занимает развитие мышления, с которым прежде всего связа-
на сознательность человека. Основной путь развития мышления,
обусловленный развитием общественной практики, вел от наглядного,
узко практического мышления, в котором форма еще не отдели-
лась от содержания, число от исчисляемого, понятие от предмета, —
к абстрактному, теоретическому мышлению (см. главу о мышлении).
В ходе исторического развития, с развитием науки, происхо-
дило и развитие научного мышления. Развитие научного мышления
и развитие науки — это не два отдельных, друг от друга
независимых процесса, а две взаимосвязанные и взаимообус-
ловленные стороны единого процесса. Развитие научных форм мыш-
ления было не только предпосылкой, но и следствием, результатом
развития науки. Научное мышление, необходимое для научного
познания, в процессе научного познания и формировалось, развива-
ясь по мере развития общественной практики.
По истории развития мышления и сознания наука распола-
гает обширным, хотя еще недостаточно использованным материа-
лом. Сюда относятся, прежде всего, история материальной куль-
туры; история техники также доставляет существенные данные

172

по истории мысли. (...) Обширный материал для характеристики
ранних этапов развития мышления заключен в этнографических
работах (Дж. Дж. Фрэзер, Э. Б. Тайлор, Р. Турнвальд, Б. Ма-
линовский, Н. Н. Миклухо-Маклай и др.). Они свидетельствуют о
значительных качественных особенностях мышления людей на ран-
них стадиях общественного, культурного развития. Это мышле-
ние носит конкретный ограниченный характер в соответствии с
уровнем общественной практики этих народов. Слабое еще овладение
природой порождает, при попытках выйти за пределы конкрет-
ного практического познания окружающей действительности и пе-
рейти к более широким обобщениям, мистические представления.
Оригинальную трактовку путей развития сознания дал в рус-
ской науке А. А Потебня. Он становится на подлинно истори-
ческую точку зрения, выделяет качественно различные ступени
в развитии сознания и вместе с тем в характеристике этих сту-
пеней не приходит к такому противопоставлению примитивного
мышления современному, которое, как это имеет место в некото-
рых концепциях (см. ниже о Л. Леви-Брюле), разрывает вовсе пре-
емственность исторического развития сознания.
Потебня различает в этом развитии прежде всего две ос-
новные ступени: ступень мифологического сознания и следующую за
ним ступень, когда развиваются одновременно формы научного
и поэтического мышления. Внутри последней ступени Потебня вскры-
вает, опираясь на тщательный и глубокий анализ исторического
развития грамматических форм русского языка, историческое разви-
тие форм мысли.
Всякий миф есть, по Потебне, словесное образование, состоя-
щее из образа и значения. Основную отличительную особен-
ность мифологического мышления Потебня усматривает в том, что
образ, являющийся субъективным средством познания, непосредст-
венно вносится в значение и рассматривается как источник
познаваемого. Миф — это метафора, не осознанная как таковая.
Поэтическое мышление приходит на смену мифологическому, когда
метафора, иносказание осознается, т. е. образ и значение в слове
разъединяются. (...)
Выявляя качественные различия форм мышления, Потебня вместе
с тем 1) не разрывает, внешне не противопоставляет их друг
другу и 2) ищет источник этих качественных различий не во
внутренних свойствах сознания самих по себе, а в тех взаимоот-
ношениях, которые складываются между сознающим субъектом и
познаваемым им миром.
Проблема исторического развития человеческого сознания еще
мало разработана в психологии. Социологические и этнографи-
ческие исследования, охватывая психологические особенности наро-
дов, находящихся на низких стадиях общественного развития,
исходили по большей части из той предпосылки, что различия между
сознанием этих народов и сознанием человека на высших стадиях

173

общественного и культурного развития носят чисто количествен-
ный характер и сводятся исключительно к большему богатству опыта
у последнего. Такова была в частности точка зрения крупнейших
представителей идущей от Г. Спенсера социологической школы — Э.
Б. Тайлора, Дж. Дж. Фрэзера и др. Ум человека и деятельность его
сознания осуществляются для этих исследователей одними и теми же
неизменными законами ассоциации на всем протяжении историческо-
го развития.
В решительном противоречии с господствующей точкой зрения
сформулировал свою концепцию Л. Леви-Брюль. Основные положе-
ния его концепции сводятся к следующему.
1) В процессе исторического развития психика человека изменяет-
ся не только количественно, но и качественно; заодно с содержанием
преобразуется и ее форма — сами закономерности, которым она под-
чиняется. 2) Эти изменения не выводимы из законов индивидуаль-
ной психологии; они не могут быть поняты, если рассматривать
индивида изолированно от сообщества. 3) Различные формы психики
соответствуют различным общественным формациям; специфический
для каждой общественной формации характер психики является про-
дуктом воздействия сообщества; всю психику индивида определяют
«коллективные представления», которые в него внедряются общест-
вом.
Для правильной оценки этих положений, которые как будто под-
черкивают и диалектический характер развития сознания и его
социальную обусловленность, нужно учесть, что для Леви-Брюля
социальность сводится к идеологии. «Сами учреждения и нравы
в основе своей являются не чем иным, как известным аспектом или
формой коллективных представлений»; к идеологии сводится и психо-
логия, поскольку она в основном сведена к «коллективным пред-
ставлениям», которые в конечном счете являются не чем иным, как
идеологией того сообщества, к которому принадлежит индивид.
Общественные отношения лежат для Леви-Брюля в основном в плане
сознания. Общественное бытие — это для него социально-организо-
ванный опыт. Из социальности, таким образом, выпадает всякое
реальное отношение к природе, к объективному миру и реальное на
него воздействие,— выпадает общественная практика. В качестве
единственного источника, определяющего психологию народов на
ранних стадиях социально-исторического развития, признается лишь
их идеология.
На основе одной лишь религиозной идеологии, вне связи с прак-
тикой, определяется у Леви-Брюля психология «примитивного чело-
века». В результате оказывается, что все его мышление пралогично
и мистично, непроницаемо для опыта и нечувствительно к противо-
речию. Леви-Брюль этим, собственно говоря, вообще отрицает у «при-
митивных» народов подлинное мышление, способное «объективно»
отражать действительность. Их трудовую деятельность он пытается
объяснить инстинктом. (...) В результате «примитивный человек» по

174

существу выпадает, даже как начальная стадия, из умственного раз-
вития человечества, устанавливается не качественное различие, а
полная противоположность двух структур: нужно выйти из одной,
для того чтобы войти во внешнюю ей другую. Всякая преемствен-
ность, а не только непрерывность в развитии мышления разры-
вается.
В результате у Леви-Брюля получается необъяснимый парадокс:
примитивный человек оказывается соединением двух гетерогенных
существ — животного, живущего инстинктом, и мистика, создающего
идеологию. (...)
[Фрагменты
из книги С. Л. Рубинштейна
«Бытие и сознание».
М., 1957. С. 272—276, 280]4
Сознание. Становление сознания связано со становлением новой формы
бытия — бытия человеческого — новой формы жизни, субъект которой способен,
выходя за пределы своего собственного одиночного существования, отдавать отчет
о своем отношении к миру, к другим людям, подчинять свою жизнь обязанностям,
нести ответственность за содеянное, ставить перед собой задачи и, не ограничиваясь
приспособлением к наличным условиям жизни, изменять мир,— словом, жить так, как
живет человек и никто другой.
Как выше уже отмечалось, психическая деятельность выступает в новом
качестве — сознании, или, точнее, процессе осознания субъектом окружающего мира и
тех отношений, в которые он с ним вступает, по мере того как из жизни и непосред-
ственного переживания выделяется рефлексия на окружающий мир и на собственную
жизнь. Наличие сознания предполагает, таким образом, выделение человека из его
окружения, появление отношения субъекта действия и познания к объективному миру.
Сознание всегда предполагает познавательное отношение к предмету, находящемуся
вне сознания. Возникновение сознания как специфически человеческого способа отра-
жения действительности неразрывно связано с языком: язык — необходимое усло-
вие возникновения сознания. Осознавать — значит отражать объективную реальность
посредством объективированных в слове общественно выработанных обобщенных зна-
чений.
Связь сознания и языка, таким образом, теснейшая, необходимая: без языка нет
сознания. Язык — форма сознания человека как общественного индивида.
Однако неверно попросту отождествлять сознание с языком, сводить его к функци-
онированию языка. (Это отнюдь не новая тенденция усилилась в последнее время
у нас в связи со значением, которое приобрело понятие второй сигнальной системы.)
Верное положение о необходимой связи сознания и языка становится неверным,
когда этой связи сознания с языком придается самодовлеющий характер, когда
она обособляется от связи сознания с общественно осуществляемой деятельностью
людей и добываемыми в ней знаниями. Только включаясь в эти связи, а не сам по себе,
язык и обретает свое необходимое значение для сознания.
Не слово само по себе, а общественно накопленные знания, объективирован-
ные в слове, являются стержнем сознания. Слово существенно для сознания именно
в силу того, что в нем откладываются, объективируются и через него актуализу-
ются знания, посредством которых человек осознает действительность.
Психологический подход к проблеме сознания исключает возможность рассматри-
вать сознание лишь как некое готовое образование. В психологическом плане
4 Общую диалектико-материалистическую трактовку созна-
ния, связанную со способом существования человека,
С. Л. Рубинштейн дает в книге «Бытие и сознание», фраг-
мент из которой приводится.— Примеч. сост.

175

сознание выступает реально прежде всего как процесс осознания человеком окружаю-
щего мира и самого себя. Наличие у человека сознания означает, собственно, что у
него в процессе жизни, общения, обучения сложилась или складывается такая совокуп-
ность (или система) объективированных в слове, более или менее обобщенных
знаний, посредством которых он может осознавать окружающее и самого себя,
опознавая явления действительности через их соотношение с этими знаниями.
Центральной психологической проблемой при этом остается процесс осознания чело-
веком мира.
Сознание не покрывает психической деятельности человека в целом. Сознание, как
и психическое вообще, служит для «регуляции» поведения, для приведения его в соот-
ветствие с потребностями людей и объективными условиями, в которых оно совер-
шается.
Развитие сознания у ребенка
Развитие
и обучение
Будучи историческим существом, человек вместе с
тем и даже прежде всего естественное существо:
он — организм, который носит в себе специфические черты человечес-
кой природы. И для психического развития человека существенно, что
он рождается с человеческим мозгом, что, появляясь на свет, он
приносит с собой это, полученное от предков, наследство, которое
открывает ему широкие возможности для человеческого развития.
Они реализуются и, реализуясь, развиваются и изменяются по мере
того, как человек осваивает в ходе обучения и воспитания то, что соз-
дано в результате исторического развития человечества,— продукты
материальной и духовной культуры, науку, искусство. Естествен-
ные природные особенности человека тем именно и отличаются, что
они открывают возможности исторического развития.
В процессе индивидуального развития известную роль, очевидно,
играет созревание,5 не менее очевидно, что определенную роль в
нем играет и обучение. Весь вопрос заключается в том, чтобы
правильно определить их взаимоотношения. Ключ к разрешению это-
го вопроса в положении, красной нитью проходящем через всю нашу
трактовку развития психики: психические функции формируются в
процессе функционирования и существенно зависят от того объектив-
ного содержания, на котором они формируются. У ребенка это
функционирование неразрывно связано с освоением содержания че-
ловеческой культуры и установившейся в данном обществе системы
межлюдских отношений. Освоение содержания культуры совершает-
ся в процессе обучения: освоение системы межлюдских отношений
того коллектива, к которому принадлежит данный индивид,— в про-
цессе воспитания, неразрывно связанного с обучением. Конкретное
5 Здесь С. Л. Рубинштейн пользуется общепринятым в миро-
вой психологии понятием созревания, но впоследствии он
перестал его употреблять, поскольку это понятие предпола-
гает трактовку развития как имманентного процесса.—
Примеч. сост.

176

исследование развития наблюдения, мышления, речи и т. д. (см.
соответствующие главы) показывает, что стадии, или ступени, ум-
ственного развития ребенка, выражающиеся в формах наблюдения,
речи, мышления, зависят от содержания, которым в ходе обучения
овладевает ребенок, и от формы общения, в частности педагогическо-
го воздействия, в условиях которого это развитие совершается.
Ребенок не созревает сначала и затем воспитывается и обучается;
он созревает, воспитываясь и обучаясь, т. е. под руководством
взрослых осваивая то содержание культуры, которое создало чело-
вечество; ребенок не развивается и воспитывается, а развивается,
воспитываясь и обучаясь, т. е. самое созревание и развитие ребен-
ка в ходе обучения и воспитания не только проявляется, но и
совершается. Организм развивается, функционируя; человек —
взрослый — развивается, трудясь; ребенок развивается, воспиты-
ваясь и обучаясь. В этом заключается основной закон психического
развития ребенка.
Единство развития и обучения, развития и воспитания означает,
что эти процессы включаются как взаимозависимые и взаимопрони-
кающие стороны, как звенья в единый процесс, в котором причина
и следствие непрерывно меняются местами. Развитие не только обу-
словливает обучение и воспитание, но и само обусловлено ими. Обу-
чение не только надстраивается над развитием, по мере того как
созревание создает готовность для него, но и само обусловливает
ход созревания и развития. В ходе обучения способности ребенка не
только проявляются, но и формируются; точно так же как и черты его
характера не только проявляются, но и формируются в поведении
ребенка, складывающемся и изменяющемся в ходе воспитания. Пси-
хические свойства ребенка не только предпосылка, но и результат
всего хода его развития, совершающегося в процессе воспитания
и обучения. В этих положениях заложена основа для подлинно пози-
тивного и принципиального преодоления господствующего в традици-
онной психологии детства учения о развитии.
Это господствующее учение исходит из того представления, что
развитие — это созревание. Обучение надстраивается над созрева-
нием, по мере того как созревание создает готовность для него. Раз-
витие таким образом определяет, обусловливает обучение, само будто
бы не определяясь им.
Такая точка зрения представлена у К. Бюлера и особенно последо-
вательно у Э. Торндайка. Она наиболее характерна для биологиза-
торской психологии (и натуралистической педагогики, исходящей из
будто бы неизменной природы ребенка). По существу она никем из
психологов не была еще принципиально преодолена.
Сталкиваясь с тем фактом, что обучение приводит к развитию, К. Коффка готов
признать обучение развитием, но при этом все же для него остается непреложным,
что развитие — это созревание. В результате развитие расщепляется на два разно-
родных и друг от друга независимых процесса, которые в лучшем случае лишь
внешне взаимодействуют: развитие — созревание и развитие — обучение.

177

Таким образом, вместо того чтобы вскрыть внутреннюю взаимосвязь созре-
вания и обучения внутри единого процесса развития, Коффка расчленил процесс пси-
хического развития на два — созревание и обучение, из которых ни один сам по себе
не является процессом подлинного развития.
В советской литературе Л. С. Выготский сделал попытку разрешения той
же проблемы развития и обучения. Он говорит об единстве обучения и развития и
отмечает ведущую роль обучения: обучение продвигает развитие вперед.
Свое понимание этого фундаментального и правильного установочного положения
он раскрыл, развив ту теорию, что обучение должно «забегать вперед» развития
ребенка, чтобы таким образом извне «пускать его в ход». В сил>ь такого понимания
ведущей роли обучения Выготский приходит к тому основному для всей его концеп-
ции положению, что на счет обучения относится только внешняя «фазическая» сторона
тех приобретений, которые делает ребенок, внутренняя же, смысловая относится
на счет созревания: знания сообщаются в обучении, понятия созревают. Между
тем в действительности усвоение внутреннего смыслового содержания обу-
чения обусловлено не только развитием, но и обучением, так же как усвоение
внешней, физической стороны обусловлено не только обучением, но и развитием.
Фактически же понятия не сообщаются, конечно, просто передаваясь извне, но и не
созревают, а осваиваются в процессе активной умственной деятельности ребенка.
То положение, что обучение должно опережать развитие («забегать вперед») пра-
вомерно только в том очевидном и собственно банальном смысле, что обучают тому, чем
еще не овладел обучающийся ребенок. Но вместе с тем все же обучение должно
соответствовать развитию; если оно начнет в самом деле «забегать вперед» развития
ребенка, то такое обучение не приведет к развитию, а даст лишь формальное натас-
кивание. Правильно поставленное обучение должно соответствовать возможностям ре-
бенка на данном уровне развития; реализация этих возможностей в ходе обучения по-
рождает новые. Таким образом, один уровень развития переходит в следующий
через совершающуюся в ходе обучения реализацию возможностей предыдущего. Та-
кова подлинная диалектика развития, существенно отличная от той механики,
согласно которой обучение, «забегая вперед» развития, «пускает его в ход».
За кажущейся переоценкой обучения, которое должно будто бы «забегать впе-
ред» развития ребенка, вскрывается фактическая недоценка обучения, поскольку обу-
чению приписывается лишь внешняя сторона тех приобретений, которые в процессе сво-
его развития делает ребенок. Обучение, в котором приобретается лишь внешняя сто-
рона знаний и умений, перестает быть доподлинно образовательным, т. е. формирую-
щим, процессом. Оно не формирует изнутри и само не развивается, а лишь извне
«пускает в ход» процесс развития6.
6 С. Л. Рубинштейн имеет здесь в виду прежде всего следую-
щие идеи Л. С. Выготского, разработанные последним в
1933 г. и в начале 1934 г.: «...процессы обучения пробуж-
дают в ребенке ряд процессов внутреннего развития, про-
буждают в том смысле, что вызывают их к жизни, пускают
их в ход, дают начало этим процессам... Обучение создает
зону ближайшего развития ребенка» (Выготский Л. С. Умст-
венное развитие детей в процессе обучения. М.; Л., 1935.
С. 132, 134). По мнению Л. С. Выготского, как известно,
самым существенным симптомом детского развития является
не то, что ребенок делает самостоятельно, а лишь то, что
он выполняет в сотрудничестве со взрослыми, при их помощи.
Этим и характеризуется зона ближайшего развития, созда-
ваемая в ходе обучения. Тем самым проведено существен-
ное различие между детьми, которые делают что-либо само-
стоятельно, без помощи со стороны, и детьми, делающими
что-либо с помощью взрослых.
В дальнейшем С. Л. Рубинштейн продолжил свой ана-
лиз этих идей Л. С. Выготского и его последователей и
пришел к следующему выводу: «Обычно испытуемых делят

178

Представление о развитии ребенка как о биологическом созрева-
нии, над которым затем надстраивается обучение, внутренне солидар-
но с порочным машинным представлением о развитии, согласно
которому строение определяет функции, само не определяясь ими;
оно солидарно также с тем представлением, будто у человека каким-
то образом сначала появляется «дух», человеческое сознание, и за-
тем, уже готовое, оно лишь проявляется, а не формируется и не
развивается в процессе создания материальной и духовной культуры.
Точно так же наше понимание психического развития ребенка вну-
тренне солидарно с той общей концепцией развития, которая исходит
из положения о единстве и внутреннем взаимодействии строения и
функции на основе образа жизни; наше понимание психического
развития ребенка солидарно также и с общей концепцией истори-
ческого развития человеческого сознания, которая исходит из того,
что человеческое сознание в процессе исторического развития куль-
на тех, которые могут, и тех, которые не могут самостоятель-
но, без чужой помощи решить задачу. Эта альтернатива
недостаточна, чтобы проникнуть во внутренние закономер-
ности мышления. К тому же это фиктивное, метафизическое
разделение. Умение самостоятельно решить данную задачу
предполагает умение использовать данные прошлого опыта,
решение других задач. Существенное значение имеет даль-
нейшее подразделение испытуемых, в распоряжение которых
предъявлялись дополнительные средства для решения стоя-
щей перед ними задачи, на тех, кто в состоянии и кто не в сос-
тоянии их освоить и использовать как средство дальнейшего
анализа. В ходе мышления непрерывно те или иные данные,
сообщаемые субъекту другими или обнаруживаемые им са-
мим,— сначала внешние по отношению к мыслящему субъек-
ту, к процессу его мышления — становятся звеньями мыс-
лительного процесса; результаты произведенного субъектом
анализа этих данных превращаются в средства дальней-
шего анализа стоящей перед ним задачи.
Какие данные (подсказки, вспомогательные задачи
и т. п.) человек в состоянии использовать, зависит от того,
насколько продвинут его собственный анализ задачи» (Ру-
бинштейн С. Л. О мышлении и путях его исследования. М.,
1958. С. 82—83).
Так С. Л. Рубинштейн совсем конкретно реализует в
психологии мышления и обучения свой уже упоминавшийся
выше принцип детерминизма: внешние причины (в частно-
сти, помощь со стороны) действуют только через внутренние
условия, т. е. в зависимости от того, насколько человек, ре-
шающий задачу, самостоятельно продвинулся вперед в ее
анализе. Эта фундаментальная закономерность мышления
была подробно раскрыта в 50-е гг. в экспериментальных
исследованиях Л. И. Анцыферовой, А. М. Матюшкина,
К. А. Славской и других учеников С. Л. Рубинштейна (см.:
Процесс мышления и закономерности анализа, синтеза и
обобщения/Под ред. С. Л. Рубинштейна. М., 1960). В свете
этих исследований было потом заново проанализировано
понятие «зоны ближайшего развития» (см.: Брушлин-
ский А. В. Культурно-историческая теория мышления. М.,
1968. С. 63—68).— Примеч. сост.

179

туры не только проявляется, но и формируется, являясь дальнейшим
развитием этой концепции применительно к психическому развитию
ребенка.
Правильное решение вопроса о соотношении развития и обучения имеет централь-
ное значение не только для психологии, но и для педагогики.
Каждая концепция обучения, которую сформулирует педагог, включает в себя
(сознает он это или нет) определенную концепцию развития. Точно так же каждая
концепция психического развития, которую сформулирует психолог (сознает он это или
нет), заключает в себе и определенную теорию обучения.
Если психическое развитие сводится в целом к созреванию, то обучение в таком
случае, не определяя развития, лишь надстраивается над ним. Оно при этом может
быть лишь тренировочным, а никак не образовательным, т. е. формирующим процес-
сом. Механистическая теория обучения как тренировки (Торндайк) является есте-
ственным и неизбежным выводом из биологизаторской теории развития как созрева-
ния. Обратно — из понимания обучения не как образования, т. е. формирования лич-
ности ребенка, а лишь как тренировки вытекает представление о развитии как о созре-
вании, определяющем готовность к обучению и не определяемом им. Эти теории обу-
чения и развития неразрывно связаны и взаимообусловлены.
Для того чтобы полно и правильно реализовать положение о
единстве развития и обучения, необходимо учесть, что существует
собственно два способа научения. Учение как особая деятельность,
специально направленная на научение, как свою прямую цель, лишь
один из них. Научение получается, наряду с этим, и в качестве
результата — а не цели — деятельности, непосредственно направлен-
ной на другую цель. Учение в таком случае является не особой пред-
намеренной деятельностью, а компонентом другой деятельности, в ко-
торую процесс научения включен. Этот второй способ непроизволь-
ного научения, включенного в деятельность, для которой научение вы-
ступает лишь в качестве результата, а не цели, является исторически
первичным. Лишь затем из деятельности, направленной, как на свою
цель, на удовлетворение прямых жизненных потребностей человека,
выделяется специальная учебная деятельность, для которой научение
является не только результатом, но и прямой целью. При этом и
далее, чем более жизненный характер имеют те или иные знания
и умения, тем более овладение ими вплетено в жизненно мотивиро-
ванную деятельность, непосредственно направленную на удовлетво-
рение основных потребностей человека, а не специально на овладение
этими знаниями и умениями. Человек овладевает алгеброй в процессе
специальной учебной деятельности, но речью, родным языком он
первоначально овладевает, не учась ему специально, а пользуясь им
в общении, в деятельности, целью которой является удовлетворение
основных его жизненных потребностей. В ходе этой деятельности
достигается овладение речью, научение, но оно выступает в ней не
как цель, а как результат деятельности, непосредственно направлен-
ной на иные цели.
Развитие совершается в единстве с научением в целом, осуществ-
ляющимся как одним, так и другим путем, а не только с учением
в более узком специальном смысле этого слова. Более того, в самом

180

раннем возрасте учение в специальном смысле этого слова вообще
еще не существует; вместе с тем, в годы, когда человек вообще еще
только формируется, у ребенка вся деятельность имеет своим резуль-
татом научение, овладение новыми знаниями, умениями, формами
поведения. Поэтому положение, согласно которому ребенок разви-
вается, обучаясь и воспитываясь, фактически «объемно» совпадает
с положением о развитии ребенка в процессе его деятельности. Оно
дополнительно лишь подчеркивает в качестве специфических особен-
ностей этой деятельности то, что объективно важнейшим ее резуль-
татом является совершающееся в ходе этой деятельности овладение
новыми знаниями и умениями и что совершается оно под направляю-
щим педагогическим руководством взрослых.
В конечном счете положение о единстве развития и обучения,
развития и воспитания раскрывается в своем психологическом содер-
жании, как утверждение о взаимосвязи и взаимообусловленности
развития личностных свойств индивида и деятельности, в ходе кото-
рой он овладевает новыми знаниями, умениями и формами взаимоот-
ношений. Формирующиеся в ходе развития, на основе задатков, как
предпосылок развития, личностные свойства ребенка, его способности
и характерологические особенности являются не только предпосыл-
кой, но и результатом его деятельности; их развитие в ходе ее не толь-
ко проявляется, но и совершается. Определенный уровень развития
способностей ребенка, например его мышления, открывает ему из-
вестные, более или менее широкие, возможности для овладения сло-
жившейся в ходе исторического развития системой научного знания.
По мере того как эти возможности, открывающиеся в результате дан-
ного, достигнутого ребенком уровня развития, реализуются, мышле-
ние ребенка переходит на следующий, высший уровень, открываю-
щий, в свою очередь, новые, более широкие, возможности для даль-
нейшего продвижения. Ум ребенка формируется по мере того, как в
процессе наблюдения и осмысления действительности, в свете зна-
ний, которые он осваивает, развивается и оформляется его умствен-
ная деятельность. В более или менее аморфной сначала интеллекту-
альной деятельности постепенно оформляется все более обширный и
слаженный аппарат различных мыслительных операций. Повседнев-
но функционируя, они отрабатываются, шлифуются и закрепляют-
ся. <...>
То же и с характером. Характер формируется в практической
жизни, в действиях и поступках, так же как ум образуется теорети-
ческой жизнью, умственной деятельностью. Врожденные особенности
типа нервной системы и темперамента, которые включаются в харак-
тер в качестве его предпосылки и при этом преобразуются в нем, с точ-
ки зрения собственно характерологических свойств еще очень много-
значны. Характер складывается в целенаправленной деятельности —
различной на разных этапах, в которой ребенок приучается
для осуществления цели преодолевать трудности. Работа над харак-
тером начинается в повседневной практической деятельности; она

181

включает завязывающуюся вокруг действий и поступков внутрен-
нюю работу учета своих удач и неудач, опыта организации своих
сил и их применения для достижения своих целей — своеобразной
тактики и стратегии, которыми каждый человек должен овладеть в
ходе повседневной практической деятельности,— так, как воин на
опыте боевой жизни овладевает тактикой боя. Сильный, деятель-
ный характер формируется в деятельной жизни. По мере того как
складываются характерологические черты ребенка, они определяют
его поступки, обусловливая мотивы, которые движут ими; но сами они
в свою очередь в этих же мотивах зарождаются. Всякий мотив —
это в потенции черта характера; реализуясь в действиях и поступках
и, таким образом, закрепляясь, мотивы поведения, по мере того как
они начинают определять более или менее устойчивый образ дей-
ствий, переходят в характерологические свойства.
Таким образом, развитие личностных психических свойств совер-
шается в процессе деятельности, целью которой является разрешение
встающих перед ребенком конкретных жизненных (и учебных) задач.
Поэтому там, где при воспитании и самовоспитании результатом, под-
лежащим достижению, является самое развитие и формирование
личностных психических свойств, этот результат может и должен
достигаться в деятельности, направленной непосредственно на разре-
шение встающих перед подрастающим человеком жизненных задач,
не превращаясь в отдельную, заслоняющую их, цель. Так, воспи-
тание у себя сильной воли это не цель, которая должна быть осу-
ществлена ^каким-то особым действием, специально преднамеренно
направленным именно на эту цель, как таковую. Ее осуществление
должно явиться в основном прежде всего результатом жизненных
дел и действий, непосредственно направленных на совсем другие
цели — на надлежащее и неукоснительное разрешение тех обычных
дел и задач, которые изо дня в день ставит перед каждым жизнь.
Пусть человек разрешает каждое из этих дел со всем тем пылом,
собранностью и настойчивостью, которых оно от него требует, и тем
самым он сделает как раз то, что нужно для того, чтобы у него сфор-
мировалась воля. Волевые, как и вообще все психические свойства
личности, проявляясь, вместе с тем и формируются.
Особенно заостренное выражение механистическая концепция
развития получила в биогенетической концепции. (...) Согласно этой
концепции онтогенетическое развитие человека не только фактически
в некоторых случаях соответствует историческому развитию или
биологическому, но и предопределяется ими: индивид, ребенок
неизбежно проходит именно такой путь развития в силу того,
что таков был путь развития предшествующих поколений, более
или менее отдаленных предков ребенка: будущее предопре-
делено прошедшим; путь развития, который проходит любой ин-
дивид данного поколения, полностью предначертан путем, через кото-
рый прошли его предки.
Таким образом, биогенетическая концепция заключает в себе

182

определенную теорию развития. Сущность этой теории в том, что раз-
витие человека определяется силами, лежащими вне этого развития,
внешними факторами, независимыми от всего того, что совершает
развивающийся индивид, проходя свой жизненный путь. Все то, что
индивид делает, лишь проявляет во вне действия сил, которые стоят
за ним, никак в свою очередь не воздействуя на них, их не преобра-
зуя, не изменяя; они являются его причиной, не будучи в какой-то
мере и результатом его; таково подлинное теоретическое ядро био-
генетической концепции. Против него — а не против тех фактов, на
которые при этом ссылаются сторонники этой теории, когда это
подлинные факты,— направляется наша критика. (...)
Попытки обосновать биогенетическую концепцию психического развития опи-
раются обычно на роль наследственности. Но наследственны лишь органические
предпосылки психических способностей, а не эти последние в их конкретном содержа-
нии. Поэтому несостоятельно представление о биогенетическом законе как имманент-
ном законе психического развития, основанном на наследственном предрасположении,
в силу которого каждый индивид с внутренней необходимостью должен пройти через
все стадии, которые прошел в своем развитии род. (...)
Параллели между историческим и индивидуальным развитием не дают, однако,
права отождествлять их. (...) Так, иной является прежде всего роль труда в одном
и другом процессе. Не существует человеческого общества без труда, но у каждого
человека в его индивидуальном развитии существует период — детство, когда его пси-
хическое развитие совершается не на основе его труда. Роль речи в ее соотношении
с мышлением также различна.
В процессе умственного развития человечества речь развивалась вместе с мышле-
нием, фиксируя уже достигнутые последним этапы развития. В несколько иной
функции и соотношении с мышлением выступает речь в онтогенетическом развитии
сознания, поскольку ребенок овладевает речью взрослых, отражающей, таким обра-
зом, уже иной — высший уровень мышления.
Наконец новое поколение человечества идет впереди предшествующего. Стар-
шие поколения — это предшествующие, которые исторически моложе нового поколе-
ния, так что, придя после своих предшественников, всякое новое поколение опе-
режает их. Каждый ребенок развивается в среде взрослых, стоящих на более высоком
уровне психического развития. Психическое развитие в онтогенезе — и только в онто-
генезе — совершается в специфических условиях воспитания и обучения. В соответ-
ствии с различием условий не может не быть различным и самый ход разви-
тия в одном и другом случае.
К какой игре аналогиями приводит биогенетическая концепция в психологии,
не учитывающая этих специфических особенностей онтогенетического развития, можно
видеть из следующей схемы В. Штерна: «Человеческий индивид в первые месяцы
младенческого периода, с преобладанием низших чувств, с неосмысленным рефлектор-
ным и импульсивным существованием находится в стадии млекопитающего; во второе
полугодие, развив деятельность хватания и разностороннего подражания, он дости-
гает развития высшего млекопитающего — обезьян и на втором году, овладев
вертикальной походкой и речью,— элементарного человеческого состояния. В первые 5
лет игры и сказок он стоит на ступени первобытных народов. Затем следует
поступление в школу, более напряженное внедрение в социальное целое, с определен-
ными обязанностями,— онтогенетическая параллель вступления человека в культуру, с
ее государственными и экономическими организациями. В первые школьные годы прос-
тое содержание античного и ветхозаветного мира наиболее адекватно детскому духу,
средние годы носят черты фанатизма христианской культуры, и только в периоде
зрелости достигается духовная дифференциация, соответствующая состоянию культу-
ры нового времени»7. Достаточно часто пубертатный возраст называли «возрастом

183

просвещения». Аналогичную схему дает Э. Д. Хатчисон. Еще дальше идет С. Холл,
который объясняет, например, боязнь воды у ребенка реминисценциями о пере-
ходе в эволюционном ряду от водных к наземным животным и всю свою атависти-
ческую «теорию» развития ребенка строит на малоубедительной игре подобными анало-
гиями.
Поскольку известные соответствия в процессе индивидуального и историческо-
го развития фактически существуют, они допускают объяснение, существенно отлич-
ное от того, которое им дается в биогенетической теории. Известное соответствие
между развитием отдельного индивида и историческим развитием человечества есте-
ственно и закономерно, поскольку развитие сознания каждого человека обуслов-
лено ^и опосредовано освоением объективированных продуктов материальной и
духовной культуры, создаваемой в процессе исторического развития человечества.
Для объяснения этих аналогий и параллелей необходимо учесть и за-
кономерность последовательного развития объективного содержания, раскрываемого в
истории науки и осваиваемого отдельным человеком в ходе обучения. Так, при овла-
дении математикой ход продвижения, последовательность этапов зависят от объектив-
ной логики и последовательности предметного содержания математики. Одно является
объективной предпосылкой для другого и потому должно быть освоено раньше; будучи
предпосылкой, оно по большей части является при этом более элементарным, простым,
а потому могло быть раньше открыто и может быть раньше освоено. Некоторая
аналогия в путях психического развития отдельного индивида и человечества
устанавливается, таким образом, через посредство предметного содержания, которое
создается в ходе исторического развития и усваивается в ходе индивидуального
развития: в ходе одного и другого процесса сказывается одна и та же логика раз-
вития объективного содержания. При этом на все более сложном предметном содер-
жании формируются все более совершенные способности, которые в свою очередь
обусловливают возможность овладения все более сложным содержанием. Последо-
вательность в развитии предмета и последовательность в развитии способностей
взаимообусловливают друг друга. (...)
Будучи теоретически несостоятельной, биогенетическая теория психического
развития чревата и нежелательными выходами в область педагогической практики.
Прежде всего, развитие индивида как предопределенное развитием рода представляет-
ся как стихийный процесс, совершающийся будто бы вне и помимо сознательного
воздействия человека, независимо от него. (...)
Далее, представление о том, что рекапитуляция пройденных этапов развития
является неизбежным законом психического развития человека, приводит к тому, что
ребенок отрывается от современности и обрекается на то, чтобы в течение
своего детства и подросткового возраста проходить через стадии, которые для
человечества давно уже отошли в прошлое. Ребенок является как бы современником
своих отдаленных предков, развивающимся вне преобразующего его контакта с
современностью.
Если прохождение через прошлые, человечеством уже изжитые ступени раз-
вития является необходимой закономерностью, то отсюда естественно сделать тот
вывод, который и был сделан С. Холлом: что нужно дать ребенку беспрепятственно
изживать первобытные инстинкты, архаические формы мышления, примитивные,
анимистические, религиозные формы миросозерцания.
Своеобразное преломление аналогичных идей в дидактике представляет теория
культурных ступеней, разработанная в школе И. Ф. Гербарта. Эта теория
требовала, чтобы последовательность ступеней в обучении соответствовала последо-
вательности ступеней исторического развития культуры.
Несостоятельность тех выводов, которые делаются из биогенетического закона,
является результатом несостоятельности тех предпосылок, из которых он исходит. (...)
7 Stern W. Ableitung und Grundlehre des kritischen Persona-
lismus. Leipzig, 1923. S. 299—300.

184

В действительности люди сами изменяют среду или по крайней
мере в их власти сделать это. Путь развития, для которого на-
следственность дает относительно эластичные возможности, опреде-
ляется сознательной деятельностью человека в процессе воспитания
и обучения и общественной практики. Человек не только объект
различных воздействий, но и субъект, который, изменяя внешнюю
природу, изменяет и свою собственную личность, сознательно регу-
лирующую свое поведение. И развитие человека является в конце
концов не чем иным, как становлением личности — активного и
сознательного субъекта человеческой истории. Ее развитие является
не продуктом взаимодействия различных внешних факторов, а
«самодвижением» субъекта, включенного в многообразные взаимо-
отношения с окружающим.
Когда мы говорим о ведущей роли обучения в процессе психичес-
кого, в частности умственного, развития ребенка, речь идет о процес-
се, в котором ребенок выступает не только объектом, но и субъектом,
в процессе обучения — под руководством взрослых — активно осва-
ивающим достояние материальной и духовной культуры. «Движущие
силы» развития личности заключены в этой деятельности — во
внутренних противоречиях между формами все более созна-
тельной деятельности ребенка на уже достигнутом ею уровне разви-
тия и тем новым содержанием, которым она овладевает. В ходе
этой деятельности развитие ребенка не только проявляется, но и
совершается.
Таким образом, кардинальная проблема развития и формирова-
ния личности, всех психических свойств ее и особенностей — ее
способностей, характерологических черт в ходе индивидуального
развития существенно преобразуется. В деятельности человека, в
его делах — практических и теоретических — психическое, духовное
развитие человека не только проявляется, но и совершается.
Представление о фатальной предопределенности судьбы лю-
дей — наследственностью и какой-то будто бы неизменной средой
преодолевается в самой своей основе: в конкретной деятельности,
в труде, в процессе общественной практики у взрослых, в ходе обуче-
ния и воспитания у детей психические свойства людей не только про-
являются, но и формируются. Этим определяется наше понимание
соотношения развития ребенка и обучения, воспитания. Из одно-
стороннего, каким это соотношение представляется обычно тем, кто
лишь подчеркивал необходимость для педагога учитывать природу
ребенка, зависимость между ними становится взаимной, двусторон-
ней. Бесспорно, что педагогический процесс должен учитывать
природу ребенка. Но самая природа ребенка не неизменна; она
развивается и в ходе этого развития в свою очередь оказывается
обусловленной теми обстоятельствами, в которые ставит подраста-
ющего ребенка педагогический процесс.
Вопрос о закономерной стадиальности развития сохраняет для
нас при этом все свое значение. Но ступени или стадии развития

185

перестают быть для нас замкнутыми самодовлеющими формаль-
ными структурами: они связываются с определенными внешними
условиями, которые требуются каждой данной стадией развития
и которые в силу этого ее обусловливают. Поэтому включение
этих условий определяет ход развития не вопреки, а именно в силу
стадиальных закономерностей внутреннего развития. Значит, дейст-
венное руководство развитием и изменение как темпов, так и форм
развития может осуществляться не вопреки закономерностям
внутреннего развития, а в соответствии с ними и на их основе. Эти
закономерности в их конкретном содержании раскрываются в процес-
се воздействия на ход развития и — вместе с тем — служат основой,
предпосылкой, руководством для него. Возможность действенного
руководства развитием и признание закономерной стадиальности
развития при понимании стадий как формальных структур исклю-
чают друг друга; если одна стадия сменяет другую в силу того, что
они образуют ряд, в котором один член следует за другим в заранее
определенные интервалы времени, в течение которых развитие про-
ходит через соответствующие члены ряда, тогда остается лишь
ждать; эта смена, заранее предопределенная, сама собой произойдет.
Признание закономерной стадиальности развития, при котором
каждая стадия связывается с определенными требованиями,
предъявляемыми к внешним условиям, включение или выключение
которых ее преобразует, и действенное руководство развитием —
естественно связаны друг с другом.
Различные периоды в развитии личности определяются разли-
чием образа жизни, формами существования, различными для мла-
денца и преддошкольника, для дошкольника и для школьника.
При этом не само по себе имманентное саморазвитие познания
или деятельности детей определяет изменение их образа жизни,
форм их существования, а изменение форм их существования, их
образа жизни, включающего их деятельность в единстве с ее объек-
тивными условиями, определяет новые ступени в развитии их прак-
тической и познавательной деятельности. Познавательная деятель-
ность, конечно, в свою очередь влияет на образ жизни детей, но
первичной, основной, определяющей является первая зависимость.
Поскольку образ жизни детей обусловлен организующей его
деятельностью взрослых, этот образ жизни, а тем самым и -все
развитие ребенка является историческим продуктом.
Определяя образ жизни детей по-разному для младенца и пред-
дошкольника, для дошкольника и для школьника, взрослые,
очевидно, считаются и должны считаться с объективными условия-
ми, в число которых в единстве с внешними условиями входят и
внутренние, в частности физиологические, связанные с созреванием
ребенка. (...) С другой стороны, само созревание, та или иная степень
зрелости уже предполагает определенный образ жизни, определен-
ные внешние требования и условия, которыми эта зрелость опреде-
ляется; вне отношения к этим внешним условиям зрелость, созре-

186

вание утрачивает свое внутреннее содержание. Таким образом,
в развитии ребенка нет места для внешних по отношению друг к другу
факторов. Оно определяется единством внутренних и внешних
условий, данных во внутренней связи и взаимопроникновении.
Разные формы существования обусловливают различия на разных
этапах развития основных видов деятельности практической и позна-
вательной, «теоретической»: преобладающую роль сначала игровой,
затем учебной и наконец трудовой деятельности, каждая из которых
характерна для разных ступеней индивидуального развития8.
Различие основных видов деятельности означает различие отноше-
ния к окружающему, которым характеризуется сознание подрастаю-
щего человека в целом.
Каждый из этих типов отношения, выражаясь прежде всего в
различной мотивации деятельности, обусловливает различия всех
сторон психики — особенности восприятия, работы памяти, внима-
ния и т. д. В свою очередь, конечно, и обратно: сдвиги в восприятии,
мышлении, внимании и т. д. влияют на общее развитие личности
8 Известное положение С. Л. Рубинштейна об основном (ве-
дущем) для каждого этапа развития виде деятельности было
позднее подвергнуто острой критике Б. Г. Ананьевым (см.
также критику этого положения А. В. Петровским в: Пси-
хология развивающейся личности. М., 1987. С. 48—50). Он
отметил, что расположение ведущих видов деятельности в
возрастной последовательности привело к тому, что учение
не сочеталось с трудовой деятельностью, а это нанесло
ущерб коммунистическому воспитанию (см.: Ананьев Б. Г.
О проблемах современного человекознания. М., 1977.
С. 158—159).
По поводу этой в принципе справедливой критики мож-
но заметить следующее. Во-первых, как отмечает и сам
Ананьев, задача Рубинштейна заключалась в сопоставлении
двух планов развития личности — общественно-историчес-
кого и индивидуального, поэтому, хотя Рубинштейн и по-
мещает твою периодизацию в раздел о развитии ребенка,
его общая идея об основном виде деятельности (как это
явствует из самого текста) относится в целом к индивиду-
альной линии развития человека, а не только к детству.
Во-вторых, никак не отрицая, а постоянно подчеркивая
роль трудового воспитания ребенка, Рубинштейн под трудом
понимает не трудовые навыки, даже не общественно полез-
ный труд, посильный для ребенка, а именно общественно
необходимый труд. К сожалению, до сих пор психологи не
различают эти два, конечно переходящие друг в друга, но
вместе с тем принципиально различные по характеру лич-
ностной детерминации и социальной сущности параметра
труда. Даже при осуществлении школьной реформы не было
выявлено, что в жизнь взрослой личности труд входит в ка-
честве системообразующей в отношении жизнедеятельности,
т. е. является и осуществлением общественной необходимо-
сти и возможностью, основанием самостоятельности в
личной жизни, и сферой реализации ценностей личности,
способом самовыражения.— Примеч. сост.

187

в целом. Возникает вопрос: что в этом взаимодействии является
основным, ведущим, определяющим? В основном у человека не
потому те или иные интересы, отношение к окружающему, что у
него так или иначе функционирует внимание, а, наоборот, у него
так-то работает, на то или иное направляется внимание потому,
что у него такое-то отношение к окружающему. Основным, веду-
щим, определяющим является общее отношение к окружающему,
характеризующее личность, ее сознание в целом. (...)
Развитие
сознания ребенка
Путь индивидуального развития человека пред-
ставляет собой развертывающуюся в узких рамках
немногих лет историю замечательнейших превра-
щений, какие может себе представить челове-
ческая мысль. (...)
Основным содержанием психического развития ребенка является
все более глубокое отражение действительности — отражение актив-
ное, действенное, которое, отражая, преображает чувственную дан-
ность явлений, чтобы проникнуть в их сущность, охватить тенден-
цию их развития, которое познает действительность, изменяя ,ее,
и изменяет, познавая. Со все более многообразной деятельностью
связана исполненная напряжения эмоциональная внутренняя жизнь.
Все более глубокое действенное и познавательное проникновение
в действительность на одном полюсе связано на другом со все боль-
шим углублением внутреннего плана с углублением и расшире-
нием внутренней жизни личности.
В процессе этого развития неоднократно перестраивается вся
личность подрастающего человека, по мере того как накопление
количественных изменений приводит к коренному качественно-
му изменению основных ее свойств, формирующихся и проявляю-
щихся во взаимоотношениях личности с окружающим миром — в
изменяющихся формах деятельности и взаимоотношениях с
людьми.
Такие периоды общей перестройки личности биологизаторской психологией
трактовались как кризисы.
Их нельзя рассматривать как кризисы, потому что они не патологическое
явление, которое в силу имманентных возрастных, биологических закономерностей
фатально делало бы детей в этом возрасте трудными. Не подлежит сомнению,
что переходные периоды более крупной перестойки иногда сопряжены с труднос-
тями, с которыми нередко приходится сталкиваться и родителям, и педагогу.
Но наличие этих трудностей, их характер, размеры и преодоление зависят от того,
как конкретно складываются у данного ребенка или подростка отношения с окру-
жающими, т. е. от того, насколько взрослые — родители, педагоги — умеют
правильно установить эти отношения: они зависят от сознательного поведения
людей, а не предопределены стихийно действующей фатальной необходимостью.
Точно так же и подъем на высшую ступень, выход из кризиса не совершается
сам собой потому, что созрело для этого время; и тут существеннейшую роль
играют живые люди, их сознательное, воспитательное воздействие. (...)
В понимании взаимоотношения последовательных этапов или
ступеней психического развития друг другу противостоят у ряда ав-

188

торов две противоположные, но равно несостоятельные концепции.
Одна, господствующая, рассматривает все психическое развитие
ребенка как единый однородный процесс, в котором не выделяются
никакие качественно отличные стадии, поскольку на всем его протя-
жении лишь развертываются задатки. Эта точка зрения по существу
упраздняет развитие, поскольку подлинное развитие — это не только
рост, но и изменение, качественное преобразование. Другая (пред-
ставленная особенно ярко у Ж. Пиаже) подчеркивает качественное
своеобразие различных ступеней так, что их различия превра-
щаются во внешние противоположности, лишенные внутреннего
единства: нужно выйти из одной стадии или «структуры» для того,
чтобы войти во внешнюю ей другую. Каждая стадия понимается
как только противоположность последующей, а не одновременно и
подготовительная к ней ступень; ребенок противопоставляется взрос-
лому; всякая преемственная связь между ними рвется. Таким
образом, идя в обратном направлении, приходят к тому же резуль-
тату — к упразднению подлинного развития, которое предполагает
качественные преобразования внутри единства.
При этом стадии развития превращаются в формальные
структуры, зависящие только от возраста, а не от реальных форм
деятельности конкретного содержания, которым в процессе своего
развития — в ходе обучения и воспитания — овладевает ребе-
нок. (...)
В разрез с вышеуказанными обеими точками зрения, в действи-
тельности психическое развитие человека с раннего возраста до
зрелых лет, протекает как единый процесс, внутри которого выде-
ляются качественно различные ступени; каждая из этих ступеней
подготовляет следующую.
При анализе любой стороны психического развития — развития
восприятия, мышления, речи и т. д.— можно выделить такие качест-
венно отличные ступени. Однако эти ступени не формальные
структуры; они зависят не непосредственно от возраста как такового,
а от конкретного содержания, которым в процессе своего развития
овладевает ребенок. Применительно к разному содержанию не
только разные дети одного и того же возраста, но и один и тот же
ребенок может находиться на разных стадиях. Поэтому различные
стадии не надстраиваются внешним образом одна на другую и не
сменяют друг друга в раз навсегда предопределенной последо-
вательности. Различные стадии могут сосуществовать9.
При этом сосуществование образований различных уровней яв-
ляется не чем иным, как выражением того факта, что в процессе
9 См. статьи С. Л. Рубинштейна и его сотрудников в сб.:
Ученые записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та им.
А. И. Герцена. Л., 1939. Т. XVIII; 1940. Т. XXXIV. 1941.
Т. XXXV.

189

развития психики ребенка, как в каждом процессе развития, всегда
имеются как отложившиеся в результате предшествующего развития
уже отжившие формы, так и вновь нарождающиеся, передовые,
выражающие прогрессивные тенденции развития. Высшая стадия
или форма мышления, восприятия и т. д., развиваясь и становясь
господствующей, по большей части не вытесняет, а перестраивает
ранее развившиеся. Между ними образуются многообразные, слож-
нейшие, от одного конкретного случая к другому изменяющиеся, со-
отношения, находящие себе выражение в широчайшей вариатив-
ности индивидуального развития. В результате развитие каждого
конкретного ребенка может быть отлично не только по темпам, но и
по конкретному пути, которым оно идет. (...)
Возраст и возрастные особенности, как ступени развития, вы-
ступают на этой основе как проявление, как момент различных
фаз жизни человека. «Онтогенез» человека — это жизненный путь
личности, процесс индивидуального развития.
У каждого ребенка свой индивидуальный путь развития. Раз-
ные дети и развиваются не только разными темпами, но и проходят
через индивидуально различные ступени развития. Каждая ступень
развития конкретного индивида включает в единстве и взаимопро-
никновении и единичные, и особенные, и общие черты. Поэтому при
всей индивидуализированности пути развития каждого человека,
конечно, существуют и общие закономерности, знание которых не-
обходимо для понимания индивидуального психического развития
ребенка. Но общие возрастные особенности не обозначают ни
возрастных стандартов, ни возрастных лимитов. Возраст не опреде-
ляет стандарта психического развития. Возрастные особенности
существуют лишь внутри индивидуальных, в единстве с ними. При
этом, во-первых, чем ребенок старше и, во-вторых, чем процессы
сложней, тем большую роль играют индивидуальные особенности,
тем значительнее индивидуальные различия (см., например, данные
о минимальных и максимальных словарях детей). (...)
Изучая процесс индивидуального развития человека, его станов-
ление и выделяя в нем различные этапы — младенца, преддошколь-
ника, дошкольника, школьника младших, средних классов, подрост-
ка, старшеклассника или юношу, нельзя забывать, что это все звенья
единой цепи, единого процесса становления человека. Подросток,
например,— это ребенок, становящийся взрослым. Каждый'период в
развитии подрастающего человека — это и ступень, и переход от
одной ступени к другой. Возрастные характеристики заключаются
для нас поэтому не в статических срезах, а в стержневых, узловых
изменениях, характерных для данного периода.
Конкретно онтогенетическое развитие каждого человека совер-
шается по мере того, как он проходит свой индивидуальный
жизненный путь, и является формированием, развитием его индиви-
дуальности. По мере этого развития человек, овладевая в процессе
обучения и воспитания содержанием культуры и затем изменяя в

190

своей трудовой деятельности действительность, изменяется сам; но
в изменении, поскольку оно является развитием данной личности,
сохраняется и определенная преемственность. В силу этого в самом
процессе изменения, усложнения, преобразования различных его
черт уже с ранних сравнительно лет часто с такой отчетливостью
выступает характерный для данного человека облик, который у
цельных натур с ярко выраженной индивидуальностью сохраняется
в наиболее общих своих чертах на протяжении всей сознательной
жизни.
В итоге развития в жизнь вступает и в жизни дальше форми-
руется личность — субъект практической и теоретической деятель-
ности. (...)

191

Часть
третья

192

Введение
Для того чтобы понять многообразные психи-
ческие явления в их существенных внутренних
взаимосвязях, нужно прежде всего найти ту «кле-
точку», или «ячейку», в которой можно вскрыть
зачатки всех элементов психологии в их единстве.
При этом под «клеточкой», или «ячейкой», мы
разумеем не какой-то экстракт или сгусток «чис-
той» психики, а в соответствии с нашей общей
концепцией такое психофизическое единство, в ко-
торое заключены основные моменты психики в их
реальных взаимосвязях, обусловленных конкрет-
ными материальными обстоятельствами и взаимо-
отношениями индивида с окружающим его миром.
«Ячейкой», или «клеточкой», в этом смысле
является любой акт жизнедеятельности у животно-
го, деятельности у человека. Каждый .акт, кото-
рый совершает обладающее психикой существо,
всегда включает более или менее сложное, более
или менее непосредственное или опосредованное
единство сенсорных и моторных, рецептивных
и действенных, познавательных и приспособитель-
ных или воздейственных моментов. «Клеточка»,
или «ячейка», психологии в нашем понимании
не является чем-то неизменным, всегда себе рав-
ным. Она продукт развития, и на различных
ступенях развития сама она изменяется, приобре-
тает различное содержание и структуру. «Кле-
точка», о которой мы говорим, не абстрактный,
всегда себе равный, тожественный элемент.

193

Генетический, исторический принцип распространяется и на нее.
Различие психики на разных ступенях развития находит себе отра-
жение и в различии соответствующей «клеточки»1.
В элементарном акте поведения существа, находящегося на
низших ступенях эволюционного ряда, в частности в рефлекторном
акте, рецепция является стороной, неотделимым моментом рефлек-
торной реакции. По мере восхождения ко все более высоко орга-
низованным видам поведения происходит все большее расчленение
и дифференциация образа рецепции и образа действия. Однако
между ними сохраняется теснейшая связь и взаимозависимость;
при этом объективное раскрытие образа, отраженного в психике, со-
вершается лишь через отражение в действии. В предшествующей
части, посвященной психическому развитию, мы, изучая различные
по своим психологическим особенностям формы поведения, по
существу и занимались изучением этой основной «ячейки», или
«клеточки», на различных уровнях развития.
Применительно к человеку, к изучению которого мы теперь
переходим, такой клеточкой является любое действие, как единица
его деятельности. Наш ответ, выдвигающий действие как акт —
у человека сознательный и действенный, отражает наше понимание
человеческой личности. Человек не рефлекторная машина, он не
человек-машина Ж. О. Ламетри, но он и не пассивное, лишь
созерцательное существо. Он сознательное, мыслящее существо, но
все же не декартовский человек, который существует, только по-
1 Эта генетическая, исторически изменяющаяся на разных
этапах развития сущность «клеточки» или «единицы» ана-
лиза в психологии до сих пор недостаточно учитывается
многими психологами и философами, особенно современны-
ми последователями культурно-исторической теории, раз-
работанной Л. С. Выготским. Поэтому полезно разобраться
в позициях С. Л. Рубинштейна и Л. С. Выготского по дан-
ному, принципиально важному вопросу. Если Л. С. Выгот-
ский считал, что единицей анализа является такой «продукт»,
который «обладает всеми основными свойствами, прису-
щими целому» (Выготский Л. С. Соч.: В 6 т. М., 1982.
Т. 2. С. 15), то для С. Л. Рубинштейна «единица» психи-
ческого изначально содержит в себе лишь «зачатки всех
элементов или сторон психики» (см. с. 194 наст, книги).
Легко видеть, что у Л. С. Выготского недостаточно учтена
именно развивающаяся сущность «клеточки», так как по-
следняя уже изначально и сразу обладает всеми основными
свойствами целого.
Отметим также и эволюцию в трактовке С. Л. Рубин-
штейном этой проблемы. Если в «Основах общей психоло-
гии» (1940, 1946) он в качестве «единицы» деятельности и
поведения рассматривает действие (изначально практичес-
кое) и поступок, то в 50-е гг. «единицей» психического для
него становится целостный акт психического отражения
объекта субъектом, включающий единство познавательного
и аффективного компонентов (см. дополнение к гл. I настоя-
щей книги и комментарий к нему).— Примеч. сост.

194

скольку мыслит, и не фейербаховский, бытие которого сводится к
чувственной созерцательности. Он субъект практической и теорети-
ческой деятельности, субъект практики и истории. Он познает мир,
изменяя его; изменяя его, он изменяет и самого себя. В нем
раскрывается все более глубокий внутренний план, целый внутрен-
ний мир, который далеко выходит за пределы любого единичного
действия и никак не исчерпывается им. Но этот внутренний мир
переживания, сознания ширится и углубляется в человеке по мере
того, как человек, преобразуя внешний мир, все дальше и глубже
проникает в него. Связь между действенностью и сознанием
человека сохраняется; они взаимопроникают друг в друга. Само
сознание человека несет в себе печать действенности; само дейст-
вие человека становится сознательным актом, который, направляясь
на осознанную цель, исходит из осознанных мотивов и подвергается
сознательному регулированию.
У человека также это единство, эта «клеточка» на различных
ступенях исторического и индивидуального развития имеет разное
содержание и структуру: на ранних начальных ступенях познава-
тельная сторона этого единства носит чувственный характер, она
выступает в виде ощущения и чувственного восприятия; первич-
ный акт человеческой деятельности имеет по преимуществу чувствен-
но-практический характер. На высших ступенях развития в познава-
тельной стороне этого единства все больший удельный вес приоб-
ретают интеллектуальные моменты, сначала относительно элемен-
тарные, непосредственно вплетенные в ткань материальной практи-
ческой деятельности; затем из нее выделяется, приобретая отно-
сительную самостоятельность, идеальная, теоретическая деятель-
ность. Однако и при этом всякий акт конкретной деятельности
всегда включает единство познавательных и воздейственных момен-
тов, и на высших ступенях познание становится все более
действенным, действие все более сознательным.
На вопрос — что является «ячейкой», или «клеточкой», психоло-
гии, традиционная психология сознания отвечает: ощущение, пред-
ставление, идея; поведенческая психология говорит: реакция или
рефлекс. Каждый из этих ответов выражает определенную общую
концепцию. Концепция психологии сознания утверждает чисто созер-
цательную, бездейственную сознательность; концепция поведенчес-
кой психологии — бессознательную действенность, механическую ак-
тивность или слепую импульсивность. Наш ответ — действие прин-
ципиально отличен как от одной, так и от другой из этих противопо-
ложных точек зрения: в качестве предмета психологии выступает
психическое переживание и т. д., но это психическое содержание
не обособляется, а включается в качестве производного компонента
в жизнь и деятельность человека.
Действие выступает у человека сначала как акт практической
деятельности; затем из практической деятельности выделяется
деятельность теоретическая. Над внешним действием надстраивает-

195

ся, выделившись из него, внутреннее действие. В одном и другом
случае действие как «единица» деятельности, взятое в его психоло-
гическом содержании,— это акт, который исходит из определенных
мотивов и направляется на определенную цель; учитывая условия,
в которых эта цель достигается, действие выступает как решение
встающей перед индивидом задачи. Действие как такой сознатель-
ный целеполагающий акт выражает основное специфическое от-
ношение человека к миру: в нем человек — часть мира выступает
"как сила, сознательно изменяющая и преобразующая мир. Такое
отношение характерно только для человека, и для человека оно
самое характерное. В аспекте этого отношения должно быть поэтому
раскрыто все содержание психики и все специфические для нее
отношения.
Если от этой основной «ячейки», какой является так понимаемое
действие, хотеть продвинуться еще глубже в самую толщу всех
взаимоотношений, определяющих психику человека, то можно лишь,
конкретизируя специфическую природу человеческого действия, от
действия перейти к поступку. Под поступком мы разумеем при
этом такое действие человека, в котором выявляется его обществен-
ная природа, т. е. такой акт поведения, в котором ведущее значение
приобретает отношение человека к другим людям.
Каждое действие человека неизбежно включено в систему общест-
венных отношений; всякое отношение к вещи косвенно, опосредо-
ванно необходимо заключает в себе и то или иное отношение к чело-
веку. Через отношения к вещам, в человеческом обществе всегда
включенным во взаимоотношения между людьми, человек всегда со-
относится с человеком. Но в некоторых действиях или актах поведе-
ния именно это отношение становится ведущим: оно определяет
мотивы поведения и все его внутреннее психологическое содержа-
ние. Эти действия мы и называем поступками. Через изучение
поступков мы глубже всего проникаем в психологию человеческой
личности.
Признание действия основной «клеточкой», или «ячейкой»,
психологии означает, что в действии психологический анализ может
вскрыть зачатки всех элементов психологии.
В самом деле, всякое действие исходит из тех или иных побужде-
ний, в силу которых оно совершается. Психологический анализ дей-
ствия, т. е. анализ психологической стороны действия, таким обра-
зом, с внутренней необходимостью приводит к анализу побуждений,
из которых оно исходит. Побуждение к деятельности лежит первично
в какой-то потребности, испытываемой субъектом, совершающим
действие, в интересах, в многообразных проявлениях направленности
человека. Поэтому психологический анализ действий человека неиз-
бежно переходит в анализ направленности действующего индивида.
В действиях и поступках проявляется характер человека (выража-
ющийся в направленности его действий и поступков), его темпера-
мент (сказывающийся в импульсивности, в силе и скорости действий)

196

и его способности (обусловливающие совершенство исполнения).
Таким образом, анализ действия вскрывает его мотивы, выявляет
направленность, темперамент и характер, способности личности,—
словом, все ее свойства, все стороны ее психического облика.
Потребности — исходные побуждения к деятельности — озна-
чают испытываемую человеком нужду в чем-то вне его находящемся.
Они выражают его зависимость от мира и направленность на
него. В своих потребностях человек выступает одновременно как
пассивное и активное, как страстное существо. Состояние потреб-
ности — это пассивно-активное состояние. Его пассивный аспект
выражается в положительном или отрицательном — в зависимости
от состояния удовлетворения потребности — аффективном состоя-
нии; его активный аспект — в стремлении, влечении, желании, в кото-
рых элементы аффективной и волевой стороны психики представлены
в неразрывном единстве. Поэтому психологический анализ действия
с необходимостью включает изучение аффективно-эмоциональной
и волевой стороны психики.
При этом, для того чтобы потребность поднялась над уровнем
неосознанного влечения и хоть в какой-то мере ориентировала
действие на предмет, необходимо, чтобы этот предмет дифферен-
цировался в своих чувственных качествах, отражаясь в различных
видах ощущений; сплошь и рядом в частности не очень интенсив-
ная потребность впервые активируется рецепцией служащего для
ее удовлетворения предмета. Таким образом, действие, направленное
на предмет, служащий для удовлетворения вызвавшей его потреб-
ности, необходимо предполагает чувствительность, ощущение, и пси-
хологический анализ действия с внутренней необходимостью дол-
жен поэтому обратиться к изучению ощущений. Однако только
самые слепые инстинктивные действия пускаются в ход отдель-
ным сенсорным раздражителем, например, запахом, независимо от
более разностороннего восприятия предмета. Уже более совершенные
инстинктивные действия ориентируются по предмету в его наиболее
простых и жизненно важных (как то — пространственных) от-
ношениях; действия же не инстинктивные и вовсе невозможны
без восприятия предмета. Поэтому психологический анализ строения
действия, дифференцирующий предметное действие от элементарной
сенсомоторной реакции, с внутренней необходимостью включает
переход от рецепции к перцепции, от одного лишь ощущения как
дифференцировки раздражителя к предметному восприятию. Это
две внутренние взаимосвязанные стороны единого целого. Предмет-
ное действие необходимо включает предметное восприятие, и наличие
предметного восприятия объективно раскрывается через предметное
действие.
Но для ориентировки действия на предмет, служащий для
удовлетворения потребности, одного лишь восприятия как чувствен-
ной дифференцировки предмета, выделения его из окружающего
явно недостаточно. Для этого нужно, чтобы послуживший однажды

197

для удовлетворения потребности предмет узнавался в дальнейшем;
для этого необходимо, другими словами, наличие какой-то, хотя
бы самой элементарной, мнемической функции. Какую-то, хотя бы
самую элементарную, мнемическую функцию предполагает всякий
индивидуально приобретенный акт, даже условно-рефлекторная ре-
акция. Каждое предметное восприятие, опознающее предмет, необхо-
димо включает ее в качестве своего компонента, каждое предмет-
ное действие, ориентирующееся на определенный предмет, тоже
предполагает узнавание и объективным ходом своего совершения
часто обнаруживает наличие узнавания.
Но об узнавании можно говорить только там, где служащий
для удовлетворения потребности предмет налицо, дан в восприятии.
Однако плохо обстояло бы дело с удовлетворением человеческих
потребностей, если бы оно было ограничено только данными в
непосредственном восприятии предметами. Само протекание дей-
ствий индивида сплошь и рядом обнаруживает их направленность
на отсутствующий предмет. Оно, значит, предполагает наличие вос-
произведенного образа этого предмета, представления, т. е. воспроиз-
ведение, а не только узнавание.
Далее, протекание действия, в случаях его повторности в тех
же или однородных условиях, сплошь и рядом обнаруживает
изменение его последующего протекания в зависимости от резуль-
татов предшествующего и закрепление в дальнейшем того образа
действия, который дал благоприятные результаты. Этот факт обучае-
мости в плане действия включает и предполагает у индивида
память.
Памятью можно было бы ограничиваться в психологическом
анализе лишь таких действий, которые объективно выражались бы в
приспособлении. Но там, где, как это наблюдается в специфичных
для человека действиях, имеет объективно место не просто приспо-
собление к действительности, а изменение, преобразование ее, там
психологический анализ действия с необходимостью приводит от
воспроизводящего к преобразующему отображению действитель-
ности — от памяти к воображению. Действие, преобразующее
действительность, создающее что-то новое,— это внешняя, объектив-
ная форма существования воображения, которое в этом действии
формируется и проявляется.
Уже перенос действия из одной ситуации в другую, однородную,
но не тожественную с ней, заключает в себе элементы, зачатки
генерализации, обобщения и абстракции. Но, направляясь на опре-
деленную цель на достижение определенного и особенно нового,
лишь предвосхищаемого результата, действие не всегда может
осуществляться посредством переноса уже выработавшихся приемов.
Совершаясь в условиях, изменившихся коренным образом, оно тре-
бует нахождения новых средств, а для этого необходимо осозна-
ние существенных для хода действия отношений, связей, зави-
симостей, т. е. мышления. Иногда эта работа мысли вплетена в

198

самый ход действия, и действие, которое тут же, на ходу проклады-
вает себе новые пути, выступает таким образом как внешняя
объективная форма существования мышления. Иногда сам ход дей-
ствия, средства, которые вводятся для достижения его конечного
результата, обнаруживают предварительную, 'до и вне его совер-
шившуюся, работу мысли, обобщающей данные, далеко выходящие
за пределы той ситуации, в которой совершается действие. Любая
техническая операция в промышленности, основывающаяся на зна-
нии законов физики, может служить тому примером. Работа мысли,
совершающаяся в данном случае вне действия, обнаруживается в
действии же, в его сложно опосредованном отношении к ситуации,
в которой оно совершается. Анализ действия в его соотношении
с ситуацией, в которой оно совершается, обнаруживая детерми-
нированность действия соотношениями, выходящими за пределы
отдельных частных ситуаций, в которых оно совершалось и совер-
шается, вскрывает за ним опосредующую его работу мышления.
С развитием представлений, воображения, мышления связано
развитие и аффективно-эмоциональной стороны психики. На основе
аффективной чувствительности развивается многообразие различных
чувств и эмоций. Находясь всегда в том или ином соотношении с
вызывающими его побуждениями, потребностями, интересами, дея-
тельность обычно включает и ту или иную эмоциональную харак-
теристику. Эмоции рождаются в действии из соотношения действия
с побуждениями, потребностями, интересами, его вызывающими,
и развиваются по ходу действия в зависимости от существа стоящей
перед индивидом задачи и его отношения к ней. Поэтому в каждом
действии заключены также хотя бы зачатки эмоциональности.
Зачатки воли в виде стремлений, тенденций, являющихся актив-
ной стороной потребности, заключены в побуждениях любого дей-
ствия; каждое действие включает в себя этот исходный момент в
развитии воли. Он первично выражен в сенсорно-аффективной
чувствительности и неотрывен от чувствительности и аффективности.
Воля включает, далее, осознание цели действия, вытекающей из
вызвавших его потребностей, и сознательное подчинение поставлен-
ной цели всего хода действия. Такой целенаправленный сознатель-
ный характер носит всякое специфически человеческое действие,
структура которого сформировалась в труде, всегда направленном на
производство определенного продукта, на определенный результат.
Осознание цели и предвидение результата отличает волевое дейст-
вие от инстинктивного и выражается в самом его протекании.
Волевое действие в более узком и специфическом смысле слова,
связанное с борьбой мотивов, усилием, преодолением трудностей,
возникает в том частном случае, когда появляется противоречие,
конфликт между желанной целью и тягостными средствами или
последствиями ее осуществления и совершение действия предпола-
гает подчинение конфликтных тенденций основному устремлению. В
тех случаях, когда конфликт тенденций оказывается очень тяже-

199

лым, вынужденное торможение очень сильной тенденции — сверх-
мерно трудным, сознательное регулирование действия — непосиль-
ным, волевое действие превращается в импульсивное действие,
в аффективную разрядку; такое действие теряет собственно созна-
тельно целенаправленный характер.
Нормальное волевое действие включает и более или менее аффек-
тивные тенденции и их сознательный контроль на основе работы
мысли по анализу средств и учету последствий своих поступков.
Если познавательные и эмоциональные процессы выделяются как
частные стороны в психологическом анализе действия, то воля,
с одной стороны, выступает как свойство личности, с другой — сли-
вается с человеческим действием в целом.
Таким образом, в действии, как «клеточке», или «ячейке», пред-
ставлены зачатки всех элементов или сторон психики. При этом
особенно важно то, что в нем они представлены не во внешних искус-
ственных соотношениях, продиктованных какой-нибудь классифика-
ционной схемой, которая объединяет то, что с точки зрения избран-
ного ею классификационного принципа представляется однородным,
общим, часто не считается с тем, что реально связано; в действии
все стороны психики выступают в тех взаимосвязях, в которых они
реально существуют в действительности.
В целях углубленного научного познания правомерно, однако, и •
даже совершенно необходимо начать изучение различных сторон
психики с анализа отдельных функций и процессов, выделяемых
научным анализом из реального целого, в которое они включены,
и их рассмотрение — в известной абстракции от других его сторон.
Но понятия функции и процесса, к которым приводит аналитическое
изучение психики, требуют еще предварительного уточнения.
Понятие функции в психологии возникло в противовес единовла-
стию ассоциативной психологии. Рассмотрение психических процес-
сов как функций означало введение в психологию функциональной
«физиологической» точки зрения2 в противовес «анатомической»
точке зрения ассоциативной психологии, которая посредством своего
2 «Мы можем,— писал Э. Б. Титченер в 1897 г. в статье «The
Postulates of Structural Psychology* («Постулаты струк-
турной психологии»),— установить в современной психоло-
гии точное соответствие с современной биологией. Как в
одной, так и в другой существуют три способа рассмотре-
ния... Первая цель экспериментальной психологии заключа-
ется в анализе структуры психики, в выделении из сознания
элементарных процессов... Ее задача — вивисекция». В ре-
зультате психика превращается в совокупность элементар-
ных процессов, протекающих в организме при определен-
ных условиях. Но наряду с этим он признает, что правомер-
но заняться и вопросами «духовной физиологии», т. е. про-
блемой функции. Он даже предсказывает функциональной
психологии «большое будущее», но считает, что «на сегод-
няшний день (в 1897 г.) лучшие надежды психологии свя-
заны с продолжением структурного анализа психики».

200

рода вивисекции расчленила психику на отдельные элементы. Но при
этом функции обычно в функциональной психологии надстраива-
лись над содержанием сознания, которое по-прежнему мыслилось
как совокупность элементов, данных в ощущениях, представлениях
и т. д. Функции, таким образом, противопоставляются содержа-
нию явлений сознания как чистые акты или деятельности «чистого
сознания». В этом заключается первая, чреватая серьезными
последствиями, идеалистическая ошибка, с которой связана тради-
ционная форма функциональной концепции в психологии.
С идеализмом традиционная функциональная психология соеди-
няет механицизм. Разложение сознания на пучок функций является
не менее механистической концепцией, чем разложение его на сово-
купность элементов или «явлений», если сознание при этом рассмат-
ривается только как простая сумма или связка функций.
Одновременно и идеалистический и механистический характер
традиционной функциональной психологии заставляет поставить
вопрос о том, в какой мере наша психология может быть психоло-
гией функций.
Мы сохраняем понятие функции, но, уточняя его, ограничиваем
поле его применения. Учитывая физиологический аспект, в нем выра-
женный, мы и ограничиваем понятие функции только теми психо-
физическими проявлениями, которые однозначно определяются в
плане психофизиологического функционирования. Мы будем в соот-
ветствии с этим пониманием функции говорить о чувствительности,
как определенной органической функции, имеющей однозначный
смысл в плане психофизиологического функционирования. Возможно
также говорить о мнемической функции, имея в виду то специфи-
ческое явление, что, по-видимому, в силу функциональных свойств
нервной системы данные чувствительности закрепляются и затем,
при соответствующих условиях, воспроизводятся. Аналогично можно
говорить о тонической функции, проявляющейся в темпераменте, в
аффективной возбудимости и пр. Все это примеры функций в точном,
собственном смысле слова.
Так понимаемое учение о психофизических функциях, психофи-
зиология, должно стать первой основной, существенной частью
общей системы психологии. Учение о психофизических функциях
образует первый план, как бы основание системы психологии. Его
разработка — большая и существенная задача дальнейших исследо-
ваний.
Наличие чувствительности как функции не превращает, однако,
восприятие в функцию. Восприятие уже сложный процесс, в котором
участвуют различные стороны психической деятельности. В нем
участвует чувствительность, но предпосылкой его является, как мы
уже видели и еще увидим дальше, известный уровень развития
тонической функции; помимо того, в процессе восприятия участвует
осмысливание, воспроизведение прошлого опыта и т. д. Восприятие
не является функцией в том же смысле, в каком функцией является

201

чувствительность. Правильнее будет трактовать его как сложный, но
все же специфический процесс.
Точно так же существует, очевидно, в плане психофизиологи-
ческого функционирования мнемическая функция, являющаяся об-
щей психофизиологической основой многообразных процессов, ко-
торые относятся к области памяти. Сюда включаются процессы
запоминания и заучивания, существенно отличающиеся от запечатле-
ния материала, которое можно было бы отнести к одной лишь
мнемической функции: в них участвует мышление в более или
менее сложном единстве с речью; они являются волевыми опера-
циями и т. д. Это сложные процессы, в которых участвуют
разные функции и разные стороны сознания. Мы поэтому выделяем,
как не сводимый к фунциям, существенный объект изучения психо-
логии — психические процессы. Психические процессы возникают на
функциональной основе, но не сводятся к ней.
Наметив таким образом в системе понятий, которыми должна бу-
дет в дальнейшем оперировать психология, дифференциацию функ-
ций и процессов, мы не сочли необходимым отразить это существен-
ное для внутреннего содержания системы психологии деление во
внешней структуре настоящей книги. Поскольку в ней фактически
внимание сосредоточено на изучении процессов и деятельности,
а функции рассматриваются лишь как основы и компоненты процес-
сов, мы не выделяем их структурно. Это отнюдь не значит, что мы
не придаем их специальному изучению особого значения. В данной
работе в связи с основной теоретической задачей надо было центр
тяжести перенести на изучение других образований следующего,
надстраивающегося над функциями, плана. Вообще же мы при-
даем очень большое принципиальное значение изучению психофизи-
ческих функций в их отношении к аппаратам, с одной стороны, к
более сложным психическим процессам, с другой. Такое изучение
функций должно и могло бы вскрыть переход от физического
(физиологического) к качественно от него отличному, но неразрывно
с ним связанному психическому. Разрешить эту проблему в духе под-
линного психофизического единства можно, впрочем, лишь в плане
широкого генетического исследования.
Психические процессы, как и функции, могут найти себе выраже-
ние в специфическом содержании: функция чувствительности —
в ощущениях, процессы памяти — в воспроизведенных образах
представления. Элементарное содержание, связанное с функциями,
образует как бы состав психической жизни; более сложные образо-
вания, возникающие в психических процессах — образы восприятия,
представления и т. п.,— составляют ее качественно новое содержа-
ние. Все психические процессы, как и функции, рассматриваются
нами в единстве с их специфическим содержанием. Этим преодоле-
вается один из существеннейших пороков той функциональной
психологии, которая, противопоставляя функции содержанию, пре-
вратила их в «чистые» акты.

202

Говоря о психических процессах, мы различаем процессы познава-
тельные, эмоциональные и можем также говорить о волевых процес-
сах. Однако, различая мыслительные, или интеллектуальные, эмоцио-
нальные и волевые процессы, мы не устанавливаем этим никакого
дизъюнктивного деления, аналогично тому, как это делала психоло-
гия, которая делила психику, или сознание, на интеллект, чувство
и волю. Один и тот же процесс может быть и, как правило, бывает и
интеллектуальным, и эмоциональным, и волевым. Эмоциональный
процесс, например, в действительности никогда не сводится к
«чистой», т. е. абстрактной, эмоциональности; он всегда включает в
каком-то единстве и взаимопроникновении не только эмоциональ-
ные,-но и интеллектуальные моменты,— так же как интеллектуаль-
ный процесс мышления включает обычно в той или иной мере
эмоциональные моменты, а не сводится к «чистой», т. е. абстрактной,
изолированно взятой интеллектуальности. Речь для нас идет не о том,
что эмоция находится в единстве и взаимосвязи с мышлением
или мышление с эмоцией, а о том, что само мышление как реальный
психический процесс уже является единством интеллектуального и
эмоционального, а эмоция — единством эмоционального и интеллек-
туального.
Таким образом, когда мы анализируем последовательно интел-
лектуальные, или познавательные, эмоциональные и волевые процес-
сы, речь собственно идет о характеристике единых и в то же время
многообразных психических процессов по преобладающему в каждом
таком процессе интеллектуальному, эмоциональному или волевому
компоненту. Каждый психический процесс может быть охарактери-
зован по отношению к каждому из них. Мы характеризуем его
как интеллектуальный, эмоциональный или волевой по тому преобла-
дающему в нем компоненту, который накладывает в данном
случае свой определяющий отпечаток на процесс в целом.
Психические процессы, включая в себя в качестве компонентов
те или иные психофизические функции, в свою очередь включаются
в те или иные конкретные формы деятельности, внутри которых и в
зависимости от которых они формируются. Так, психология может и
должна изучать процесс мышления в общих закономерностях его
протекания, отличающих мыслительный процесс, например, от эле-
ментарного ассоциативного процесса. Реально этот мыслительный
процесс обычно осуществляется в ходе какой-то конкретной деятель-
ности — практической трудовой деятельности, разрешающей опреде-
ленную производственную задачу, деятельности изобретателя, рацио-
нализирующего этот производственный процесс, в теоретической
работе ученого, разрешающего какую-то задачу, или, наконец,
в учебной деятельности учащегося, усваивающего в процессе учения
добытые уже наукою знания. Осуществляясь реально в различных
видах конкретной деятельности, психические процессы в ней же и
формируются. И только изучая их в реальном контексте этой
деятельности, можно вскрыть не только более частные, но и самые

203

общие закономерности психических процессов как действительно
содержательные закономерности.
Смысл традиционной функциональной психологии, трактующей
все сложные психические процессы как функции, заключался в том,
чтобы представить их как проявления, зависящие исключительно от
внутренних условий, от имманентных особенностей организма,
духа, личности. Принципиальными предпосылками — осознанными
или неосознанными — такой функциональной психологии являются
биологизаторские представления о том, что все психические функ-
ции являются продуктом имманентного созревания организма, или
идеалистические теории, согласно которым различные, все более
высокие проявления психики являются результатом саморазвития
духа. В действительности протекание психических процессов и их
специфические особенности зависят от конкретных материальных
условий, в которых они протекают. Поэтому подлинное преодоление
основных пороков функциональной психологии достигается не ого-
ворками о таком или ином понимании функций, неправомерно
пытающимися отожествить их с тем, что уже ни в каком смысле
не является функцией, и не разговорами о межфункциональных
связях, а лишь включением в план психологического исследования
деятельности, в которой реально формируется психика и специфи-
ческие особенности различных психических функций и процессов.
Под деятельностью мы понимаем активность субъекта, направ-
ленную на изменение мира, на производство или порождение
определенного объективированного продукта материальной или
духовной культуры. Деятельность человека выступает сперва как
практическая, материальная деятельность. Затем из нее выделяется
деятельность теоретическая. Всякая деятельность состоит обычно из
ряда актов — действий или поступков; будучи актами субъекта, они
имеют по внутреннему своему содержанию определенное психоло-
гическое строение: они исходят из тех или иных побуждений или
мотивов и направляются на определенную цель. Поскольку в различ-
ных условиях эта цель должна и может быть достигнута различны-
ми способами («операциями») или путями («методами»), действие
превращается в разрешение задачи3. Поскольку единство действия
определяется единством результата, являющегося целью субъекта,
а способы действия дифференцируются в зависимости от различия
условий, в которых эта цель осуществляется, одно и то же действие
может и должно в разных условиях осуществляться различными
способами. В результате из действия или в составе его выделяются
отдельные звенья, определенные частичные операции, связанные с
определенными объективными условиями. Закрепляясь, эти частич-
ные операции автоматизируются и в качестве навыков переносятся
из одного действия в другое. Дифференциация условий, в которых
3 Вопросы строения действия специально изучаются у нас
А. Н. Леонтьевым.

204

происходит действие, нахождение способов действия, адекватных
условиям, закрепление связи первых со вторыми и т. п.— все это
связано с включением в действие целого ряда психических процессов,
как подчиненных процессуальных его компонентов. Так, в деятель-
ности, направленной вовсе не на наблюдение или запоминание,
нечто может непроизвольно быть воспринято, замечено, может и
запечатлеться, запомниться. Здесь восприятие и запоминание про-
текают и совершаются как процессы в более специальном и букваль-
ном смысле слова, обозначающем простое протекание и смену
психических явлений. Здесь не столько субъект намеренно за
чем-то наблюдает и что-то запоминает, сколько нечто непроизвольно
в нем совершается — запечатлевается, запоминается и т. п. Но
затем с выделением теоретической деятельности из деятельности
практической ряд психических процессов сам приобретает строение
деятельности,— во-первых, в том отношении, что они становятся
сознательными, целенаправленными актами субъекта: непроизволь-
ное восприятие переходит в целенаправленное наблюдение, непро-
извольное всплывание воспоминаний — в припоминание и воспроиз-
ведение, непроизвольное запечатление — в намеренное заучивание
и т. д. Таким образом, психические процессы (восприятие, мышле-
ние и т. д.), выступая первично как процессуальные психические
компоненты какой-нибудь конкретной деятельности, затем и сами
строятся как формы внутренней, теоретической деятельности4.
Для строения деятельности при этом существенно не только то,
что она исходит от субъекта, но также — и никак не в меньшей
мере — и то, что она направляется на объект и в самом внутрен-
нем содержании обусловлена им. Эта сторона деятельности чело-
века также запечатлевается в содержании и строении сознания.
Менее всего можно в духе традиционной феноменалистической
психологии видеть специфику психологического исследования в том,
что оно рассматривает психические процессы и образования
лишь как имманентное проявление субъекта безотносительно к
объекту. Пока какое-нибудь ощущение рассматривается лишь как
имманентное проявление субъекта, до тех пор оно может служить
разве только индикатором физиологического процесса, состояния
рецептора, а не предметом собственно психологического исследова-
ния.
Как ни парадоксально это звучит для всякого, стоящего на
традиционных психологических позициях,— собственно психологи-
ческое исследование начинается лишь там, где ощущения, вообще
4 Эти выделяемые С. Л. Рубинштейном различия и взаимо-
связи между процессуальными психическими компонентами
какой-либо деятельности субъекта, с одной стороны, и всей
в целом деятельностью субъекта, с другой, станут в даль-
нейшем одним из исходных пунктов для сопоставления друг
с другом мышления, восприятия и т. д. как процесса и как
деятельности (см. дополнение в конце гл. I настоящей кни-
ги).— Примеч. сост.

205

психические явления берутся в их отношении к объективной дейст-
вительности, которую они специфическим образом отражают.
Только там, где в частности ощущения берутся в таком аспекте,
как отражение качеств вещей, опосредованное деятельностью
органов чувств, а не только как функция этих органов, мы перехо-
дим от физиологии органов чувств к собственно психологическому
изучению ощущений (и восприятий). Только изучая восприятие
цвета вещей, можно дать действительно психологическую, а не
абстрактно психофизиологическую трактовку ощущения цвета.
Наше положение в силу своей общности относится, само собой
разумеется, не только к зрительным ощущениям, но в равной мере
и ко всем другим, вообще ко всем психическим процессам и явлениям.
В частности, подлинно психологическое исследование слуха начина-
ется там, где мы переходим от ощущений звука «вообще», могущего
в этой абстракции от объективной сферы, в которую он включен,
служить лишь индикатором какого-то изменения чувствительности
в плане физиологии органов чувств, к ощущению и восприятию
звуков музыки 'и речи, т. е. определенных объективных сфер, на
которые направлено сознание. Неправильно было бы думать, что
там, где начинается изучение звуков музыки или речи начинается
область какой-то специальной или прикладной психологии (психоло-
гии музыки, речи ит. п.) и кончается область общей психологии.
В действительности область общей психологии (в отличие от психо-
физиологии как специальной области психологии, пограничной с
физиологией органов чувств) здесь именно и начинается. Но при
этом, конечно, общая психология слуха изучает ощущения звуков
музыки и речи в их общих закономерностях, которые, однако,
лишь на этом специфическом материале могут быть раскрыты.
Этот своеобразный сдвиг и специфическая ориентация психоло-
гического исследования относится в силу своей принципиальной
общности, конечно, не только к сенсорике, но и к сознанию в целом.
Сознание человека в целом имеет направленную на объект структуру
человеческого действия. Так, всякий мыслительный акт является
по существу своему решением задачи, которая выходит за пределы
субъекта: в процессе ее решения объективное предметное содержа-
ние задачи опосредует и определяет мыслительный процесс. В
силу этого логика вещей — объектов мысли — входит в психику
индивида определяющим началом и более или менее адекватно
отражается в его мышлении. Аналогично: порожденное обществен-
ной жизнью объективное моральное содержание входит в волю чело-
века, потому что оно объективно заключено в целях, которыми
детерминируется волевое действие; через цели действия объективное
содержание входит во внутреннее содержание сознания и определяет
его. Из объекта — в процессе действенного и познавательного про-
никновения в него — черпает сознание свое предметно-смысловое
содержание. Сознание человека формируется в практической и
теоретической деятельности. Поэтому система психологии не может

206

ограничиться изучением психических процессов: она должна вклю-
чить и психологию деятельности.
Третья часть настоящей книги, посвященная изучению восприя-
тия, памяти, мышления и т. д., изучает или по крайней мере стремится
в той мере, в какой это на данном этапе оказалось возможным
автору, изучить их в плане действия, как компоненты практической
деятельности и формы деятельности теоретической. Тем не менее
область психологии не может быть ограничена сферой тех проблем,
которые эта третья часть охватывает. Она все же ставит себе целью в
правомерной научной абстракции изучение воображения, мышления,
эмоций как специфических сторон психики. Но воображение
плюс мышление, плюс чувство и т. д., взятые в их общих законо-
мерностях, не дают еще в сумме психологии игры, например. В
игре, в учении, в труде — вообще в каждом виде деятельности
все эти психические процессы даны в новых связях, определяемых
не психическими процессами самими по себе, а теми реальными,
материальными условиями, в которых реально совершается данная
деятельность, представляющая специфическое отношение человека к
действительности; специфическое же отношение к действительности
определяется системой общественных отношений, в которые включен
человек. Поэтому перед нами в четвертой части встает задача изу-
чения психологии человеческой деятельности в новом специфичес-
ком плане.
Понятие деятельности сплошь и рядом употребляется в очень
широком и неопределенном смысле. Подобно тому как в физиологии,
например, говорят о высшей нервной деятельности, о сердечной
и секреторной деятельности и т. п., в психологии стали говорить
о психической деятельности, отожествляя при этом деятельность и
активность. Мы различаем эти понятия. Хотя первичным и основ-
ным видом человеческой деятельности является материальная
практическая деятельность, неправильно было бы ограничивать
деятельность практической деятельностью, производящей материаль-
ный продукт. Но нельзя вместе с тем, с другой стороны,
отожествлять деятельность человека в подлинном специфическом
смысле этого слова с активностью субъекта вообще. Деятельность
в собственном смысле — это предметная деятельность, это практика.
Деятельность и действие предполагают воздействие, изменение дей-
ствительности, порождение объективированного продукта — будь
то материальной или духовной культуры,— который входит в об-
щественный оборот. Последнее обстоятельство — вхождение в обще-
ственный оборот, т. е. включение в общественную жизнь и выполне-
ние в ней определенных общественных функций, является тоже
существенным моментом деятельности. Именно из общественных
функций, выполняемых деятельностью, рождается ее специфическая
мотивация. Наблюдение, мышление и т. д. не смогли бы и психоло-
гически превратиться в особую теоретическую деятельность, если бы
в ходе общественного развития теоретическая деятельность не

207

выделилась в процессе разделения труда как особая общественная
функция. Поэтому деятельность — в том числе и теоретическая —
должна иметь доступную для внешнего мира материальную форму
существования. Изучение психологии деятельности в этом плане
ставит перед нами в четвертой части новые задачи. Эта часть
не противопоставляется предыдущим а, продолжая, вбирает их,
включая в новые связи.
Но всякое действие и всякая деятельность предполагают дей-
ствующего индивида, субъекта этой деятельности. Сам этот
субъект и его психические свойства проявляются и формируются в
деятельности. От изучения психологии деятельности мы переходим к
изучению психических свойств личности. В итоге система психологии
включает помимо общего учения о психике, о сознании и самосозна-
нии учение: 1) о психофизических функциях, 2) о психических
процессах, 3) о психическом строении деятельности и 4) о психи-
ческих свойствах личности.
Возникает еще один вопрос: какова должна быть логика, по-
следовательность изложения системы психологических знаний? По-
скольку личность бесспорно является субъектом деятельности и
сознания,— тем, кто мыслит, чувствует, действует, от кого исходят
действия,— на первый взгляд представляется естественным и пра-
вильным начинать с личности как реального и конкретного субъекта
всех действий, мыслей и чувств. И точно так же, поскольку каждое
действие и всякая деятельность исходит из тех или иных побуждений,
на первый взгляд, представляется правильным начинать с потреб-
ностей и интересов как исходных побуждений, и уже затем пере-
ходить, скажем, к ощущению, эмоции, воле. На самом деле это
совсем не так. В процессе познания, т. е. познавательного проникно-
вения мысли в свой предмет, то, что в действительности является
исходным пунктом для мышления, которое должно проникнуть в
свой предмет, освоив и раскрыв все его определения, неизбежно
выступает как результат. Потребность, служащая исходным по-
буждением к действию,— это испытываемая или осознаваемая
нужда в чем-нибудь, т. е. нужда, отраженная в психике — в ощуще-
ниях (в частности органических, поскольку дело касается органи-
ческих потребностей), в эмоциях и т. д. Пока содержание этих
психических явлений, в которых проявляется потребность, не рас-
крыто, потребность — и точно так же интерес — будут неизбежно
выступать в качестве пустой, бессодержательной абстракции или в
качестве биологических либо социологических категорий, неправо-
мерно психологизируемых.
Поэтому не несмотря на то, что потребность в действительности
является исходным для целого ряда психических проявлений, а
именно поэтому мы в ходе психологического познания не исходим
из нее, а идем к ней, раскрывая ее многообразные психические
проявления. Познание же психологии личности в целом выступает
у нас как конечный результат не несмотря на то, а именно потому, что

208

психология личности в ее реальной конкретности является исходным
предметом психологического изучения.
При любой попытке начать построение психологии с учения о лич-
ности из него неизбежно выпадает всякое конкретное психологи-
ческое содержание; психология личности подменяется метафизи-
ческими или социологическими рассуждениями о личности, которая
при этом неправомерно психологизируется. Это и не может быть
иначе. Лишь выделив сначала путем анализа из уже данного
живого конкретного целого личности более абстрактные определе-
ния ее психологии — отдельные функции, процессы,— психологичес-
кое познание может, пройдя через многообразные определения
различных сторон психики, раскрыть психологию личности в ее
конкретной целостности.
Таковы методологические основания того пути, которым мы
идем,— от аналитического изучения психических процессов (в кото-
рые мы включаем как компонент функции) к психологии деятель-
ности; от психологии деятельности — к психическим свойствам лич-
ности, определяющим общий ее психологический облик, к самосозна-
нию личности, в котором она выступает, отраженная в своем само-
сознании, как конкретное живое единство5.
Глава VII
Ощущение и восприятие
Ощущение
Ощущение, сенсорика всегда более или менее непосредственно
связаны с моторикой, с действием, рецептор — с деятельностью
эффекторов. Рецептор возникает как орган с пониженным порогом
раздражения, приспособленный к тому, чтоб обеспечить ответное
действие даже при незначительном воздействии на организм.
Ощущение — это, во-первых, начальный момент сенсомоторной
реакции; во-вторых, результат сознательной деятельности, дифферен-
циации, выделения отдельных чувственных качеств внутри восприя-
тия.
Ощущение и восприятие теснейшим образом связаны между со-
бой. И одно и другое является чувственным отображением
5 Здесь С. Л. Рубинштейн реализует в построении системы
психологических категорий идущий от Г. В. Ф. Гегеля и
К. Маркса методологический принцип восхождения от абст-
рактного к конкретному, подробный и оригинальный анализ
которого он осуществил позднее в своем философско-пси-
хологическом труде «Бытие и сознание» (М., 1957.
С. 106—125 и др.).— Примеч. сост.

209

объективной реальности, существующей независимо от сознания, на
основе воздействия ее на органы чувств: в этом их единство. Но
восприятие — осознание чувственно данного предмета или явления;
в восприятии перед нами обычно расстилается мир людей, вещей,
явлений, исполненных для нас определенного значения и вовлеченных
в многообразные отношения, этими отношениями создаются осмыс-
ленные ситуации, свидетелями и участниками которых мы являем-
ся; ощущение — отражение отдельного чувственного качества или
недифференцированные и неопредмеченные впечатления от окружа-
ющего. В этом последнем случае ощущения и восприятия различают-
ся как две разные формы или два различных отношения сознания к
предметной действительности. Ощущение и восприятие, таким об-
разом, едины, и различны.
На вопрос: что раньше? — ощущение ли предшествует восприя-
тию так, что восприятие строится на ощущениях, или первично
дано восприятие, и ощущение выделяется в нем,— единственно
правильный ответ гласит: ощущение предшествует восприятию,
и восприятие предшествует ощущению. Ощущение, как компонент
сенсомоторной реакции, предшествует восприятию: генетически оно
первичнее ; оно имеется там, где нет еще восприятия, т. е. осознания
чувственно данного предмета. Вместе с тем ощущение выделяется
в результате анализа наличного восприятия. Этот анализ — не
лишенная реального бытия абстракция и не искусственная опера-
ция экспериментатора в лабораторных условиях, а реальная позна-
вательная деятельность человека, который в восприятии явления или
предмета выделяет его качества. Но выделение качества — это
уже сознательная аналитическая деятельность, которая предпола-
гает абстракцию, соотнесение, классификацию. Ощущение, таким
образом,— это и очень элементарная и очень высокая «теорети-
ческая» деятельность, которая может включать относительно высокие
степени абстракции и обобщения, возникшие на основе воздейст-
вия общественного человека на объективную действительность. В
1 Впоследствии С. Л. Рубинштейн выделил генетически более
раннее психическое явление, которое он обозначил как «чув-
ственное впечатление». Это впечатление возникает при
различении раздражителей при помощи механизма, при-
способленного для соответствующей рецепции и наследствен-
но закрепленного в ходе эволюции под воздействием раз-
дражителей, жизненно важных для организма. Ощущение
же возникает по мере того, как наследственно закреплен-
ная, безусловнорефлекторная основа чувственного впечат-
ления обрастает условнорефлекторными связями (см.: Ру-
бинштейн С. Л. Бытие и сознание. С. 73—74). На основе
идеи о чуственном впечатлении как первичном психическом
явлении была разработана гипотеза о пренатальном (вну-
триутробном) возникновении психики у человека (см.:
Брушлинский А. В. О природных предпосылках психичес-
кого развития человека. М., 1977. С. 37—44).— Примеч.
сост.

210

этом его аспекте оно выделяется на основе восприятия и предпо-
лагает мышление.
Как в одном, так и в другом случае ощущение — это не только
чувственный образ или, точнее, компонент его, но также деятельность
или компонент ее. Будучи сначала компонентом сенсомоторной
реакции, ощущение становится затем содержанием сознательной
познавательной деятельности, направленной на соответствующее
качество предмета или явления. Ощущение — это всегда единство
чувственного содержания и деятельности, процесса.
Чувствительность формируется в действии, которое она афферен-
тирует и регулирует, и ее развитие — дифференцированность,
тонкость и точность ощущений — существенно зависит от действия.
Так, филогенетическое развитие чувствительности у животных
существенно зависит от того, какие раздражители являются для них
биологически значимыми, связанными с процессом их жизнедеятель-
ности, поведения, приспособления к среде.
Целый ряд наблюдений и экспериментов подтверждают это поло-
жение. Так, в опытах с «дрессировкой» пчел обнаружилось, что
дифференцировка легче на сложные геометрические формы и не
резко отличающиеся между собой, но «цветкоподобные»; наоборот,
на формы не «ботанические» выработка дифференцировок затрудне-
на (К. Фриш). (...) Биологическая адекватность раздражителя
обусловливает в ходе развития его физиологическую значимость, а
не наоборот.
Подобно этому у человека дальнейшее развитие все более тонких
ощущений неразрывно связано с развитием общественной практики;
порождая новые предметы с новыми, все более совершенными
качествами, она порождает и новые «чувства», способные все более
совершенно и сознательно их отображать (см. об историческом
развитии сознания). (...)
Рецепторы
Рецептор — орган, специально приспособленный
для рецепции раздражений, легче, чем прочие
органы или нервные волокна, поддается раздражению; он отли-
чается особенно низкими порогами раздражения, т. е. его чувст-
вительность, обратно пропорциональная порогу, особенно высока.
В этом первая особенность рецептора как специализированного
аппарата: обладая особенно большой чувствительностью, он спе-
циально приспособлен для рецепции раздражений.
При этом рецепторы приспособлены для рецепции не любых раз-
дражителей. Каждый рецептор специализируется применительно к
определенному раздражителю. (...) Так, образуются тангорецеп-
торы, приспособленные к рецепции прикосновения, густорецепторы —
для рецепции вкусовых раздражений, стиборецепторы — для обо-
нятельных, приспособленные для рецепции звука и света фоно-
и фоторецепторы.
Таким образом, специальная приспособленность к рецепции
раздражений, выражающаяся в особо высокой чувствительности,—

211

во-первых, и приспособленность к рецепции специальных раздра-
жителей, т. е. специализация рецепторов по виду раздражителей,—
во-вторых, составляют основные черты, характеризующие рецептор-
ный аппарат.
В парадоксальной форме специализация органов чувств, или ре-
цепторов, выражается в том, что и неадекватный раздражитель,
воздействуя на определенный рецептор, может вызвать специфи-
ческие для него ощущения. Так, сетчатка дает световые ощущения
при воздействии на нее как светом, так и электрическим током или
давлением («искры из глаз сыплются» при ударе). Но и механичес-
кий раздражитель может дать ощущение давления, звука или света
в зависимости от того, воздействует ли он на осязание, слух или
зрение. (...) Основываясь на этих фактах и опираясь на специали-
зацию «органов чувств», Й. Мюллер выдвинул свой принцип спе-
цифической энергии органов чувств. Основу его составляет бес-
спорное положение, заключающееся в том, что все специфицирован-
ные ощущения находятся в определенном соотношении с гистологи-
чески специфицированными органами, их обусловливающими. Это
правильное положение, подтверждаемое обширными психофизиоло-
гическими данными, завоевало принципу специфической энергии
органов чувств универсальное признание у физиологов.
На этой основе Мюллер выдвигает другую идею, согласно кото-
рой ощущение зависит не от природы раздражителя, а от органа
или нерва, в котором происходит процесс раздражения, и является
выражением его специфической энергии. Посредством зрения, на-
пример, по Мюллеру, познается несуществующий во внешнем мире
свет, поскольку глаз наш доставляет впечатление света и тогда,
когда на него действует электрический или механический раздра-
житель, т. е. в отсутствие физического света. Ощущение света
признается выражением специфической энергии сетчатки: оно —
лишь субъективное состояние сознания. Включение физиологических
процессов в соответствующем аппарате в число объективных,
опосредующих условий ощущения превращается, таким образом, в
средство отрыва ощущения от его внешней причины и признания
субъективности ощущения2. Из связи субъекта с объектом ощуще-
ние превращается во включенную между субъектом и объектом
завесу.
Стоит подойти к интерпретации того позитивного фактического
2 В данном случае, как и в некоторых других, С. Л. Рубин-
штейн довольно близко подходит к будущей формулировке
своего принципа детерминизма (внешние причины опосред-
ствуются внутренними условиями). Здесь он справедливо
подчеркивает, что физиологические и психические процессы
должны быть включены в состав (внутренних) условий,
опосредствующих внешние воздействия, и это опосредство-
вание, вопреки Й. Мюллеру, означает не отрыв познающего
субъекта от познаваемого объекта, а, напротив, взаимосвязь
между ними. С позиций вышеуказанного принципа детер-

212

положения, которое лежит в основе субъективно-идеалистической
надстройки, возведенной над нею Мюллером, чтобы те же факты
предстали в совсем ином освещении. В процессе биологической
эволюции сами органы чувств формировались в реальных взаимо-
отношениях организма со средой, под воздействием внешнего мира.
Специализация органов чувств совершалась под воздействием внеш-
них раздражителей; воздействие внешнего мира формирует сами
рецепторы. Рецепторы являются как бы анатомически закрепленны-
ми в строении нервной системы отпечатками эффектов процессов
раздражения. Нужно, собственно, говорить не столько о специфи-
ческой энергии органов чувств, сколько об органах чувств специ-
фической энергии. «Специфическая энергия» органов чувств или
нервов, взятая в генетическом плане, выражает, таким образом,
пластичность нерва по отношению к специфичности внешнего раз-
дражителя. Источники специфичности нужно первично искать не
внутри, а во вне. Она свидетельствует не о субъективности ощущения,
а об его объективности. Эта объективность, конечно, не абсолютная.
Ощущение и степень его адекватности действительности обусловлены
и состоянием рецептора, а также и воспринимающего организма
в целом. Существуют и иллюзии и галлюцинации, существуют
обманы чувств. Но именно поэтому мы и можем говорить о некото-
рых показаниях чувств как иллюзиях, галлюцинациях и обманах
чувств, что они в этом отношении отличаются от других объективных,
адекватных действительности показаниях органов чувств. Критерием
для различения одних от других служит действие, практика,
контролирующая объективность наших ощущений как субъективного
образа объективного мира.
Элементы психофизики. Наличие зависимости ощущений от внеш-
них раздражений заставляет поставить вопрос о характере этой
зависимости, т. е. об основных закономерностях, которым она
подчиняется. Это центральный вопрос так называемой психофизики.
Ее основы заложены исследованиями Э. Вебера и Г. Фехнера.
Оформление она получила в «Элементах психофизики» (1859)
Фехнера, оказавших значительное влияние на дальнейшие исследо-
вания. Основной вопрос психофизики — это вопрос о порогах. Раз-
личают абсолютные и разностные пороги ощущения или пороги
ощущения*^ пороги различения.
Исследования по психофизике установили прежде всего, что не
всякий раздражитель вызывает ощущение. Он может быть так слаб,
что не вызовет никакого ощущения. Мы не слышим множества
вибраций окружающих нас тел, не видим невооруженным глазом
минизма С. Л. Рубинштейн осуществил впоследствии
блестящий анализ трудов Й. Мюллера и Г. Гельмгольца,
во многом заложивших основы современной психофизио-
логии органов чувств (см.: Рубинштейн С. Л. Принципы
и пути развития психологии. М., 1959. Раздел «Об ощуще-
нии». С. 43—50).— Примеч. сост.

213

множества постоянно вокруг нас происходящих микроскопических
изменений. Нужна известная минимальная интенсивность раздражи-
теля для того, чтобы вызвать ощущение. Эта минимальная
интенсивность раздражения называется нижним абсолютным поро-
гом. Нижний порог дает количественное выражение для чувстви-
тельности: чувствительность рецептора выражается величиной, об-
ратно пропорциональной порогу: ;=-у-)где Е — чувствительность и
/ — пороговая величина раздражителя.
Наряду с нижним существует и верхний абсолютный порог,
т. е. максимальная интенсивность, возможная для ощущения
данного качества. В существовании порогов рельефно выступает
диалектическое соотношение между количеством и качеством. Эти
пороги для различных видов ощущений различны. В пределах одного
и того же вида они могут быть различны у различных людей,
у одного и того же человека в разное время, при различных
условиях.
За вопросом о том, имеет ли вообще место ощущение опреде-
ленного вида (зрительное, слуховое и т. д.), неизбежно следует
вопрос об условиях различения различных раздражителей. Оказа-
лось, что наряду с абсолютными существуют разностные пороги
различения. Э. Вебер установил, что требуется определенное со-
отношение между интенсивностями двух раздражителей для того,
чтобы они дали различные ощущения. Это соотношение выражено
в законе, установленном Вебером: отношение добавочного раздражи-
теля к основному должно быть величиной постоянной:
где / обозначает раздражение, Д/ — его прирост, К — постоянная
величина, зависящая "от рецептора.
Так, в ощущении давления величина прибавки, необходимой для
получения едва заметной разницы, должна всегда равняться прибли-
зительно 1/30 исходного веса, т. е. для получения едва заметной
разницы в ощущении давления к 100 г нужно добавить 3,4 г,
к 200 — 6,8 г, к 300 — 10,2 г и т. д. Для силы звука эта константа
равна 1/10, для силы света — 1/100 и т. д.
Дальнейшие исследования показали, что закон Вебера действите-
лен лишь для раздражителей средней величины: при приближе-
нии к абсолютным порогам величина прибавки перестает быть по-
стоянной. Наряду с этим ограничением закон Вебера допускает,
как оказалось, и расширение. Он применим не только к едва
заметным, но и ко всяким различиям ощущений. Различия между
парами ощущений кажутся нам равными, если равны геометри-
ческие соотношения соответствующих раздражителей. Так, увеличе-
ние силы освещения от 25 до 50 свечей дает субъективно такой же
эффект, как увеличение от 50 до 100.
Исходя из закона Вебера, Фехнер сделал допущение, что едва

214

заметные разницы в ощущениях можно рассматривать как равные,
поскольку все они — величины бесконечно малые, и принять их как
единицу меры, при помощи которой можно численно выразить
интенсивность ощущений как сумму (или интеграл) едва заметных
(бесконечно малых) увеличений, считая от порога абсолютной
чувствительности. В результате он получил два ряда переменных
величин — величины раздражителей и соответствующие им величины
ощущений. Ощущения растут в арифметической прогрессии, когда
раздражители растут в геометрической прогрессии. Отношение этих
двух переменных величин можно выразить в логарифмической фор-
муле:
E=KlogJ+C,
где /(и С суть некоторые константы. Эта формула, определяющая
зависимость интенсивности ощущений (в единицах едва заметных пе-
ремен) от интенсивности соответствующих раздражителей, и пред-
ставляет собой так называемый психофизический закон Вебера—
Фехнера.
Допущенная при этом Фехнером возможность суммирования
бесконечных, а не только конечных разностей ощущений, большин-
ством исследований считается произвольной. Помимо того нужно от-
метить, что ряд явлений, вскрытых новейшими исследованиями
чувствительности, не укладывается в рамки закона Вебера—Фех-
нера. Особенно значительное противоречие с законами Вебера—
Фехнера обнаруживают явления протопатической чувствительности,
поскольку ощущения в области протопатической чувствительности
не обнаруживают постепенного нарастания по мере усиления раз-
дражения, а по достижении известного порога сразу же появляются
в максимальной степени. Они приближаются по своему характеру
к типу реакций по принципу «все или ничего». Не согласуются,
по-видимому, с законом Вебера—Фехнера и некоторые данные
современной электрофизиологии органов чувств.
Дальнейшие исследования Г. Гельмгольца, подтвержденные
П. П. Лазаревым, заменили первоначальную формулировку закона
Вебера—Фехнера более сложной формулой, выражающей общий
принцип, управляющий всеми явлениями раздражения. Однако и
попытка Лазарева выразить переход раздражения в ощущение в
математических уравнениях не охватывает всего многообразия
процессов чувствительности.
Пороги и, значит, чувствительность органов никак не приходится
представлять как некие раз и навсегда фиксированные неизмен-
ные лимиты. Целый ряд исследований советских авторов показал их
чрезвычайную изменчивость. Так, А. И. Богословский, К. X. Кекчеев
и А. О. Долин показали, что чувствительность органов чувств
может изменяться посредством образования интерсенсорных услов-
ных рефлексов (которые подчиняются вообще тем же законам, что
и обычные двигательные и секреторные условные рефлексы).
Очень убедительно явление сенсибилизации было выявлено в от-

215

ношении слуховой чувствительности. Так, А. И. Бронштейн3
констатировал понижение порогов слышимости под влиянием повто-
ряющихся звуковых раздражений. Б. М. Теплов обнаружил резкое
понижение порогов различия высоты в результате очень непродол-
жительных упражнений (см. с. 86). В. И. Кауфман — в противо-
вес тенденции К. Сишора, Г. М. Уиппла и др. рассматривать индиви-
дуальные различия порогов звуковысотной чувствительности ис-
ключительно как неизменяющиеся природные особенности орга-
низма — экспериментально показал, во-первых, зависимость порогов
(так же как самого типа) восприятия высотных разностей от
характера музыкальной деятельности испытуемых (инструментали-
сты, пианисты и т. д.) и, во-вторых, изменяемость этих порогов (и са-
мого типа) восприятия высотных разностей. Кауфман поэтому прихо-
дит к тому выводу, что способность различения высоты звука в зави-
симости от конкретных особенностей деятельности данной личности
может в известной мере изменяться. Н. К. Гусев пришел к анало-
гичным результатам о роли практики дегустации в развитии вкусо-
вой чувствительности. (...)
Пороги чувствительности существенно сдвигаются в зависимости
от отношения человека к той задаче, которую он разрешает,
дифференцируя те или иные чувственные данные. Один и тот же физи-
ческий раздражитель одной и той же интенсивности может ока-
заться и ниже и выше порога чувствительности и, таким образом,
быть или не быть замеченным в зависимости от того, какое значение
он приобретает для человека: появляется ли он как безразличный
момент окружения данного индивида или становится значимым
показателем условий его деятельности. Поэтому, чтобы исследова-
ние чувствительности дало сколько-нибудь законченные результаты
и привело к практически значимым выводам, оно должно, не
замыкаясь в рамках одной лишь физиологии, перейти и в план
психологический. Психологическое исследование имеет, таким обра-
зом, дело не только с «раздражителем», но и с предметом,
и не только с органом, но и с человеком. Этой более конкретной
трактовкой ощущения в психологии, связывающей его со всей слож-
ной жизнью личности в ее реальных взаимоотношениях с окружа-
ющим миром, обусловлено особое значение психологического и
психофизиологического, а не только физиологического, исследо-
вания для разрешения вопросов, связанных с нуждами прак-
тики.
Психофизиологические закономерности. Характеристика ощу-
щений не исчерпывается психофизическими закономерностями. Для
чувствительности органа имеет значение и физиологическое его
3 Бронштейн А. И. О синтезирующем влиянии звукового
раздражения на орган слуха//Бюллетень экспериментальной
биологии и медицины. 1936. Т. I. Вып. 4: Сообщения 1. и 2;
Т. II. Вып. 5: Сообщение 3.

216

состояние (или происходящие в нем физиологические процессы).
Значение физиологических моментов сказывается прежде всего в
явлениях адаптации, в приспособлении органа к длительно воздей-
ствующему раздражителю; приспособление это выражается в из-
менении чувствительности — понижении или повышении ее. При-
мером может служить факт быстрой адаптации к одному како-
му-либо длительно действующему запаху, в то время как
другие запахи продолжают чувствоваться так же остро, как и
раньше. (...)
С адаптацией тесно связано и явление контраста, которое сказы-
вается в изменении чувствительности под влиянием предшествующего
(или сопутствующего) раздражения. Так, в силу контраста обостря-
ется ощущение кислого после ощущения сладкого, ощущение холод-
ного после горячего и т. д. Следует отметить также свойство
рецепторов задерживать ощущения, выражающееся в более или
менее длительном последействии раздражений. Так же как ощущение
не сразу достигает своего окончательного значения, оно не сразу
исчезает после прекращения раздражения, а держится некоторое
время и лишь затем постепенно исчезает. Благодаря задержке
при быстром следовании раздражений одного за другим происходит
слияние отдельных ощущений в единое целое, как, например, при
восприятии мелодий, кинокартины и пр.
Дифференциация и специализация рецепторов не исключает их
взаимодействия. Это взаимодействие рецепторов выражается, во-
первых, во влиянии, которое раздражение одного рецептора
оказывает на пороги другого. Так, зрительные раздражения влияют
на пороги слуховых, а слуховые раздражения — на пороги зритель-
ных, точно так же на пороги зрительных ощущений оказывают
влияние и обонятельные ощущения (см. дальше).
На взаимодействии рецепторов основан метод сенсибилизации
одних органов чувств и, в первую очередь, глаза и уха путем
действия на другие органы чувств слабыми или кратковременными,
адекватными для них, раздражениями.
Взаимосвязь ощущений проявляется, во-вторых, в так называе-
мой синестезии. Под синестезией разумеют такое слияние качеств
различных сфер чувствительности, при котором качества одной
модальности переносятся на другую, разнородную,— например, при
цветном слухе качества зрительной сферы — на слуховую. Формой
синестезии, относительно часто наблюдающейся, является так назы-
ваемый цветной слух (audition coloree). У некоторых людей
(например у А. Н. Скрябина; в ряде случаев, которые наблюдал
А. Бине; у мальчика, которого исследовал А. Ф. Лазурский; у очень
музыкального подростка, которого имеет возможность наблюдать
автор) явление цветного слуха выражено очень ярко. Отдельные
выражения, отражающие синестезии различных видов ощущений,
получили права гражданства в литературном языке; так, на-
пример, говорят о кричащем цвете, а также о теплом или

217

холодном колорите и о теплом звуке (тембре голоса), о барха-
тистом голосе.
Теоретически природа этого явления не вполне выяснена. Иные
авторы склонны объяснять его общностью аффективных моментов,
придающих ощущениям различных видов один и тот же эмоциональ-
но-выразительный характер.
Взаимодействие рецепторов выражается, наконец, в той взаимо-
связи ощущений, которая постоянно происходит в каждом процессе
восприятия любого предмета или явления. Такое взаимодействие
осуществляется в совместном участии различных ощущений,
например зрительных и осязательных, в познании какого-нибудь
предмета или его свойства, как-то — форма, фактура и т. п. (Даже
тогда, когда непосредственно в восприятии участвует лишь один
рецептор, ощущения, которые он нам доставляет, бывают опосредо-
ваны данными другого. Так, при осязательном распознавании
формы предмета, когда зрение почему-либо выключено, осяза-
тельные ощущения опосредуются зрительными представлениями.)
В самом осязании имеет место взаимодействие собственно кожных
ощущений прикосновения с мышечными, кинестетическими ощущени-
ями, к которым при ощущении поверхности предмета примеши-
ваются еще и температурные ощущения. При ощущении терпкого,
едкого и т. п. вкуса какой-нибудь пищи к собственно вкусовым
ощущениям присоединяются, взаимодействуя с ними, ощущения
осязательные и легкие болевые. Это взаимодействие осуществляет-
ся и в пределах одного вида ощущений. В области зрения,
например, расстояние влияет на цвет, ощущения глубины — на
форму и т. д. Из всех форм взаимодействия эта последняя,
конечно, важнейшая, потому что без нее вообще не существует
восприятия действительности.
Классификация
ощущений
Так как ощущение возникает в результате воздей-
ствия определенного физического раздражения на
соответствующий рецептор, то первичная класси-
фикация ощущений исходит, естественно, из рецептора, который
дает ощущения данного качества или «модальности».
В качестве основных видов ощущений различают кожные ощуще-
ния — прикосновения и давления, осязание, температурные ощуще-
ния и болевые, вкусовые и обонятельные ощущения, зрительные,
слуховые, ощущения положения и движения (статические и
кинестетические) и органические ощущения (голод, жажда, половые
ощущения, болевые, ощущения внутренних органов и т. д.).
Различные модальности ощущений, так резко друг от друга от-
дифференцированные, сложились в процессе эволюции. И по настоя-
щее время существуют еще далеко не достаточно изученные интер-
модальные виды чувствительности. Такова, например, выше отме-
ченная вибрационная чувствительность, которая связывает тактиль-
но-моторную сферу со слуховой и в генетическом плане (по мнению

218

ряда авторов, начиная с Ч. Дарвина) является переходной формой
от осязательных ощущений к слуховым.
Вибрационное чувство — это чувствительность к колебаниям
воздуха, вызываемым движущимся телом. Физиологический меха-
низм вибрационной чувствительности еще не выяснен. По мнению
одних исследователей, она обусловлена костями, но не кожей
(М. фон Фрей и др.); другие считают вибрационную чувствительность
тактильно-кожной, признавая за костями лишь резонаторно-физи-
ческую функцию (В. М. Бехтерев, Л. С. Минор и др.). Вибрацион-
ное чувство является промежуточной, переходной формой между
тактильной и слуховой чувствительностью. Одни исследователи
(Д. Катц и др.) включают ее в тактильную чувствительность,
отличая, однако, вибрационное чувство от чувства давления;
другие сближают ее со слуховой. В частности школа Л. Е. Комендан-
това считает, что тактильно-вибрационная чувствительность есть
одна из форм восприятия звука. При нормальном слухе она особенно
не выступает, но при поражении слухового органа эта ее функция
ясно проявляется. Основное положение «слуховой» теории заклю-
чается в том, что тактильное восприятие звуковой вибрации
понимается как диффузная звуковая чувствительность. Представи-
тели этой теории придерживаются той точки зрения, что так-
тильно-вибрационная чувствительность — этап развития слуха.
Обычно при наличии слуха и прочих основных видов чувствительности вибра-
ционные ощущения, если и участвуют в осязательных ощущениях, все же сколько-ни-
будь значительной самостоятельной роли не играют. Однако иногда они выступают
очень отчетливо. Могу привести один пример из собственных наблюдений.
Я шел как-то, задумавшись, по улице. В руках у меня был сверток; я держал его за
натянутую бечевку, которой он был перевязан. Погруженный в размышления, я
и не видел и не слыхал того, что происходило вокруг. Вдруг я рукой воспринял
отчаянный гудок автомобиля, находящегося уже почти вплотную около меня. Собст-
венно слуховое впечатление от гудка я осознал уже после того, как воспринял его
рукой в виде вибраций. Первоначально я буквально услышал гудок автомобиля в
вибрирующей руке.
Особое практическое значение вибрационная чувствительность
приобретает при поражениях зрения и слуха. В жизни глухих
и слепоглухонемых она играет большую роль. Слепоглухонемые
благодаря высокому развитию вибрационной чувствительности
узнавали приближение грузовика и других видов транспорта на
далеком расстоянии. Таким же образом посредством вибрационного
чувства слепоглухонемые узнают, когда к ним в комнату кто-нибудь
входит.
В некоторых случаях развитие вибрационной чувствительности и
особенно умение пользоваться ею достигает такого совершенства,
что позволяет слепоглухонемым улавливать ритм музыки, что имело
место у Елены Келлер. (...)
Исходя специально из свойств раздражителей, различают меха-
ническую чувствительность, включающую осязательные ощущения,

219

кинестетические и т. д.; близкую к ней акустическую, обусловленную
колебаниями твердого тела; химическую, к которой относятся обоня-
ние и вкус; термическую и оптическую.
Все рецепторы по месту их расположения подразделяются на три
группы: интероцепторы, проприоцепторы и экстероцепторы; соответ-
ственно различают интеро-, проприо- и экстероцептивную чувстви-
тельность. (...)
В генетическом плане выдвигается еще одна классификация
видов чувствительности, представляющая существенный интерес.
Она исходит из скорости регенерации афферентных волокон
после перерезки периферического нерва, которую Г. Хэд наблюдал на
экспериментах, произведенных им над самим собой.
Интерпретируя свои наблюдения о последовательном восстанов-
лении чувствительности после перерезки нерва, Хэд приходит к
признанию двух различных видов чувствительности — протопати-
ческой и эпикритической. Протопатическая чувствительность —
более примитивная и аффективная, менее дифференцированная и
локализованная. Эпикритическая чувствительность — более тонко
дифференцирующая, объективированная и рациональная; вторая
контролирует первую. Для каждой из них существуют особые
нервные волокна, которые регенерируют с различной скоростью.
Волокна, проводящие протопатическую чувствительность, Хэд счи-
тает филогенетически более старыми, примитивными по своему
строению и поэтому восстанавливающимися раньше, в то время
как эпикритическая чувствительность проводится волокнами фило-
генетически более молодой системы и более сложно построенной.
Хэд считает, что не только афферентные пути, но и центральные обра-
зования у протопатической и эпикритической чувствительности раз-
ные: высшие центры протопатической чувствительности локализуют-
ся, по Хэду, в таламусе, а эпикритической чувствительности —
в филогенетически более поздних корковых образованиях. В нормаль-
ных условиях протопатическая чувствительность контролируется
эпикритической посредством тормозящего воздействия коры на тала-
мус и нижележащие области, с которыми связана протопати-
ческая чувствительность.
При всем интересе, который вызывает теория Хэда, она является
все же лишь гипотезой и притом гипотезой, которая некоторыми
оспаривается4.
В этом вопросе необходимо расчленить две стороны: во-первых,
вопрос о правомерности противопоставления двух видов чувствитель-
ности как генетически последовательных ступеней, располагающих
каждая особым видом афферентных волокон, и, во-вторых, вопрос о
наличии функциональных различий между теми или иными видами
4 Сепп Е. К. К критике теории Хэда о протопатической и эпи-
критической чувствительности//Невропатология и психи-
атрия. 1937. Т. VI. № 10.

220

нормальной чувствительности, выражающихся в более аффек-
тивном, менее дифференцированном характере одной и более пер-
цептивном, дифференцированном, рациональном характере дру-
гой.
Оставляя открытым первый вопрос, относящийся к специфичес-
кому ядру учения Хэда, можно считать бесспорным положительный
ответ на второй. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно
взять, например, органическую чувствительность, которая доставляет
нам по большей части трудно локализуемые, размытые, трудно
дифференцируемые ощущения с настолько яркой аффективной ок-
раской, что каждое такое ощущение (голода, жажды и т. д.)
трактуется так же, как чувство. Их познавательный уровень,
степень дифференцированности субъективно-аффективных и объек-
тивно-предметных моментов в них существенно разнятся.
Каждое ощущение, будучи отражающим действительность орга-
ническим процессом, включает в себя неизбежно полярность, двусто-
ронность. Оно, с одной стороны, отражает какую-то сторону действи-
тельности, действующей на рецептор в качестве раздражителя, с
другой — в нем в какой-то мере отражается состояние организма.
С этим связано наличие в чувствительности, в сенсорике, с одной
стороны, аффективных, с другой — перцептивных, созерцательных
моментов. Обе эти стороны представлены в ощущениях в единстве.
Но в этом единстве обычно одна сторона в большей или меньшей
степени подавляет другую. В одних случаях в сенсорике в той или
иной мере преобладает аффективный, в другой перцептивный харак-
тер, первый по преимуществу в тех видах чувствительности, которые
служат главным образом для регулирования внутренних взаимоотно-
шений организма; второй — в тех, которые по преимуществу регули-
руют его взаимоотношения с окружающей средой.
Более примитивная чувствительность была, по-видимому, перво-
начально нерасщепленным, недифференцированным единством пер-
цептивных, аффективных и моторных моментов, отражая нерасчле-
ненные свойства объекта и состояние субъекта. В дальнейшем разви-
тие чувствительности идет по разным направлениям; с одной сторо-
ны, виды чувствительности, связанные с регулированием внутренних
взаимоотношений, сохраняют аффективный характер; с другой —
в интересах правильного приспособления, а затем и воздействия на
среду необходимо отображать вещи в их объективных свойствах,
независимых от субъекта. Поэтому в процессе биологической
эволюции стали формироваться все более специализированные,
относительно замкнутые аппараты, которые оказались, таким обра-
зом, все более приспособленными к тому, чтобы выражать не общее
состояние организма, а отражать возможно более безлично, объек-
тивно свойства самих вещей.
В физиологическом плане это обусловлено тем, что перифери-
ческое раздражение само по себе не обусловливает однозначно ощу-
щение, а является лишь начальной фазой процесса, в который вклю-

221

чены и высшие центры. Притом по мере развития центрального
аппарата коры центрифугальные иннервации (идущие от центра к
периферии), по новейшим данным, играют, по-видимому, в деятель-
ности сенсорных систем почти столь же значительную роль, как и
центрипетальные (идущие от периферии к центру). Это регулирова-
ние деятельности отдельных сенсорных систем центральными факто-
рами рационализирует чувствительность и служит в конечном счете
тому, чтобы, как бы корректируя локальное раздражение, привести
сенсорные качества в сознании в максимальное соответствие с
объектом.
Проблема чувствительности разрабатывалась первоначально в
плане психофизиологии, которая была по существу частью физиоло-
гии. Лишь в последнее время она поднимается в собственно психоло-
гическом плане. В психофизиологии ощущения рассматриваются
лишь как индикатор состояния органа. Собственно психологическое
исследование ощущений начинается там, где ощущения рассматри-
ваются не только как индикаторы состояния органа, а как отражения
свойств воспринимаемых объектов. В этом своем взаимоотношении
к объекту они являются вместе с тем и проявлением субъекта,
индивида, его установок, потребностей, его истории, а не только
реакций органа. Психология человека изучает чувствительность
человека, а не деятельность органов чувств самих по себе. При этом
всякий конкретный процесс ощущения осуществляется конкретным
индивидом и зависит от его индивидуальных особенностей, более
непосредственно — от его восприимчивости и впечатлительности,
т. е. свойств его темперамента.
Переходя к изучению ощущения, мы пойдем от менее дифферен-
цированных и опредмеченных интероцептивных ощущений и проприо-
цептивных к более дифференцированным и опредмеченным экстеро-
цептивным и от контактрецепторов к дистантрецепторам.
Этот порядок изложения, в котором интероцепция предшествует
экстероцепции, никак не означает какого-либо генетического приори-
тета первой над второй. По-видимому, генетически первичной была
рецепция, в которой экстероцептивные и интероцептивные моменты
не были еще расчленены; при этом главное значение принадле-
жало компонентам экстероцептивным.
Органические
ощущения
Органическая чувствительность доставляет нам
многообразные ощущения, отражающие жизнь
организма. Органические ощущения связаны с ор-
ганическими потребностями и вызываются в значительной мере
нарушением автоматического протекания функций внутренних
органов. К органическим ощущениям относятся ощущения
голода, жажды, ощущения, идущие из сердечно-сосудистой,
дыхательной и половой системы тела, а также смутные,
трудно дифференцируемые ощущения, составляющие чувственную
основу хорошего или плохого общего самочувствия.
Исследования последних десятилетий привели к открытию в са-

222

мых разнообразных внутренних органах рецепторов, с деятельностью
которых связаны органические ощущения. Все эти рецепторы отно-
сятся к категории интероцепторов по классификации Ч. Шерринг-
тона. Оказалось, что интероцепторы заложены на всем протяже-
нии пищеварительного тракта (во всех трех его слоях), во всех
органах брюшной полости, в печени, селезенке, в легких, в сердце
и в кровеносных сосудах. Интероцепторы воспринимают раздраже-
ния механического, химического и физико-химического характера.
Импульсы, идущие из множества различных интероцепторов, распо-
ложенных в различных внутренних органах, и составляют в здоро-
вом состоянии чувственную основу «общего самочувствия»; в патоло-
гических случаях они вызывают ощущения нездоровья, разбитости,
подавленности. При болезненных процессах (воспалении и т. п.) в том
или ином органе появляются болевые ощущения, размытые и не
всегда ясно локализуемые.
Сердце долгое время считалось органом, лишенным чувствитель-
ности. Однако эта точка зрения, поддерживавшаяся многими уче-
ными,— после работ Цимсека, Даниэлополу, М. М. Губергрица,
Е. К. Плечкова, Лериша, А. А. Зубкова и др.— должна быть оставле-
на. Оказалось, что кровеносные сосуды обильно иннервированы чув-
ствительными нервами, причем рецепторы сосудов могут восприни-
мать как изменения давления внутри сосудов, так и изменения
химического состава крови. Деятельность этих рецепторов имеет
отношение к ощущению головной боли, тяжести в голове и т. д.
Существенное значение для общего самочувствия и для работо-
способности человека имеют рецепторы пищеварительного тракта.
«...Сильно раздражающие влияния на внешнюю поверхность тела,—
писал И. П. Павлов, — тормозят действие всего пищеварительного
канала. Почему же не предположить наоборот? Почему пищевари-
тельный канал не может также влиять угнетающим образом на
жизнь других органов?»5. Исследования Дмитренко, С. И. Гальпери-
на, Могендовича и др. показали, что механические, термические и
химические воздействия сказываются на состоянии многих других
органов. С деятельностью интероцепторов пищеварительного тракта
связаны также и ощущения голода и жажды.
Голод и ощущения, его сопровождающие, стали предметом
многочисленных исследований. Вначале полагали, что ощущение го-
лода вызывается пустотой желудка. Это мнение основывалось по
преимуществу на ряде житейских наблюдений (уменьшение чувства
голода при стягивании живота поясом и т. п.). Однако более
тщательное наблюдение, экспериментальные и клинические факты
привели к тому выводу, что ощущение голода не может вызываться
5 Павлов И. П. Статьи по физиологии нервной системы: Ла-
бораторные наблюдения над патологическими рефлексами в
брюшной полости//Полн. собр. трудов. М.; Л., 1940. Т. I.
С. 336.

223

пустотой желудка, так как ощущение голода обычно появляется
значительно (иногда на несколько часов) позже того, как желудок
опорожнен. С другой стороны, ощущение голода может, как
показал эксперимент, пройти в результате инъекции пептонов в
кровь,— значит, независимо от наполнения желудка.
В противовес этой периферической теории голода была
выдвинута теория, утверждающая, что ощущение голода центрально-
го происхождения (М. Шифф и др.) - Согласно этой теории, обеднен-
ная при голоде кровь своим измененным химическим составом не-
посредственно воздействует на мозг, вызывая таким образом
ощущение голода, которое затем частично проецируется в область
желудка. Можно считать установленным, что пустота желудка сама
по себе не вызывает ощущения голода и что в его возникновении
химизм крови играет существенную роль. Однако против теории,
которая сводит голод к одним лишь центральным факторам,
имеются серьезные возражения. Нельзя при объяснении чувства
голода игнорировать деятельность многочисленных рецепторов, нахо-
дящихся в слизистой желудка и в гладкой мускулатуре его стенок.
Эти рецепторы сигнализируют нервной системе о наличии, количест-
ве и характере содержимого желудка. Экспериментальные данные,
добытые У. Кенноном и М. Ф. Уошберном, которые зарегистрировали
посредством введенного в желудок баллона сокращения желудка,
свидетельствуют о том, что в ощущении голода существенную
роль играют периферические факторы — перистальтические сокра-
щения желудка. Однако при этом остается открытым вопрос
о том, что вызывает эти сокращения. Кеннон, опираясь на ряд
опытов (Е. Карлсона), склонен отнести эти сокращения за счет
местного автоматизма. Г. Э. Мюллер считает, что они вызываются
мозгом под воздействием изменяющегося при голоде химизма крови,
так что в конечном счете ощущения голода вызываются общим сос-
тоянием организма через посредство местных сокращений желудка.
Раздражения, исходящие от сокращений пустого желудка, передают-
ся в мозг через афферентные нервы. Ощущение голода, возникаю-
щее в результате этого, отражает в сознании недостаток питатель-
ных веществ в организме.
Жажда выражается в ощущениях, локализованных во рту, глотке
и верхней части пищевода. Когда жажда достигает большой силы,
к этим ощущениям присоединяется сжатие глотки, вызывающее спаз-
матические ощущения и судорожные движения глотания. К этим
местным ощущениями присоединяется общее тягостное чувство.
В отношении жажды, так же как и голода, идет борьба между
центральной теорией, объясняющей жажду лишь общим недостатком
воды в организме, и периферическими теориями, обращающими
внимание лишь на периферические явления — сухость гортани и т. п.
В действительности центральные и периферические факторы взаимо-
действуют. Общий недостаток воды в организме, оказывая извест-
ное влияние на общее состояние организма, дает себя знать

224

прежде всего в слюнных железах, секреция которых содержит воду.
Недостаток секреции слюнных желез влечет за собой сухость рта и
глотки, вызывающую ощущение жажды (У. Кеннон). К ощущениям,
обусловленным непосредственно сухостью рта и глотки и опосредо-
ванно недостатком воды в организме, присоединяются еще зарегист-
рированные Мюллером усиленные и учащенные сокращения пище-
вода. Таким образом, ощущение жажды включает и ощущение
напряжения.
Острые ощущения связаны с половой сферой. Половая потреб-
ность, как и другие органические потребности, дает общие размы-
тые ощущения и ощущения местные, локализованные в эрогенных
зонах. Само собой разумеется, что половая потребность или половое
влечение человека никак не может сводиться к этим ощущениям,
примитивным чувственным возбуждениям. Будучи отношением чело-
века к человеку, оно опосредовано целым миром сложнейших,
специфически человеческих отношений и переживаний и само явля-
ется таковым. Половое влечение у человека отражается в тончай-
ших чувствах; здесь же пока идет речь лишь об элементарных
органических ощущениях, связанных с половой сферой.
Все остальные органические потребности при нарушении органи-
ческих функций, посредством которых они удовлетворяются, также
дают более или менее острые ощущения. Если задержка в удо-
влетворении потребности вызывает более или менее острое, обу-
словленное напряжением, ощущение отрицательного аффективного
тона, к которому, однако, порой примешиваются особенно в таком
случае заостренное чувство наслаждения, то удовлетворение по-
требности дает более или менее острое, положительно окрашен-
ное аффективное ощущение.
Дыхательная система доставляет нам более или менее резкие
ощущения при нарушении автоматически совершающейся регу-
ляции дыхания. Не получающая надлежащего удовлетворения пот-
ребность в воздухе отражается в специфических общих и локали-
зованных ощущениях удушья. Общие ощущения обусловлены по пре-
имуществу нарушением нормального химизма крови, местные отра-
жают нарушенную координацию дыхательных движений и напряже-
ние мышц, посредством которых они осуществляются (мышц диаф-
рагмы, грудных, межреберных мышц). Эти ощущения вызывают
тенденцию к восстановлению нормального дыхания.
Внутренние органы имеют свое представительство в коре
полушарий головного мозга. Ряд авторов показал, что некоторые
области коры, в особенности премоторная зона, имеют близкое
отношение к импульсам, приходящим в центральную нервную систему
от интероцепторов. И. П. Павловым в свое время было высказано
мнение о том, что полушария представляют собой грандиозный
анализатор как внешнего мира, так и внутреннего мира организма.
Это положение нашло себе подтверждение в многочисленных
опытах К. М. Быкова и его коллег (С. И. Гальперин, Э. Ш. Айрапе-

225

тянц, В. Л. Балакшина, Н. А. Алексеев-Бергман, Е. С. Иванова
и др.). Быкову удалось получить многочисленные условные рефлексы
на деятельность почек, слюнной железы, селезенки и других
органов. (...)
Нервные импульсы, идущие от интероцепторов в центральную
нервную систему, в подавляющем большинстве случаев не доходят,
однако, до высших отделов коры и, изменяя функциональное состоя-
ние нервной системы, и в частности органов чувств, не дают все же
ощущений. (...)
Это смутное валовое чувство составляет, по-видимому, в значи-
тельной мере сферу «подсознательного», физиологическую основу
которого образует деятельность интероцепторов. Значительно более
четкая осознанность, обычно свойственная данным экстероцепции, и
меньшая — интероцепции, в психологическом плане находит себе,
как нам представляется, объяснение в нашей трактовке «механиз-
ма» осознания (см. выше) и служит тем самым ее подтвержде-
нием. Осознание для нас связано с «опредмечиванием», оно соверша-
ется через соотнесение переживания с объектом (так, осознание
влечения, направленного на тот или иной предмет, совершается
через осознание того, на какой предмет оно направляется). Отсюда
понятно, что интероцепция должна находиться в иных условиях
в отношении осознания, чем экстероцепция. Понятным отсюда
оказывается и то, что данные интероцептивной чувствительности
обычно осознаются, либо поскольку они косвенно соотносятся с
внешними объектами (см. об осознании ощущений голода и жажды) ,•
либо поскольку само тело превращается в объект познания, осно-
ванного на данных экстероцептивной чувствительности, и органи-
ческие ощущения локализуются нами на основе объективированной
схемы нашего тела.
Все органические ощущения имеют — как видно — ряд общих
черт.
1. Они, как правило, связаны с органическими потребностями,
которые через органические ощущения обычно впервые отражаются
в сознании. Недаром некоторые авторы (М. Прадинес) именуют орга-
нические ощущения «ощущениями потребностей» (sensations de
besoin). Они по большей части связаны с возникновением и удовлет-
ворением органической потребности; в частности нарушение в тече-
нии органических функций вызывает специфические ощущения
(голода, жажды, удушья и т. п.). Органические ощущения
связаны обычно с напряжением. Они включают поэтому момент
динамики, влечения, стремления, так же как ощущения, связанные
с удовлетворением потребности, заключают в себе момент разрядки.
Позитивный эмоциональный чувственный тон, с которым обычно
связан процесс удовлетворения потребностей, усиливает заключаю-
щуюся в первоначальном ощущении напряжения тенденцию. Таким
образом, органические ощущения связаны с потребностями, являясь
первичным чувственным их отражением, и содержат в себе

226

момент стремления — первичную чувственную основу волевого нап-
ряжения.
В силу присущим им моментам напряжения и разрядки орга-
нические ощущения играют существенную роль в механизме влече-
ний. Однако чувственное отражение потребностей в органических
ощущениях является лишь начальным моментом в осознании чело-
веком его потребностей. Серьезной ошибкой учения о влечениях,
разработанного 3. Фрейдом, является то, что оно отрывает этот
начальный чувственный момент от всей последующей деятельности
человека по осознанию мотивов своего поведения и ошибочно
противопоставляет его ей.
2. В органических ощущениях сенсорная, перцептивная чувстви-
тельность еще слита с чувствительностью аффективной. Недаром
говорят «ощущение голода» и «чувство голода», «ощущение жажды»
и «чувство жажды». Все органические ощущения имеют более или
менее острый аффективный тон, более или менее яркую эмоциональ-
ную окраску. Таким образом, в органической чувствительности
представлена не только сенсорика, но и аффективность.
Органические ощущения отражают не столько какое-то свойство,
сколько состояние организма. Они мало «опредмечены» и потому не
всегда сознательны. Мы иногда испытываем голод, не осознавая
того, что мы испытываем как голод. Органические ощущения носят
часто диффузный, точно не локализуемый, размытый характер,
обусловливая некоторый общий фон самочувствия. Они составляют
то, что некоторые прежние авторы, в частности Т. Рибо, называли
общим чувством — «синестезией» и рассматривали как чувственную
основу единства личности. И. М. Сеченов усматривал в этом
«смутном валовом чувстве, которое мы зовем у здорового человека
чувством общего благосостояния», общий фон для того, что он
называл «системными чувствами».
По воззрениям М. И. Аствацатурова, с заболеваниями внутренних
органов связаны не только болевые ощущения, но и эмотивные
состояния. В частности, расстройства сердечной деятельности вызы-
вают эмоцию страха, расстройства функций печени — раздражи-
тельность, заболевания желудка — апатию, затруднения в опорожне-
нии кишечника или мочевого пузыря — чувство беспокойства.
3. Органические ощущения, отражая потребности, обычно связа-
ны с двигательными импульсами. Таковы, например, спазматические
движения при сильной жажде, при ощущении удушья и т. д. Орга-
нические ощущения включены обычно в психомоторное единство,
неразрывно сочетаясь с целым рядом намечающихся непроизволь-
ных движений, которые, вызываясь потребностями и направляясь
в порядке рефлекторного автоматизма на их удовлетворение,
накладывают специфический отпечаток на соответствующие ощуще-
ния. Задержанные, заторможенные двигательные импульсы сказы-
ваются в напряжении и проявляются в двигательных тенден-
циях, связанных с органическими ощущениями как чувственным

227

отражением органических потребностей. Так, ощущение голода
сочетается с целой серией различных движений, отчасти направлен-
ных на удовлетворение потребности, отчасти обусловленных предвку-
шением ее удовлетворения,— легкие движения, слюноотделение,
движения языка, губ, вторичные ощущения, представляющие кине-
стезию этих движений, образуют с первичным ощущением голода
единый комплекс.
Таким образом, органические ощущения сплетены с различными
сторонами психики — с аффективными состояниями, с влечениями
и стремлениями; с самого начала отчетливо выступает связь их с
потребностями, психические, сознавательные компоненты которых
никак, конечно, не исчерпываются органическими ощущениями.
Статические
ощущения
Показания о состоянии нашего тела в простран-
стве, его позы, его пассивных и активных дви-
жений, равно как и движений отдельных частей
тела относительно друг друга, дают многообразные ощущения по
преимуществу от внутренних органов, от мышечной системы и суста-
вных поверхностей и отчасти от кожи.
В оценке положения тела в пространстве решающая роль принад-
лежит глубокой чувствительности. Основным органом для регулиро-
вания положения тела в пространстве является лабиринтный
аппарат, а именно его вестибулярный аппарат — преддверие и полу-
кружные каналы. Лабиринт сигнализирует положение головы в
пространстве, в связи с чем происходит перераспределение тонуса
мускулатуры. Целая серия экспериментальных головокружений
от вращения, от действия на лабиринтный аппарат тепла, холода,
действия гальванического тока показывает, насколько решающую
роль играет лабиринтный аппарат в этих состояниях.
Центральным органом, регулирующим сохранение равновесия те-
ла в пространстве, служит преддверие лабиринта — вестибулярный
аппарат, иннервируемый вестибулярным нервом, который передает
раздражения от расположенных в лабиринте статоцистов.
Высшим контролирующим органом равновесия является мозже-
чок, с которым связан соответствующими путями вестибулярный
аппарат.
В то время как вестибулярный аппарат служит для определения и
регулирования положения по отношению к вертикали, для определе-
ния вращательного и ускоренного поступательного движения собст-
венного тела служат полукружные каналы.
Кинестетические
ощущения
Ощущения движения отдельных частей тела,
кинестетические ощущения* вызываются возбуж-
дениями, поступающими от проприоцепторов, рас-
положенных в суставах, связках и мышцах6. Благодаря кинестети-
ческим ощущениям человек и с закрытыми глазами может опреде-
6 Так как подавляющее большинство проприоцептивных им-
пульсов не осознается, можно назвать удачным определение
И. М. Сеченовым мышечного чувства как «темного».

228

лить положение и движение своих членов. Импульсы, поступаю-
щие в центральную нервную систему от проприоцепторов вслед-
ствие изменений, происходящих' при движении в мышцах, вызы-
вают рефлекторные реакции и играют существенную роль в мышеч-
ном тонусе и координации движений. Всякое выполняемое нами
движение контролируется центростремительными импульсами с
проприоцепторов. Выпадение проприоцептивных раздражений влечет
за собой поэтому более или менее значительное расстройство
координации движений. Отчасти это нарушение координации может
коррегироваться зрением. Кинестезия вообще находится в тесном
взаимодействии с зрением. С одной стороны, зрительная оценка
расстояний вырабатывается под контролем кинестетических ощу-
щений; с другой стороны, вырабатывающиеся у нас в опыте, на
практике зрительно-двигательные координации играют очень суще-
ственную роль в наших движениях, выполняемых под контролем зре-
ния. В соединении с зрением, осязанием и т. д. кинестетические
ощущения играют существенную роль в выработке у нас простран-
ственных восприятий и представлений.
Роль мышечного чувства в воспитании зрения, слуха и других
чувств одним из первых была подмечена выдающимся русским
физиологом И. М. Сеченовым. В ряде работ и особенно в своей
известной статье «Элементы мысли» Сеченов показал, что простран-
ственное видение, глазомер осуществляются, во-первых, с помощью
проприоцепторов глазных мышц, во-вторых, путем многократного
сочетания оценки расстояний глазами и руками или ногами. По
мнению Сеченова, мышца является анализатором не только прост-
ранства, но и времени: «Близь, даль и высота предметов, пути
и скорости их движений — всё это продукты мышечного чувства...
Являясь в периодических движениях дробным, то же мышечное
чувство становится измерителем или дробным анализатором прост-
ранства и времени»7.
Кинестетические ощущения всегда в той или иной мере участвуют
в выработке навыков. Существенной стороны автоматизации движе-
ний является переход контроля над их выполнением с экстеро- к
проприоцепторам. Такой переход может иметь место, когда, напри-
мер, пианист, выучив музыкальное произведение, перестает руко-
водствоваться зрительным восприятием нот и клавиатуры, доверяясь
искусству своей руки.
Кожная
чувствительность
Кожная чувствительность подразделяется клас-
сической физиологией органов чувств на четыре
различных вида. Обычно различают рецепции:
1) боли, 2) тепла, 3) холода и 4) прикосновения (и давления).
Предполагается, что каждый из этих видов чувствительности распо-
лагает и специфическими рецепторами и особой афферентной
системой.
7 Сеченов И. М. Элементы мысли СПб., 1898. С. 187.

229

1. Боль
Боль является биологически очень важным защит-
ным приспособлением. Возникая под воздействием
разрушительных по своему характеру и силе раздражений, боль
сигнализирует об опасности для организма.
Болевая чувствительность распределена на поверхности кожи и
во внутренних органах неравномерно. Имеются участки мало
чувствительные к боли и другие — значительно более чувствитель-
ные. В среднем, по данным М. Фрея, на 1 см2 приходится
100 болевых точек; на всей поверхности кожи, таким образом,
должно иметься около 900 тысяч болевых точек — больше, чем
точек какого-либо другого вида чувствительности.
Экспериментальные исследования дают основание считать, что
распределение болевых точек является динамическим, подвижным и
что болевые ощущения — результат определенной, превышающей
известный предел интенсивности, длительности и частоты импульсов,
идущих от того или иного раздражителя.
Согласно теории Фрея, болевая чувствительность имеет
самостоятельный не только периферический, но и центральный
нервный аппарат. А. Гольдшейдер и А. Пьерон это отрицают. Гольд-
шейдер признает единство рецепторов и периферических нервных
путей для болевой и тактильной чувствительности, считая, что харак-
тер ощущения зависит от характера раздражения. Гуморальные
факторы повышают болевую чувствительность. Влияние этих гумо-
ральных факторов, а также и вегетативных вскрывают исследова-
ния Л. А. Орбели8. По данным его исследований, боль — это
сложное состояние организма, обусловленное взаимодействием мно-
гообразных нервных и гуморальных факторов.
Для болевой чувствительности характерна малая возбудимость.
Импульсы, возникающие вслед за болевым раздражением, характе-
ризуются медленностью проведения. Адаптация для болевых им-
пульсов наступает очень медленно.
Психологически для боли наиболее характерен аффективный
характер ощущений. Недаром говорят об ощущении боли и о чув-
стве боли. Ощущение боли, как правило, связано с чувством неудо-
вольствия или страдания.
Боль, далее, относительно плохо, неточно локализуется, она часто
носит иррадиирующий, размытый характер. Хорошо известно, как
часто, например, при зубной боли и при болезненности внутренних
органов пациенты допускают ошибки в локализации источника боле-
вых ощущений.
В психологическом плане одни трактуют боль как специфиче-
ское ощущение, другие рассматривают ее лишь как особенно острое
проявление аффективного качества неприятного. Боль является
несомненно аффективной реакцией, но связана с интенсивным разд-
8 Орбели Л. А. Боль и ее физиологические эффекты//Фи-
зиологический журнал СССР. 1936. Т. XXI. Вып. 5—6.

230

ражением лишь определенных сенсорных аппаратов. Есть, таким об-
разом, основание говорить о специфическом ощущении боли, не
растворяя его в аффективно-чувственном тоне неприятного; боль
вместе с тем — это яркое проявление единства сенсорной и аффектив-
ной чувствительности. Болевое ощущение может заключать
в единстве с аффективным и познавательный момент. Если при ожоге
проявляется лишь аффективный момент острой болевой чувствитель-
ности, то при уколе, когда болевой характер ощущения связан
с осязательными моментами, в болевом ощущении, в единстве с
аффективной реакцией выступает и момент чувственного познания —
дифференциации и локализации болевого раздражения.
Вследствие относительного размытого, нечетко очерченного
характера болевого ощущения (в силу которого Г. Хэд относил боле-
вую чувствительность к низшей, протопатической) оно оказывается
очень подвижным и поддающимся воздействию со стороны высших
психических процессов, связанных с деятельностью коры, — пред-
ставлений, направленности мыслей и т. д. Так, преувеличенное
представление о силе ожидающего человека болевого раздражения
способно заметно повысить болевую чувствительность. Об этом сви-
детельствуют наблюдения как в житейских, так и в эксперимен-
тальных ситуациях9. Это воздействие представлений явно зависит
от личностных особенностей: у людей боязливых, нетерпеливых, не-
выносливых она будет особенно велика.
В жизни приходится часто наблюдать, как у человека, сосредото-
ченного на своих болевых ощущениях, они, чудовищно разрастаясь,
становятся совершенно нестерпимыми, и наряду с этим — как чело-
век, жалующийся на мучительнейшие боли, включившись в ин-
тересный и важный для него разговор, занявшись увлекающим
его делом, забывает о боли, почти переставая ее чувствовать. Бо-
левая чувствительность, очевидно, тоже поддается корковой
регуляции. В силу этого высшие сознательные процессы могут
как бы то «гиперэстезировать», то «анестезировать» болевую чувст-
вительность человека. Люди, переносившие мучения инквизиции и
всяческие пытки во имя своих убеждений, были прежде всего
мужественными людьми, которые, и испытывая величайшую боль,
находили в себе силу не поддаваться ей, а действовать, подчи-
няясь другим, более для них существенным и глубоким, мотивам;
но при этом сами эти мотивы, возможно, делали их менее чувстви-
тельными к болевым раздражениям.
2 и 3. Температурные
ощущения
Температурная (термическая) чувствительность
дает нам ощущения тепла и холода. Эта чувстви-
тельность имеет большое значение для рефлектор-
ной регуляции температуры тела.
9 См.: Беркенблит 3. М. Динамика болевых ощущений и пред-
ставления о боли//Труды ин-та по изучению мозга им.
В. М. Бехтерева. 1940. Т. XIII; Давыдова А. И. К психоло-
гическому исследованию боли//Там же.

231

Поддерживаемое посредством этой появляющейся на эволюцион-
ной лестнице у птиц и млекопитающих регуляции относительное
постоянство температуры тела является крупным по своему биоло-
гическому значению приобретением, обеспечивающим относительную
независимость по отношению к температурным изменениям окружа-
ющей среды.
Традиционная классическая физиология органов чувств (основы
которой заложили М. Блике и М. Фрей) рассматривает чувстви-
тельность к теплу и холоду как два разных и независимых вида
чувствительности, каждый из которых имеет свои периферические
рецепторные аппараты. Анатомическими органами ощущения холода
считают колбы Краузе, а тепла — руффиниевы тельца. Однако это
лишь гипотеза.
При раздражении холодовых точек неадекватным раздражите-
лем, например горячим острием, они дают холодовое ощущение.
Это так называемое парадоксальное ощущение холода. В лабо-
ратории К. М. Быкова было получено А. А. Роговым и парадоксаль-
ное ощущение тепла от холодового раздражителя.
Некоторые авторы полагают, что ощущение горячего является
следствием сложного взаимоотношения между одновременным ощу-
щением тепла и холода, ввиду того что на местах, где от-
сутствуют точки холода, горячие предметы вызывают только ощу-
щение тепла (а иногда еще боли), но никакого ощущения жара;
наоборот, там, где отсутствуют точки тепла, ощущение' сильного
теплового раздражения дает только ощущение холода. Традицион-
ная концепция фиксированных чувствующих точек, на которой стро-
ится обычно учение об ощущениях тепла и холода (и о всей
кожной чувствительности), подверглась серьезной эксперименталь-
ной критике. Данные исследований говорят в пользу того, что не
существует раз и навсегда твердо фиксированных точек тепла и
холода (а также давления и боли), поскольку, как оказалось,
количество этих точек изменяется в зависимости от интенсивности
раздражителя. Этим объясняется тот факт, что различные исследова-
ния находят различное количество чувствительных точек на тех же
участках кожи. Оказалось далее, что в зависимости от интенсивности
раздражителя и структурного отношения раздражителя к воспри-
нимающему аппарату изменяется не только количество чувствитель-
ных точек, но и качество получающегося ощущения: ощущение
тепла сменяется ощущением боли, ощущение давления переходит в
ощущение тепла и т. д.
Существенную роль в термических ощущениях играет способ-
ность кожи довольно быстро адаптироваться к разным темпера-
турам, причем разные части кожи имеют неодинаковую скорость
адаптации.
Субъективным термическим нулем, который не дает никаких тем-
пературных ощущений, являются средние температуры, приблизи-
тельно равные температуре кожи. Более высокая температура объек-

232

та дает нам ощущение тепла, более низкая — холода. Термические
ощущения вызываются различием в температуре или термическим
обменом, который устанавливается между органом и внешним
объектом. Чем активнее и быстрее совершается тепловой обмен, тем
более интенсивное ощущение он вызывает. Поэтому и при равной
температуре хороший проводник (например, металл) покажется бо-
лее холодным или теплым, чем плохой проводник (например, шерсть).
Поскольку каждое тело имеет определенную проводимость, характе-
ризующую специфические свойства его поверхности, термическая
чувствительность приобретает специфическое познавательное значе-
ние: при осязании она играет значительную роль в определении
вещей, к которым мы прикасаемся.
Термическая чувствительность связана, как уже указывалось, с
теплорегуляцией. Возникшая впервые у птиц и млекопитающих и
сохраняющаяся у человека автоматическая регуляция внутренней
температуры тела, относительно независимой от среды, дополняется
у него способностью создавать искусственную среду — отопляемые
и охлаждаемые жилища, в которых поддерживается наиболее
благоприятная для человеческого организма температура. Эта спо-
собность к двойной регуляции температуры — внутренней и внеш-
ней — имеет существенное значение, потому что температурные усло-
вия, отражаемые в термической чувствительности, влияют на общую
активность человека, на его работоспособность.
4. Прикосновение,
давление
Ощущения прикосновения и давления тесно свя-
заны между собой. Даже классическая теория
кожной чувствительности (основанная М. Бликсом
и М. Фреем), которая исходит из признания особых чувствительных
точек для каждого вида кожных ощущений, не предполагает особых
рецепторных точек для давления и прикосновения. Давление
ощущается как сильное прикосновение.
Характерной особенностью ощущений прикосновения и давления
(в отличие, например, от болевых ощущений) является относительно
точная их локализация, которая вырабатывается в результате опыта
при участии зрения и мышечного чувства. Характерной для рецепто-
ров давления является их быстрая адаптация. В силу этого мы обыч-
но ощущаем не столько давление как таковое, сколько изменения
давления.
Чувствительность к давлению и прикосновению на различных
участках кожи различна. (...)
Но эти пороги не являются раз и навсегда фиксированными вели-
чинами. Они изменяются в зависимости от различных условий. На
тонкости кожной чувствительности явно сказывается утомление. Она
не менее очевидно поддается упражнению. Убедительным доказа-
тельством тому могут служить те результаты, которых достигают в
этом отношении благодаря тренировке слепые.

233

Осязание
Ощущение прикосновения и давления в такой
абстрактной изолированности, в какой они высту-
пают при типичном для традиционной психо-
физиологии определении порогов кожной чувствительности, играют
лишь подчиненную роль в познании объективной действительности.
Практически, реально для познания действительности существенно
не пассивное прикосновение чего-то к коже человека, а активное
осязание, ощупывание человеком окружающих его предметов, свя-
занное с воздействием на них. Мы поэтому выделяем осязание из
кожных ощущений; это специфически человеческое чувство работаю-
щей и познавающей руки; оно отличается особенно активным харак-
тером. При осязании познание материального мира совершается в
процессе движения, переходящего в сознательно целенаправленное
действие ощупывания, действенного познания предмета.
Осязание включает ощущения прикосновения и давления в един-
стве с кинестетическими, мышечно-суставными ощущениями. Осяза-
ние — это и экстеро- и проприоцептивная чувствительность, взаимо-
действие и единство одной и другой. Проприоцептивные компоненты
осязания идут от рецепторов, расположенных в мышцах, связках,
суставных сумках (пачинниевы тельца, мышечные веретёна). При
движении они раздражаются изменением напряжения. Однако ося-
зание не сводится к кинестетическим ощущениям и ощущениям
прикосновения или давления.
У человека есть специфический орган осязания — рука и притом
главным образом движущаяся рука. Будучи органом труда, она яв-
ляется вместе с тем и органом познания объективной действитель-
ности10. Отличие руки от других участков тела заключается не только
в том количественном факте, что чувствительность к прикосновению и
давлению на ладони и кончиках пальцев во столько-то раз больше,
чем на спине или плече, но и в том, что, будучи органом, сформировав-
шимся в труде и приспособленным для воздействия на предметы
объективной действительности, рука способна к активному осязанию,
а не только к рецепции пассивного прикосновения. В силу этого
10 Ряд тонких психических замечаний о роли руки, главным
образом правой, как органа познания объективной действи-
тельности, дал И. М. Сеченов, предвосхитивший многое из
того, что позже разработал Д. Катц «Рука не есть только
хватательное орудие,— свободный конец ее, ручная кисть,
есть тонкий орган осязания и сидит этот орган на руке как
стержне, способном не только укорачиваться, удлиняться
и перемещаться во всевозможных направлениях, но и чув-
ствовать определенным образом каждое такое перемещение...
Если орган зрения по даваемым им эффектам можно было
бы уподобить выступающим из тела сократительным щупа-
лам с зрительным аппаратом на конце, то руку как орган
осязания и уподоблять нечего, она всем своим устройством
есть выступающий из тела осязающий щупал в действитель-
ности» (Сеченов И. М. Физиологические очерки. С. 267—
268).

234

она дает нам особенно ценное знание существеннейших свойств
материального мира. Твердость, упругость, непроницаемость — ос-
новные свойства, которыми определяются материальные тела, поз-
наются движущейся рукой, отображаясь в ощущениях, которые
она нам доставляет. Различие твердого и мягкого распознается
по противодействию, которое встречает рука при соприкосновении
с телом, отражающемуся в степени давления друг на друга
суставных поверхностей.
Осязательные ощущения (прикосновения, давления, совместно с
мышечно-суставными, кинестетическими ощущениями), сочетаясь с
многообразными данными кожной чувствительности, отражают и
множество других свойств, посредством которых мы распознаем
предметы окружающего нас мира. Взаимодействие ощущений давле-
ния и температуры дает нам ощущения влажности. Сочетание
влажности с известной податливостью, проницаемостью позволяет
нам распознавать жидкие тела в отличие от твердых. Взаимодей-
ствие ощущений глубокого давления характерно для ощущения мяг-
кого: во взаимодействии с термическим ощущением холода они
порождают ощущение липкости. Взаимодействие различных видов
кожной чувствительности, главным образом опять-таки движущейся
руки, отражает и ряд других свойств материальных тел, как-то
вязкости, маслянистости, гладкости, шероховатости и т. д. Ше-
роховатость и гладкость поверхности мы распознаем в результате ви-
браций, которые получаются при движении руки по поверхности, и
различий в давлении на смежных участках кожи.
В ходе индивидуального развития с самого раннего детства, уже у
младенца, рука является одним из важнейших органов познания ок-
ружающего. Младенец тянется своими ручонками ко всем предметам,
привлекающим его внимание. Дошкольники и часто младшие школь-
ники тоже при первом знакомстве с предметом хватают его руками,
активно вертят, перемещают, поднимают его. Эти же моменты дейст-
венного ознакомления в процессе активного познания предмета
имеют место и в экспериментальной ситуации.
Вопреки субъективно-идеалистическим тенденциям ряда психоло-
гов (Й. Фолькельт, Р. Гиппиус и др.), которые, всячески подчеркивая
в осязании момент субъективного эмоционального переживания,
стремились свести на нет предметно-познавательное значение, иссле-
дования, выполненные на кафедре психологии Ленинградского
В советской литературе роли руки как органа познания
и проблеме осязания была посвящена специальная работа
Л. А. Шифмана: К проблеме осязательного восприятия
формы//Труды Гос. ин-та по изучению мозга им. В. М. Бехте-
рева. 1940. Т. XIII; его же. К вопросу о тактильном вос-
приятии формы//Там же. Шифман экспериментально пока-
зывает, что рука как орган познания ближе к глазу, чем к
коже, и вскрывает, как данные активного осязания опосре-
дуются зрительными образами и включаются в построение
образа вещи.

235

«Рыбак и рыбка». Скульптура Ардальона. К., 20 лет (ослеп около 2 лет)
педагогического института, показывают, что даже у младших школь-
ников осязание является процессом действенного познания окружаю-
щей действительности. Многочисленные протоколы Ф. С. Розенфельд
и С. Н. Шабалина11 отчетливо выявляют познавательные уста-
новки ребенка в процессе осязания: он не отдается переживанию
субъективного впечатления от того или иного осязаемого им качества,
а стремится посредством качеств, которые выявляет процесс осяза-
ния, опознать предмет и его свойства.
Обычно осязание функционирует у человека в связи со зрением
и под его контролем. В тех случаях, когда, как это имеет место
у слепых, осязание выступает независимо от зрения, отчетливо
вырисовываются его отличительные особенности, его сильные и сла-
бые стороны.
Наиболее слабым пунктом в изолированно действующем осяза-
нии является познание соотношений пространственных величин,
наиболее сильным — отражение динамики, движения, действенности.
Оба положения очень ярко иллюстрируются скульптурами сле-
11 Шабалин С. Н. Предметно-познавательные моменты в вос-
приятии формы дошкольником//Ученые записки кафедры
психологии Гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. 1939. Т. XVIII;
Розенфельд Ф. С. Взаимоотношения восприятия и памяти в
узнавании предметов//Там же.

236

^пых. (...) Еще, быть может, поучительнее скульптуры слепоглухо-
немых детей из Ленинградского института слуха и речи, в част-
ности воспроизведенные нами исполненные динамизма скульптуры
Ардальона К., юноши, пожалуй, не менее замечательного, чем Елена
Келлер, жизнь и достижения которого заслуживают не менее
тщательного описания. Глядя на скульптуры этих детей, лишенных
не только зрения, но и слуха, нельзя не поражаться тому, сколь
многого можно достичь в отображении окружающей действитель-
ности на основе осязания.
На осязании, на деятельности движущейся руки основывается в
значительной мере весь процесс обучения слепых, и в еще большей
мере — слепоглухонемых, поскольку обучение их чтению и, значит,
овладение одним из основных средств умственного и общего
культурного развития совершается у них посредством пальпации —
восприятия пальцами выпуклого шрифта (шрифта Брайля).
Пальпация имеет применение и в восприятии речи слепоглухо-
немыми. «Слушание» речи слепоглухонемыми по способу «чтения с
голоса» заключается в том, что слепоглухонемой прикладывает руку
тыльной стороной кисти к шее говорящего в области голосового
аппарата и путем тактильно-вибрационного восприятия улавливает
речь.
Жизнь и деятельность многих слепых, достигших высокого уровня
интеллектуального развития и работающих в качестве педагогов,
скульпторов, писателей и т. д., в частности поразительная биография
слепоглухонемой Елены Келлер и ряд других, служат достаточно яр-
ким показателем возможностей осязательно-двигательной системы
обучения.
Обонятельные
ощущения
Тесно связанные между собой обоняние и вкус яв-
ляются разновидностями химической чувствитель-
ности. У низших животных обоняние и вкус, ве-
роятно, не расчленены. В дальнейшем они дифференцируются. Од-
но из биологически существенных различий, устанавливающихся
между ними, заключается в том, что вкус обусловлен непосредствен-
ным соприкосновением, а обоняние функционирует на расстоянии.
Обоняние принадлежит к дистантрецепторам.
У животных, особенно на низших ступенях эволюционного ряда,
биологическая роль обоняния очень значительна. Обонятельные
ощущения в значительной мере регулируют поведение животных
при отыскании и выборе пищи, при распознавании особей другого
пола и т. д. Первоначальный зачаток коры большого мозга
у рептилий является по преимуществу центральным органом обоня-
ния.
До недавнего времени принято было думать, что у человека обоня-
ние не играет особенно существенной роли. Действительно, обоняние
у человека играет значительно меньшую роль в познании внешнего
мира, чем зрение, слух, осязание. Но значение его все же велико в
силу влияния, которое обоняние оказывает на функции вегетатив-

237

ной нервной системы и на создание положительного или отрица-
тельного эмоционального фона, окрашивающего самочувствие чело-
века в приятные или неприятные тона.
Обоняние доставляет нам большое многообразие различных ощу-
щений, для которых характерен присущий им обычно яркий
положительный или отрицательный аффективно-эмоциональный тон.
Внести в это многообразие систему, установив однозначную законо-
мерную зависимость между химическими свойствами вещества и его
воздействием на обоняние, оказалось очень затруднительно.
Обонятельные ощущения возникают при проникновении в нос
вместе с вдыхаемым воздухом молекул различных веществ.
Обонятельная область представляет собою самую верхнюю часть
слизистой оболочки носовой полости. Вся поверхность обонятельной
области составляет приблизительно 5 см2. Пахучие вещества могут
попадать сюда только» двумя путями. Во-первых, при вдыхании,
во-вторых, пахучие вещества могут ощущаться при выдыхании,
когда вещества проникают из хоан (особенно это имеет место при
еде). (...)
В силу той роли, которую обоняние играет в настройке вегетатив-
ной нервной системы, выполняющей адаптационно-трофические
функции по отношению ко всем видам чувствительности, обоняние
может оказывать влияние на пороги различных органов чувств.
Из всех ощущений, пожалуй, ни одни не связаны так широко с
эмоциональным чувственным тоном, как обонятельные: почти всякое
обонятельное ощущение обладает более или менее ярко выраженным
характером приятного или неприятного; многие вызывают очень
резкую положительную или отрицательную эмоциональную реакцию.
Есть запахи нестерпимые и другие — упоительные. Некоторые люди
особенно чувствительны к их воздействию, и чувствительность
многих в этом отношении так велика, что породила целую отрасль
промышленности — парфюмерную.
Вкусовые
ощущения
Вкусовые ощущения, как и обонятельные, обуслов-
лены химическими свойствами вещей. Как и для
запахов, для вкусовых ощущений не имеется пол-
ной, объективной классификации.
Из комплекса ощущений, вызываемых вкусовыми веществами,
можно выделить четыре основных качества — соленое, кислое, слад-
кое и горькое.
К вкусовым ощущениям обычно присоединяются ощущения обо-
нятельные, а иногда также ощущения давления, тепла, холода и
боли. Едкий, вяжущий, терпкий вкус обусловлен целым комплексом
разнообразных ощущений. Именно таким более или менее сложным
комплексом обусловлен обычно вкус пищи, которую мы едим.
Вкусовые ощущения возникают при воздействии на вкусовые
области растворимых и способных к диффузии веществ, т. е. веществ,
обладающих относительно низким молекулярным весом. Главной
вкусовой областью является слизистая оболочка языка, особенно его

238

кончик, края и основание; середина языка и его нижняя поверхность
лишены вкусовой чувствительности.
Разные вкусовые области обладают различной чувствительностью
к ощущениям соленого, кислого, сладкого и горького. На языке
наиболее чувствительны: к сладкому — кончик, к кислому — края, а
к горькому основание. Поэтому предполагают, что для каждого из
четырех основных вкусовых ощущений имеются особые органы.
На вкус распространяются те же общие законы, что и на другие
органы чувств, в частности закон адаптации.
Большую роль в вкусовых ощущениях играет процесс компенса-
ции, т. е. заглушение одних вкусовых ощущений (соленое) другими
(кислое). Например, установившаяся при определенных условиях
рубежная величина для горького при 0,004 % растворах хинина в
присутствии поваренной соли поднимается до 0,01 % раствора хи-
нина, а в присутствии соляной кислоты — до 0,026 %. (...)
Наряду с компенсацией в области вкусовых ощущений наблюда-
ются также явления контраста. Например, ощущение сладкого
вкуса сахарного раствора усиливается от примесей небольшого
количества поваренной соли. Дистиллированная вода после полоска-
ния полости рта хлористым калием или разведенной серной кисло-
той кажется отчетливо сладкой. Все эти факты свидетельствуют
о наличии в области вкуса процессов взаимодействия в пределах
даже одного органа чувств. Вообще явления взаимодействия, адап-
тации, временного последействия химического раздражителя, не
только адекватного, но и неадекватного, выступают в области вкуса
очень отчетливо.
Вкусовые ощущения играют заметную роль в настройке
эмоционального состояния, через вегетативную нервную систему
вкус, наряду с обонянием, влияет на пороги других рецептор-
ных систем, например на остроту зрения и слуха, на состояние
кожной чувствительности и проприоцепторов.
Вкусовые ощущения, порождаемые химическими веществами, по-
ступающими из внешней среды, влияя на вегетативные функции,
могут обусловить приятный или неприятный эмоциональный фон
самочувствия. Обычай сочетать празднество с пиршествами сви-
детельствует о том, что практика учитывает способность вкусовой
чувствительности, связанной с воздействием на вегетативную нерв-
ную систему, влиять на чувственный тон общего самочувствия.
Роль вкусовых ощущений в процессе еды обусловлена состоянием
потребности в пище. По мере усиления этой потребности требова-
тельность уменьшается: голодный человек съест и менее вкусную пи-
щу; сытого прельстит лишь то, что покажется ему соблазнительным
во вкусовом отношении.
Как и обонятельные ощущения, связанные с воздействиями
на вегетативную нервную систему, вкусовая чувствительность может
тоже давать разнообразные более или менее острые и приятные
ощущения. (...) Хотя нормальный человек со значительно

239

развитыми общественными, культурными интересами, живет не для
того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить и работать. Поэтому
тонкие оттенки вкусовых ощущений в системе человеческого поведе-
ния играют очень подчиненную роль.
Слуховые
ощущения
Особое значение слуха у человека связано с
восприятием речи и музыки.
Слуховые ощущения являются отражением
воздействующих на слуховой рецептор звуковых волн, которые
порождаются звучащим телом и представляют собой переменное сгу-
щение и разрежение воздуха.
Звуковые волны обладают, во-первых, различной амплитудой
колебания. Под амплитудой колебания разумеют наибольшее откло-
нение звучащего тела от состояния равновесия или покоя. Чем боль-
ше амплитуда колебания, тем сильнее звук, и, наоборот, чем меньше
амплитуда, тем звук слабее. Сила звука прямо пропорциональна
квадрату амплитуды. Эта сила зависит также от расстояния уха
от источника звука и от той среды, в которой распространяется
звук. Для измерения силы звука существуют специальные приборы,
дающие возможность измерять ее в единицах энергии.
Звуковые волны различаются, во-вторых, по частоте или продол-
жительности периода колебаний. Длина волны обратно пропорцио-
нальна числу колебаний и прямо пропорциональна периоду колеба-
ний источника звука. Волны различного числа колебаний в 1 с или в
период колебания дают звуки, различные по высоте: волны с колеба-
ниями большой частоты (и малого периода колебаний) отражаются
в виде высоких звуков, волны с колебаниями малой частоты
(и большого периода колебания) отражаются в виде низких
звуков.
Звуковые волны, вызываемые звучащим телом, источником звука,
различаются, в-третьих, формой колебаний, т. е. формой той периоди-
ческой кривой, в которой абсциссы пропорциональны времени, а ор-
динаты — удалениям колеблющейся точки от своего положения рав-
новесия. Форма колебаний звуковой волны отражается в тембре
звука — том специфическом качестве, которым звуки той же высоты
и силы на различных инструментах (рояль, скрипка, флейта и т. д.)
отличаются друг от друга.
Зависимость между формой колебания звуковой волны и тембром
не однозначна. Если два тона имеют различный тембр, то можно
определенно сказать, что они вызываются колебаниями различной
формы, но не наоборот. Тоны могут иметь совершенно одинаковый
тембр, и, однако, форма колебаний их при этом может быть
12 В подготовке настоящего раздела существенную помощь
оказала наша сотрудница В. Е. Сыркина, сочетающая пси-
хологическую и музыкальную специальности. Благодаря
любезности Б. М. Теплова нам удалось также частично
использовать в этом разделе его еще не опубликованную
работу.

240

различна. Другими словами, формы колебаний разнообразнее и мно-
гочисленнее, чем различаемые ухом тоны.
Слуховые ощущения могут вызываться как периодическими ко-
лебательными процессами, так и непериодическими с нерегулярно
изменяющейся неустойчивой частотой и амплитудой колебаний.
Первые отражаются в музыкальных звуках, вторые — в шумах.
Кривая музыкального звука может быть разложена чисто матема-
тическим путем по методу Фурье на отдельные, наложенные друг на
друга синусоиды. Любая звуковая кривая, будучи сложным колеба-
нием, может быть представлена как результат большего или мень-
шего числа синусоидальных колебаний, имеющих число колебаний
в секунду, возрастающее, как ряд целых чисел 1, 2, 3, 4. Наиболее
низкий тон, соответствующий 1, называется основным. Он имеет тот
же период, как и сложный звук. Остальные простые тоны, имеющие
вдвое, втрое, вчетверо и т. д. более частые колебания, называют-
ся верхними гармоническими или частичными (парциальными), или
обертонами.
Все слышимые звуки разделяются на шумы и музыкальные
звуки. Первые отражают непериодические колебания неустойчивой
частоты и амплитуды, вторые — периодические колебания. Между
музыкальными звуками и шумами нет, однако, резкой грани. Акусти-
ческая составная часть шума часто носит ярко выраженный
музыкальный характер и содержит разнообразные тоны, которые
легко улавливаются опытным ухом. Свист ветра, визг пилы,
различные шипящие шумы с включенными в них высокими тонами
резко отличаются от шумов гула и журчания, характеризующих-
ся низкими тонами. Отсутствием резкой границы между тонами и
шумами объясняется то, что многие композиторы прекрасно умеют
изображать музыкальными звуками различные шумы (журчанье
ручья, жужжание прялки в романсах Ф. Шуберта, шум моря,
лязг оружия у Н. А. Римского-Корсакова и т. д.).
В звуках человеческой речи также представлены как шумы, так и
музыкальные звуки.
Основными свойствами всякого звука являются: 1) его громкость,
2) высота и 3) тембр.
1. Громкость. Громкость зависит от силы, или амплитуды, коле-
баний звуковой волны. Сила звука и громкость — понятия
неравнозначные. Сила звука объективно характеризует физический
процесс независимо от того, воспринимается он слушателем или нет;
громкость — качество воспринимаемого звука. Если расположить
громкости одного и того же звука в виде ряда, возрастающего в том
же направлении, что и сила звука, и руководствоваться восприни-
маемыми ухом ступенями прироста громкости (при непрерывном
увеличении силы звука), то окажется, что громкость вырастает
значительно медленнее силы звука.

241

Согласно закону Вебера — Фехнера, громкость некоторого звука будет пропор-
циональна логарифму отношения его силы J к силе того же самого звука на пороге
слышимости J0:
L=KlogJ/J0.
В этом равенстве L — коэффициент пропорциональности, a L выражает величину,
характеризующую громкость звука, сила которого равна J; ее обычно называют уров-
нем звука.
Если коэффициент пропорциональности, являющийся величиной произвольной,
принять равным единице, то уровень звука выразится в единицах, получивших
название белов:
L = K-logJ/J0Б.
Практически оказалось более удобным пользоваться единицами, в 10 раз мень-
шими; эти единицы получили название децибелов. Коэффициент L при этом, очевид-
но, равняется 10. Таким образом:
К= 10-logJ/J0дБ.
Минимальный прирост громкости, воспринимаемый человеческим ухом, равен при-
мерно 1 дБ. (...)
Известно, что закон Вебера — Фехнера теряет силу при слабых раздражениях;
поэтому уровень громкости очень слабых звуков не дает количественного представ-
ления об их субъективной громкости.
Согласно новейшим работам, при определении разностного порога следует
учитывать изменение высоты звуков. Для низких тонов громкость растет значительно
быстрее, чем для высоких.
Количественное измерение громкости, непосредственно ощущаемой нашим слухом,
не столь точно, как оценка на слух высоты тонов. Однако в музыке давно применяются
динамические обозначения, служащие для практического определения величины гром-
кости. Таковы обозначения: ррр (пиано-пианиссимо), рр (пианиссимо), р (пиано),
тр (меццо-пиано), mf (меццо-форте), ff (фортиссимо), fff (форте-фортиссимо).
Последовательные обозначения этой шкалы означают примерно удвоение громкости.
Человек может без всякой предварительной тренировки оценивать
изменения громкости в некоторое (небольшое) число раз (в 2, 3, 4 ра-
за). При этом удвоение громкости получается примерно как раз при
прибавке около 20 дБ. Дальнейшая оценка увеличения громкости
(более чем в 4 раза) уже не удается. Исследования, посвященные
этому вопросу, дали результаты, резко расходящиеся с законом
Вебера — Фехнера13. Они показали также наличие значительных
индивидуальных отличий при оценке удвоения громкостей.
При воздействии звука в слуховом аппарате происходят процессы
адаптации, изменяющие его чувствительность. Однако в области слу-
ховых ощущений адаптация очень невелика и обнаруживает
13 Расхождение закона Вебера — Фехнера с опытными данны-
ми объясняется, по-видимому, тем, что произведенное Фех-
нером интегрирование закона Вебера является не вполне за-
конной математической операцией. Фехнер принял разност-
ный порог за величину бесконечно малую, между тем как в
действительности это величина конечная, да к тому же
быстрорастущая при слабых звуках.

242

значительные индивидуальные отклонения. Особенно сильно сказы-
вается действие адаптации при внезапном изменении силы звука.
Это так называемый эффект контраста.
Измерение громкости обычно производится в децибелах.
С. Н. Ржевкин указывает, однако, что шкала децибелов не являет-
ся удовлетворительной для количественной оценки натуральной гром-
кости. Например, шум в поезде метро на полном ходу оценивается
в 95 дБ, а тикание часов на расстоянии 0,5 м — в 30 дБ. Таким обра-
зом, по шкале децибелов отношение равно всего 3, в то время как
для непосредственного ощущения первый шум почти неизмеримо
больше второго. (...)
2. Высота. Высота звука отражает частоту колебаний звуковой
волны. Далеко не все звуки воспринимаются нашим ухом. Как
ультразвуки (звуки с большой частотой), так и инфразвуки
(звуки с очень медленными колебаниями) остаются вне пределов
нашей слышимости. Нижняя граница слуха у человека составляет
примерно 15—19 колебаний; верхняя — приблизительно 20 ООО, при-
чем у отдельных людей чувствительность уха может давать
различные индивидуальные отклонения. Обе границы изменчивы,
верхняя в особенности в зависимости от возраста; у пожилых
людей чувствительность к высоким тонам постепенно падает. У жи-
вотных верхняя граница слуха значительно выше, чем у человека; у
собаки она доходит до 38 000 Гц (колебаний в секунду).
При воздействии частот выше 15 000 Гц ухо становится го-
раздо менее чувствительным; теряется способность различать
высоту тона. При 19000 Гц предельно слышимыми оказываются
лишь звуки, в миллион раз более интенсивные, чем при 14 000 Гц.
При повышении интенсивности высоких звуков возникает
ощущение неприятного щекотания в ухе (осязание звука), а затем
чувство боли. Область слухового восприятия охватывает свыше 10
октав и ограничена сверху порогом осязания, снизу порогом
слышимости. Внутри этой области лежат все воспринимаемые
ухом звуки различной силы и высоты. Наименьшая сила требуется
для восприятия звуков от 1000 до 3000 Гц. В этой области ухо
является наиболее чувствительным. На повышенную чувствитель-
ность уха в области 2000—3000 Гц указывал еще Г. Л. Ф. Гельм-
гольц; он объяснял это обстоятельство собственным тоном барабан-
ной перепонки.
Величина порога различения, или разностного порога, высоты
(по данным Т. Пэра, В. Штрауба, Б. М. Теплова) в средних
октавах у большинства людей находится в пределах от 6 до 40 цен-
тов (цент — сотая доля темперированного полутона). У высокоода-
ренных в музыкальном отношении детей, обследованных Л. В. Благо-
надежиной, пороги оказались равны 6—21 центам.
Существует собственно два порога различения высоты:
1) порог простого различения и 2) порог направления (В. Прейер и
др.). Иногда при малых различениях высоты испытуемый заме-

243

чает различия в высоте, не будучи, однако, в состоянии сказать,
какой из двух звуков выше.
Высота звука, как она обычно воспринимается в шумах и
звуках речи, включает два различных компонента — собственно вы-
соту и тембровую характеристику.
В звуках сложного состава изменение высоты связано с изменени-
ем некоторых тембровых свойств. Объясняется это тем, что при увели-
чении частоты колебаний неизбежно уменьшается число частотных
тонов, доступных нашему слуховому аппарату. В шумовом и рече-
вом слышании эти два компонента высоты не дифференци-
руются. Вычленение высоты в собственном смысле слова из ее тембро-
вых компонентов является характерным признаком музыкального
слышания (Б. М. Теплов). Оно совершается в процессе истори-
ческого развития музыки, как определенного вида человеческой
деятельности.
Один вариант двухкомпонентной теории высоты развил Ф. Брентано, и вслед
за ним, исходя из принципа октавного сходства звуков. Г. Ревеш различает качество
и светлость звука. Под качеством звука он понимает такую особенность высоты
звука, благодаря которой мы различаем звуки в пределах октавы. Под светлостью —
такую особенность его высоты, которая отличает звуки одной октавы от звуков
другой. Так, все «до» качественно тождественны, но по светлости отличны. Еще
К. Штумпф подверг эту концепцию резкой критике. Конечно, октавное сходство
существует (так же как и сходство квинтовое), но оно не определяет никакого
компонента высоты.
М. Мак-Майер, К. Штумпф и особенно В. Келер дали другую трактовку двух-
компонентной теории высоты, различив в ней собственно высоту и тембровую
характеристику высоты (светлость). Однако эти исследователи (так же как и
Е. А. Мальцева) проводили различение двух компонентов высоты в чисто феноме-
нальном плане: с одной и той же объективной характеристикой звуковой волны
они соотносили два различных и отчасти даже разнородных свойства ощущения.
Б. М. Теплов указал на объективную основу этого явления, заключающуюся в
том, что с увеличением высоты изменяется число доступных уху частичных тонов.
Поэтому различие тембровой окраски звуков различной высоты имеется в дейст-
вительности лишь в сложных звуках; в простых тонах она представляет собой
результат переноса14.
В силу этой взаимосвязи собственно высоты и тембровой окраски не только
различные инструменты отличаются по своему тембру друг от друга, но и различные
по высоте звуки на том же самом инструменте отличаются друг от друга не
только высотой, но и тембровой окраской. В этом сказывается взаимосвязь различ-
ных сторон звука — его звуковысотных и тембровых свойств.
3. Тембр. Под тембром понимают особый характер или окраску
звука, зависящую от взаимоотношения его частичных тонов. Тембр
отражает акустический состав сложного звука, т. е. число, порядок и
относительную силу, входящих в его состав частичных тонов (гармо-
нических и негармонических).
По Гельмгольцу, тембр зависит от того, какие верхние гармони-
ческие тоны примешаны к основному, и от относительной силы каждо-
го из них.
14 См.: Теплов Б. М. Ощущение музыкального звука//Ученые
записки Гос. науч.-исслед. ин-та психологии. М., 1940. Т. 1.

244

В наших слуховых ощущениях тембр сложного звука играет
очень значительную роль. Частичные тоны (обертоны), или, по тер-
минологии Н. А. Гарбузова, верхние натуральные призвуки, имеют
большое значение также и в восприятии гармонии.
Тембр, как и гармония, отражает звук, который в акустическом
своем составе является созвучием. Поскольку это созвучие восприни-
мается как единый звук без выделения в нем слухом акустически
в него входящих частичных тонов, звуковой состав отражается в
виде тембра звука. Поскольку же слух выделяет частичные тоны
сложного звука, возникает восприятие гармонии. Реально в восприя-
тии музыки имеет обычно место и одно и другое. Борьба и единство
этих двух взаимопротиворечивых тенденций — анализировать звук
как созвучие и воспринимать созвучие как единый звук специ-
фической тембровой окраски — составляет существенную сторону
всякого реального восприятия музыки.
Тембровая окраска приобретает особенное богатство благодаря
так называемому вибрато (К. Сишор), придающему звуку челове-
ческого голоса, скрипки и т. д. большую эмоциональную выразитель-
ность. Вибрато отражает периодические изменения (пульсации) вы-
соты и интенсивности звука.
Вибрато играет значительную роль в музыке и пении; оно
представлено и в речи, особенно эмоциональной. Поскольку вибрато
имеется у всех народов и у детей, особенно музыкальных, встре-
чаясь у них независимо от обучения и упражнения, оно, очевидно,
является физиологически обусловленным проявлением эмоциональ-
ного напряжения, способом выражения чувства.
Вибрато в человеческом голосе как выражение эмоциональ-
ности существует, вероятно, с тех пор, как существует звуковая
речь и люди пользуются звуками для выражения своих чувств15.
Вокальное вибрато .возникает в результате периодичности сокра-
щения парных мышц, наблюдающейся при нервной разрядке в дея-
тельности различных мышц, не только вокальных. Напряжение и раз-
рядка, выражающиеся в форме пульсирования, однородны с дрожа-
нием, вызываемым эмоциональным напряжением.
Существует хорошее и дурное вибрато. Дурное вибрато такое,
в котором имеется излишек напряжения или нарушение периодич-
ности. Хорошее вибрато является периодической пульсацией,
включающей определенную высоту, интенсивность и тембр и по-
рождающей впечатление приятной гибкости, полноты, мягкости и
богатства тона.
То обстоятельство, что вибрато, будучи обусловлено изменениями
15 Вибрато специально изучалось К. Сишором с помощью
фотоэлектрических снимков. По его данным, вибрато, будучи
выражением чувства в голосе, не дифференцировано для раз-
личных чувств. См.: Seaschore С. Е. Psychology of the
Vibra to in Music and Speech //Acta Psychologica. 1935.
V. 1. № 4.

245

высоты и интенсивности звука, воспринимается как тембровая
окраска, снова обнаруживает внутреннюю взаимосвязь различных
сторон звука. При анализе высоты звука уже обнаружилось, что
высота в ее традиционном понимании, т. е. та сторона звукового
ощущения, которая определяется частотой колебаний, включает не
только высоту, в собственном смысле слова, и тембровый компонент
светлоты. Теперь обнаруживается, что в свою очередь в тембро-
вой окраске — в вибрато — отражается высота, а также интенсив-
ность звука. Различные музыкальные инструменты отличаются
друг от друга тембровой характеристикой16. (...)
Локализация
звука
Способность определять направление, из которого
исходит звук, обусловлена бинауральным харак-
тером нашего слуха, т. е. тем, что мы восприни-
маем звук двумя ушами. Локализацию звука в пространстве обозна-
чают поэтому как бинауральный эффект. Люди, глухие на одно ухо,
лишь с большим трудом определяют направление звука и вынужде-
ны прибегать для этой цели к вращению головы и к различным
косвенным показателям.
Бинауральный эффект может быть фазовым и амплитудным. При
фазовом бинауральном эффекте определение направления, из которо-
го исходит звук, обусловлено разностью времен прихода одинако-
вых фаз звуковой волны к двум ушам. При амплитудном бинаураль-
ном эффекте определение направления звука обусловлено разностью
громкостей, получающихся в двух ушах. Локализация звуков на
основании фазового бинаурального эффекта возможна только в отно-
шении звуков невысоких частот (не свыше 1500 Гц, а вполне отчетли-
во даже только до 800 Гц). Для звуков высоких частот локализа-
ция совершается на основе различия громкостей, получающихся в
одном и другом ухе. Между фазовым и амплитудным бинаураль-
ным эффектом существуют определенные соотношения. Некоторые
авторы (Р. Гартлей, Т. Фрей) считают, что механизмы фазовой и
амплитудной локализации всегда действуют в какой-то мере сов-
местно.
В естественных условиях пространственная локализация звука
определяется не только бинауральным эффектом, а совокупностью
данных, служащих для ориентировки в реальном пространстве.
Существенную роль при этом играет взаимодействие слуховых дан-
ных со зрительными и осмысливание первых на основе восприятия
реального пространства.
16 Н. А. Римский-Корсаков так характеризует тембр различ-
ных деревянных духовых инструментов в низком и высоком
регистрах:
низкий высокий
Флейта матовый, холодный блестящий
Гобой. дикий сухой
Кларнет звенящий, угрюмый резкий
Фагот грозный напряженный
См. его: Основы оркестровки с партитурными образцами.
Пб., 1913. Т. 1.

246

В пояснение этого тезиса привожу наблюдения, сделанные мною во время
одного заседания. Заседание происходило в очень большом радиофицированном
зале. Речи выступающих передавались через несколько громкоговорителей, располо-
женных слева и справа вдоль стен.
Сначала, сидя сравнительно далеко, я по свойственной мне близорукости не
разглядел выступавшего и, не заметив, как он оказался на трибуне, я принял его
смутно видневшуюся мне фигуру за председателя. Голос (хорошо мне знакомый)
выступавшего я отчетливо услышал слева, он исходил из помещавшегося поблизости
громкоговорителя. Через некоторое время я вдруг разглядел докладчика, точнее,
заметил, как он сделал сначала один, а затем еще несколько энергичных жестов
рукой, совпавших с голосовыми ударениями, и тотчас же звук неожиданно пере-
местился — он шел ко мне прямо спереди, от того места, где стоял докладчик.
Рядом со мной сидел коллега, профессор-педагог, сам слепой. Мне бросилось в
глаза, что он сидит в полуоборот, повернувшись всем корпусом влево, напряженно
вытянувшись по направлению к репродуктору; в такой позе он просидел все заседание.
Заметив его странную позу, я сначала не сообразил, чем она вызвана. Так как он
не видел, для него, очевидно, все время, как для меня сначала, пока я не
разглядел докладчика, источник звука локализовался в направлении громкоговори-
теля. Ориентируясь на основе слуховых ощущений, мой сосед локализовал
и трибуну в направлении громкоговорителя. Поэтому он сидел в полуоборот, желая
сидеть лицом к президиуму.
Воспользовавшись перерывом, я пересел на заднее место справа. С этого
отдаленного места я не мог разглядеть говорившего; точнее, я смутно видел его
фигуру, но не видел, говорил ли он (движение губ, жестикуляцию и т. д.): звук
перестал идти от трибуны, как это было до перерыва, он снова переместился к
громкоговорителю, на этот раз справа от меня. Рискуя несколько нарушить порядок
на заседании, я перешел ближе к оратору. Сначала в локализации звука не
произошло никаких перемен. Но вот я стал вглядываться в говорящего и вдруг
заметил его жестикуляцию, и тотчас звук переместился на трибуну; я стал слышать
его там, где я видел говорящего.
Когда следующий оратор направился к трибуне, я следил за ним глазами до
трибуны и заметил, что с момента, как он взошел на трибуну, понесся звук и звук
его речи шел с трибуны. Но во время его речи я стал делать себе заметки и потерял
его, таким образом, из виду. Перестав писать, я с удивлением заметил, что голос
того же оратора уже доносился до меня не спереди, с того места, где он стоял, а
справа, сбоку, локализуясь в ближайшем репродукторе.
В течение этого заседания раз 15 звук перемещался с неизменной закономер-
ностью. Звук перемещался на трибуну или снова возвращался к ближайшему
громкоговорителю в зависимости от того, видел ли я говорящего человека (движение
рта, жестикуляция) или нет. В частности, когда оратор начинал заметно для меня
жестикулировать и я видел, что он говорит, звук перемещался к нему, я слышал его
на трибуне; когда оратор переставал жестикулировать и я не видел непосредственно
перед собой говорящего человека, звук переходил к громкоговорителю. При этом я
не представлял, а воспринимал или даже ощущал звук то тут, то там.
Стоит отметить, что я, конечно, очень быстро установил и затем отлично знал,
где говорящий. Но мне нужно было видеть говорящего, а не только знать, где он нахо-
дится, для того чтобы звук переместился к нему. Отвлеченное знание не
влияло на непосредственную пространственную локализацию звука. Однако к концу
заседания, по прошествии примерно 2 часов, в течение которых происходили эти
перемещения, за которыми я специально наблюдал и над которыми я собственно
экспериментировал, положение изменилось, я мог уже добиться перемещения звука
на трибуну, фиксируя мысленно внимание на говорящем, перенося говорящего на
трибуну в своем представлении17.
17 В дальнейшем С. Л. Рубинштейн дал более глубокую трак-
товку запротоколированного им наблюдения (которое в 50-е
гг. было экспериментально проверено в исследовании Ю. А.
Кулагина под руководством Е. Н. Соколова). В книге «Бытие

247

Локализуем ли мы звук, исходя из слуховых или зрительных
данных, мы локализуем не слуховые и зрительные ощущения и обра-
зы восприятия в слуховом или зрительном «поле», а реальные явле-
ния, отображаемые в наших ощущениях, в восприятиях в реальном
пространстве. Поэтому локализация источника звука определяется не
только слуховым, но и зрительным восприятием вообще, совокуп-
ностью всех данных, служащих для ориентировки в реальном
пространстве.
Теория слуха
Из большого числа различных теорий слуха
наиболее прочное положение занимает резонанс-
ная теория слуха, выдвинутая Г. Гельмгольцем.
Согласно этой теории, основным органом слуха является улитка, функцио-
нирующая как набор резонаторов, с помощью которых сложные звуки могут быть
разложены на парциальные тоны. Отдельные волокна основной мембраны являются
как бы струнами, настроенными на различные тоны в пределах от нижней до
верхней границы слуха. Гельмгольц сравнил их со струнами музыкального
инструмента — арфы. Более короткие волокна, лежащие у основания улитки, должны
воспринимать высокие ноты; более длинные волокна, находящиеся у вершины
ее,— низкие. Поскольку волокна мембраны легко отделяются друг от друга в попе-
речном направлении, они легко могут колебаться изолированно. Число этих волокон
колеблется в пределах 13—24 тысяч; число слуховых нервных окончаний состав-
ляет примерно 23 500. Это хорошо согласуется с нашей слуховой способностью
различения, позволяющей нам воспринимать тысячи ступеней тонов (примерно
11 октав).
Свою резонансную теорию слуха Гельмгольц обосновывал прежде всего ана-
томическими данными. Анатомическое строение преддверия таково, что маловероят-
ной является возможность передачи колебаний перелимфы не только в улитку,
но и на полукружные каналы, поскольку преддверие более или менее полно разделено
перегородкой . К тому же оба конца каждого полукружного канала открываются
в преддверии очень близко друг от друга; поэтому колебания перепонки овального
окна вряд ли могут вовлекать в колебание перелимфу каналов. Таким образом,
основным органом слуха приходится признать улитку.
и сознание» С. Л. Рубинштейн писал: «Смысл этого факта
не в том, что слуховые восприятия подчиняются зритель-
ным, а в том, что любые восприятия, в том числе и слуховые,
ориентируются по предмету, выступающему наиболее отчет-
ливо в чувствительности того или иного рода (зрение,
слух, осязание и т. д.). Суть дела в том, что локализуется
не слуховое ощущение, а звук как отраженное в слуховом
образе физическое явление, воспринимаемое посредством
слуха; поэтому звук локализуется в зависимости от зритель-
но воспринимаемого местонахождения предмета, являюще-
гося его источником» (с. 81—82). См. также: Кулагин Ю. А.
Попытка экспериментального исследования восприятия на-
правления звучащего предмета//Вопросы психологии. 1956.
№ 6 — Примеч. сост.
18 Впрочем, некоторые исследования показывают как будто,
что и другим частям лабиринта в какой-то мере присуща
слуховая функция. Экстирпация и клинические наблюдения
доказывают, что и после удаления обеих улиток реакции на
звуковые раздражения сохраняются. Кроме того, дрессиров-
ка на восприятие тонов рыб, обладающих, как известно,
одним лишь вестибулярным аппаратом, также указывает
на слуховую функцию вестибулярного аппарата.

248

Кроме анатомических данных резонансная теория подтверждается также наблю-
дениями клиники. Явления, называемые пропуском тонов и островами тонов, заклю-
чаются в том, что в первом случае выпадают ощущения большей или меньшей
области тонов, как если бы были разрушены отдельные резонаторы, или же из
области тонов остаются только небольшие «островки», т. е. способность слышать
звуки только определенной высоты; заболевание верхушки улитки влечет за собой
глухоту к басу, т. е. нечувствительность к низким тонам, как если бы большинство
резонаторов было уничтожено. Эксперименты Л. А. Андреева по методу условных
рефлексов с животными, улитка которых разрушалась в определенной области,
также подтвердили, что «изолированное повреждение кортиева органа, в зависимости
от места этого повреждения, вызывает выпадение слуха на отдельные тоны»19.
Исследования поврежденных улиток при вскрытии трупа подтверждают, что поте-
ря слуха на определенные тоны всегда связана с дегенерацией нервных волокон
в соответствующей области основной мембраны. Удалось даже точно локализовать
отдельные тоны. Например, тон 3192 Гц локализован примерно на расстоянии 10—
15 мм, тон 2048 Гц — на расстоянии 18,5—2,5 мм.
В пользу теории Гельмгольца говорит и эффект Увера—Брея, или эффект улит-
ки20, а также то обстоятельство, что повреждение, перерождение или отсутствие органа
Корти при сохранении других основных элементов улитки вызывает ослабление или
отсутствие эффекта Увера—Брея. Изменение величины порога электрического
эффекта улитки в различных ее точках подтвердило намеченную Гельмгольцем
картину распределения восприятия тонов вдоль основной мембраны (низкие тоны
локализуются у вершины улитки, высокие — у основания, близ круглого окна, сред-
ние — в области среднего завитка улитки) и т. д.
Таким образом, в пользу теории Гельмгольца свидетельствуют многочислен-
ные и веские данные. Но все же с самого начала она вызывала и серьезные
возражения. Непонятно, во-первых, почему ничтожная по размерам перепонка отве-
чает на тон определенной высоты изолированными колебаниями одной единственной
струны или узкой полосы этих струн, тем более что эти струны соединены в
общую перепонку. Однако главную трудность для теории Гельмгольца составляет
объяснение не каких-либо частных вопросов, а восприятия всей совокупности зву-
ков, особенно различия в большом диапазоне силы звука. Диапазон изменения
громкости, в котором наблюдается несколько сот градаций, весьма трудно объяснить
с точки зрения резонансной теории. В самом деле, каждое нервное волокно может
давать ощущение только одной неизменной силы. Если раздражение меньше поро-
га чувствительности, то нерв не реагирует вовсе. Если оно превышает порог,
то сила нервного процесса оказывается постоянной. Число волокон, затрагиваемых
действием одного тона, исчисляется максимум 1—2 десятками. И непонятно, каким
образом это небольшое число волокон дает столь большое число градаций.
Непонятным оказывается также бинауральный эффект. Оценка разницы вре-
мени прихода одинаковых фаз волны к обоим ушам может происходить, очевидно,
лишь в мозговых центрах, а значит, периодический характер звукового процесса
должен как-то отображаться в нервных процессах коры. Между тем теория Гельм-
гольца, будучи теорией «периферического анализатора», относит оценку звука исклю-
чительно к возбуждению нервов в данной области улитки.
Затруднения, объяснить которые теория Гельмгольца пока не в состоянии,
вызывают к жизни все новые и новые теории слуха. Одной из таких теорий
является теория Г. Флетчера. Согласно этой теории, на звуковые волны отвечают
не отдельные струны основной перепонки, а пере- и эндолимфа улитки. Пластинка
стремечка передает звуковые колебания жидкости улитки к основной перепонке,
причем максимум амплитуды этих колебаний при более высоких тонах лежит ближе
19 Андреев Л. А. Характеристика слухового анализатора со-
баки на основании экспериментальных данных, полученных
по методу условных рефлексов//Журнал технической физи-
ки. 1936. Т. VI. Вып. 12.
20 См.: Ржевкин С. Н. Слух и речь в свете современных физи-
ческих исследований. М.; Л., 1936.

249

к основанию улитки, при более низких — ближе к ее вершине. Оканчивающиеся
на основной перепонке нервные волокна резонируют лишь на частоты выше
60—80 Гц; волокон, воспринимающих более низкие частоты, на основной мембране
нет. Тем не менее в сознании формируется ощущение высоты вплоть до 20 Гц. Оно
возникает как комбинационный тон высоких гармоний. Таким образом, с точки зрения
гипотезы Флетчера, восприятие высоты низких тонов объясняется ощущением всего
комплекса гармонических обертонов, а не только восприятием частоты основного
тона, как это обычно принималось до сих пор. А так как состав обертонов в
значительной степени зависит от силы звуков, то становится понятной тесная связь
между тремя субъективными качествами звука — его высотой, громкостью и тембром.
Все эти элементы, каждый в отдельности, зависят и от частоты, и от силы, и от состава
обертонов звука.
Согласно гипотезе Флетчера, резонансные свойства присущи механической сис-
теме улитки в целом, а не только волокнам основной мембраны. Под действием
определенного тона колеблются не только резонирующие на данную частоту волок-
на, но вся мембрана и та или иная масса жидкости улитки. Высокие тоны приводят
в движение лишь небольшую массу жидкости вблизи основания улитки, низкие —
замыкаются ближе к геликотреме. Флетчер преодолевает также основное затрудне-
ние резонансной теории, связанное с объяснением большого диапазона громкости.
Он считает, что громкость определяется суммарным числом нервных импульсов,
приходящих к мозгу от всех возбужденных нервных волокон основной мембраны.
Теория Флетчера в общем не отрицает существа теории Г. Гельмгольца и может
быть отнесена к теориям «периферического анализатора».
Другую группу теорий составляют теории «центрального анализатора», или так
называемые телефонные теории. Согласно этим теориям, звуковые колебания прев-
ращаются улиткой в синхронные волны в нерве и передаются к мозгу, где и происхо-
дит их анализ и восприятие высоты тона. К этой группе теорий принадлежит теория
И. Эвальда, согласно которой при действии звука в улитке образуются стоячие
волны с длиной, определяемой частотой звука. Высота тона определяется вос-
приятием формы узора стоячих волн. Ощущению определенного тона соответствует
возбуждение одной части нервных волокон; ощущению другого тона — возбужде-
ние другой части. Анализ звуков происходит не в улитке, но в центрах головного мозга.
Эвальду удалось построить модель основной мембраны, размером приблизительно
соответствующей реальной. При возбуждении ее звуком в колебательное движе-
ние приходит вся перепонка; возникает «звуковая картина» в виде стоячих волн
с длиной тем меньшей, чем выше звук.
Несмотря на удачные объяснения некоторых затруднительных частностей, теория
Эвальда (как и другие теории «центрального анализатора») плохо согласуется с
новейшими физиологическими исследованиями природы нервных импульсов.
С. Н. Ржевкин считает, однако, возможной двойственную точку зрения, а именно
объяснение восприятия высоких тонов (не встречающее затруднений) в смысле
теории «периферического анализатора», а низких — с точки зрения «центрального
анализатора».
Восприятие
речи и музыки
Человеческий слух в собственном смысле слова
несводим к абстрактно взятым реакциям слухового
рецептора; он неотрывен от восприятия речи и музыки.
Для звуковой характеристики речи существенное значение имеют
частичные тоны, так называемые форманты. Вследствие резонансных
свойств полости рта и глотки в каждом звуке речи, производимом
связками, усиливаются те компоненты, частоты которых прибли-
жаются к собственным частотам резонансных полостей, определяе-
мых формой полости рта при произнесении того или иного речевого
звука. Каждому звуку речи соответствует одна или несколько харак-
теристических областей резонанса. Эти характерные для каждого
речевого звука области частот и называют формантами.

250

Каждый гласный звук, на какой бы высоте он ни был произнесен,
всегда имеет определенную характерную для него область усиления
обертонов. Характерная для каждого гласного звука область усили-
ваемых частот узко ограничена и потому выступает особенно
ярко. Согласные звуки (приближающиеся к шумам) по своей струк-
туре гораздо сложнее, чем гласные; формантные области здесь шире.
При этом зачастую характерные особенности согласных так незначи-
тельны, что не могут быть уловлены специальной аппаратурой.
Тем удивительнее, что они легко улавливаются человеческим слухом.
Наличие специфических для всех звуков речи, и особенно для глас-
ных, частичных тонов позволяет нам отчетливо различать звуки,
особенно гласные. Речь, даже очень громкая, лишенная формант,
специфичных для каждого из гласных звуков (например при несо-
вершенной радиопередаче), становится неразборчивой.
Другой высокой и специфической для человека формой слухо-
вых ощущений является музыкальный слух. Под музыкальным слу-
хом нередко понимают узкую способность различать отдельные
звуки и звуковые комплексы по их высоте. Такое понимание было
особенно распространено в практической музыкальной педагогике, и
здесь же оно обнаружило свою несостоятельность. Передовые педа-
гоги еще в XIX веке протестовали против методов развития слуха,
сводившихся к дрессировке ученика на звуковысотное различение.
Они эмпирически доходили до той, вполне правильной с научной точ-
ки зрения, мысли, что в музыкальном слухе слиты в неразрывное
целое восприятие высоты, силы, тембра, а также и более сложных
элементов — фразировки, формы, ритма и т. д. Музыкальный слух
в широком смысле слова выходит собственно не только за пределы
ощущения, но и за пределы восприятия. Музыкальный слух, пони-
маемый как способность воспринимать и представлять музыкальные
образы, неразрывно связан с образами памяти и воображения.
Музыкальный слух дифференцируют под разными углами зрения.
Различают слух абсолютный и относительный. Под абсолют-
ным слухом разумеют способность точно определять и воспроизво-
дить высоту данного звука безотносительно к другим звукам, высота
которых известна. Абсолютный слух в свою очередь делят на абсо-
лютно-активный слух воспроизведения и абсолютно-пассивный слух
узнавания. Абсолютно-активный слух представляет собой высшую
форму абсолютного слуха. Лица с таким слухом в состоянии воспро-
извести голосом любой заданный им звук с полной точностью.
Значительно более распространенным является абсолютно-пассив-
ный слух. Лица с таким слухом в состоянии точно назвать высоту
услышанного звука или аккорда. У лиц с абсолютно-пассивным слу-
хом большую роль играет тембр. Например, пианист, обладаю-
щий подобным слухом, быстро и безошибочно определит звук, взя-
тый на фортепиано, но затруднится в определении, если взять его
на скрипке или виолончели. Это дало основание некоторым психо-
логам (В. Келер) предположить, что в основе активного абсолют-

251

ного слуха лежит различение музыкальной высоты, а в основе пассив-
ного — тембровых компонентов высоты.
Однако пассивный и активный абсолютный слух лишь в крайне
редких случаях даны в таком противопоставлении. В реальной
жизни в большинстве случаев между ними нет разрыва. Б. М. Теп-
лов поэтому предлагает смягчить антитезу Келера и считает харак-
терным для представителей пассивного типа не то, что он опирается
только на тембровые критерии, а то, что эти последние играют у
него заметно большую роль, чем у представителей активного типа.
Активный абсолютный слух, таким образом, является по отношению
к пассивному абсолютному слуху не столько другим видом, сколько
высшей ступенью. Абсолютный слух является, по-видимому, в
значительной мере прирожденной способностью. Для лиц с абсолют-
ным слухом звуки представляются некими индивидуальностями
(см. в романе Р. Роллана «Жан-Кристоф» описание первого зна-
комства Кристофа с роялем).
Абсолютный слух считался многими педагогами высшей музы-
кальной способностью. Более глубокий анализ показал, однако,
ошибочность этой точки зрения. С одной стороны, абсолютный
слух не является необходимым признаком музыкальности: многие
гениальные музыканты (П. И. Чайковский, Р. Шуман и др.) им не
обладали. С другой стороны, обладание самым блестящим абсолют-
ным слухом не является гарантией будущих музыкальных успехов.
С. М. Майкапар описывает в своей книге «Музыкальный слух...»
одного учащегося с феноменальным абсолютным слухом, очень
медленно подвигавшегося вперед. В. Келер также описывает сту-
дентов консерватории с абсолютным слухом, очень мало, в сущ-
ности, развитых музыкально. Таким образом, не следует преуве-
личивать значение абсолютного слуха. Вместе с тем необходимо
отметить, что узнавать высоту звука с известной степенью точ-
ности может каждый человек. Путем специальных упражнений
можно степень этой точности сильно увеличить (В. Келер, Е. А. Маль-
цева). Но психологическая природа и характер этого узна-
вания (которое Теплов предложил называть «псевдоабсолютным слу-
хом») остаются качественно отличными от того, которое наблюда-
ется у людей с абсолютным слухом, поскольку при отсутствии
абсолютного слуха высота узнается либо по тембровому признаку,
либо косвенно с помощью относительного слуха. Это узнавание
требует поэтому некоторого времени, в течение которого мысленно
совершается ряд операций, между тем как люди с абсолютным
слухом узнают звук сразу.
Человеку с относительным слухом требуется какая-то отправ-
ная точка — данный в начале испытания тон. Отправляясь от
него, соотнося его высоту с высотой последующих звуков, он оцени-
вает отношения между звуками. Относительный слух в значитель-
ной мере поддается развитию, и обладание им несравненно важ-
нее наличия абсолютного слуха.

252

Основой относительного слуха является, по-видимому, так
называемое ладовое чувство. При восприятии мелодии или гармо-
нических комплексов мы слышим их в определенном ладу. Звуки
мелодико-гармонических последовательностей обнаруживают извест-
ные функциональные соотношения. Ладовое чувство и заклю-
чается в восприятии одних звуков как опорных, устойчивых,
других — как неустойчивых, куда-то стремящихся.
Для ладового чувства характерно, что оно упорядочивает
восприятие мелодии; при отсутствии такого объединяющего чувст-
ва получается эстетически неприятное впечатление неоформленности
и непонятности; при этом впечатление законченности мелодии зави-
сит не только от качества последнего звука как такового, но и от
того пути, которым приходят к этому звуку от общей структуры
мелодии.
Следующей линией дифференцировки слуха является различе-
ние мелодического и гармонического слуха. Ряд эксперименталь-
ных исследований (С. Н. Беляева-Экземплярская, М. Антошина и
др.) показал в полном согласии с педагогической практикой, что
гармонический слух развивается позднее мелодического. Маленькие
дети и даже взрослые с совершенно не развитым гармоническим
слухом бывают безразличны к фальшивой гармонизации; порой
она даже нравится им больше правильного сопровождения. Как
показали опыты Теплова, это объясняется тем, что на самых
начальных ступенях развития гармонического слуха мелодия легче
может быть выделена слухом из фальшивого сопровождения, чем
из правильного, образующего много консонирующих созвучий.
Далее различают внешний и внутренний слух. Кроме способ-
ности воспринимать предлагаемую для слушания музыку (внешний
слух) можно обладать способностью представлять музыку мысленно,
не получая извне никаких реальных звуковых впечатлений (внут-
ренний слух). Внутренний слух может функционировать или как
способность представлять только звуковысотную и ритмическую
ткань музыкального произведения, или как способность внутренне
слышать музыкальные произведения в конкретных тембрах и с опре-
деленной динамикой звучания. Внутренний слух, по-видимому, отли-
чается от внешнего не только отсутствием внешнего звука, но и
по своей структуре, аналогично тому как внутренняя речь отличается
от внешней.
В развитии внутреннего слуха, имеющего очень большое значе-
ние для общего музыкального развития, можно наметить ряд ступе-
ней. Сначала внутренние слуховые представления отрывочны, смут-
ны и схематичны. Они должны находить опору во внешнем слухе.
Припоминая пути собственного роста, проф. С. М. Майкапар пишет
по этому поводу: «Первые (написанные без инструмента) хоры
представлялись воображению в виде отвлеченной четырехголосной
гармонии, и только в последующих работах, чем дальше, тем
больше, внутреннему слуху стали слышаться действительные,

253

реальные человеческие голоса, каждый в своей характерной хоровой
индивидуальности и все вместе в общей хоровой звучности. Таким
образом, мы можем предположить, что работа внутреннего слуха
идет при своем развитии от отвлеченного к воплощенному пред-
ставлению и что чем более развит в известном направлении
внутренний слух у данного лица, тем реальнее и жизненнее его звуко-
вые и внутренние представления»21.
В итоге: музыкальный слух — явление весьма сложное. Созда-
ваясь в историческом процессе развития человеческого общества,
он представляет собой весьма своеобразную психическую способ-
ность, резко отличную от простого биологического факта слышания
у животных. На самой низшей ступени развития восприятие музыки
было весьма примитивным. Оно сводилось к переживанию ритма
в примитивных плясках и пении. В процессе своего развития чело-
век научается далее ценить звук натянутой струны. Возникает и
совершенствуется мелодический слух. Еще позднее возникает много-
голосная музыка, а вместе с нею и гармонический слух. Таким
образом, музыкальный слух представляет собой целостное, осмыслен-
ное и обобщенное восприятие, неразрывно связанное со всем разви-
тием музыкальной культуры.
Зрительные
ощущения
Роль зрительных ощущений в познании мира осо-
бенно велика. Они доставляют человеку исклю-
чительно богатые и тонко дифференцированные
данные, притом огромного диапазона. Зрение дает нам наиболее
совершенное, подлинное восприятие предметов. Зрительные ощу-
щения наиболее дифференцированы от аффективности, в них
особенно силен момент чувственного созерцания. Зрительные вос-
приятия — наиболее «опредмеченные», объективированные вос-
приятия человека. Именно поэтому они имеют очень большое значе-
ние для познания и для практического действия.
Зрительные ощущения вызываются воздействием на глаз света,
т. е. по воззрениям современной физики, электромагнитных волн
длиною от 390 до 780 нм.
Световые волны различаются, во-первых, длиною или числом
колебаний в секунду. Чем число колебаний больше, тем длина
волны меньше, и, наоборот, чем меньше число колебаний, тем больше
длина волны. (...)
Длина световой волны обусловливает цветовой тон. Световые
волны различаются, во-вторых, амплитудой их колебаний, т. е.
их энергией. Она определяет яркость цвета.
Световые волны отличаются, в-третьих, формою световой волны,
получающейся в результате смешения между собой световых волн
21 Майкапар С. М. Музыкальный слух. Его значение, приро-
да и особенности и метод правильного развития. М., 1900.
С. 214—215.

254

различных длин. Форма световой волны обусловливает насыщенность
цвета.
Предметы, не испускающие собственного света, отражают неко-
торую часть падающего на них света и поглощают остальную
его часть. Если все световые лучи поглощаются в тех же отноше-
ниях, в каких они даны в спектре, то такое поглощение называется
неизбирательным. Если световые лучи поглощаются в иных отно-
шениях, чем они представлены в спектре, то такое поглощение
называется избирательным.
Число, выражающее отношение количества поглощенных поверх-
ностью световых лучей к количеству падающих на нее лучей, назы-
вается коэффициентом поглощения. Число, выражающее отноше-
ние количества отраженных поверхностью световых лучей к коли-
честву падающих на нее лучей, называется коэффициентом отраже-
ния. Поверхность, почти не отражающая падающего на нее света,
имеет черный цвет. Поверхность, почти целиком отражающая падаю-
щий на нее свет, имеет цвет белый. Цветная поверхность отражает
волны различной длины. Поэтому каждая цветная поверхность имеет
свой спектр отражения.
Зрительное ощущение, возникающее в результате воздействия
на глаз света, всегда обладает тем или иным цветовым качеством.
Но обычно нами воспринимается не цвет «вообще», а цвет опреде-
ленных предметов. Предметы эти находятся от нас на определенном
расстоянии, имеют ту или иную форму, величину и т. д. Зрение дает
нам отражение всех этих многообразных свойств объективной
действительности. Но отражение предметов в их пространственных
и иных свойствах относится уже к области восприятия (см. дальше),
в основе которого частично лежат также специфические зрительные
ощущения.
Ощущение
цвета
Все воспринимаемые глазом цвета могут быть под-
разделены на две группы: ахроматические и хро-
матические. Ахроматическими цветами называ-
ется белый, черный и все располагающиеся между ними оттенки се-
рого цвета; они отличаются друг от друга только светлотой. Все ос-
тальные цвета — хроматические; они отличаются друг от друга цве-
товым тоном, светлотой и насыщенностью.
Цветовой тон — это то специфическое качество, которым один
цвет, например красный, отличается от любого другого — синего,
зеленого и т. д. при равной светлоте и насыщенности. Цветовой
тон зависит от длины воздействующей на глаз световой волны.
Светлота — это степень отличия данного цвета от черного. Наи-
меньшей светлотой обладает черный, наибольшей — белый цвет.
Светлота зависит от коэффициента отражения. Коэффициент отраже-
ния равен единице минус коэффициент поглощения. (Например,
поверхность черного бархата поглощает 0,98 световых лучей и отра-
жает 0,02 световых лучей). Чем больше коэффициент поглощения
световых лучей какой-нибудь поверхностью и чем соответственно

255

меньше свойственный ей коэффициент отражения, тем ближе ее цвет
к черному; чем меньше коэффициент поглощения какой-нибудь
поверхности и соответственно больше свойственный ей коэффициент
отражения, тем ближе ее цвет к белому.
От светлоты предметов следует отличать их яркость, которая
зависит от энергии световой волны, или амплитуды ее колебаний.
Яркость характеризуется произведением освещенности на коэф-
фициент отражения. Освещенность же предметов характеризуется
количеством лучистой энергии, падающей в течение одной секунды на
единицу поверхности. Светлота — цветовое свойство поверхности,
яркость же характеризуется количеством лучистой энергии, отражае-
мой от данной поверхности. Это количество лучистой энергии за-
висит от двух причин: с одной стороны, от коэффициента отражения
от данной поверхности, а с другой — от количества лучистой энер-
гии, падающей на данную поверхность. Поэтому яркость сильно осве-
щенного черного бархата может быть больше яркости белой бумаги,
находящейся в тени.
Насыщенность — это степень отличия данного цвета от серого
цвета, одинакового с ним по светлоте, или, как говорят, степень
его выраженности. Насыщенность цвета зависит от отношения, в
котором находится количество световых лучей, характеризующих
цвет данной поверхности, к общему световому потоку, ею отражае-
мому. Насыщенность цвета зависит от формы световой волны.
Глаз чувствителен к ничтожным количествам лучистой энер-
гии. Так, например, при достаточной темновой адаптации глаз ви-
дит (аппаратом палочек) на расстоянии 1 км свет, сила которого
может быть выражена тысячными долями свечи22 при полной про-
зрачности атмосферы (нижний порог). Чувствительность аппарата
колбочек меньше.
Верхним порогом цветоощущения является та яркость света, кото-
рая «ослепляет» глаз. Эта величина в значительной мере зависит
от степени адаптации глаза, от размера слепящего пятна и т. д.
Слепящая яркость при размере слепящего поля в 4° равна
2254 кд/м2.
Побочные раздражители в некоторых случаях изменяют харак-
тер зрительной чувствительности. Согласно экспериментальным
данным С. В. Кравкова, звук повышает чувствительность глаза к
зеленым и синим лучам и понижает чувствительность глаза к
оранжевым и красным лучам.
Чувствительность глаза к световым волнам различной длины
не одинакова. Наиболее яркими кажутся человеческому глазу
лучи, длины волн которых соответствуют желто-зеленой части спект-
ра (556 мм). В сумерки наиболее ярким кажется не желто-зеленый
цвет, а зеленый цвет, имеющий длину волны 510 нм. С наступлением
22 См.: Кравков С. В. Глаз и его работа. М., 1936.

256

темноты красно-фиолетовые цвета темнеют, а зелено-голубые цвета
светлеют. Это явление носит название явления Пуркинье.
Общее количество различаемых глазом цветных тонов макси-
мальной насыщенности доходит до 150.
Смешение цветов. Воспринимаемые нами в природе цвета полу-
чаются обычно в результате воздействия на наш глаз волн различ-
ной, а не одной какой-нибудь длины. Эти различные волны, совмест-
но воздействуя на глаз, и порождают тот или иной видимый нами
цвет. Видимые нами в естественных условиях цвета являются,
таким образом, результатом смешения цветов.
На основе работ И. Ньютона Г. Грассманом были выведены сле-
дующие основные законы смешения цветов.
Первый закон. Для каждого хроматического цвета имеется
другой цвет, от смешения с которым получается ахроматический
цвет. Такие пары цветов называются дополнительными. Допол-
нительными цветами являются: красный и голубо-зеленый; оран-
жевый и голубой; желтый и индиго-синий; желто-зеленый и фиоле-
товый; зеленый и пурпурный.
Второй закон. Смешивая два цвета, лежащие ближе друг к дру-
гу, чем дополнительные, можно получить любой цвет, находящийся
в спектре между данными двумя цветами.
Третий закон. Две пары одинаково выглядящих цветов дают при
смешении одинаково выглядящий цвет, независимо от различий в
физическом составе смешиваемых цветов. Так, серый цвет, получен-
ный от смешения одной пары дополнительных цветов, ничем не
отличается от серого цвета, полученного от любой другой пары.
Говоря о смешении цветов, разумеют прежде всего оптическое
смешение, возникающее в результате того, что различные цветовые
раздражители одновременно или в очень быстрой последователь-
ности раздражают один и тот же участок сетчатки.
Помимо этого смешения цветов, надо учесть еще пространствен-
ное смешение цветов, которое получается при восприятии различных
цветов не во временной, а в пространственной смежности.
Если посмотреть на определенном расстоянии на небольшие,
соприкасающиеся друг с другом цветные пятна, то эти пятна сольют-
ся в одно пятно, которое будет иметь цвет, получившийся от
смешения этих малых цветовых пятен. Причиною слияния цветов
является светорассеяние и другие явления, возникающие вследствие
несовершенства оптической системы человеческого глаза. Вследствие
этого несовершенства границы цветных пятен размываются, и два
или более цветных пятна раздражают одно и то же нервное оконча-
ние сетчатой оболочки. В силу этого, когда мы смотрим, например,
на какую-нибудь ткань в мелких цветных полосках или крапинках,
она нам кажется одноцветной, окрашенной в цвет, получающийся
в результате смешения различных представленных в ней цветов.
На этом пространственном смешении цветов основывается впечатле-
ние, которое производят ткани, сплетенные из разноцветных нитей.

257

На этом же пространственном смешении цветов основывается и
эффект, которым пользуются художники-пуантилисты (от слова poin-
te — точка) и импрессионисты, когда они дают цвет поверхностей
посредством цветных точек или пятен.
Эксперименты Б. М. Теплова показали, что законы этого пространственного
смешения цветов, имеющего большое применение в живописи и в ткацком деле,
те же, что и законы оптического смешения цветов.
Существенный интерес представляет и так называемое бинокуляр-
ное смешение цветов.
Бинокулярным смешением цветов называется получение некото-
рого третьего цвета в результате раздражения каждого из глаз раз-
личными цветами. Если смотреть одним глазом на один цвет,
а другим глазом на другой цвет, то мы увидим некоторый третий
цвет, получившийся от бинокулярного смешения обоих цветов.
Однако если оба цвета весьма несходны друг с другом (в особен-
ности по светлоте), то бинокулярного смешения цветов не возникает,
а получается своеобразная игра, в которой оба цвета восприни-
маются поочередно. Это последнее явление называется борьбой
полей зрения.
Если поверхность не является абсолютно гладкой, то ее микро-
рельеф можно рассматривать как большое число плоскостей, повер-
нутых к наблюдателю под разными углами. Так как для правого и
левого глаза углы различны и так как под разными углами зрения
цвет поверхности изменяется, то возникает «бинокулярное смешение
цветов» или же борьба полей зрения, создающая специфическое
ощущение мерцания, блеска и колебания цвета в зависимости от
микрорельефа поверхности. Восприятие фактуры обусловлено в зна-
чительной степени именно описанными явлениями. Фактура тканей —
бархата, шелка, полотна, шерсти — воспринимается в специфичес-
ком качестве, представляющем комплекс ощущений, возникающих
вследствие бинокулярного смешения цветов и борьбы полей зрения
в каждой отдельной точке воспринимаемой поверхности. Восприятие
природы насыщено этими ощущениями, которые придают особую
динамичность, игру и живость нашим зрительным образам.
Психофизиологические закономерности. В зрительных ощуще-
ниях отчетливо проявляются все основные психофизиологические
закономерности рецепторной деятельности — адаптация, контраст-
ность, последействие, так же как и взаимодействие.
Адаптация глаза заключается в приспособлении глаза к воздей-
ствию световых раздражителей. Различают темновую адаптацию
(адаптацию к темноте), световую (адаптацию к свету) и цветовую
(адаптацию к цвету).
Темновая адаптация возникает вследствие того, что в темноте воз-
растает концентрация зрительного пурпура. Это влечет за собой по-
вышение чувствительности глаза к световым раздражениям. Чувстви-
тельность глаза может быть увеличена благодаря темновой адапта-

258

ции более чем в 200 000 раз (после одного часа пребывания в темно-
те). Увеличение чувствительности глаза продолжается в течение 24
часов пребывания в темноте, однако темновую адаптацию можно
считать установившейся уже после 60—80 минут пребывания в ней.
После длительного пребывания в темноте при переходе на свет
опять-таки яркий свет сначала слепит глаз, и мы плохо видим окру-
жающее. Затем, в результате адаптации глаза к свету, мы начинаем
видеть нормально. (...) Световая адаптация заключается в пониже-
нии чувствительности глаза под влиянием света.
Цветовая адаптация, или цветовое приспособление, выражается
в понижении чувствительности глаза к определенному цветному
раздражителю вследствие продолжительности его действия. Она не
бывает столь значительна, как световая, но зато увеличивается ско-
рее. Согласно данным С. В. Кравкова, наиболее адаптирующим глаз
является сине-фиолетовый, средним — красный и наименее адапти-
рующим глаз — зеленый цвет.
Как возникновение ощущения, так и его исчезновение не проис-
ходит внезапно и одновременно с окончанием действия раздражи-
теля. Необходимо некоторое время на соответствующий фотохими-
ческий процесс. Поэтому после прекращения действия раздражителя
в глазу остается «след», или последействие, раздражения, которое
дает «последовательный образ». Когда этот след соответствует по
светлоте и цветовому тону первоначальному ощущению, он называ-
ется положительным последовательным образом, когда же он изме-
няется в обратных отношениях, он называется отрицательным после-
довательным образом.
Вследствие различного характера адаптации отдельных участков
сетчатой оболочки глаза возникает явление последовательного кон-
траста.
Под последовательным контрастом разумеются временные изме-
нения в цветовом ощущении, которые возникают вследствие предва-
рительного действия на определенные участки глаза световых раздра-
жителей. Последовательный контраст представляет собой по суще-
ству отрицательный последовательный образ. Последовательный
контраст может быть световым.
Контрастные цвета близки к дополнительным цветам, однако от
них отличаются.
Весьма существенное отличие контрастных цветов от дополни-
тельных проявляется в том, что дополнительные цвета взаимны.
Это значит, что если цвет «а» есть дополнительный к цвету «б», то
и цвет «б» есть дополнительный к цвету «а». Контрастные цвета
не взаимны: например, к желтому цвету контрастным цветом
является фиолетовый, а к фиолетовому контрастным цветом явля-
ется не желтый, а зеленовато-желтый цвет. Причины отличия кон-
трастных цветов от дополнительных окончательно не выявлены.
Контрастные цвета возникают не только на белом фоне, но и на
всяком другом. Если контрастные цвета проецируются на цветную по-

259

верхность, то возникает сложение данного контрастного цвета с цве-
том поверхности, на которую контрастный цвет проецируется. Под
одновременным контрастом разумеется изменение в цвете, вызванное
его соседством с другим цветом. Этот соседний цвет индуцирует на
данном поле контрастный цвет. В условиях одновременного контра-
ста одно из полей является индуцирующим, а другое индуци-
руемым.
Так как цвета влияют друг на друга взаимно, то каждое поле
одновременно влияет на другое и подвергается само влиянию этого
соседнего поля.
Подобно последовательному контрасту, одновременный контраст
может быть световым и цветовым. Серые квадраты на белом
фоне кажутся темнее, чем те же серые квадраты на черном фоне.
На красном фоне серый квадрат кажется зелено-голубым, тот же
серый квадрат на синем фоне кажется оранжевым.
Исследования показали, что одновременный контраст объясня-
ется явлением автоконтраста или автоиндукции23. Это явление
заключается в том, что при возбуждении сетчатки глаза светом,
одновременно с прямым процессом, стимулирующим ощущение дан-
ного цвета, возникает «обратный» процесс, стимулирующий ощуще-
ние цвета, контрастного данному: на каждый цвет накладывается
контрастный к нему цвет. При этом автоконтраст от цвета освещения
значительно сильнее, чем от «собственного цвета» поверхности. Явле-
ние одновременного контраста объясняется распространением (ир-
радиацией) «обратного процесса» на смежные участки сетчатки, не
раздраженные данным световым потоком. В том случае, когда одно-
временный контраст возникает к цвету фона, он объясняется явле-
нием автоконтраста к цвету фона. В том случае, когда цветная
поверхность освещена одним и тем же цветным светом, один и тот же
контрастный цвет может быть назван каким угодно воспринимаемым
цветом поверхности. С другой стороны, одинаково выглядящие
цвета при освещении различными источниками света вызывают
различные контрастные цвета, обусловленные цветным светом,
освещающим экран. Следовательно, одинаково выглядящие цвета
могут вызвать контрастный цвет, имеющий любой тон спектра.
Таким образом, одинаково выглядящие цвета, освещенные раз-
личными источниками света, вызывают неодинаково выглядящие
контрастные цвета, обусловленные в основном не воспринимаемым
цветом поверхности, а цветным светом, освещающим данную поверх-
ность.
Из этого положения следует, что глаз является анализатором,
дифференцирующим свет, падающий на данную поверхность, и свет,
отраженный данной поверхностью. Таким образом, одновременный
контраст возникает на основе индукции от света.
23 См.: Ученые записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та
им. А. И. Герцена. Л., 1940. Т. XXXIV. С. 20 и далее.

260

Аналогичные явления возникают при восприятии природы в
естественных условиях. Отражения цветного света от зеленой листвы,
от цветной поверхности и т. д. вызывают резко выраженные контраст-
ные цвета, которые несравнимо сильнее, чем контрасты от самих
окрашенных поверхностей.
Для объяснения явлений одновременного контраста существовали две теории —
Г. Гельмгольца и Э. Геринга.
Гельмгольц считал, что явления одновременного контраста могут быть частично
сведены к процессу адаптации, возникающему вследствие нестрогой фиксации
глаз. В тех же случаях, когда условия фиксации глаз строго соблюдались, Гельм-
гольц объясняет явления одновременного контраста ошибочными суждениями.
С точки зрения, которую защищал Геринг, одновременный контраст является
результатом взаимодействия раздраженных мест сетчатой оболочки глаза.
Против теории Гельмгольца говорят следующие эксперименты Геринга: если
смотреть через красное стекло одним глазом, а через синее стекло другим глазом
на серую полосу, изображенную на белом фоне, и фиксировать взгляд на точке,
лежащей несколько ближе к наблюдателю, чтобы увидеть серую полосу раздвоен-
ной, то наблюдатель увидит на фиолетовом фоне голубо-зеленую и оранжевую
полосы. В данном случае воспринимается фон одного цвета, но вследствие влияния
красного и синего цвета одна и та же серая полоса правым и левым глазом воспри-
нимается по-разному — контрастно к цвету стекла.
Против теории Гельмгольца говорят и эксперименты, в которых цвета одновремен-
ного контраста смешивались со смежными цветами, как и объективно существующие
цвета, подчиняясь в этом случае законам смешения цветов. Изменения в контрастном
цвете в этих экспериментах возникали не к воспринимаемому цвету, а к цветному свету,
о присутствии которого испытуемые даже не подозревали. Следовательно, ни
о каком влиянии «суждений» в данных экспериментах не могло быть и речи.
Объяснение цветного контраста, по данным этих исследований, заключается в том,
что на каждый цвет накладывается контрастный к нему цвет. Однако в некоторых
случаях явления одновременного контраста усиливаются и ослабляются вследствие
влияния центральных факторов. Так, одновременный контраст зависит в определенной
мере от разделения формы на части; одновременный контраст распространяется на всю
воспринимаемую фигуру, как бы «разливаясь» по ней, если она не расчленена. Но
достаточно разбить эту фигуру на какие-либо две части, чтобы линия, разделяющая
фигуру на две, явилась преградой для распространения контраста. Целый ряд
опытов подтверждает это положение.
Когда индуцируемое поле является частью какой-либо цельной фигуры, контраст
возрастает. Напротив, обособленность полей уменьшает действие контраста.
Чем ближе расположены друг от друга две поверхности, имеющие различные
цвета, тем сильнее их влияние друг на друга. Особенно сильное влияние одновремен-
ного контраста возникает на границе сопротивляющихся полей (так называемый
краевой контраст).
Изменение цвета вызывается не только контрастным воздействием
другого цвета, но и рядом других факторов. В частности, цвета
изменяют свой цветной тон, светлоту и яркость на расстоянии в зави-
симости от величины угла, под которым воспринимается данная
цветовая поверхность. Это изменение зависит от фона, на котором
цвета воспринимаются, причем изменение цветов возникает не только
на цветных фонах, но также на черном и белом. Эксперименты
показали, что для каждого фона имеется своя кривая изменения
цвета, воспринимаемого под малым углом зрения.
Так, на белом фоне под малым углом зрения все цвета имеют
тенденцию сдвигаться по направлению к двум «положительным

261

критическим точкам», одна из которых находится в крайней видимой
красной части спектра, а другая — между зеленым и голубым цве-
тами спектра. Вследствие этого на белом фоне желтые, оранжевые,
пурпуровые и фиолетовые цвета краснеют, а желто-зеленые, зеленые
и синие — голубеют. Вместе с тем синие, а также фиолетовые и голу-
бые цвета заметно темнеют на белом фоне24.
Схематическое изображение теории
Г. Гельмгольца
Еще тысячу лет назад великие мастера живо-
писи, создавая произведения искусства, интуи-
тивно учитывали изменения цвета на расстоя-
нии и добивались замечательных эффектов.
Например, основной желто-зеленый тон неко-
торых византийских мозаик, выполненных
более тысячи лет назад, при рассмотрении
вблизи кажется условным, а мозаики неприят-
но схематичными, но при восприятии на рас-
стоянии они превращаются в образцы реа-
листического искусства. Мастера Средней
Азии создали в IV в. и. э. цветные орнаменты,
которые вовсе не меняют на расстоянии свой
цвет. Из более близких нам мастеров X. Рем-
брандт пользовался в своих картинах анало-
гичными эффектами.
Раскрытие закономерностей изменения цветовых систем на расстоянии приобре-
тает особенно большое значение для монументальной живописи, которая при архи-
тектурных сооружениях крупных масштабов должна быть рассчитана на восприятие
на больших расстояниях.
Теория
цветоощущения
Для объяснения цветового зрения, истинная природа которого
экспериментально изучена плохо, имеется несколько теорий.
Основными из них является теория Юнга — Гельмгольца25
и теория Э. Геринга.
Согласно теории Юнга — Гельмгольца, зрительное ощущение возникает вслед-
ствие некоторого фотохимического процесса, выражающегося в распаде трех гипоте-
тических светочувствительных веществ, каждое из которых обладает своим спектром
поглощения. Распад молекул освобождает ионы, которые при известных условиях
стимулируют нервное возбуждение.
Гельмгольц допускает существование в зрительном аппарате трех типов нервных
волокон. Отдельные возбуждения этих волокон дают ощущения максимально насы-
щенных красного, зеленого и фиолетового цветов. Обычно свет действует не на одно,
а на все три нервных волокна. Различию нервных волокон соответствует различие в
мозговых центрах и различие в воспринимающих аппаратах. В случае палочкового
зрения возникает фотохимический процесс выцветания зрительного пурпура. В случае
колбочкового зрения предполагается, что возникает аналогичный процесс, хотя экспе-
риментально существование трех светочувствительных веществ еще не установлено.
Каждый монохроматический цвет возбуждает два или большей частью три
цветочувствительных вещества.
Ощущение красного цвета вызывается возбуждением красного и отчасти зеленого
вещества и т. д. (...)
24 См.: Труды Гос. ин-та по изучению мозга им. В. М. Бехтере-
ва. 1938. Т. IX. С. 15 и далее.
25 Разработанная Г. Гельмгольцем теория была впервые пред-
ложена Т. Юнгом в 1802 г. и получила дальнейшее развитие
в ионной теории (П. П. Лазарев).

262

Чем сильнее возбуждение одного из цветочувствительных веществ по отношению
к возбуждению двух других цветочувствительных веществ, тем сильнее насыщенность
цвета. Чем слабее различие по интенсивности между всеми тремя возбуждениями, тем
менее насыщенным является цвет. При уменьшении интенсивности всех трех возбуж-
дений уменьшается светлота цвета. При каждом изменении в соотношениях интенсив-
ности возбуждения цветочувствительных веществ возникает новое качество ощущения.
Благодаря этому при наличии всего трех основных возбуждений человеческий глаз раз-
личает несколько сот тысяч цветов, отличающихся по цветному тону, светлоте и насы-
щенности. Ощущение черного цвета возникает, когда ни одно из цветоощущающих
веществ не возбуждается вовсе.
Дополнительными являются цвета, которые при своем смешении вызы-
вают равное возбуждение всех трех веществ, т. е. вызывают ощущение белого цвета.
При утомлении глаза каким-либо цветом изменяются соответствия в силе каждого
из трех процессов, вызывающих ощущение цвета. Благодаря этому изменяется
чувствительность глаза к световым волнам различной длины. Этим, по теории Юнга —
Гельмгольца, объясняется явление адаптации и последовательного контраста.
Э. Геринг предложил другую теорию цветоощущения. Он считает, что в глазу
имеется три цветочувствительных вещества — бело-черное, красно-зеленое и желто-
синее. Диссоциация веществ вызывает ощущения белого, красного и желтого, а ас-
симиляция вызывает ощущения черного, зеленого и синего.
Помимо теорий Юнга — Гельмгольца и Геринга существуют еще и другие
многоступенные теории зрения, построенные на учете не только периферических,
но и центральных процессов. По Г. Э. Мюллеру, существуют первичные процессы
P1, Р2 и Р3. Первичные процессы соответствуют трем основным возбуждениям теории
Гельмгольца. Вторичные хроматические процессы имеют промежуточный характер
и протекают также в сетчатой оболочке глаза, причем эти вторичные процессы,
в соответствии с теорией Геринга, попарно связаны между собой. Центральных
возбуждений, по Мюллеру, шесть: красное, желтое, зеленое, синее, белое и черное.
Аналогичную схему предлагает также и Т. Шьелдерупп.-Эббе.
Согласно теории X. Лэдд-Франклин, на первой стадии филогенетического разви-
тия зрение было ахроматическим, затем произошла дифференциация, и зрение стало
дихроматическим, т. е. наш глаз стал различать синие и желтые цвета. На последней,
третьей, стадии развития дихроматическое зрение сделалось трихроматическим, т. е.
глаз стал различать вместо желтого два цвета — красный и зеленый. С этой точки
зрения, явление цветослепоты есть возврат ко второй стадии развития глаза, когда
орган зрения был дихроматическим.
Как показали опыты Л. А. Шварц, предварительное слабое раздражение глаза
тем или иным цветом может повлечь за собой повышение чувствительности к другому
цвету в 2—3 раза на срок до получаса. Ею было установлено, что подобная сенсиби-
лизация имеет место только для дополнительных цветов: красный — зеленый и жел-
тый — синий, причем красный и желтый цвета оказывают значительно более сильное
сенсибилизирующее действие, чем зеленый и синий. Сенсибилизация имеет место и
при воздействии красным и желтым цветом на другой глаз и при мысленном воспроиз-
ведении этих цветов, в то время как зеленый и синий такого эффекта не дают. Это,
по-видимому, связано с различной локализацией цветов и филогенетическим возрастом
соответствующих участков мозга.
Психофизическое
действие цветов
Каждый цвет определенным образом воздействует на человека.
Действие цветов обусловлено, с одной стороны, непосредствен-
ным физиологическим влиянием их на организм, а с другой —
ассоциациями, которые цвета вызывают на основе предшествовавшего опыта. Неко-
торые цвета возбуждают, другие, напротив, успокаивают нервную систему.
Еще И.-В. Гёте отмечал действие цветов на настроение и делил с этой точки
зрения цвета на: а) возбуждающие, оживляющие, бодрящие и б) порождающие
печально-беспокойное настроение. К первым он относил красно-желтые, ко вторым —
сине-фиолетовые. Промежуточное место он отводил зеленому цвету, который способ-
ствует, по мнению Гете, состоянию спокойной умиротворенности. Известную роль в этом
эмоциональном воздействии цветов играют, по-видимому, и ассоциации: голубой цвет
ассоциируется с цветом голубого неба, зеленый — с зеленью, голубо-зеленый — с во-

263

дою, оранжевый — с пламенем и т. д. Цвета производят определенное физиологичес-
кое воздействие на человеческий организм. Французский невропатолог Ч. Фере отме-
тил, что показания динамометра, определяющего сжатием руки мускульную силу,
изменяются при различных условиях освещения. При кратковременной работе произ-
водительность труда увеличивается при красном свете и уменьшается при синем; при
длительной работе производительность труда увеличивается при зеленом цвете и сни-
жается при синем и фиолетовом. Экспериментальные исследования В. М. Бехтерева,
И. Н. Спиртова и других, установили возбуждающее и угнетающее действие раз-
личных цветов, в связи с чем Бехтеревым была поставлена задача использования
терапевтического эмоционального воздействия цветов на психическое состояние душев-
нобольных.
Ф. Стефанеску-Гоанга установил, что при действии пурпурного, красного, оран-
жевого, желтого цветов учащается и углубляется дыхание и пульс, а при действии
зеленого, голубого, синего и фиолетового цветов возникает обратное действие. Сле-
довательно, первая группа цветов является возбуждающей, а вторая — успокаиваю-
щей.
По замечаниям художников и искусствоведов, красный цвет — возбуждающий,
согревающий, оживляющий, активный, энергичный, очень богат ассоциациями; оран-
жевый — веселый, жизнерадостный, пламенный, соединяющий радостность желтого
с возбуждением красного; желтый — теплый, бодрящий, веселый, привлекательный,
несколько кокетливый; зеленый — спокойный, создает приятное (уютное) настроение,
очень богат ассоциациями; синий — спокойный, серьезный, нежный, печальный, тоск-
ливый, мирный, сентиментальный; фиолетовый цвет соединяет эмоциональный эффект
красного и синего цветов — одновременно притягивающий и отталкивающий, полный
жизни и возбуждающий тоску и грусть.
Цветам свойственна определенная выразительность. Выразительность цвета не
есть результат ассоциации и не перенос символики цвета, а качество, принадлежащее
самому цвету. Выразительность в значительной степени зависит от установки испытуе-
мых.
Восприятие цвета
Ощущение цвета нельзя оторвать от восприятия
цвета. Обычно нами воспринимается не цвет
«вообще», но цвет определенных предметов. Предметы эти находятся
от нас на определенном расстоянии, в определенной воздушной среде
и бывают освещены прямыми или непрямыми лучами белого или
цветного света. Кроме цветов поверхности предметов, мы восприни-
маем среду, через которую видим эти предметы, например туман,
дым, окутывающий видимые нами предметы. Наконец, сами предметы
могут быть полупрозрачными или «мутными». В этом случае они
могут освещаться светом, не только падающим на их поверхность,
но и проходящим через них (молочное стекло, полупрозрачные
камни). Если цвет не локализуется вовсе, то он воспринимается
как цвет пространства. Цвет прозрачных предметов называется
цветом поверхности в отличие от цвета пространства.
Цвет, видимый нами как цвет определенного предмета, обладает
специфическими свойствами. Основным из этих свойств является от-
носительная его константность при изменяющихся условиях освеще-
ния. Хотя, будучи освещенной различным по яркости и цвету светом,
цветная поверхность предмета отражает различный цветовой поток,
воспринимаемый цвет поверхности, так же как и объективная
окраска самого предмета, при этом не изменяется. Мы как бы
«снимаем» освещение, воспринимаем цвет в его нормальном освеще-
нии. Это «снятие» освещения и как бы перевод его в условия
нормального освещения обозначается обычно как трансформация

264

цвета. Не существуй у нас подобной трансформации, белый цветок,
находящийся под зеленой листвой, должен был бы казаться того же
цвета, что сама листва под открытым небом; клубок белых ниток
при свете лампы должен был бы иметь для нас цвет апельсина.
Однако в естественных условиях наших восприятий этого нет: лист
белой бумаги остается белым при желтоватом освещении электри-
ческой лампы и под зеленой листвой, хотя физически состав отра-
жаемого им света в обоих случаях различен. Писчая бумага воспри-
нимается нами как белая и в сумерки, а шрифт печатного текста
как черный и при ярком солнечном освещении, хотя свет, отра-
жаемый белой бумагой, слабее света, отражаемого шрифтом при
солнечном освещении. Еще Э. Геринг отмечал, что кусок угля в пол-
день отражает в несколько раз больше света, чем кусок мела на рас-
свете; между тем и в полдень уголь воспринимается нами как
черный, а мел на рассвете как белый. Это постоянство цвета в
некоторых отношениях особенно примечательно: при постоянстве
величины и формы изменяется лишь изображение на сетчатке: в
данном случае изменяется и объективный раздражитель — физи-
ческий состав световых лучей, отражаемых поверхностью воспри-
нимаемого цвета, в соответствии с цветом самого предмета, хотя
этот последний является лишь одним из условий, определяющих дей-
ствующий на глаз раздражитель.
Явление константности и трасформации цвета — по-видимому,
сложный процесс, обусловленный как центральными, так и перифе-
рическими факторами. Для того чтобы правильно и достаточно
дифференцированно определить их роль в константности, нужно
прежде всего различать, кроме хроматической и ахроматической
константности цвета поверхностей, еще и константность освещен-
ности26.
Константность освещенности объясняется тем, что к цвету освеще-
ния прибавляется контрастный цвет. Вследствие этого как хромати-
ческое, так и ахроматическое освещение нивелируется по своей
силе, приближаясь к среднему дневному, а хроматическое осве-
щение, сверх того, становится менее хроматическим.
Явление хроматической константности цвета выражается в тен-
денции воспринимать цвет поверхности как освещенной средним
дневным светом и объясняется явлением константности освещен-
ности.
Проблема ахроматической константности — это проблема воспри-
ятия светлоты поверхности.
При одинаковом освещении изменения в светлоте поверхности
совпадают с изменениями в яркости света. Однако явление констант-
26 См.: Компанейский Б. М. Проблема константности восприя-
тия цвета и формы вещей: Докт. дис.//Ученые записки
кафедры психологии Гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена.
Л., 1940. Т. XXXIV. С. 15—179.

265

ности освещения вызывает только тенденцию к нивелировке осве-
щенности. Но так как, несмотря на константность освещения, разли-
чие в восприятии освещенности все же существует, то проблема вос-
приятия светлот не может быть объяснена только константностью
освещенности. Светлота поверхности определяется отношением меж-
ду отраженным и полным световыми потоками. Поэтому восприятие
светлоты поверхности определяется осознанием соотношений между
цветовыми свойствами предметов и цветовыми свойствами осве-
щающего их света.
Это осознание соотношений между освещенностью и собственным
цветом поверхности возникает на основе опыта — предшествующих
восприятий. Существенную роль при осознании этих соотношений иг-
рает осознание качества фактуры поверхности (микрорельеф и
микроцвет), а также осознание качества материала поверхности.
Поэтому светлота воспринимается не независимо от условий осве-
щения, а обратно — вследствие осознания условий освещения.
Хроматическая константность определяется автоиндукцией от
света. Светлотная константность определяется главным образом
влиянием центральных факторов и лишь отчасти влиянием
периферических факторов.
Восприятие
Природа
восприятия
Все филогенетическое развитие чувствительнос-
ти свидетельствует о том, что определяющим в
процессе развития чувствительности по отношению к тому или
иному раздражителю является его биологическая значимость, т. е.
связь с жизнедеятельностью, с поведением, с приспособлением к сре-
де. Зрение пчелы, слух лягушки, обоняние собаки дифференцирует
более слабые, но биологически значимые, связанные с их жизнедея-
тельностью раздражители, не реагируя на раздражители более силь-
ные, но биологически не адекватные (см. выше). Подобно этому в
ходе исторического развития человека развитие специфически чело-
веческих форм восприятия неразрывно связано с развитием обще-
ственной практики. Порождая новые формы предметного бытия,
историческое развитие общественной практики порождало и новые
формы восприятия. Лишь благодаря развитию техники в восприятие
человека включается недоступная восприятию обезьяны «наивная
физика»; в процессе художественной деятельности формировалось
человеческое восприятие красоты форм — изобразительных и музы-
кальных.
Живя и действуя, разрешая в ходе своей жизни встающие
перед ним практические задачи, человек воспринимает окружающее.
Восприятие предметов и людей, с которыми ему приходится иметь
дело, условий, в которых протекает его деятельность, составляют не-

266

обходимую предпосылку осмысленного человеческого действия. Жиз-
ненная практика заставляет человека перейти от непреднамерен-
ного восприятия к целенаправленной деятельности наблюдения; на
этой стадии восприятие уже превращается в специфическую
«теоретическую» деятельность. Теоретическая деятельность наблюде-
ния включает анализ и синтез, осмысление и истолкование вос-
принятого. Таким образом, связанное первично в качестве компонен-
та или условия с какой-либо конкретной практической деятельностью,
восприятие в конце концов в форме наблюдения переходит в более
или менее сложную деятельность мышления, в системе которого оно
приобретает новые специфические черты. Развиваясь в другом на-
правлении, восприятие действительности переходит в связанное с
творческой деятельностью создание художественного образа и эсте-
тическое созерцание мира.
Воспринимая, человек не только видит, но и смотрит, не только
слышит, но и слушает, а иногда он не только смотрит, но рас-
сматривает или всматривается, не только слушает, но и прислуши-
вается', он часто активно выбирает установку, которая обеспечит
адекватное восприятие предмета; воспринимая, он таким обра-
зом производит определенную деятельность, направленную на то, что-
бы привести образ восприятия в соответствие с предметом, необ-
ходимое в конечном счете в силу того, что предмет является объек-
том не только осознания, но и практического действия, контроли-
рующего это осознание.
Восприятие является чувственным отображением предмета или
явления объективной действительности, воздействующей на наши ор-
ганы чувств. Восприятие человека — не только чувственный образ, но
и осознание выделяющегося из окружения противостоящего субъ-
екту предмета. Осознание чувственно данного предмета составляет
основную, наиболее существенную отличительную черту восприятия.
Возможность восприятия предполагает у субъекта способность не
только реагировать на чувственный раздражитель, но и осознавать
соответственно чувственное качество как свойство определенного
предмета. Для этого предмет должен выделиться как относительно
устойчивый источник исходящих от него на субъект воздействий и
как возможный объект направленных на него действий субъекта. Вос-
приятие предмета предполагает поэтому со стороны субъекта не
только наличие образа, но и определенной действенной установки,
возникающей лишь в результате довольно высоко развитой тоничес-
кой деятельности (мозжечка и коры), регулирующей двигательный
тонус и обеспечивающей состояние активного покоя, необходимого
для наблюдения. Восприятие поэтому, как уже указывалось, пред-
полагает довольно высокое развитие не только сенсорного, но и
двигательного аппарата. Если координированное, направленное на
предмет действие, с одной стороны, предполагает восприятие пред-
мета, то в свою очередь и восприятие как осознание противо-
стоящих субъекту предметов объективной действительности предпо-

267

лагает возможность не только автоматически реагировать на сен-
сорный раздражитель, но и оперировать предметами в координиро-
ванных действиях. В частности, восприятие пространственного рас-
положения вещей совершенно очевидно формируется в процессе ре-
ального двигательного овладения пространством — сначала посред-
ством хватательных движений, а затем передвижения.
Эта связь с действием, с конкретной деятельностью определяет
весь путь исторического развития восприятия у человека. Специ-
фический аспект, в котором люди воспринимают предметы окру-
жающей их действительности, преимущественное выделение в ней од-
них сторон перед другими и т. п., несомненно, существенно обуслов-
лен потребностями действия. В частности развитие высших специ-
фически человеческих форм восприятия неразрывно связано со всем
историческим развитием культуры, в том числе и искусства —
живописи, музыки и т. п.
В специфических видах деятельности, например деятельности ху-
дожника, эта связь восприятия с деятельностью выступает особенно
отчетливо. Процесс восприятия действительности художником и про-
цесс изображения воспринятого невозможно оторвать друг от друга;
не только творчество обусловлено его восприятием, но и само вос-
приятие в известной мере обусловлено изображением художествен-
но воспринятого им; оно подчинено условиям изображения и преоб-
разовано в соответствии с ними. Процесс художественного изо-
бражения и процесс художественного восприятия образуют взаимо-
действующее единство.
В отношении художественного восприятия полную силу приобре-
тает аналогия между соотношением восприятия и его изображением
в рисунке, в живописи, с одной стороны, и между мышлением и его
выражением в речи — с другой. Как речь, в которой мышление фор-
мируется, в свою очередь, участвует в его формировании, так и
художественное изображение воспринятого не только выражает, но и
формирует восприятие художника. Оно вместе с тем воспитывает и,
значит, формирует восприятие людей, которые на художественных
произведениях учатся по-настоящему воспринимать мир.
Восприятие не только связано с действием, с деятельностью и
само оно специфическая познавательная деятельность сопоставле-
ния, соотнесения возникающих в нем чувственных качеств предмета.
В восприятии чувственные качества как бы извлекаются из пред-
мета — для того, чтобы тотчас же быть отнесенными к нему. Восприя-
тие — это форма познания действительности.
Возникающие в процессе восприятия чувственные данные и фор-
мирующийся при этом наглядный образ тотчас же приобретают
предметное значение, т. е. относятся к определенному предмету.
Этот предмет определен понятием, закрепленным в слове; в значе-
нии слова зафиксированы признаки и свойства, вскрывшиеся в пред-
мете в результате общественной практики и общественного опыта.

268

Сопоставление, сличение, сверка образа, возникающего в индивиду-
альном сознании, с предметом, содержание — свойства, признаки —
которого, выявленные общественным опытом, зафиксированным в
значении обозначающего его слова, составляет существенное звено
восприятия как познавательной деятельности.
Процесс восприятия включает в себя познавательную деятель-
ность «прощупывания», обследования, распознавания предмета через
образ; возникновение образа из чувственных качеств в свою оче-
редь опосредовано предметным значением, к которому приводит
истолкование этих чувственных качеств. Предметное значение как
бы апперцепирует, вбирает в себя и истолковывает чувственные
данные, возникающие в процессе восприятия.
Всякое сколько-нибудь сложное восприятие является по существу
своему решением определенной задачи, которое исходит из тех или
иных раскрывающихся в процессе восприятия чувственных данных, с
тем чтобы определить их значение и найти адекватную интерпрета-
цию. Деятельность истолкования включается в каждое осмысленное
человеческое восприятие. Ее роль очевидна при восприятии худо-
жественного произведения. Художественный образ никогда не сво-
дится к одному более или менее целостному комплексу сенсорных
данных, как не сводится к ним содержание сколько-нибудь значи-
тельного художественного произведения. Художник непосредственно
вводит в поле зрения воспринимающего чувственные данные образа,
но посредством них он ставит перед художественным восприятием
задачу воспринять то, что ими задано,— семантическое поэтическое
содержание образа и воплощенный в нем замысел художника. Имен-
но потому, что восприятие художественного произведения должно
разрешить такую задачу, оно является сложной деятельностью, не в
равной мере каждому доступной.
По существу, аналогичная деятельность интерпретации заклю-
чена в каждом восприятии сколько-нибудь сложной жизненной си-
туации. Лишь в искусственно упрощенных условиях, которые созда-
ются иногда в психологических экспериментах, ее можно как будто
более или менее свести на нет и таким образом утерять из поля зрения
это важнейшее звено в процессе восприятия. Когда она выделяется
из восприятия в особый процесс, восприятие, как таковое, распада-
ется или переходит в другие процессы — мышления, осмысления,
истолкования и т. д. в одном, случае, узнавания — в другом. В вос-
приятие эта деятельность включается, но так, что в нем осознается не
сама эта деятельность, а ее результат. Оно поэтому выступает как
созерцание.
Восприятие строится на чувственных данных ощущений, достав-
ляемых нашими органами чувств под воздействием внешних раздра-
жений, действующих в данный момент. Попытка оторвать восприятие
от ощущений явно несостоятельна.
Но восприятие вместе с тем и не сводится к простой сумме ощу-
щений. Оно всегда является более или менее сложным целым, ка-

269

Оптические иллюзии: I — Эббингауза; II — вследствие оценки фигуры в целом;
III — вследствие контраста; IV — перспективы; V — Мюллера—Лайера; VI — па-
раллелограмма; VII — параллельных линий
чественно отличным от тех элементарных ощущений, которые входят
в его состав. В каждое восприятие входит и воспроизведенный
прошлый опыт, и мышление воспринимающего, и — в известном
смысле — также его чувства и эмоции. Отражая объективную дей-
ствительность, восприятие делает это не пассивно, не мертвенно-
зеркально, потому что в нем одновременно преломляется вся пси-
хическая жизнь конкретной личности воспринимающего.
В самом чувственном своем составе восприятие не является про-
стой механической суммой друг от друга независимых, лишь суммиру-
ющихся в процессе восприятия ощущений, поскольку при этом раз-
личные раздражения находятся в многообразных взаимозависимос-
тях, постоянно взаимодействуя друг с другом.

270

Наблюдение и экспериментальное исследование свидетельствуют,
например, о воздействии цвета на видимую величину предмета27:
белые и вообще светлые предметы кажутся больше, чем равные им
черные или темные предметы (так, в светлом платье человек кажет-
ся крупнее, полнее, чем в темном), относительная интенсивность
освещения влияет на видимую отдаленность предмета. Расстояние
или угол зрения, под которым мы воспринимаем изображение или
предмет, влияет на его видимую окраску: цвет на расстоянии
существенно изменяется. Включение предмета в состав того или ино-
го, так или иначе, окрашенного целого влияет на его восприни-
маемый цвет.
Таким образом, в восприятии обычно каждая часть зависит от то-
го окружения, в котором она дана.
Значение структуры целого для восприятия входящих в состав
его частей обнаруживается очень ярко и наглядно в некоторых
оптико-геометрических иллюзиях. Во-первых, воспринимаемая вели-
чина фигур оказывается зависимой от окружения, в котором они да-
ны, как это видно из рисунка (оптические иллюзии), где средние кру-
ги равны, но видятся нами неравными. Очень яркой является
иллюзия Мюллера — Лайера и ее эббингаузовский вариант. Ил-
люзии, изображенные на этом рисунке, показывают, что воспринима-
емые размеры отдельных линий оказываются зависимыми от разме-
ров тех фигур, в состав которых они входят. Особенно показатель-
на в этом отношении иллюзия параллелограмма, в которой диаго-
наль меньшего из четырехугольников кажется меньшей, а больше-
го — большей, хотя объективно они равны.
Зависимым от структуры целого оказывается не только восприя-
тие величины, но и направление каждой входящей в состав какого-
нибудь целого линии (иллюзия параллельных линий). На приведен-
ном рисунке параллельные средние отрезки кажутся расходящимися,
потому что расходящимися являются те кривые, в состав которых они
входят. Точно так же, хотя левая сторона всех кругов на рисунке
(иллюзия деформации прямой) расположена на одной прямой, они
кажутся нам лежащими на выгнутой линии, потому что распо-
ложение фигуры в целом, определяемое линией, проходящей через
центры всех кругов, образует выгнутую линию.
Перенос с целого на части, впрочем, не столько объясняет,
сколько характеризует в описательном плане ряд иллюзий. Попытка
представить роль целого в данном случае как реальное объясне-
ние и свести к ней все иллюзии была бы явно несостоя-
тельна. Существуют многообразные иллюзии; многообразны, по-ви-
димому, и причины, их вызывающие.
Если оставаться в том же описательном плане, то наряду с ил-
люзиями, которые обусловлены оценкой фигуры в целом или перено-
27 См.: Каничева Р. А. Влияние цвета на восприятие размера//
Психологические исследования/Под ред. Б. Г. Ананьева.
Л., 1939. Т. IX.

271

сом с целого на часть, имеются иллюзии «от части к целому».
Имеется ряд иллюзий, в основе которых лежит переоценка острых
углов; таковы иллюзии Цельнера, сюда же может быть отнесена
и иллюзия Поггендорфа; по этой же причине круг кажется как бы
втянутым у углов вписанного в него квадрата. В основе других
иллюзий лежит переоценка вертикальных линий по сравнению с
горизонтальными и т. д.
Те случаи, когда иллюзорное восприятие получается под воздей-
ствием окружения в виде контрастной оценки величины, можно было
бы, не ограничиваясь соображениями о влиянии «целого», объяс-
нить общим психологическим законом контраста. Иллюзорное преу-
величение размера светлых предметов по сравнению с равновеликими
им темными можно скорее всего объяснить как эффект иррадиации.
Если от таких объяснений перейти к более общему обоснова-
нию, то можно будет принять в качестве гипотезы то положение,
что иллюзорное восприятие абстрактных геометрических фигур
обусловлено приспособленностью к адекватному восприятию реаль-
ных объектов.
Иллюзии деформации: а — прямой;
б — круга
Так, переоценку вертикальных линий
по сравнению с горизонтальными А. Пье-
рон объясняет следующим образом: когда
мы воспринимаем дом, стоя перед ним,
равные ширина и высота его дают нерав-
ные отображения от того, что в силу на-
шего небольшого роста мы видим их под
различными углами. Мы как бы корриги-
руем эту деформацию, переоценивая высо-
ту, вертикальную линию по сравнению с
шириной, с горизонталью. Эта необходимая
коррекция, продолжая осуществляться по
отношению к отражению вертикалей и го-
ризонталей на сетчатке при восприятии
рисунка, и влечет за собой иллюзию пере-
оценки вертикали.
В иллюзии Мюллера — Лайера суще-
ственное значение, несомненно, имеет тот
факт, что размеры реальных объектов
перевешивают частичные оценки элементов
этих объектов: линии с расходящимися
углами образуют большую фигуру, чем
линии с идущими внутрь углами. В
эббингаузовской иллюзии также две лас-
точки ближе друг к другу, две другие более удалены, несмотря на равенство расстоя-
ний от клюва. Иллюзорное восприятие последних обусловлено, очевидно, установкой
восприятия на правильную оценку реальных расстояний между реальными конкрет-
ными объектами.
В физиологическом плане это объясняется тем, что периферическая обуслов-
ленность восприятия неотрывна от его центральной обусловленности.
В пользу центральной обусловленности по крайней мере некоторых иллюзий
говорят также и опыты Д. Н. Узнадзе и его сотрудников, показавших переход
иллюзии восприятия с одного органа чувств на другой: с одной руки на другую, с
одного глаза на другой и даже с руки на глаз. Установка, обусловливающая
иллюзию, вырабатывалась на кинестетических ощущениях руки, а в контрольном

272

опыте раздражитель давался только оптически, тем не менее оптически предъявленный
объект воспринимался иллюзорно в соответствии с установкой, выработанной на
кинестетических ощущениях руки. Этим доказывается центральная, а не только пери-
ферическая обусловленность иллюзий28.
Из вышеописанных иллюзий можно сделать тот вывод, что
образ на сетчатке сам по себе не определяет образа восприятия;
в частности величина этого образа сама по себе не дает никакой
определенной величины воспринимаемого образа. Это значит, что
свойства элемента или части не определены однозначно только мест-
ным раздражением. В восприятии часть какого-нибудь целого отлич-
на от того, чем она была бы внутри другого целого. Так, присое-
динение к фигуре новых линий может изменить все ее непосредствен-
но видимые свойства; одна и та же нота в различных мелодиях
звучит по-разному; одно и то же цветовое пятно на разных
фонах воспринимается различно.
Когда говорят о влиянии целого на восприятие частей, то по су-
ществу это влияние целого заключается: 1) во внутреннем взаимо-
действии и взаимопроникновении частей и 2) в том, что некоторые из
этих частей имеют господствующее значение при восприятии осталь-
ных. Всякая попытка оторвать целое от единства его частей является
пустой мистификацией; всякая попытка поглотить части в целом
неизбежно ведет к самоупразднению целого.
Собственно говоря, почти каждый из фактов, обычно приводимых
сторонниками гештальттеории для доказательства структурной «це-
лостности» восприятия, свидетельствует не только о влиянии восприя-
тия целого на восприятие частей, но и о влиянии частей на
восприятие целого.
Так, если в доказательство влияния целого на части приводят
факты, свидетельствующие о том, что цвет фигуры влияет на ее вос-
принимаемые размеры, яркость освещения — на оценку воспринима-
емого расстояния и т. д., то дело по существу сводится в данном
случае к взаимодействию частей внутри единого восприятия. И если
говорить о зависимости восприятия части целого (видимой величины
фигуры) от свойств целого (его освещение), то с неменьшим
основанием можно подчеркнуть в этом же факте обратную зависи-
мость — целого от частей; изменением одной части — освещения —
изменена и воспринимаемая величина — значит, радикально измене-
но восприятие в целом. Если отмечают, что одно и то же цветовое
пятно на разных фонах выглядит по-разному, то и изменение одного
цветового пятна в одном соответственно выбранном месте картины
может придать иной колорит всей картине в целом. Если подчерки-
вают, что одна и та же нота в разных мелодиях приобретает
новые оттенки, то изменение какой-нибудь ноты или введение новой
ноты в мелодию может не только придать новый оттенок той же ме-
28 См.: Узнадзе Д. Н. К вопросу об основном законе смены
установки//Психология. 1930. Вып. 3.

273

лодии, а вовсе изменить мелодию. Зависимость целого от части оказы-
вается, таким образом, еще более значительной, чем зависимость
части от целого.
При этом значимость различных частей внутри целого, конечно,
различна. Изменение некоторых частей не окажет сколько-нибудь
заметного влияния на впечатление от целого, между тем как их вос-
приятие может в более или менее значительной мере зависеть от
основных свойств этого целого, в состав которого они входят. При-
верженцы целостности, гештальтисты, обычно односторонне подчер-
кивают только эти случаи.
Для правильного разрешения проблемы необходимо учесть и то,
что восприятие целого фактически определяется восприятием час-
тей — не всех без различия, а основных, господствующих в данном
конкретном случае. Так, мы можем не заметить пропуска или искаже-
ния какой-нибудь буквы в слове, потому что при чтении мы руковод-
ствуемся в значительной мере общей, привычной нам, структу-
рой слова в целом. Но распознание этой целостной структуры
слова в свою очередь опирается на отдельные господствующие в нем
буквы, от которых по преимуществу зависит эта структура слова.
В более или менее длинном слове можно проглядеть пропуск бук-
вы, не изменяющей сколько-нибудь заметно общей формы слова,
но пропуск буквы, выступающей вверх или вниз строчки, обычно
бросится в глаза. Причина в том, что самая структура целого опре-
деляется его частями, по крайней мере некоторыми из них. В част-
ности общее впечатление от структуры целого в значительной мере
зависит от выступающих из строки букв и их расположения в ряду
прочих.
Таким образом, для восприятия существенно единство целого и
частей, единство анализа и синтеза.
Поскольку восприятие не сводится к простой механической сумме
или агрегату ощущений, определенное значение приобретает вопрос
о структуре восприятия, т. е. расчлененности и- специфической
взаимосвязи его частей. В силу этой расчлененности и специфичес-
кой взаимосвязи частей воспринимаемого оно имеет форму, связан-
ную с его содержанием, но и отличную от него. Такое структурирова-
ние воспринимаемого находит себе выражение, например, в ритмич-
ности, представляющей определенное членение и объединение, т. е.
структурирование звукового материала. В зрительном материале та-
кое структурирование проявляется в виде симметрического располо-
жения однородных частей или в известной периодичности чередова-
ния однородных объектов.
Форма в восприятии обладает некоторой относительной незави-
симостью от содержания. Так, одна и та же мелодия может быть
сыграна на разных инструментах, дающих звуки различного тембра,
и пропета в различных регистрах: каждый раз все звуки будут
различны; иными будут и высота и тембр их, но если соотно-
шение между ними останется все тем же, мы воспримем одну

274

и ту же мелодию. X. Эренфельс, особенно подчеркнувший значение
таких структур, несводимых к свойствам входящих в восприятия
частей или элементов, назвал их Gestaltqualit;t — качеством формы.
На наличии в восприятии различных по содержанию входящих
в него «элементов» или частей общей структуры основывается
возможность так называемой транспозиции. Транспозиция имеет мес-
то тогда, например, когда при изменении размеров, окраски и прочих
свойств различных частей какого-нибудь тела мы — если только при
этом остаются неизмененными геометрические соотношения час-
тей — узнаем в нем одну и ту же геометрическую форму. Транспози-
ция имеет место тогда, когда, как в вышеприведенном примере, мы
узнаем одну и ту же мелодию, хотя она поется в различных
регистрах или играется на инструментах, дающих звуки различного
тембра.
Обладая некоторой относительной независимостью от содержа-
ния, форма вместе с тем и связана с содержанием. В восприятии даны
не форма и содержание, а форма некоторого содержания, и самая
структура зависит от структурирования смыслового содержания вос-
приятия.
Поскольку оказывается, что элементы, или части, воспринимаемо-
го обычно так или иначе структурируются, возникает вопрос, чем
определяется это структурирование нашего восприятия.
С вопросом о структурности восприятия связано выделение фигуры из фона. Фон
и фигура отличаются друг от друга: фон обычно является неограниченным и
неопределенным; фигура ограничена, как бы рельефна; она как бы обладает пред-
метностью. В связи с этим величина разностного порога, как показало исследо-
вание А. Гельба и Р. Гранита, на фигуре больше, чем на фоне. Различием фигуры
и фона гештальтисты пытались объяснить наше восприятие реальных предметов —
то, почему мы обычно видим вещи, а не промежутки между ними, окаймленные
вещами, и т. п., совершенно не учитывая более существенной зависимости восприятия
от объективной значимости реальных вещей.
Константность
восприятия
Всякое восприятие является восприятием объек-
тивной действительности. Ни одно восприятие не
может быть ни истинно понято, ни даже правильно,
адекватно описано вне отношения к объективному предмету, к опре-
деленному участку или моменту объективной действительности. Зна-
чение тех свойств объективной действительности, которые восприятие
отображает, для всего психофизического процесса восприятия высту-
пает с особенной рельефностью в центральной по своему
теоретико-познавательному значению проблеме константности. Кон-
стантность восприятия выражается в относительном постоянстве
величины, формы и цвета предметов при изменяющихся
в известных пределах условиях их восприятия.
Если воспринимаемый нами на некотором расстоянии пред-
мет удалить от нас, то отображение его на сетчатке уменьшится
как в длину, так и в ширину, и, значит уменьшится и площадь
его, а между тем в восприятии образ сохранит в определенных

275

пределах приблизительно ту же постоянную, предмету свойственную
величину. Точно так же форма отображения предмета на сетчатке
будет изменяться при каждом изменении угла зрения, под которым
мы видим предмет, но его форма будет нами восприниматься как
более или менее постоянная. Стоящую передо мной тарелку я воспри-
нимаю как круглую, в соответствии с отображением на сетчатке,
но отображение, которое получается на моей сетчатке от тарелок
моих соседей, не круглое, а овальное — это эллипсы, удлиненность
которых зависит от угла зрения, под которым я их вижу; для
тарелки каждого из моих соседей они различны. Тем не менее
видимая мною форма предметов остается относительно постоянной —
в соответствии с объективной формой самих предметов. Аналогичная
константность имеет место и для цвето- и светоощущения (см.
выше).
В процессе восприятия как бы различается собственный размер
предмета и его удаление от воспринимающего, объективная форма
предмета и угол зрения, под которым он воспринимается, собствен-
ный цвет предмета и освещение, в котором он является.
Легко понять, как велико практическое значение постоянства ве-
личины, формы и цвета. Если бы наше восприятие не было констан-
тно, то при каждом нашем движении, при всяком изменении рас-
стояния, отделяющего нас от предмета, при малейшем повороте голо-
вы или изменении освещения, т. е. практически непрерывно, изменя-
лись бы все основные свойства, по которым мы узнаем предметы.
Не было бы вообще восприятия предметов, было бы одно непре-
рывное мерцание непрерывно сдвигающихся, увеличивающихся и
уменьшающихся, сплющивающихся и растягивающихся пятен и бли-
ков неописуемой пестроты. Мы перестали бы воспринимать мир
устойчивых предметов. Наше восприятие превратилось бы в сплош-
ной хаос. Оно не служило бы средством познания объективной
действительности. Ориентировка в мире и практическое воздействие
на него на основе такого восприятия были бы невозможны. <...>
Постоянство величины, формы и цвета предметов, будучи необходимым условием
ориентировки в окружающем мире, имеется, как установили экспериментальные ис-
следования (В. Келера, Д. Катц, Г. Ревеша, А. Пьерона), уже и у животных.
У человека константность величины, формы, цвета от 2 до 14 лет совершенствуется,
но в основном имеется уже в двухлетнем возрасте.
Константность заключается в том, что основные чувственные ка-
чества восприятия и при некотором изменении субъективных усло-
вий восприятия следуют за остающимися постоянными свойствами
воспринимаемых предметов. Отношение к периферическому раздра-
жению подчинено регулирующему его отношению к предмету.
Адекватное соотношение между восприятием и отображенными
в восприятии предметами объективной действительности — это ос-
новное соотношение, в соответствии с которым в конечном счете
регулируются все соотношения между раздражителями, раздраже-
ниями и состояниями сознания. Даже «иллюзорное» восприятие

276

абстрактных геометрических фигур объясняется, как мы видели,
приспособленностью нашего восприятия к адекватному воспроизве-
дению реальных объектов. Проблема константности, ортоскопично-
сти, т. е. правильного видения,— это проблема отражения в част-
ной психофизической постановке.
Осмысленность
восприятия
Восприятие человека предметно и осмысленно. Оно
не сводится к одной лишь чувственной основе. Мы
воспринимаем не пучки ощущений и не структуры,
а предметы, которые имеют определенное значение.
Практически для нас существенно именно значение предмета,
потому что оно связано с его употреблением: форма не имеет само-
довлеющей ценности; она обычно важна лишь как признак для
опознания предмета в его значении, т. е. в его отношениях к другим
вещам и в возможном его употреблении. Мы сплошь и рядом можем
сразу сказать, что, т. е. какой предмет, мы восприняли, хотя
затруднились бы воспроизвести те или иные его свойства —
его цвет или точную форму. По различному колеблющемуся, изме-
няющемуся содержанию мы узнаем один и тот же предмет. Будучи
осознанием предмета, восприятие человека нормально включает акт
понимания, осмысления. Восприятие человека представляет собой
единство чувственного и логического, чувственного и смыслового,
ощущения и мышления.
Чувственное и смысловое содержание восприятия при этом не ря-
доположны; одно не надстраивается внешним образом над другим;
они взаимообусловливают и взаимопроникают друг в друга. Прежде
всего, смысловое содержание, осмысливание предметного значения
опирается на чувственное содержание, исходит из него и является
не чем иным, как осмысливанием предметного значения данного
чувственного содержания.
В свою очередь осознание значения воспринимаемого уточняет
его чувственно-наглядное содержание. В этом можно убедиться на
простом примере. Стоит попытаться воспроизвести звуковой мате-
риал речи людей, говорящих при нас на неизвестном нам языке.
Это окажется очень трудно сделать, между тем как никаких труд-
ностей не составит воспроизвести слова на родном или вообще
знакомом языке: знакомое значение слов помогает дифференциро-
вать звуковую массу в нечто членораздельное. Чувственное содер-
жание восприятия до известной степени перестраивается в соответст-
вии с предметным значением воспринятого: одни черты, связанные с
предметным значением, выступают больше на первый план, другие
отступают, как бы стушевываются; в результате оно обобщается.
В частности осмысленное восприятие звуков речи и есть такое обоб-
щенное восприятие — восприятие фонем.
Сама структура восприятия, которую гештальтпсихология хотела превратить
в нечто самодовлеющее, неизбежно оказывается зависимой от предметного содер-
жания восприятия. Это предметное содержание восприятия может сказаться на
всех его чувственных качествах, на константности и трансформации цветов.

277

Особенно показательно значение этого единства и взаимопроник-
новения чувственного и смыслового содержания для нормального
восприятия выступает в патологических случаях. При так назы-
ваемой духовной слепоте или глухоте, при зрительной или слуховой
асимволике больной воспринимает чувственные свойства вещей и их
форму или структуру, но они утрачивают для него значение.
Он не узнает и не понимает того, что видит или слышит, он не знает
названия воспринимаемых предметов и не в состоянии ими пользо-
ваться.
А. Гельб и К. Гольдштейн приводят из своих клинических наблю-
дений любопытный случай больного, который до известной степени
заменял отсутствующее у него непосредственное восприятие значения
предметов и их узнавание своего рода угадыванием, основываю-
щимся на опосредованных умозаключениях. Во время прогулки,
на расстоянии нескольких шагов от себя, больной «видит» человека,
который подметает. Больной говорит врачу: «Человек там подме-
тает — я знаю, я его вижу ежедневно».— «Что вы видите?»—
«Длинную черту. Затем что-то вижу — то здесь, то там». По этому
поводу больной рассказывает, как он узнает на улице людей и
повозки: «Люди — длинные и узкие, повозки — широкие и значи-
тельно больше. Это сейчас же можно заметить». Восприятие
этого больного в точности соответствует тому, как традиционная
теория изображала нормальное полноценное восприятие человека:
с одной стороны — элементарные сенсорные процессы, с другой —
надстраивающиеся над ними мыслительные акты. Но если эта теория
так точно соответствует патологическому восприятию, то из этого с
очевидностью следует, что она не соответствует восприятию нор-
мальному.
Сопоставление нашего нормального восприятия с восприятием
больного, который устанавливал значение воспринимаемого лишь в
результате опосредованных умозаключений, с очевидностью обна-
руживает, в чем заключается специфическая особенность нашего
восприятия: у больных, страдающих духовной слепотой или асим-
воликой, имеются, с одной стороны, чувственные дифференцировки,
с другой — надстраивающиеся над ними акты мысли, но нет единст-
ва и взаимопроникновения одного и другого внутри восприятия;
между тем существеннейшей чертой нормального восприятия чело-
века является именно взаимопроникновение и единство чувственно-
го и логического.
В психологии восприятия особенно рельефно выступает сущест-
венная для психологии в целом антитеза: с одной стороны, осмыс-
ленность отрицается вовсе, сводится к структуре и т. п.; с другой
стороны, ее признание выражается в идеалистической концепции
о «смыслах» и «значениях» как самодовлеющих сущностях, проти-
востоящих объективной действительности. В противоположность пер-
вой точке зрения мы признаем осмысленность человеческого
восприятия как специфическую его черту. В противоположность

278

второй осмысленность восприятия определяется самим отноше-
нием его к объективной действительности. Осмыслить восприятие —
значит осознать предмет, который оно отображает. Осмыслить вос-
приятие — значит выявить предметное значение его сенсорных дан-
ных. В процессе осмысливания чувственное содержание восприя-
тия подвергается анализу и синтезу, сравнению, отвлечению различ-
ных сторон, обобщению. Таким образом, мышление включается в
само восприятие, подготовляя вместе с тем изнутри переход от
восприятия к представлению и от него к мышлению. Единство
и взаимопроникновение чувственного и логического составляют
существенную черту человеческого восприятия.
Осмысленность восприятия означает, что в него включается
мышление, осознание значения, но мышление всегда заключает
переход от единичного через особенное к общему. Тем самым
восприятие человека приобретает в известной степени обобщенный
характер. Воспринимая единичный предмет или явление, мы можем
осознать его как частный случай общего. Этот переход от единич-
ного, отдельного к общему совершается уже внутри восприятия.
Когда физик или химик демонстрирует какой-нибудь опыт, он
пользуется определенными приборами и реактивами. Но положе-
ние или закон, который он посредством этого опыта доказывает,
относится не специально только к данным объектам, а имеет более
общее значение. Поэтому, чтобы понять опыт, надо воспринять
то, что совершается во время опыта, как частный случай какой-то
общей закономерности. Точно так же, когда математик доказывает,
что сумма углов в треугольнике равняется двум прямым, то для
того, чтобы понять это положение в его обобщенном значении,
надо данный, нарисованный мелом на доске, треугольник осознать
вместе с тем как частного представителя общего понятия треуголь-
ника в его обобщенных чертах. Некоторая доля общности есть в
каждом сознательном восприятии. Но степень его обобщенности
может быть различной. Эту лежащую передо мной книгу я могу
воспринять именно как эту мне принадлежащую книгу с какой-то
пометкой на титульном листе, я могу в другом случае воспринять
ее как экземпляр такого-то курса психологии такого-то автора; я
могу, далее, воспринять этот же предмет как книгу вообще, фик-
сируя сознательно лишь те черты, которыми книговедение характе-
ризует книгу в отличие от других продуктов полиграфического
производства. Когда этот единичный, данный мне в чувственном
восприятии предмет я воспринимаю в качестве частного представи-
теля «курса психологии» или «книги», налицо обобщенное восприя-
тие.
А. Гельбом и К. Гольдштейном собран большой клинический материал, который
наглядно подтверждает, что восприятие, вовсе лишенное обобщенности, носит пато-
логический характер. Тем самым косвенно на патологических примерах обнаружи-
вается значение обобщения в нормальном восприятии человека.
В частности, Гельб и Гольдштейн подвергли детальному исследованию боль-

279

ного, который утратил способность называния цветов. Этот больной не мог ни сам
употреблять название цветов, ни понять их значение, когда их употребляли
другие. Цвета представлялись ему всегда как цвета определенных предметов,
например голубой цвет — как цвет незабудки. Исследование показало, что собствен-
но цветоощущение у него было совершенно нормально; он различал все оттенки
цветов. И тем не менее его отношение к цветам было своеобразно. При испыта-
нии он оказался не в состоянии подобрать к данному ему образцу куски цветной
шерсти того же цвета, если их окраска отличалась насыщенностью или яркостью.
Всякий образец вызывал у больного особое впечатление, определяемое то оттен-
ком, то яркостью. Поэтому, если два цвета, например, цвет данного образца и
одного из кусков цветной шерсти, которые служили для опытов, были объективно
одного и того же оттенка, но различной яркости, они не представлялись больному
сходными, потому что перевес могло взять впечатление яркости. Для признания
двух цветов сходными больному часто требовалось полное тожество их; иногда
больной их отожествлял на основании одинаковой яркости, в другой раз — на
основании одинаковой насыщенности. Но он никак не мог при сравнении системати-
чески придерживаться одного данного ему принципа и выделить тот же цвет при
различной яркости или насыщенности. Такая константность цвета, которая сохра-
няется в различных конкретных ситуациях при различной яркости, насыщенности
и прочем, требует того, чтобы цвета различной яркости, насыщенности и прочее
воспринимались как частные случаи такого-то цвета, объективно занимающего
определенное место в спектре.
У этого больного каждое цветоощущение было единичной данностью, которая
не осознавалась им в своем обобщенном значении. У него не было обобщен-
ного восприятия красного, зеленого и т. д. цветов, к которому он мог бы отнести
различные их оттенки. Это отсутствие обобщенности в восприятии и было источником
всех отклонений в его обращении с цветами и причиной своеобразного наруше-
ния у него речи, выразившегося в неспособности пользоваться общепринятыми
названиями цветов.
Опираясь на эти и аналогичные им факты, Гельб и Гольдштейн выдвинули
положение о том, что основной особенностью нормального восприятия человека явля-
ется его «категориальность». Обозначение обобщенного восприятия категориальным
заключает в себе неправомерное отожествление каждого понятия, под которое под-
водится воспринимаемый предмет, с категорией. За этим скрывается идеали-
стическая установка, стремящаяся целиком подчинить чувственное содержание
восприятия общим понятиям как конституирующим его «категориям». Учение о
«категориальности» восприятия утверждает примат логического над чувственным.
Мы отвергаем эту идеалистическую концепцию категориальности восприятия и
исходя из диалектического тезиса о единстве общего и единичного в восприятии
человека. (...)
Нормальное восприятие человека характеризуется тем, что, вос-
принимая единичное, он обычно осознает его как частный случай
общего. Уровень этой обобщенности изменяется в зависимости от
уровня теоретического мышления. В силу этого наше восприятие
зависимо от интеллектуального контекста, в который оно вклю-
чается. По мере того как мы иначе понимаем действительность,
мы иначе и воспринимаем ее. В зависимости от уровня и содержа-
ния наших знаний мы не только по-иному рассуждаем, но и по-иному
непосредственно видим мир.
При этом в зависимости от значимости воспринятого для лич-
ности оно остается либо только более или менее безличным пред-
метным знанием, либо включается в личностный план переживания.
Из просто воспринятого оно становится в последнем случае
пережитым, испытанным, иногда выстраданным; в таком случае, оно

280

не только открывает тот или иной аспект внешнего мира, но и
включается в контекст личной жизни индивида и, приобретая в нем
определенный смысл, входит в самое формирование личности как
более или менее существенный фактор.
Историчность
восприятия
Как сознательный процесс, восприятие включает-
ся в процесс исторического развития сознания.
Человеческое восприятие исторично. Чувственное
восприятие человека не есть только сенсорный акт, обусловленный
лишь физиологической природой рецепторов; оно только относитель-
но непосредственный акт познания мира историческим человеком.
Непосредственное восприятие действительности на данной ступени
развития вырастает на основе опосредования его всей прошлой
общественной практикой, в процессе которой переделывается и
чувственность человека. Порождая новые формы предметного бытия,
историческое развитие общественной практики порождает и новые
формы предметного сознания. «...Чувства общественного человека
суть иные чувства, чем чувства необщественного человека. Лишь
благодаря предметно развернутому богатству человеческого сущест-
ва развивается, а частью и впервые порождается, богатство
субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувст-
вующий красоту формы глаз,— короче говоря, такие чувства,
которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверж-
дают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять
внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, ... одним
словом человеческое чувство, человечность чувств,— возникают
лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря
очеловеченной природе. Образование пяти внешних чувств — это ра-
бота всей предшествующей всемирной истории»29.
Человеческий слух развился в значительной мере благодаря раз-
витию речи и музыки. По аналогии можно бы, пожалуй, сказать,
что геометрия и изобразительные искусства в известной мере опре-
деляют человеческое зрение. В процессе развития современной
живописи развивалось современное понимание и восприятие перспек-
тивы. Развитие техники перестраивает, далее, зрительное восприя-
тие человека; в него включается «наивная физика», недоступная
восприятию обезьяны.
Всякое восприятие предмета фактически является включением
воспринятого объекта в организованную систему представлений,
в определенную систему понятий. Эта система понятий, запечатлев-
шаяся в речи, представляет собой продукт общественно-истори-
ческого развития. Человеческое восприятие является обусловленной
всем предшествующим историческим развитием человечества, об-
щественной формой познания. Мы воспринимаем мир сквозь призму
общественного сознания. Итог всей общественной практики челове-
чества направляет и формирует наше восприятие.
29 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 122.

281

Восприятие
и направленность
личности
Становясь все более сознательным и обобщен-
ным, наше восприятие приобретает вместе с тем
все большую свободу по отношению к непосредст-
венно данному. Мы все более свободно можем рас-
членять непосредственно данное, выделять в нем отдельные, с опре-
деленной точки зрения существенные, моменты и соотносить их с
другими.
Восприятие обычно никогда не бывает чисто пассивным, только
созерцательным актом. Воспринимает не изолированный глаз, не
ухо само по себе, а конкретный живой человек, и в его восприя-
тии — если взять его во всей его конкретности — всегда в той или
иной мере сказывается весь человек, его отношение к восприни-
маемому, его потребности, интересы, стремления, желания и чувства.
Эмоциональное отношение как бы регулирует и расцвечивает
воспринимаемое — делает яркими, выпуклыми одни черты и остав-
ляет другие затушеванными, в тени.
Влияние интересов и чувств проявляется в восприятии сначала
в форме непроизвольного внимания. Но восприятие может осущест-
вляться на различных уровнях. Если на низших уровнях процесс
восприятия протекает как бы «стихийно», «самотеком», независимо
от сознательного регулирования, то в высших своих формах, свя-
занных с развитием мышления, восприятие превращается в созна-
тельно регулируемую деятельность наблюдения. Восприятие, подняв-
шееся до уровня сознательного наблюдения, является волевым
актом.
В своих наиболее совершенных формах наблюдение, исходя
из четкой целевой установки и приобретая плановый система-
тический характер, превращается в метод научного познания.
Восприятие в обыденной жизни относительно редко достигает той
сознательной направленности, до которой оно поднимается в
условиях научного познания, но оно никогда не спускается до уров-
ня чисто пассивного, совершенно не направленного переживания.
То спускаясь несколько ниже, то поднимаясь вверх, оно обычно
находится где-то между этими двумя полюсами.
Таким образом, в ходе изучения восприятия все глубже раскры-
вается подлинное содержание того исходного утверждения, что
восприятие не является простой суммой ощущений, что оно —
сложный целостный процесс, а то и целенаправленная деятель-
ность. Это утверждение означало, во-первых, что ощущения и вызы-
вающие их раздражения не остаются внешне рядоположными, а
взаимодействуют в процессе восприятия, так что даже взятое лишь
в своем чувственном составе восприятие представляет собой нечто
большее и иное, чем простой агрегат ощущений. Это утверждение
означало, во-вторых, что восприятие вообще не ограничивается одной
лишь чувственной основой, образуемой ощущениями. Восприятие
человека представляет собой в действительности единство чувствен-
ного и логического, чувственного и смыслового, ощущения и мысли.

282

Оно всегда не только сенсорная данность, но и осмысливание ее
объективного значения.
Это утверждение означает, наконец, в-третьих, что в восприятии
отражается вся многообразная жизнь личности — ее установки,
интересы, общая направленность и прошлый опыт — апперцеп-
ция — и притом не одних лишь представлений, а всего реального
бытия личности, ее реального жизненного пути.
Восприятие
пространства
Восприятие пространства включает восприятия
расстояния или отдаления, в котором предметы
расположены от нас и друг от друга, направления,
в котором они находятся, величины и формы предметов.
В истории науки в каждую эпоху обычно имеется такая узло-
вая конкретная проблема исследования, которая является носитель-
ницей основной принципиальной проблематики данной науки. Такой
проблемой на рубеже прошлого и настоящего столетия была в психо-
логии проблема пространства. Все крупные психологи предшествую-
щего поколения уделяли ей особое внимание и делились в зависи-
мости от различных исходных позиций, выявлявшихся преимущест-
венно на этой проблеме, на нативистов и генетистов.
Основной тезис нативизма гласит: восприятие пространства
«врожденно». Имелась при этом в виду врожденность не «идеи»
пространства в духе априоризма, а аппаратов для его восприятия.
По существу утверждалось, что пространство имеет первичный,
не производный по отношению к чувственному содержанию
характер.
Основное положение генетистов утверждает: восприятие прост-
ранства и в особенности третьего измерения, глубины, является
продуктом развития, личного опыта. В понимании генетистов это
означало, что оно есть нечто производное, получающееся в резуль-
тате если не ассоциации, то слияния (В. Вундт) непространствен-
ных элементов — ощущений, в результате постепенно развиваю-
щегося истолкования сенсорных локальных знаков.
Нативисты в доказательство своего тезиса указывали на то,
что еще никогда никому не удалось констатировать наличие
совершенно непространственных восприятий или ощущений: каждое
чувственное качество воспринимается всегда где-то, т. е. в какой-то
пространственности.
Основной аргумент генетистов заключался в том, что восприятие
пространства, в частности оценка расстояний, у детей, например,
менее совершенна, чем у взрослых (пример сына В. Прейера, который
тянулся ручкой, чтобы достать луну), и с возрастом развивается.
Для разрешения вопроса пытались прибегнуть к помощи патологии.
Наблюдения над восприятием пространства оперированных слепо-
рожденных показали, что, когда пациент через двое суток после
операции впервые открыл глаза, он видел «световое поле», через
несколько дней — «полупрозрачные водяные шары», являвшиеся

283

кругами светорассеяния от неправильной аккомодации. Но и через
несколько недель удаленность видимых предметов оценивалась
оперированными больными еще очень неточно: плоскостных и трех-
мерных фигур (круг и шар) они не различали; перспектив-
ного уменьшения отдаленных предметов на картине не понимали;
движущиеся предметы казались им больше покоящихся. Нормальное
восприятие пространственных свойств и отношений устанавливалось
лишь постепенно шаг за шагом.
Трудно решить, в чью пользу говорят эти результаты. Нативист
мог бы сослаться на то, что с самого начала воспринималось
«световое поле»; восприятие было пространственно. Но генетист мог
констатировать, что восприятие пространства лишь постепенно
уточнялось. Экспериментальный материал не давал однозначного
ответа на вопрос, потому что сам вопрос был неоднозначно
поставлен. Ни одна из борющихся сторон не отдавала себе отчета
в том, что восприятие пространства является сложным образова-
нием, в котором в тесном единстве сплетаются разнородные
компоненты.
В нем нужно различать протяженность и собственно простран-
ство. Когда я воспринимаю внеположность различных предметов,
расположенных один вне другого, не будучи еще, однако, в состоя-
нии осознать, в каком направлении, на каком расстоянии один нахо-
дится по отношению к другому; я воспринимаю лишь протяженность.
Протяженность — это внеположность, экстенсивность, которая, так
же как интенсивность ощущений, дана непосредственно, первично,
вместе с их чувственными качествами.
Но протяженность — это лишь первая ступень в познании реаль-
ного пространства. Реальные предметы в реальном пространстве,
находясь один вне другого, неизбежно располагаются в том или ином
направлении, на том или ином расстоянии друг от друга. Только
по мере того, как в моем восприятии отражаются положение,
направление, расстояние, величина, форма, определяемые сложной
системой пространственных отношений, а не одна лишь недиф-
ференцированная внеположность, у меня формируется подлинное
восприятие пространства. Такое восприятие пространства, включаю-
щего в себя осознание более или менее сложной системы отношений,
отражающих соотношения вещей в реальном пространстве, конечно,
не является первичной чувственной данностью. Оно — продукт
значительного развития.
Таким образом, на основе более дифференцированного анали-
за спор между нативистами и генетистами может получить свое
разрешение: примитивная внеположность, или экстенсивность,—
элементарная чувственная основа восприятия пространства — дана,
так же как интенсивность, непосредственно, первично, вместе с
чувственными качествами ощущений. Но лишь в результате более
или менее длительного развития формируется у человека восприятие
пространства, в котором получают все более дифференцированное

284

и адекватное отражение реальные пространственные свойства и отно-
шения предметов.
В восприятии пространственных свойств вещей известную роль
играют различные ощущения, в частности осязательные, кине-
стетические. Но человек — существо по преимуществу оптическое —
ориентируется в пространстве главным образом на основе зритель-
ных данных; восприятие пространства является у него по преиму-
ществу функцией зрения.
Однако восприятие пространства — положения предмета в про-
странстве, его величины, контура, рельефа, так же как его покоя
и движения — совершается обычно движущимся глазом, и мышеч-
ное чувство — в сочетании с собственно зрительными ощущениями —
играет в деятельности самого глаза существенную роль. Благодаря
ему глаз может наподобие руки «ощупывать» предмет. Он функцио-
нирует в качестве измерительного прибора. «Пространственное ви-
дение есть видение измерительное с самого начала своего раз-
вития»,— пишет И. М. Сеченов. «Измерителями» служат ощуще-
ния, возникающие на основе движения. Они помогают внести рас-
члененность и оформленность, которой восприятие неподвижного гла-
за не могло бы достичь.
Сеченов последовательно развил эту мысль применительно ко
всем сторонам пространственного восприятия. Так, восприятие
движущегося предмета совершается глазом, поскольку он имеет
возможность следовать за движущимся предметом и участвовать
в его движении. При восприятии неподвижного предмета, когда
человек воспринимает расположение предметов на плоскости и
вглубь, глаза — как выражается Сеченов — «вымеривают углы», под
которыми расположены предметы. Измерения эти производятся
«не градусами, а чувством, связанным с передвижением глаз».
«Чтобы выучиться этой форме видения, человек ненамеренно, не
сознавая того, что делает, пускает в ход те самые приемы,
которые употребляет топограф-землемер, когда снимает на план раз-
лично удаленные от него пункты местности»30. Подобно этому
измерительные движения глазных мышц лежат, по Сеченову, в осно-
ве восприятия положения предметов и их величины, а также восприя-
тия контура, формы.
В зрительном восприятии пространства существенную роль
играют прежде всего своеобразные глубинные ощущения, возникаю-
щие в результате раздражения не вполне соответствующих точек
сетчатых оболочек обоих глаз, получающих одинаковые раздражения
от равноудаленных от наблюдателя точек пространства.
Соответствующими, или корреспондирующими, точками назы-
ваются все точки на сетчатой оболочке обоих глаз, лежащие в
одном и том же направлении и на одном и том же расстоянии от
30 Сеченов И. М. Германн ф. Гельмгольц, как физиолог//
Собр. соч.: В 6 т. М., 1908. Т. 2. С. 446.

285

центральных ямок. Если фиксировать взгляд на одной из равно-
удаленных точек, то другая точка будет раздражать соответствую-
щие, или корреспондирующие, точки сетчатой оболочки обоих глаз.
При восприятии обоими глазами двух равноудаленных от зри-
теля точек поле зрения одного глаза как бы накладывается на
поле зрения другого глаза, вследствие чего воспринимаемые изобра-
жения на сетчатой оболочке глаза не двоятся.
При каждом положении глаз корреспондирующие точки сетчатых
оболочек обоих глаз соответствуют определенным точкам в объектив-
ном пространстве. Совокупность точек пространства, дающих изобра-
жения на корреспондирующих точках сетчатых оболочек обоих глаз,
носит название гороптера. Для каждого положения зрительных
осей имеется свой гороптер.
Если раздражаются несоответствующие, или диспаратные, точ-
ки сетчатых оболочек обоих глаз, то наблюдатель видит не одну, а
две точки. Вообще при рассмотрении двух точек в пространстве мо-
жет быть три случая.
Первый случай: обе точки находятся на равном расстоянии от
глаза наблюдателя. В этом случае обе точки раздражают соответ-
ствующие точки на сетчатой оболочке каждого из глаз наблюда-
теля: при этом не возникает ни двоения, ни глубинных ощущений.
Второй случай: одна из точек отдалена от другой на такое рас-
стояние, что они раздражают диспаратные, или несоответствующие,
точки сетчатых оболочек обоих глаз. В этом случае одна из точек,
а иногда и обе двоятся.
Третий случай: обе точки (или одна из них) раздражают не
вполне соответствующие точки сетчатых оболочек обоих глаз. В этом
случае возникает ощущение глубины, благодаря которому одна из
точек воспринимается как находящаяся ближе, а другая — как
находящаяся далее.
Ощущение глубинности возникает в том случае, когда раздра-
жаются не соответствующие точки на сетчатых оболочках глаза и не
диспаратные точки, а точки не вполне соответствующие.
Помимо специфических ощущений, возникающих при раздраже-
нии не вполне соответствующих точек, восприятию глубины или
расстояния содействует также конвергенция, т. е. сведение глаз,
совершающееся так, чтобы изображение фиксируемого объекта в
обоих глазах падало в поле наиболее ясного видения. Чем ближе
предмет, который мы фиксируем, тем больше должна быть конвер-
генция, т. е. сведение осей глаз, с тем чтобы оба глаза конверги-
ровали или сходились на равноудаленных точках объекта. Конверген-
ция может, таким образом, служить показателем отдаленности
предмета, который мы рассматриваем. Поэтому те ощущения, кото-
рые доставляет сокращение мышц, ее осуществляющих, могут,
присоединяясь к глубинным ощущениям, входить в чувственную
основу восприятия глубинного пространства. Они составляют ее
проприоцептивный компонент.

286

Некоторую роль в восприятии расстояния может играть и тесно
связанная с конвергенцией аккомодация.
Аккомодационная мышца иннервируется тем же глазодвигатель-
ным нервом, который иннервирует и мышцы, двигающие глазное
яблоко. Поэтому аккомодация и конвергенция взаимно связаны;
это значит, что конвергенция вызывает и соответствующие аккомо-
дационные движения, и наоборот (что, однако, не исключает и
известной независимости аккомодации и конвергенции друг от дру-
га). Сколько-нибудь значительную роль аккомодация играет, однако,
лишь при монокулярном восприятии глубины (преимущественно
при небольших расстояниях в 2—5 м).
Расстояния (в глубину) могут определяться и одним глазом.
Однако при таком — монокулярном — восприятии глубины оценки
получаются менее точными. Монокулярное восприятие глубины про-
странства основывается на вторичных, вспомогательных признаках.
Так, когда величина объекта нам известна, восприятие его удален-
ности опирается на соотношение воспринимаемой его величины с
объективной собственной величиной предмета. Если объект неизвест-
ной нам величины расположен поблизости от известных нам по вели-
чине объектов, то удаленность этого объекта оценивается в восприя-
тии косвенно по отношению к этим ближе расположенным извест-
ным по величине объектам. В том случае, когда расстояние до
объекта велико, а величина объекта точно не известна, возникают
особенно значительные ошибки в оценке расстояний. Например, в
ясную погоду, когда воздух чист, снеговые горы, наблюдаемые с
вершины другой горы, кажутся значительно ближе, чем они есть в
действительности, если между ними и зрителем нет промежуточных
очертаний гор.
О расстоянии можно косвенно судить также по перспектив-
ному смещению всех точек видимых нами объектов при движении
головы, поскольку чем ближе объект, тем больше это смещение, и
чем дальше объект, тем смещение меньше. Для определения уда-
ленности освещенного объекта может в качестве вспомогатель-
ного фактора служить оценка освещенности объекта в зависимости от
положения источника света.
Относительная удаленность объектов друг от друга определяется
теми же признаками.
Направление, в котором мы видим объект, определяется местом
его отображения на сетчатой оболочке глаза и положением нашего
тела, головы и глаз по отношению к окружающим объектам. Верти-
кальное положение нашего тела по отношению к горизонтальной
плоскости земли является исходным моментом для определения
направления, в котором человек распознает окружающие его пред-
меты.
Практически в нашей ориентировке в пространстве более или
менее значительную роль играют и непространственные признаки.
На основании таких едва уловимых признаков люди, близкие к приро-

287

де, в частности на ранних стадиях общественного развития,
благодаря большой наблюдательности узнают каждую точку знако-
мой им местности, каждый уголок родной реки, не будучи тем не
менее в состоянии начертить ее карту. На основании таких же
непространственных признаков иногда ориентируется каждый из нас:
вот выйти я должен в эту дверь со стертой краской и пожелтевшей
надписью, с правой стороны повернуть у высокой решетки и затем
перейти улицу у часов. Иногда я сознательно руководствуюсь
этими предметами; иногда они автоматически регулируют мой путь.
Но мой путь может определяться совсем по-иному — собственно
пространственными отношениями: он тогда для меня — совокупность
отрезков определенной длины, определенным образом расположен-
ных по отношению друг к другу. В таком случае, совершая свой
путь, я своим движением как бы вычерчиваю его по карте города.
Я сумею в таком случае и начертить схему моего пути на плане.
Эта схема — не только абстрактное отображение моего пути; она
включается в мое восприятие пространства и опосредует мою прак-
тическую ориентировку в действии. Принципиальная невозмож-
ность для афатика нарисовать пространственную схему или план по-
мещения, в котором он находится, или путь, который он проходит,
не есть лишь ограниченность чертежных или графических возмож-
ностей. Она связана с определенным типом практической ориенти-
ровки в пространстве: она свидетельствует об отсутствии подлин-
ного осознания пространства. Для того чтобы мой путь определялся
для меня системой пространственных отношений, я должен с самого
начала как бы расположить мое исходное положение — ту комнату,
из которой я выходил,— в определенном месте города, в определен-
ном расположении по отношению к различным его частям, в част-
ности к тем, к которым я направляюсь. Иначе говоря, не только
другие части пространства должны быть определены по отношению
к моему исходному положению, но прежде всего мое исходное
положение должно быть определено по отношению к ним. Простран-
ственную характеристику это исходное положение приобретает
только включаясь в единое пространственное целое и определяясь
в нем пространственными отношениями. Для того чтобы человек мог
так ориентироваться в пространстве, необходимо, чтобы он мог
свободно перенести свою исходную точку зрения в любое место
реального пространства. Без этой возможности перехода с точки
зрения одного наблюдателя на точку зрения другого и понимания
соответствующего преобразования системы координат не существует
понимания пространства.
Собственно ориентация в пространстве может (согласно исследо-
ванию Ф. Н. Шемякина) осуществляться двумя способами. Поль-
зуясь одним из них, человек мысленно прослеживает пройденный или
предполагаемый путь, связывающий данные точки пространства, и
определяет свое положение по отношению к отправной точке своего
пути. Второй способ заключается в одновременном представлении

288

всех пространственных отношении данной местности.
Обычно мы пользуемся как одним, так и другим способом в
зависимости от ситуации. Однако в этом отношении наблюдаются
более или менее ярко выраженные индивидуальные различия:
у одних людей часто преобладает первый, у других — второй
способ ориентации в пространстве. Первый способ является гене-
тически более ранним и служит предпосылкой для развития второго.
В тех случаях, когда почему-либо получается противоречие
между восприятием данной местности и представлением о ней, возни-
кают иллюзии ориентации. Они обычно состоят в том, что мысленный
план оказывается повернутым на 180°. При первом способе ориен-
тации иллюзии возникают вследствие незамеченного поворота (на-
пример при выходе из метро и т. д.), при втором способе — вследст-
вие неверного определения положения данных, воспринимаемых
субъектом, пунктов местности к одному из четырех основных ком-
пасных направлений31.
Подлинное восприятие пространства, адекватно отражающее его
объективные свойства и отношения, является очень сложным
процессом, в котором чувственные и мыслительные компоненты
даны в сложном единстве и взаимопроникновении.
Восприятие
величины
Воспринимаемая величина предметов зависит от
их угловой величины и расстояния, с которого они
наблюдаются. Зная величину предмета, мы по его
угловой величине определяем расстояние, на котором он находится;
обратно, зная, на каком он расстоянии, мы по его угловым разме-
рам определяем величину предмета. Так, когда мы смотрим в
бинокль, то, зная величину предметов, мы видим их приблизивши-
мися, но не увеличенными. Смотря же в лупу на печатный шрифт,
мы видим буквы увеличенными, но не приблизившимися.
Развивающаяся в результате опыта способность глаза сравни-
вать пространственные величины, направления и удаленность объек-
та от наблюдателя именуется глазомером.
Трехмерный глазомер, т. е. способность сравнивать пространст-
венные формы, расположенные в трех измерениях, включает плоско-
стный и глубинный глазомеры (сравнение это может относиться к
линиям, поверхностям и объемам). Под плоскостным глазомером
разумеют способность сравнивать формы на плоскости, располо-
женной в направлении, перпендикулярном зрительной оси; под глу-
бинным глазомером — способность сравнивать пространственные
формы в глубину.
Восприятие
формы
Восприятие плоскостной формы предполагает от-
четливое различение очертаний предмета, его гра-
ниц. Оно зависит от четкости изображения,
получающегося на сетчатке, т. е. от остроты зрения.
31 См.: Шемякин Ф. Н. К психологии пространственных пред-
ставлений//Ученые записки Гос. науч.-исслед. ин-та психоло-
гии. М., 1940. Т. I. С. 197—236.

289

Константность формы по данным исследований объясняется
действием как периферических, так и центральных факторов.
С одной стороны, вследствие того, что восприятие трехмерных
предметов насыщено глубинными ощущениями, предметы, располо-
женные близко, кажутся несколько меньше. Действие этого фактора
компенсирует действие перспективных сокращений. С другой сторо-
ны, существенную роль в константности восприятия формы играют
представления, прошлый опыт. Роль прошлого опыта рельефно
выявлялась в экспериментах с псевдоскопом, которым испытуемые
пользовались как биноклем32. Псевдоскоп ставит восприятие в усло-
вия обратной перспективы: ближние точки пространства переходят
в дальние, а дальние — в ближние. Поэтому все вогнутые предме-
ты должны были бы восприниматься как выпуклые, а выпуклые —
как вогнутые. И действительно, экспонаты, формы которых не закреп-
лены опытом, так и воспринимаются. Но человеческое лицо, напри-
мер, никогда не воспринимается в обратной перспективе. Когда испы-
туемый смотрит в псевдоскоп на вогнутую маску человеческого
лица и на выпуклое его скульптурное изображение, вогнутое
изображение выглядит в псевдоскопе выпуклым; выпуклое же, пред-
ставляющее обычную форму человеческого лица, и в псевдоскопе
таким же и воспринимается: действие центральных факторов кор-
ригируют данные периферических раздражений; фактическое вос-
приятие предметов обусловливается не только наличными перифери-
ческими раздражениями, но и всем прошлым опытом.
При смотрении на окружающее в псевдоскоп предметы разделяются на две
категории: всё, что может быть сдвинуто без' нарушения основных условий
осмысленности нашего опыта, сдвигается согласно периферическому видению в
обратной перспективе; всё, что, будучи соответственно сдвинутым, оказалось бы в
противоречии с основными «устоями» нашего опыта, остается не сдвинутым, как
если бы оно было дано в прямой перспективе. Эксперименты с псевдоскопом могут
быть поэтому в дальнейшем использованы для определения меры прочности, с
которой прошлым опытом закреплены у человека представления о форме и других
свойствах различных предметов.
В восприятии глубинной, трехмерной формы, т. е. формы реаль-
ных предметов объективной действительности, существенную роль
играют глубинные ощущения.
Этой ролью глубинных ощущений в восприятии формы трех-
мерного тела объясняется ряд закономерно наблюдающихся свое-
образных зависимостей между формой предметов, отдаленностью,
в которой они воспринимаются, и их видимой величиной. Так,
вследствие того, что восприятие трехмерных предметов объектив-
ной действительности, находящихся вблизи от зрителя, насыщено
глубинными ощущениями, объекты, расположенные близко, кажутся
32 См.: Комм А. Г. Реконструкция в воспроизведении//Ученые
записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та им. А. И. Гер-
цена. Л., 1940. Т. XXXIV. С. 237.

290

несколько меньше, а следовательно, и дальше33.
Восприятие объектов, находящихся вдали, напротив, более
плоскостно; поэтому объекты, находящиеся вдали, кажутся несколь-
ко больше, а следовательно, и ближе, чем это есть на самом деле.
Аналогичные явления наблюдаются и в живописном изображе-
нии на плоскости: чем больше рельефности и телесности в изображе-
нии, тем оно кажется меньше. Обратно,— плоскостные, нерельеф-
ные изображения кажутся больше и ближе. Это же явление возникает
и при восприятии барельефов: чем рельефнее барельеф, тем он кажет-
ся меньше и, следовательно, дальше; обратно,— увеличение плос-
костности влечет за собою увеличение кажущейся величины
барельефа и его приближение к зрителю.
Далее, чем ближе к зрителю расположены объемные формы,
тем сильнее становятся глубинные ощущения и потому тем глубже
кажутся воспринимаемые формы. Напротив, при отдалении этих
форм от зрителя глубинные ощущения делаются слабее, и вследствие
этого воспринимаемая форма кажется более плоской. Так, кубичес-
кая форма вблизи кажется вытянутой в глубину, а издали — несколь-
ко сплюснутой. Если посмотреть на какую-либо аллею сначала изда-
ли, а затем подойдя к ее выходу, то в первом случае она будет казать-
ся короче, чем во втором.
При восприятии художественных живописных изображений на
плоскости возникает обратное явление. В реальной жизни по мере
приближения к объемной форме отношения между видимыми разме-
рами объективно равных дальних и ближних частей формы (перпен-
дикулярными зрительной оси) все уменьшаются (на основе законов
линейной перспективы). Обратно,— при отдалении от объемной фор-
мы на достаточное расстояние отношения между видимыми разме-
рами объективно равных ближних и дальних частей формы (перпен-
дикулярными зрительной оси) все увеличиваются, приближаясь
(в пределе) к единице. В произведениях живописи эти отношения
остаются неизменными. Поэтому при приближении к картине проис-
ходит кажущееся увеличение частей заднего плана и вследствие
этого кажущееся приближение заднего плана к зрителю; обратно,—
при отдалении от картины возникает кажущееся уменьшение частей
заднего плана и вследствие этого кажущееся отдаление заднего пла-
на от зрителя. Другими словами, при приближении к картине все
изображенное на ней делается менее глубоким, а при отдалении —
глубина изображенного увеличивается.
Указанное явление объясняется также и тем, что в реальной
жизни чем ближе объект, тем сильнее глубинные ощущения, и
чем дальше объект, тем глубинные ощущения слабее. При восприя-
тии плоскостной картины глубинных ощущений не возникает вовсе;
их заместителями являются глубинные представления. Однако
33 Данное явление объясняется также влиянием константно-
сти восприятия.

291

глубинные представления (как и перспективные соотношения отдель-
ных частей изображенной формы) остаются на всех расстояниях
неизменными. Поэтому при приближении к картине изображенные на
ней формы кажутся более плоскими, а при отдалении — более
глубокими.
Восприятие
движения
Восприятие движения — очень сложный процесс,
природа которого еще не вполне выяснена.
Если предмет объективно движется в пространст-
ве, то мы воспринимаем его движение вследствие того, что он выходит
из области наилучшего видения и этим заставляет нас передвигать
глаза или голову, чтобы вновь фиксировать на нем взгляд. Смещение
же точки по отношению к положению нашего тела указывает нам
на ее передвижение в объективном пространстве. Восприятие движе-
ния в глубину пространства, которое экспериментально еще почти не
исследовалось, возникает вследствие смещения не вполне соответ-
ствующих точек на сетчатке вправо или влево. Таким образом,
некоторую роль в восприятии движения играет движение глаз,
которое приходится производить, чтобы следить за движущимся
предметом. Однако восприятие движения не может быть объяснено
только движением глаз: мы воспринимаем одновременно движение
в двух взаимно противоположных направлениях, хотя глаз, очевидно,
не может двигаться одновременно в противоположные стороны.
С другой стороны, впечатление движения может возникнуть при
отсутствии реального движения, если через небольшие временные
паузы чередовать на экране ряд изображений, воспроизводящих
определенные следующие друг за другом фазы движения объекта.
Это так называемый стробоскопический эффект.
Для того чтобы возник стробоскопический эффект, отдельные
раздражители должны быть отделены друг от друга определенными
промежутками времени. Пауза между смежными раздражителями
должна быть около 0,06 с. В том случае, когда пауза вдвое меньше,
изображения сливаются; в том случае, когда пауза очень велика
(например равна 1 с), раздражения осознаются как раздельные;
максимальное расстояние между движущейся точкой в двух смежных
кадрах, при котором имеет место стробоскопический эффект, равно
4,5°. На стробоскопическом эффекте построено восприятие движе-
ния на кинематографических лентах. Отчасти аналогичным приемом
изображения движения посредством одновременного воспроизведе-
ния последовательных его фаз пользуются также в живописи и
скульптуре. О. Роден возвел этот прием в основной принцип своей
теории изображения движения в искусстве.
В восприятии движения, несомненно, значительную роль играют
косвенные признаки, создающие опосредованное впечатление движе-
ния. Так, впечатление движения может вызвать необычайное для
покоящегося тела положение частей фигуры (поднятая нога,
отведенная, как бы замахнувшаяся рука, согнутые верхушки де-
ревьев и т. п.).

292

К числу «кинетических положений», вызывающих представление
о движении, принадлежит наклонное положение, особенно привле-
кавшее внимание художников. Франкетти отмечает эффект, который
дают наклонные линии в сочетании с ясно выраженной горизон-
тальностью и вертикальностью. След на воде от идущего парохода,
след на снегу от саней (как, например, в картине В. И. Сурикова
«Боярыня Морозова») и т. п., меньшая отчетливость очертаний
движущегося предмета и множество других косвенных признаков
служат в естественных условиях для распознания движения. Осмыс-
ливание ситуации, совершающееся на основе косвенных призна-
ков, несомненно играет в восприятии движения значительную роль.
Однако нельзя все же толковать восприятие движения как лежа-
щий за пределами собственно восприятия чисто интеллектуальный
процесс (подсознательное «умозаключение»): впечатление движения
может возникнуть у нас тогда, когда мы знаем, что движения на
самом деле нет. Мы, таким образом, можем не только умозаклю-
чать о движении, но и воспринимать движение.
Значение осмысливания ситуации на основании прошлого опыта отчетливо
выступает в опытах В. Кролика, который в своих экспериментах предъявлял испытуе-
мым изображения предметов, взятых из повседневной жизни (улица, автомобиль
и т. д.). При этом он при помощи проекционного фонаря создавал на экране
движение тех предметов, которые обычно неподвижны (например, дома).
Испытуемые на основе прошлого опыта воспринимали движения не объектив-
но движущихся изображений, а объективно в данном опыте неподвижных изобра-
жений предметов, которые обычно движутся (автомобиль). При этом не имела значе-
ния ни величина предметов, ни направленность внимания испытуемых на движущийся
или неподвижный объект: вопрос решался лишь фактом осмысливания изображен-
ной ситуации.
Теории движения разбиваются в основном на две группы. Первая группа теорий
выводит восприятие движения из элементарных, следующих друг за другом зри-
тельных ощущений отдельных точек, через которые проходит движение, и утвержда-
ет, что восприятие движения возникает вследствие слияния этих элементарных
зрительных ощущений (В. Вундт).
Теории второй группы утверждают, что восприятие движения имеет специфическое
качество, несводимое к таким элементарным ощущениям. Представители этой теории
говорят, что, подобно тому как, например, мелодия является не простой суммой
звуков, а отличным от них качественно специфическим целым, так и восприятие
движения несводимо к сумме составляющих это восприятие элементарных зритель-
ных ощущений. Из этого положения исходит теория гештальтпсихологии. Ее. разра-
батывал главным образом М. Вертхаймер.
Восприятие движения является, по Вертхаймеру, специфическим пережива-
нием, отличным от восприятия самих движущихся предметов. Если имеются два
последовательных восприятия объекта в различных положениях а и б, то пережи-
вание движения не складывается из этих двух ощущений, но их соединяет,
находясь между ними. Это переживание движения Вертхаймер называет «фи-фено-
мен», оно не есть результат движения глаз или последовательных образов на цен-
тральной ямке, которыми хотели объяснить восприятие движения. В стробоскопичес-
ких иллюзиях последовательные образы могут дать впечатление лишь от опреде-
ленных положений предмета, но они не объясняют, почему воспринимается переход
предмета из одной фазы в другую. Согласно точке зрения Вертхаймера, восприя-
тие движения может возникать даже без восприятия предмета, который движется.
Физиологическим субстратом «фи-феномена» является, по Вертхаймеру, «короткое

293

замыкание» воли возбуждения в коре головного мозга, которое возникает вслед-
ствие первого и второго раздражения.
С позиций гештальтпсихологии было проведено несколько специальных работ
по восприятию движения. К. Дункер поставил перед собой такой вопрос: в силу
каких условий при изменении пространственных отношений в поле нашего зрения
одни из воспринимаемых объектов кажутся движущимися, а другие неподвижными?
Например, почему нам кажется, что движется луна, а не облака? По Дункеру, дви-
жущимся воспринимается тот объект, который явно локализуется на некотором
другом объекте: двигается фигура, а не фон, на котором фигура воспринимается.
Так, при фиксации луны среди облаков она воспринимается движущейся.
Э. Оппенгеймер показал, что из двух предметов движущимся обычно
кажется меньший. Движущимся также кажется тот предмет, который в течение
опыта претерпевает наибольшие количественные или качественные изменения («прин-
цип изменчивости»).
Вышеописанные опыты В. Кролика, так же, в сущности, как и эксперименты
К. Дункера и Э. Оппенгеймера, свидетельствуют, вопреки установкам этих экспери-
ментаторов, вовсе не в пользу гештальтистских концепций; восприятие движения фигу-
ры на фоне, а не фона на фигуре возникает также на основе прошлого опыта,
а не в силу каких-то формальных структурных закономерностей. Также на основе опыта
складывается представление о том, что обычно движется меньшая фигура на большем
фоне, а не большая на меньшем и что движущаяся фигура чаще изменяется, чем фон,
который обычно остается неизменным. Таким образом, эти эксперименты представите-
лей гештальтпсихологии выходят за пределы их собственных формалистических
построений.
Восприятие
времени
Если проблема пространства была носительницей
основной психологической проблематики на рубе-
же XIX—XX вв., то проблема времени стала
за последние годы одной из центральных проблем современной
философии.
Удельный вес, который приобрела проблема времени в философ-
ском сознании современности, не могла не сказаться и на психоло-
гии; и в психологии эта проблема начала привлекать к себе зна-
чительный интерес. Но, к сожалению, она все же не получила
еще достаточной разработки.
Жизненно очень существенная ориентировка во времени у живот-
ных совершается, как показал ряд исследований, на основе
рефлекторной деятельности. У человека она превращается в очень
сложный процесс восприятия времени.
В восприятии времени мы различаем: 1) составляющее его чув-
ственную основу непосредственное ощущение длительности, обуслов-
ленное в основном висцеральной чувствительностью, 2) собственно
восприятие времени, развивающееся на этой чувственной органи-
ческой основе. Подобно тому как в отношении пространства мы
различаем элементарную протяженность и собственно пространство,
в отношении времени нужно таким образом различать два понятия —
длительность и собственно время, но с тем чтобы, различая,
связать их в едином целом.
В собственно восприятии времени мы различаем: а) восприятие
временной длительности и б) восприятие временной последователь-
ности. Как одно, так и другое включает в единстве и взаимо-
проникновении и непосредственные, и опосредованные компоненты.
У нас имеется некоторое непосредственное переживание, ощущение

294

или «чувство» времени. Оно обусловлено органическими ощущениями
и связано с ритмичностью основных процессов органической жиз-
ни — пульса, дыхания и т. д. По крайней мере у больных, у
которых наблюдается анестезия внутренних органов, оказывается
утраченной или очень сниженной непосредственная оценка времени.
Значительную роль в «чувстве» или ощущении времени играют,
по-видимому, необратимые химические реакции в нервной системе.
По данным новейших исследований, оценка длительности корот-
ких временных интервалов зависит также от внутренней температуры
тела.
Как ни бесспорна зависимость непосредственной оценки времени
от целого ряда физиологических «висцеральных» факторов, нельзя
все же, как это делают некоторые авторы (например Р. д'Аллонь),
видеть во времени лишь «висцеральную чувствительность». Восприя-
тие времени обусловлено не только ею, но в неменьшей мере и
тем содержанием, которое его заполняет и расчленяет: время неотде-
лимо от реальных, во времени протекающих процессов.
Небольшие промежутки времени, заполненные, например, рас-
сматриванием какой-нибудь картинки, по их истечении обычно, как
показали опыты ряда исследователей, более или менее сильно пере-
оцениваются, большие — недооцениваются. Эти данные можно обоб-
щить в закон заполненного временного отрезка: чем более заполнен-
ным и, значит, расчлененным на маленькие интервалы является отре-
зок времени, тем более длительным он представляется. Этот закон
определяет закономерность отклонения психологического времени
воспоминания прошлого от объективного времени.
Для времени переживания настоящего имеет место обратное
положение. Если прошедшее время в воспоминании кажется нам тем
более длительным, чем оно было богаче событиями, и тем короче,
чем более оно было пустым, то в отношении текущего времени
наоборот: чем оно беднее событиями и чем однообразнее его
течение, тем более длительным, «тягучим» оно является в пережи-
вании; чем богаче и содержательнее его заполнение, тем незаметнее
оно протекает, тем меньше кажется его длительность. В этом расчле-
нении закона заполненного временного отрезка на два противопо-
ложных по своему содержанию положения сказывается качественная
специфика прошлого и настоящего. Прошлое объективировано в
своем содержании и целиком определяется им; события в нем внепо-
ложны: они тем самым расчленяют время и этим удлиняют
его для переживания. В настоящем, как бы ни было велико его
заполнение, поскольку оно переживается как настоящее, оно по
существу смыкается в переживании в одно единство; заполняю-
щими его событиями оно не расчленяется именно постольку, посколь-
ку оно переживается как настоящее. При незаполнении же
переживаемого времени в переживании обычно создается томитель-
ное напряжение, так что внимание концентрируется на самом
течении времени, которое в результате как бы удлиняется.

295

По мере того как в переживаемом времени выступает на первый
план установка на будущее, снова видоизменяются закономерности,
определяющие переживаемую длительность. Время ожидания жела-
тельного события в непосредственном переживании томительно
удлиняется, нежелательного — мучительно сокращается. В первом
случае время никогда не течет достаточно быстро, во втором — оно
всегда протекает слишком быстро. Переживаемая длительность от-
клоняется от объективного времени в сторону, обратную господствую-
щей у субъекта направленности. Роль этого фактора, связанного с
эмоциональным характером переживания, можно зафиксировать как
закон эмоционально детерминированной оценки времени. Он сказы-
вается и в том, что время, заполненное событиями с положительным
эмоциональным знаком, сокращается в переживании, а заполненное
событиями с отрицательным эмоциональным знаком в переживании
удлиняется: «Грустные часы длинны»,— как говорит Ромео у Шекс-
пира.
В субъективной недооценке или переоценке временных интерва-
лов, по данным ряда исследователей, наблюдаются некоторые воз-
растные различия: и недооценка маленьких и переоценка больших
промежутков времени оказалась в среднем у детей и подростков
больше, чем у взрослых. У взрослых переоценка минутных промежут-
ков достигла 133 %, у детей, подростков и юношей в возрасте от 7 до
19 лет она доходила до 175 %.
В субъективной оценке времени сказываются и индивидуальные
различия. В опытах X. Эренвальда одни испытуемые обнаруживали
очень стойкую тенденцию недооценивать, а другие — переоценивать
время. Эренвальд считает поэтому возможным различать два типа
восприятия времени — брадихронический и тахихронический. Пер-
вый обнаруживает более или менее стойкую тенденцию к ускоре-
нию; второй — к замедлению, к запаздыванию. Первый переоце-
нивает, второй недооценивает длительность временных интервалов.
Ошибки в оценке времени оказались, по данным Эренвальда,
довольно значительными. Имея задание определить длительность
временного интервала в одну минуту, один из испытуемых счел
минуту истекшей по прошествии всего 13 секунд, другой —80. Спе-
циальная длительная тренировка может (как это выявилось в экспе-
риментах М. Франсуа) на некоторое время более или менее замет-
но повысить точность временных оценок. Но и при тренировке
у испытуемых сохраняются довольно стойкие индивидуальные
тенденции: одни недооценивают, другие переоценивают время.
Проведенное у нас исследование Л. Я. Беленькой обнаружило на
клиническом патологическом материале связь переоценок и недооце-
нок длительности с эмоциональной сферой34. Оказалось, что все испы-
34 См.: Беленькая Л. Я. К вопросу о восприятии временной
длительности и его нарушениях//Исследования по психоло-
гии восприятия/Под ред. С. Л. Рубинштейна. М.; Л.,
1948.— Примеч. сост.

296

туемые, в частности маниакальные больные с повышенным тонусом
эмоциональной возбудимости и моторной подвижностью, связанной с
непоследовательностью, торопливостью, обнаружили резко выражен-
ные недооценки временных интервалов (иногда в два раза). При
этом почти во всех протоколах отмечалось в показаниях испытуе-
мых субъективное переживание этими больными ощущения «летяще-
го» времени.
Больные, находившиеся в депрессивном состоянии,— с снижен-
ным тонусом, замедленной моторной деятельностью, подавленным
настроением, отрицательной окраской органической чувствительнос-
ти, распались на две группы. Одна из них давала переоценку,
иногда очень значительную, предъявлявшихся им в эксперименте
временных интервалов. В их показаниях, как правило, отмечалась
«тягучесть» времени в их переживании. У другой группы депрес-
сивных больных наблюдалась стойкая недооценка временных интер-
валов. Такую недооценку обнаружили больные, у которых общее де-
прессивное состояние сочетается с состоянием «угнетенного возбуж-
дения» (по Крепелину). При общем угнетенном состоянии они
испытывают постоянное смятение, нетерпеливость, они всегда спе-
шат, боятся опоздать, никак не могут довести до конца начатую
работу. Тоскливое состояние сочетается у них с аффективным состоя-
нием тревоги, порождающим поведение, сходное с маниакальным.
У этих больных наблюдалась обычно, как и у больных маниакальных
с повышенной возбудимостью, резко выраженная недооценка време-
ни.
Все эти отклонения непосредственного переживания длительнос-
ти как у маниакальных больных, так и у обеих групп депрес-
сивных, обнаруживают по патологическому материалу связь переоце-
нок и недооценок временной длительности с эмоциональным
отношением субъекта к переживаемому и подтверждает выше отме-
ченное положение об эмоциональной детерминированности оценок
времени.
Характерной особенностью времени является его необратимость.
Мы можем вернуться к тому месту пространства, от которого мы
ушли, но мы не можем вернуть то время, которое прошло.
Установление объективного порядка или однозначной, необра-
тимой последовательности событий во времени предполагает рас-
крытие причинной зависимости между ними.
Именно на основании причинных зависимостей мы обычно опосре-
дованно решаем вопрос об объективной последовательности событий.
Помимо установления порядка или последовательности предше-
ствующего и последующего, временная локализация включает опре-
деление величины интервалов, их отделяющих. Знание того, что такое
день как временный интервал, включает в себя знание того, что
день — это такая-то часть столетия, года, месяца и т. д., что в дне
столько-то часов, минут и т. д. Притом, чтобы подлинно реализовать
значение этой количественной характеристики, необходимо устано-

297

вить правильное соотношение между этой количественной характе-
ристикой и ее качественным заполнением, т. е. правильно осознать
реальную, содержательную вместимость часа, дня и т. д. Непосред-
ственная локализация во времени ограничивается лишь очень общим
недифференцированным не столько знанием, сколько «чувством»
того, что данное событие близко, поскольку оно актуально,
или отдалено, поскольку оно чуждо. Более тонная временная лока-
лизация переживаемого предполагает умение оперировать соотноше-
ниями временных величин.
Поскольку время — направленная величина (вектор), однознач-
ное его определение предполагает не только систему единиц измере-
ний (секунда, минута, час, сутки, месяц, год, столетие), но и постоян-
ную отправную точку, от которой ведется счет. В этом время ради-
кально отличается от пространства. В пространстве все точки равно-
правны. Во времени должна быть одна привилегированная точка. С
этим связан дальнейший момент, особенно осложняющий восприятие
времени опосредованными компонентами. Естественной отправной
точкой во времени является настоящее, это «теперь», которое раз-
деляет время на предшествующее ему прошлое и последующее
будущее. Оно одно как будто непосредственно дано как нечто налич-
ное; от него взор направляется на прошлое и на будущее, которые
могут быть определены лишь через свое отношение к настоящему.
Но проблематика времени здесь осложняется диалектикой всех вре-
менных определений, связанной с текучестью времени.
Полное разрешение трудностей, связанных с текучей диалектикой
временных определений, требует принятия одной общей системы ко-
ординат с постоянной точкой, от которой и ведется отсчет посредством
постоянных, общих единиц счисления (год, месяц, день). Эта исход-
ная общая точка отсчета может быть фиксирована лишь за предела-
ми субъективного, личного переживания, в историческом процессе
определенным историческим событием, от которого и ведется время-
исчисление (такой-то год нашей эры — на двадцатом году Октябрь-
ской социалистической революции). Время жизни объективно
определяется лишь как время истории. Лишь на основе исторически
определенной системы исчисления времени можно соотносить времен-
ные показания различных наблюдателей, свободно переходя с одной
точки зрения на другую, устанавливать однозначное соответствие
всех датировок. Все математические формулы, связанные с преобра-
зованием систем координат, представляют собой лишь техническое
оформление той фундаментальной интеллектуальной операции, кото-
рая заключена в каждом во временном отношении упорядоченном
рассказе, требующем перехода от одной отправной точки к другой.
Эта операция составляет самую основную трудность, как это пока-
зывает изучение «символической афазии».
Не может быть, таким образом, и речи о том, чтобы признать
непосредственно данную длительность переживания как нечто само-
довлеющее и противопоставлять ее абстрактному времени, опреде-

298

ленному в понятиях. Восприятие времени, отражающее объективное
время, само опосредовано включающимися в него интеллектуаль-
ными компонентами. Опосредованные элементы включаются в уста-
новление и последовательность явлений и их длительности. Всякая
временная локализация — даже пережитого — требует умения опе-
рировать временной схемой или «системой координат», выходящей за
пределы переживания. Подлинно временную характеристику даже
наше настоящее получает, лишь когда мы в состоянии посмотреть
на него и из прошлого и из будущего, свободно перенося свою
исходную точку за пределы непосредственно данного.
Настоящее — отправная точка, из которой определяются и прош-
лое и будущее,— не является в психологическом времени абстракт-
ной точкой, а всегда некоторым временным интервалом.
Экспериментальными исследованиями пытались установить минимальные разме-
ры, или величину, «момента». Под величиной «момента» разумеют астрономическую
длительность того интервала, который воспринимается как нерасчлененное настоя-
щее. Например, искра, прошедшая в течение «момента» путь в 1 м. воспринимается
как присутствующая одновременно во всех точках этого пути, т. е. как сплошная
светящаяся линия. Величина «момента» обычно определяется установлением
порога слияния раздельных периодических колебаний в одно восприятие. Для опреде-
ления порога зрительных ощущений обычно служит мелькатель. За характеристику
величины «момента» в таком случае принимается та частота вращения, при которой
произойдет слияние черной и белой половины вращающегося диска, так что черное
и белое поля перестанут мелькать и диск будет казаться одноцветным. Эта вели-
чина измерена и проверена на практике: она лежит в основе расчета смены
кадров при проекции кинофильма. Она очень близка к частоте самого низкого из
воспринимаемых тонов и равна примерно 1/18 с.
А. Лаланд установил, что для тактильных ощущений частота слияния равняется
в среднем 18 раздражений в секунду. Характерно, что частота слияния этих
ощущений оказалась примерно одинаковой для всех точек тела.
Опыты с животными показали, что величина «момента» не одинакова для
разных видов их.
Тот факт, что частота слияния одинакова для зрительных, слуховых и
тактильных ощущений, привел к заключению, что эта частота определяется не
устройством периферических органов восприятия, а центральными факторами, дей-
ствующими на осязание так же, как на зрение и слух.
Верхняя граница психологически настоящего времени, заполнен-
ного лишь простыми, между собой не связанными чувственными
раздражителями, очень ограничена; максимальные размеры интерва-
лов, отмечаемых, например, ударами молотка, которые мы восприни-
маем и непосредственно сравниваем между собой, равны примерно
5 с. Сравнение интервалов большей длительности требует уже счета и
опосредованных приемов. При соответствующем обычным условиям
реальной жизни заполнении нашего времени содержанием, компакт-
но связанным в обширные целые, грани настоящего заметно рас-
ширяются.
В некоторых патологических случаях выступает резкое расщепле-
ние непосредственного переживания длительности и опосредованной
оценки времени. Поучительной в этом отношении оказалась группа
(обследованная Л. Я. Беленькой) шизофреников (от которых часто

299

вообще можно слышать заявление, что они «не чувствуют време-
ни»). Испытуемая Ф. (студентка, 25 лет) пишет: «Времени я не чув-
ствую; долго ли это было или мало времени прошло —
для меня это безразлично, безвкусно. Другие говорят: как быстро
прошло время или как медленно, а мне безразлично». Шизофреники
этой группы в состоянии опосредованно оценить время, но не способ-
ны его «ощутить». Обнаруживая полное понимание самых сложных
временных соотношений, они оказываются не в состоянии определить
длительность небольшого интервала, когда приходится сделать это на
основании непосредственного переживания длительности. Так, та же
испытуемая Ф. дала такие результаты: время, объективно заданное
экспериментатором,—5, 15, 30; время, указанное испытуемой,—
9, 5, 1.
Расщепление непосредственного переживания времени и опосре-
дованной его оценки, слитых в нормальном восприятии времени, воз-
никают в некоторых случаях нарушения нормального заполнения ре-
ального времени в результате патологического отрыва личности от
реальности и образования у нее второго бредового плана пережи-
вания. Иногда это расщепление отчетливо осознается самим боль-
ным. Так, испытуемый Г., актер, 35 лет (из той же группы шизо-
фреников), говорит: «Я прекрасно понимаю, что время движется, что
дни сменяются днями, недели неделями, годы годами. Однако
субъективно мне кажется, что время остановилось, замерло, у меня в
мозгу засела, застряла одна дата —10 июля 1925 г. Я отлично пони-
маю, что настоящему, текущему моменту соответствует другая, но
для того, чтобы ее запомнить и закрепить, я должен ее записать и в
дальнейшем для самоориентировки во времени должен вести кален-
дарный отсчет от этой даты (курсив мой.— С. Р.), ибо иначе снова
восторжествует та другая, неподвижная дата, которая не дает
разворачиваться времени, которая сковывает его».
Непосредственные компоненты переживания и опосредованные
компоненты восприятия и ориентировки во времени в данном случае
как бы разведены, и потому каждый из них выступает с предельной
отчетливостью: с одной стороны — искаженное непосредственное пе-
реживание течения времени; с другой — сохранившаяся нормальная,
правильная, опосредованная ориентировка во времени, корригирую-
щая дефектное непосредственное переживание. В других случаях — у
больных с кортикальными поражениями и нарушением интеллекту-
альной деятельности — наблюдалась, наоборот, неспособность опе-
рировать временными соотношениями при сохранности непосред-
ственного переживания длительности, выручающего в элементарных
случаях повседневной жизни35.
35 В дальнейшем С. Л. Рубинштейн продолжил — во многом
по-новому — свой методологический и теоретический анализ
философско-психологических проблем восприятия. См. его
ст.: Проблемы психологии восприятия. Вместо предисловия//

300

Глава VIII
Память
Память
и восприятие
Восприятия, в которых человек познает окружаю-
щую действительность, обычно не исчезают бес-
следно. Они закрепляются, сохраняются и воспроизводятся в даль-
нейшем в форме узнавания виденных нами предметов, воспомина-
ния о пережитом, припоминания былого и т. д.
Осмысленное восприятие предметов всегда предполагает и вклю-
чает их опознание, т. е. узнавание. Узнавание имеет место не только
там, где мы опознаем и отожествляем определенный единичный
предмет как тот же самый, который был уже прежде нами вос-
принят, но и в случаях обобщенного узнавания, когда мы опознаем
воспринимаемый нами сейчас предмет как стол, стул, лампу, книгу
и т. д. А без такого обобщенного узнавания предметов как относящих-
ся к такому-то роду вообще не приходится говорить об осмыслен-
ном восприятии.
Но восприятие в своей конкретной реальности не может ограни-
чиваться обобщенным, обезличенным опознанием предметов вне про-
странства и времени. Для познавательной ориентировки человека в
окружающей действительности требуется известная преемственность
между различными восприятиями, посредством которых в истории
развития личности совершается ее познание действительности. Со-
хранение этой преемственности — не менее существенная сторона па-
мяти, чем способность запомнить определенное положение или какую-
нибудь частную операцию.
Когда утром, просыпаясь у себя в комнате, я открываю глаза, я
обычно знаю, помню, где я нахожусь; точно так же, когда затем я
прихожу в институт, к себе в кабинет или в аудиторию, где я
обычно читаю лекции, я знаю, как я сюда попал и помню, где я
нахожусь. Нарушение этой примитивной и фундаментальной стороны
памяти там, где оно случается, представляет серьезное нарушение
сознательной жизни личности, выражающее глубокий ее распад.
Восприятие действительности у каждого человека исторично, свя-
зано со всей историей его жизненного пути, включено в преемствен-
ную связь его опыта. Из этого контекста черпает восприятие свое
конкретное значение для воспринимающего субъекта — то, что ха-
Исследования по психологии восприятия. М.; Л., 1948; и его
кн.: Бытие и сознание. М., 1957, § 4 «Восприятие как чувст-
венное познание мира». С. 70—105. Новейшие результаты
в изучении ощущений и восприятий обобщены в коллектив-
ном труде: Познавательные процессы: ощущения, восприя-
тие/Под ред. А. В. Запорожца, Б. Ф. Ломова, В. П. Зин-
ченко. М., 1982. См. также: Митькин А. А. Дискуссионные
аспекты психологии и физиологии зрения//Психологический
журнал. 1982. Т. III. № {.— Примеч. сост.

301

рактеризует его в психологической реальности, а не лишь гносеологи-
ческой его значимости. Этот личностный контекст, преемственная
связь опыта сплетается из воспоминаний, воспроизводящих пере-
житое.
Но практическая деятельность порождает необходимость не толь-
ко в том, чтобы включать получаемые в процессе восприятия
знания о действительности в контекст определенной ситуации лич-
ного опыта, но и в том, чтобы извлекать их из этого контекста, абстра-
гировать от него. Если, восприняв тот или иной предмет, человек
узнал его свойства, ему для нужд действия важно сохранить эти
знания и иметь возможность перенести их в любую другую ситуацию,
используя их когда и где бы это ни понадобилось, ему важно, в
частности, иметь возможность восстановить эти знания в отсутствие
предмета. Эту возможность дает воспроизведение в образе отсутству-
ющего предмета. В форме свободно воспроизводимых образов пред-
ставления выделяются из восприятия. Уже поскольку запоминание
проявляется в генерическом узнавании обобщенного значения пред-
метов, имеет место воспроизведение не только чувственного, но и
обобщенного, смыслового содержания; уже поэтому может быть вос-
произведение не только восприятий, но и мыслей. По существу, как
в одном, так и в другом случае, как при воспроизведении
восприятий, так и при воспроизведении мыслей, запоминается и
чувственное и смысловое в каком-то единстве; но в первом случае
сам чувственный образ является собственно объектом запоминания,
который как бы освещается смысловым содержанием; в другом
случае чувственный — речевой — образ является лишь опорной точ-
кой, а собственным предметом запоминания является смысловое
содержание, мысль. Поэтому уже в силу единства восприятия
и мышления воспроизведение включает не только восприятия, но и
мысли. Поскольку же в заучивании те или иные данные, запоминаясь,
отвлекаются, абстрагируются от тех частных условий, от той ситуа-
ции, в которой они были закреплены, представления, воспроиз-
веденные образы памяти непосредственно переходят в абстракцию,
обобщение, мышление.
Память включает ряд процессов: прежде всего это запечатление
(запоминание) и последующее узнавание или воспроизведение.
В ходе своей жизни и деятельности, разрешая встающие перед
ним практические задачи и более или менее глубоко переживая проис-
ходящее, человек, не ставя перед собой специально такой цели или
задачи, многое запоминает, многое непроизвольно у него запечатле-
вается. Однако потребности действия не позволяют ограничиться
таким непроизвольным запоминанием. По мере усложнения челове-
ческой деятельности и условий, в которых она совершается, прихо-
дится, не полагаясь на случайную удачу непроизвольного запо-
минания, ставить перед собой специальную цель или задачу запоми-
нания. Из непроизвольного процесса, совершающегося первоначаль-
но в составе какой-либо практической деятельности как ее предпосыл-

302

ка или компонент запоминание становится сознательным, преднаме-
ренным актом. Запоминание превращается затем — по мере того как
с ростом культуры и накоплением знаний объем материала, которым в
своей деятельности должен располагать человек, все возрастает,— в
особую специально организованную деятельность заучивания.
Многообразные процессы памяти могут приобретать различные
формы: уже исходный процесс первичного закрепления материала
может совершаться в форме непроизвольного запечатления, созна-
тельного, преднамеренного запоминания, систематически организо-
ванного заучивания. Результаты этого запечатления, запоминания,
заучивания могут проявиться в узнавании того, с чем человек
предварительно ознакомился при его предъявлении, и в свободном
его воспроизведении. Воспроизведение может, далее, выразиться в
форме представлений и знаний, отвлеченных от частной ситуации, в
которой они запомнились, или в виде воспоминаний, относящихся
к собственному прошлому, к пережитому; здесь в воспроизведении
отчетливо выступает двойной аспект знания и переживания, в спе-
цифическом воспоминании сказывается своеобразие переживаний.
То, что воспроизводится, может всплывать, непроизвольно вспомина-
ясь; оно может активно припоминаться.
Отражение или воспроизведение прошлого в памяти не пассивно;
оно включает отношение личности к воспроизводимому. Это отноше-
ние может быть более или менее сознательным. Оно становится
вполне сознательным, когда воспроизведенный образ осознается в
своем отношении к прошлой действительности, т. е. когда субъект от-
носится к воспроизведенному образу, как отражению прошлого.
Общим для всех этих многообразных психических процессов, ко-
торые обычно объединяются термином память, является то, что они
отражают или воспроизводят прошлое, прежде пережитое инди-
видом. Благодаря этому значительно расширяются возможности от-
ражения действительности — с настоящего оно распространяется и
на прошлое. Без памяти мы были бы существами мгновения. Наше
прошлое было бы мертво для будущего. Настоящее, по мере его про-
текания, безвозвратно исчезало бы в прошлом. Не было бы ни осно-
ванных на прошлом знаний, ни навыков. Не было бы психической
жизни, смыкающейся в единстве личного сознания, и невозможен
был бы факт по cyujecfBy непрерывного учения, проходящий через
всю нашу жизнь и делающий нас тем, что мы есть.
Если говорить о памяти не только как собирательном термине
для определенной совокупности процессов, а как о единой функции, то
речь может идти лишь о некоторой очень общей и элементарной спо-
собности к запечатлению и — при соответствующих условиях —
восстановлению данных чувствительности, т. е. о том, что можно наз-
вать мнемической функцией. Запоминание, припоминание, воспроиз-
ведение, узнавание, которые включаются в память, строятся на этой
основе, но никак не сводятся к ней. Это специфические процессы,
в которые очень существенно включаются мышление в более или ме-

303

нее сложном и иногда противоречивом единстве с речью и все стороны
человеческой психики (внимание, интересы, эмоции и т. д.).
Само сохранение — это не пассивное хранение материала, не
простое его консервирование. Сохранение — это динамический про-
цесс, совершающийся на основе и в условиях определенным
образом организованного усвоения, включающий какую-то более или
менее выраженную переработку материала, предполагающую учас-
тие различных мыслительных операций (обобщения, систематизации
и т. д.). Этот процесс имеет свою динамику, при разных условиях
различную; она может выразиться не только в убыли, в более или ме-
нее быстром забывании; в некоторых случаях последующие вос-
произведения могут оказаться более полными и совершенными, чем
предыдущие (реминисценция, см. дальше). Уже в силу этого не при-
ходится понимать сохранение как простое консервирование; оно
включает освоение и овладение материалом, его переработку и отбор,
обобщение и конкретизацию, систематизацию и детализацию и т. д.,
что отчасти совершается во всем многообразии процессов, в которых
оно проявляется.
Все эти процессы памяти в свою очередь являются сторонами,
моментами более конкретной деятельности, связанной с познанием
мира и изменением его.
Запоминание является собственно более или менее сознательной
фиксацией достигнутого в настоящий момент познания действитель-
ности в целях использования его в будущей практической или теоре-
тической деятельности, так же как припоминание является извлече-
нием знаний, добытых или усвоенных в прошлом, для практической
или теоретической деятельности, протекающей в настоящем.
Генезис часто очень сложной деятельности запоминания, превра-
щающегося затем в организованный процесс заучивания, припомина-
ния, воспроизведения и т. д. на основе первичной элементарной
мнемической функции, является продуктом исторического развития,
обусловленным потребностями конкретной человеческой деятельнос-
ти.
Потребность в оформлении и овладении мнемическими процесса-
ми и в развитии все более совершенных и сложных форм запоминания
и заучивания должна была ощущаться тем острее, чем сложнее
становились формы человеческой деятельности, чем больше они поэ-
тому требовали накопления знаний. Они существенно связаны с
потребностями общественным образом организованной деятельности;
общественно организованная человеческая деятельность требует не
только сохранения собственного опыта и воспроизведения его ин-
дивидом для себя, но и возможности сохранить и воспроизвести его
для другого. Для этого потребовались специфические процессы, со-
храняющие и воспроизводящие опыт опосредованно в словесной
речевой форме. Необходимые для совместной общественно-трудовой
деятельности, эти специфически человеческие формы сохранения
и воспроизведения в процессе общественно-трудовой деятельности

304

и формировались; они сложный исторический продукт, связанный с
историческим бытием и исторической деятельностью человека
(как и мнемические процессы у животных, с преобладанием
обонятельной памяти у одних, зрительно-осязательной у других,
связанные с биологическими условиями их существования и жизне-
деятельности).
Органические
основы памяти
Явления, аналогичные сохранению и воспроизве-
дению, которые в силу этого некоторыми исследо-
вателями с ними отожествлялись, наблюдаются
во всем органическом мире. У всех живых существ, в том числе и у
низших организмов (у беспозвоночных), можно констатировать фак-
ты изменения привычных реакций в результате личного «опыта» —
под воздействием новых условий. Например, известно, что, удли-
няя периоды заполнения бассейна водой, можно «приучить» устриц
к тому, чтобы они в течение все большего числа часов не откры-
вали раковин (Мильн, Эдварде). Можно «приучить» дафнии и другие
элементарные организмы, обладающие положительными или отрица-
тельными тропизмами, чтобы они при определенных условиях укло-
нялись от определенного этим тропизмом пути (Ф. Ж. Байтендайк).
Новые «привычки» можно выработать и у растений. Привычный 12-
часовой ритм «сонных движений», свойственных некоторым расте-
ниям, которые, как клевер и фасоль, мимоза или некоторые виды
акаций, закрываются на ночь и открываются утром, сохраняется в
течение некоторого времени как «привычка» и в новых условиях,
при искусственном затемнении; но соответствующей периодичностью
затемнения и освещения можно выработать, например, у акации (Фе-
фер), ритм иной продолжительности — в 18, 6 и т. д. часов. Вновь
установившийся ритм опять-таки становится «привычным», сохра-
няется при возвращении к старым или при переходе к другим новым
условиям в течение некоторого времени, по прошествии которого
вновь утрачивается.
Такого рода факты дали повод известному физиологу Э. Герингу
говорить о «памяти как общей функции органической материи». Впо-
следствии Р. Семон развил учение об органической памяти, обозна-
чаемой им греческим словом «мнема». Эта мнема служит ему для объ-
яснения органических явлений вплоть до происхождения видов,
организация которых трактуется как наследственная мнема. Биоло-
гизация памяти как психической функции, естественно, привела к
психологизации биологии в духе витализма.
Со времени Геринга высказанная им идея получила широкое
признание у ряда психологов. Так, Т. Рибо считает, что по существу
своему память — факт биологический, а психологическим фактом она
бывает только случайно: органическая память по способу усвоения,
сохранения и воспроизведения совершенно тожественна с памятью
психологической, и все различие между ними заключается только
в отсутствии у первой сознания.
Но психология, изучая память, должна выяснить, что специфично

305

для памяти как психического явления. Она не может сводить пси-
хологическое понятие и в особенности памяти человека к общим
свойствам органической материи. Но вместе с тем она не должна и
отрывать память от общих свойств органической материи и особен-
но от специфических свойств той органической материи, которая
составляет физиологический субстрат психических явлений памяти.
Положительное значение теории Геринга в том и заключалось, что
она поставила — хотя и в слишком общей, неспецифицированной
форме — проблему физиологических основ памяти.
Согласно теории Геринга, всякий раздражитель оставляет физиологический
след, или отпечаток, который и лежит в основе последующего воспроизведения.
Семон, возражая против материальных отпечатков, рассматривает раздражитель как
энергетическое воздействие, которое изменяет возбудимость материи. Эти изменения
материи Семон называет энграммами. Каждая нервная энграмма может при известных
условиях дать экфорию, т. е. репродукцию.
В основе памяти лежат физиологические процессы, которые у че-
ловека протекают в полушариях головного мозга. Всякое поражение
коры в той или иной мере нарушает возможность выработки новых
навыков. Амнезии (расстройства памяти) вызываются обычно нару-
шениями нормального функционирования коры.
Как и все сложные психические процессы, память не допускает,
однако, упрощенной локализации в духе старых локализационных
теорий. Патология с полной определенностью доказала, что отдель-
ные гистологические элементы не являются хранителями отдельных
представлений. Память основывается на сложных динамических со-
четаниях последействий процессов возбуждения (или динамических
стереотипах, пользуясь терминологией И. П. Павлова). Наличие этих
последействий создает благоприятные условия для дальнейшего вос-
становления процессов возбуждения, благоприятствуя воспроизведе-
нию при соответствующих условиях уже имевших место процессов.
Относительно природы этих физиологических последействий су-
ществуют различные теории. По большей части физиологический про-
цесс, лежащий в основе памяти, сводят к проторению нервных путей.
Всякое возбуждение распространяется сначала диффузно по коре;
оно встречает меньшее сопротивление со стороны тех нервных эле-
ментов, которые функционируют в данное время или недавно функци-
онировали; эти элементы дренируют возбуждение. В результате про-
торяются и при повторении все более стабилизируются пути, по
которым впредь пойдет возбуждение. Мозговые следы представляют-
ся при этом как изменения сопротивляемости; их распределением
объясняется то, что возобновляющееся раздражение вызывает
целый пучок связанных с ним в прошлом раздражений.
Для понимания физиологических основ памяти существенное зна-
чение имеет учение И. П. Павлова об условных рефлексах. В
нервных механизмах условного рефлекса, в принципе нервного замы-
кания как основы образования временных связей Павлов вскрыл

306

физиологический механизм ассоциаций по смежности, которые явля-
ются существенной основой элементарных форм памяти. При этом
исследования Павлова, преодолевая упрощенческие представления
вульгарного ассоцианизма о проторении путей, вскрыли процессы,
составляющие физиологическую основу образования условно вре-
менных — ассоциативных — связей во всей их реальной сложности,
обусловленной открытыми Павловым закономерностями возбужде-
ния и торможения, концентрации, иррадиации и индукции в деятель-
ности коры.
Представления
Воспроизведение чувственных образов восприятия
приводит к возникновению новых своеобразных
психических образовании — представлений. Представление — это
воспроизведенный образ предмета, основывающийся на нашем прош-
лом опыте. В то время как восприятие дает нам образ предмета
лишь в его непосредственном присутствии, в результате тех раздра-
жений, которые падают от него на наши периферические рецеп-
торные аппараты, представление — это образ предмета, который —
на основе предшествовавшего сенсорного воздействия — воспроизво-
дится в отсутствие предмета. Именно в этом, т. е. в разном у
представлений и восприятий отношении к предметам, к явлениям
действительности, заключается основное отличие представления от
восприятия.
Как и восприятия, представления, даже общие, наглядны; пред-
ставления — это образы. По сравнению с восприятием представления
обычно отличаются меньшей яркостью, хотя степень яркости пред-
ставления бывает очень различной.
Представления далее отличаются некоторой — то большей, то
меньшей — фрагментарностью. При внимательном анализе или по-
пытке установить все стороны или черты предмета, образ которого
дан в представлении, обычно оказывается, что некоторые стороны,
черты или части вообще не представлены. Вместе с тем, у нас может
быть единое общее представление об очень сложном целом, на-
пример общий образ какого-нибудь художественного произве-
дения.
Представления, наконец, отличаются большей или меньшей обоб-
щенностью. Перенося во времени данные опыта, знания, добытые в
процессе действенного отражения мира, из настоящего в будущее и из
прошлого в настоящее, процессы памяти неизбежно в какой-то мере
отвлекают эти данные от частных условий единичного момента в
пространстве и времени. В них поэтому неизбежно совершается
первый шаг на пути к абстракции и обобщению. Воспроизведен-
ные образы памяти, представления являются ступенькой или даже
целым рядом ступенек, ведущих от единичного образа восприятия
к понятию и обобщенному представлению, которым оперирует
мышление. Во-первых, представление может быть более или менее
индивидуализированным образом воспоминания об однократной сце-
не, об определенном лице не вообще, а так, как оно предстало

307

перед нами в один особенно памятный момент. Во-вторых, представ-
ление может быть образным, но обобщенным знанием о каком-
нибудь предмете так, как он нам вообще представляется, независимо
от какой-то определенной частной ситуации, в которой он в том или
ином случае был нами как-то воспринят. Такое представление
об определенном единичном предмете в отвлечении от конкретных
условий места и времени, от специфических условий ситуации,
в которой он реально предстал перед нами, предполагает уже
известное отвлечение, некоторую абстракцию, совершающуюся
в пределах наглядно-образного содержания представления. Оно тре-
бует уже определенной переработки. Эта переработка воспроизведен-
ного образа-представления подготовляется в некоторых случаях уже
внутри восприятия, которое тоже, как мы видели, может обладать
различной степенью общности. Эта переработка выражается в том,
что в образе-представлении выступают на передний план и сохраняют
наибольшее постоянство некоторые основные, наиболее существен-
ные черты, которые характеризуют данный предмет, будучи суще-
ственно связаны с его значением; другие как бы стушевываются,
отступая на задний план. В представлении эти последние
черты отличаются часто большой неустойчивостью, изменчивостью,
текучестью. Неустойчивость представлений, выражающаяся в измен-
чивости и текучести некоторых частей, свойств или деталей образа-
представления, как бы вводит в представление ряд переменных.
Это обстоятельство имеет и положительное значение. Благодаря ему
представление приобретает большие возможности для обобщенного
представительства различных предметов, чем если бы оно было
абсолютно устойчивым образованием, неизменным во всех своих
частях, свойствах и деталях.
Наконец, представление может быть обобщенным образом не еди-
ничного предмета или лица, а целого класса или категории аналогич-
ных предметов. Существование таких общих представлений было
предметом больших философских и психологических дискуссий
(Дж. Беркли и др.). Однако существование схем не подлежит
сомнению, а схема, будучи наглядной, тоже является своеобраз-
ным представлением. Схема какого-либо прибора, машины, схема
нервной системы, локализации функций в мозгу и т. п. представляют
в наглядной форме не единичный объект, а множество однородных
объектов, давая представление об их структуре. Формы схематиза-
ции, т. е. мысленной обобщающей обработки воспроизведенного
образа-представления,— чрезвычайно разнообразны. Они дают мно-
гообразные виды обобщенных представлений. Особое значение имеют
те виды обобщающей обработки представления, которые приводят
к созданию художественного образа, соединяющего в себе характер
индивидуализированности и типичности. В таком художественном
образе определяющим является уже не воспроизведение, а преобра-
зование, характеризующее деятельность не памяти, а воображения.
Таким образом, представления могут обладать различной сте-

308

пенью общности; они образуют целую ступенчатую иерархию все
более обобщенных представлений, которые на одном полюсе перехо-
дят в понятия, между тем как на другом — в образах воспомина-
ния они воспроизводят восприятия в их единичности.
Представления являются собственно образами памяти лишь в том
случае, когда образ-представление воспроизводит прежде восприня-
тое и в той или иной мере осознается в своем отношении к
нему. Когда представление возникает или формируется безотноси-
тельно к прежде воспринятому, хотя бы и с использованием вос-
принятого в более или менее преображенном виде, представление
является образом не памяти собственно, а скорее воображения.
Наконец, представление функционирует в системе мышления. Вклю-
чаясь в мыслительные операции, представление вместе с новыми
функциями приобретает и новые черты. Вводя здесь представления,
мы заодно вкратце суммируем основные их черты.
У разных людей, в зависимости от их индивидуальных особенно-
стей, представления могут значительно отличаться по степени яркос-
ти, отчетливости, устойчивости, полноты или бледности, неустой-
чивости, фрагментарности, схематичности и т. д. Практически в
процессе конкретной деятельности особенно существенны индивиду-
альные различия, связанные со способностью вызывать представле-
ния и изменять их. Необходимая для деятельности (например худо-
жественной, музыкальной), эта способность в процессе соответствую-
щей деятельности и вырабатывается.
Точно так же и у одного и того же человека представления,
относящиеся к разным сенсорным областям, могут значительно от-
личаться друг от друга: очень ярки, устойчивы, отчетливы зритель-
ные представления и бледны, нечетки и т. д. представления слуховые,
и наоборот. Хотя нужно сказать, что представления обычно
не бывают только слуховыми или только зрительными. Будучи
представлением какого-либо предмета или явления, в восприятии ко-
торого обычно участвуют разные сферы ощущений, каждое представ-
ление обычно включает компоненты разных сенсорных сфер.
Представление — не механическая репродукция восприятия, ко-
торая где-то сохраняется как изолированный неизменный элемент,
для того чтобы всплыть на поверхность сознания. Оно — изменчивое
динамическое образование, каждый раз при определенных условиях
вновь создающееся и отражающее сложную жизнь личности. Из
всех многообразных отношений, в которые входит представление
и которыми оно определяется, самым существенным является отно-
шение представления к предмету. Отношение к предмету в первую
очередь регулирует те преобразования, которым представление под-
вергается.
Возникновение представлений имеет большое значение для всей
сознательной жизни. Если бы у нас существовали только восприятия
и не было представлений, мы были бы всегда прикованы к наличной
ситуации, воздействующие на наши рецепторы предметы управляли

309

бы нашим поведением. Наши мысли, как и наши действия, были бы
в исключительной власти настоящего. Ни прошлое, ни будущее не
существовало бы для нас: все отошедшее в прошлое навсегда исчеза-
ло бы, будущее было бы закрыто. Внутренней жизни у нас не
существовало бы; представления создают.тот план, на котором она
развертывается.
Яркое доказательство того, как велика может быть роль пред-
ставления, дает творчество людей, у которых представления служат
единственной наглядной основой деятельности. Музыкальное твор-
чество оглохшего и лишенного слуховых ощущений Л. ван Бетховена
могло опираться лишь на слуховые музыкальные образы-представле-
ния. Заметно большая выразительность скульптур ослепших по срав-
нению со скульптурами слепорожденных выявляет роль зрительных
представлений. Зрительные представления (а не только осязатель-
ные и кинестетические ощущения), очевидно, служат наглядной осно-
вой в творчестве ослепших скульпторов, творения которых иногда
обнаруживают поразительную пластичность (например, скульптуры
ослепшей Лины По).
Между представлениями, с одной стороны, и восприятиями, с другой,
существуют промежуточные образования, а именно последовательные образы и на-
глядные, или эйдетические, образы памяти (Anschauungsbilder, сокращенно AB). И те
и другие являются результатами последействия возбуждения органов чувств внеш-
ними раздражителями.
Если фиксировать, например, черный квадрат на белом поле и затем закрыть
глаза или перевести взгляд на однообразный серый фон, то мы увидим белый
квадрат на темном поле: это и есть последовательный образ. Существование
последовательных образов было открыто Г. Фехнером. Основные особенности последо-
вательного образа следующие: он всегда бывает дан в дополнительных цветах.
Далее, он подчиняется так называемому закону Эммерта, согласно которому после-
довательный образ при проекции его на более отдаленную плоскость увеличивается
прямо пропорционально расстоянию. Наконец, при проекции последовательного образа
на цветной фон цвет последовательного образа смешивается с цветом фона по
закону смешения цветов в восприятии.
От последовательного образа нужно отличать эйдетические образы (AB). В отли-
чие от последовательного образа эйдетический образ дан не в дополнительных
цветах, а в тех же цветах, что и восприятие. Он не подчиняется закону Эм-
мерта: при удалении экрана он если и увеличивается, то не в той степени,
что последовательный образ. Этим он отличается и от представления, в котором
размер образа не зависит от дальности нахождения предмета.
В отличие от последовательного эйдетический образ не смешивается с цветом
фона, а перекрывает его, как при восприятии фигуры и фона. Этим он опять-таки
отличается от представления, которое не мешает восприятию окружающих предме-
тов.
С представлением эйдетический образ сближает то, что и он является образом
отсутствующего предмета, т. е. предмета, который уже не раздражает периферичес-
кие сенсорные аппараты. Но эйдетический образ отличается от представления поми-
мо уже указанных черт тем, что эйдетический образ дан в детализованной нагляд-
ности, совершенно недоступной обычному образу-представлению.
Существование таких наглядных образов отмечалось рядом авторов. Специальное
внимание на них обратил В. Урбанчич. (...)

310

Ассоциации представлений. Как общее правило, представления
воспроизводятся не изолированно, а в связи с другими представле-
ниями.
Существенное место среди этих связей занимают связи ассоциа-
тивные. Они создаются прежде всего в силу пространственной или
временной смежности (ассоциации по смежности в пространстве
и во времени). Наряду с этим основным типом ассоциаций, который
объединяет друг с другом любые представления независимо от их
содержания, некоторые сторонники ассоциативной теории признава-
ли еще ассоциации по сходству (и по контрасту). Но последователь-
ные ассоцианисты сводили большей частью ассоциации по сходству
(и по контрасту) к ассоциациям по смежности. Всякое сходство
мыслилось как частичное тожество, т. е. как тожество одних элемен-
тов и различие других Таким образом, если А и А1 — два сходных
представления, то они могут быть соответственно представлены в ви-
де А=а — Ь — с — d и A1=a — b — k. Поэтому, если А в силу ассоци-
ации по сходству вызывает А1, то в сущности здесь имеет место
лишь ассоциация по смежности: а — b по смежности вызывает к.
Ассоциативные связи имеют место во всех видах процессов вос-
произведения. Если мне дан был в пространственной или временной
смежности ряд впечатлений А — В — Сит. д., то новое появление
в моем опыте А вызовет представление В — С в силу тех ассоциаций,
которые создались между ними и А. Физиологической основой так
понятых ассоциаций служит образование условных связей, законо-
мерности которых вскрыты И. П. Павловым.
Теория памяти
Роль ассоциативных, смысловых и структурных
связей в запоминании. Теория памяти, которая
легла в основу первых классических экспериментальных исследова-
ний Г. Эббингауза и его продолжателей (Г. Э. Мюллера, А. Пильце-
кера, Ф. Шумана и др.)» была целиком построена на учении об ассо-
циациях.
Существенным в этой теории является то, что факт внешней
смежности впечатлений сам по себе признается достаточным для
установления связи между представлениями и для их воспроиз-
ведения.
Исходя из этого, Эббингауз и построил все свое исследование.
Он пользовался рядами бессмысленных слогов, состоящих из трех
букв (одной гласной, расположенной между двумя согласными,
например туг-фал-дор-сэт), с выключением всех тех комбинаций,
которые давали какое-либо осмысленное слово. В подборе такого ма-
териала Эббингауз руководился стремлением получить однородный
материал и создать единообразные условия для различных испытуе-
мых. Отсутствие осмысленного содержания в заучиваемом материале
и смысловых связей в нем было для Эббингауза несущественно,
потому что для него процесс воспроизведения определялся фактом
создающей ассоциативные связи внешней смежности заучиваемого
материала.

311

Об этой классической теории, которая попыталась свести память
к одним лишь ассоциативным связям, приходится сказать следующее:
ассоциативные связи играют, несомненно, значительную роль, осо-
бенно в элементарных формах памяти; однако работа памяти в целом,
особенно высшие формы памяти у человека, несводимы к одним
лишь ассоциациям и не могут быть безостаточно объяснены ассо-
циативной теорией.
Помимо ассоциативных связей по смежности, в работе человече-
ской памяти, в процессах запоминания, припоминания, воспроизведе-
ния, существенную роль играют смысловые связи. Память человека
носит осмысленный характер.
Данные экспериментального исследования отчетливо вскрывают
значение смысловых связей для процесса запоминания. Сравнение
результатов заучивания бессмысленных слогов и осмысленных слов,
затем отдельных осмысленных слов и слов, объединенных в осмыс-
ленные предложения связного текста, показало, что работа памяти
находится в прямой зависимости от наличия смысловых связей,
объединяющих запоминаемый материал в более или менее обширные
смысловые целые. По данным ряда исследователей, количество объ-
единенных в фразу слов, которое запоминают испытуемые, в несколь-
ко раз превосходит количество запоминаемых ими — при прочих рав-
ных условиях — бессвязных слов1. Каковы бы ни были в разных слу-
чаях и при разных условиях числовые соотношения, сам факт луч-
шего запоминания осмысленного материала не подлежит сомне-
нию; он подтверждается и повседневными наблюдениями. Хотя этот
факт по существу уже находится в противоречии с ассоциа-
тивной теорией, однако его можно было бы еще истолковать в
соответствии с ней. Не делая никаких далеко идущих принципиаль-
ных выводов, можно было бы объяснить его тем, что в осмысленном
тексте, в ряде осмысленных слов таких самостоятельных единиц
меньше, чем в ряде букв или слогов, заключающем в себе то же
число букв; поэтому легче запомнить первые, чем вторые. Но имеются
экспериментальные данные, которые исключают всякую возможность
истолкования их в духе ассоциативной теории и непосредственно
доказывают, что существенное значение в запоминании имеют
не только связи по смежности, а и иные факторы.
Исследования (А. Бине, К. Бюлера и ряд других, в том числе и ав-
тора этой книги) отчетливо вскрыли роль осмысливания в запоми-
нании и показали, что осмысленное запоминание подчинено иным
закономерностям, чем механическое воспроизведение на основе ассо-
циаций по смежности. При воспроизведении осмысленного текста его
основные, наиболее существенные по смыслу части воспроизводятся
значительно лучше; забывается по большей части второстепенное,
1 И. А. Рыбников, например, установил, что осмысленное за-
поминание в 22 раза эффективнее механического. См. его ра-
боту: О логической и механической памяти//Психология
и неврология. 1923. № 3.

312

несущественное. Несущественное, таким образом, отсеивается; суще-
ственные же по смыслу части как бы вычленяются из смежных
с ними, но существенно по смыслу с ними не связанных ча-
стей, объединяясь в памяти с теми, с которыми их связывает
смысловой контекст. Таким образом, вместо механического воспроиз-
ведения смежных частей, которое должно было бы иметь место
согласно законам ассоциации, фактически при запоминании и воспро-
изведении осмысленного текста происходит значительно более слож-
ный процесс смыслового отбора, в результате которого преимущест-
венно закрепляется наиболее существенное для данного субъекта, ос-
новной смысловой остов текста. Самый текст при этом подвергается
более или менее значительной реконструкции. Воспроизведение в
этих случаях определяется не смежностью, а может совершаться во-
преки связям по смежности, в соответствии со смысловыми связями.
Зависимость воспроизведения от смыслового содержания была
выявлена в работе А. Г. Комм особым экспериментальным приемом,
заключавшимся в том, что испытуемым предлагалось воспроизвести
один и тот же материал по разному плану. Оказалось, что с
изменением интерпретации и общего плана рассказа изменяется под-
бор и воспроизводимых деталей: при одном плане и одной интерпре-
тации воспроизводятся и выпадают одни части, при другом плане и
другой интерпретации — другие части.
Другой момент, обнаружившийся в тех же опытах, заключается
в том, что при воспроизведении осмысленных текстов, слова текста
(особенно непривычные) и грамматические конструкции, особенно
сложные, заменяются при воспроизведении другими, более легкими
и привычными, но так, что смысл при этом сохраняется. А. Бине и
К. Бюлер делают из этого тот вывод, что запоминаются не столько са-
ми слова и предложения, сколько те мысли, которые ими обозначают-
ся. Из этого вытекает, что хотя запоминание мыслей совершается в
речевой форме, однако нельзя сводить смысловую память (запомина-
ние мыслей) к речевой памяти. Но, выдвигая это само по себе пра-
вильное положение, Бине и Бюлер, в соответствии с общими тенден-
циями своего учения о «чистой» мысли, вовсе разрывают и внешне
противопоставляют друг другу запоминание мыслей и запоминание
слов, т. е. мышление и речь в процессе запоминания.
Между тем в действительности всякая мысль дана в той или иной
речевой форме; не будучи тожественна со своей речевой формой,
мысль все же внутренне связана с ней. Эта существенная роль
диалектической взаимосвязи мышления и речи ярко проявилась в ис-
следованиях наших коллег А. Г. Комм и Э. М. Гуревич. Каждая
из этих работ в различной связи (см. дальше) показывает, что,
хотя запоминание выражающей мысль речевой формы и запоминание
самой мысли не совпадают, речевая форма играет весьма
существенную роль (иногда положительную, иногда отрицательную)
в запоминании смыслового содержания.
В частности, наши исследования показывают, что запоминание

313

всякого осмысленного текста зависит не только от абстрактного
«чистого» смысла, но в значительной мере от того речевого оформле-
ния, в котором это смысловое содержание дано. (...)
В истории изучения этой кардинальной, теоретически и практичес-
ки очень важной проблемы нужно, таким образом, различать три
принципиально отличные концепции. Первая, представленная Г. Эб-
бингаузом и его продолжателями, вовсе исключает значение смыс-
лового содержания и смысловых связей в работе памяти, посколь-
ку она сводит механизм запоминания исключительно к внешним
ассоциативным связям по смежности. Поэтому текст в экспери-
ментах представителей этого направления берется для получения
«чистой» памяти лишь как набор букв, из которого — как
несущественный для памяти момент — выключается всякое смысло-
вое содержание. Нельзя даже сказать, что здесь изучается
речевая память, потому что речевая форма, лишенная смыслового
содержания, перестает быть речью.
Вторая концепция, представленная А. Бине, К. Бюлером, выдвига-
ет на передний план смысловое содержание, опираясь на тот бесспор-
ный факт, что запоминание смыслового содержания не совпадает
механически с запоминанием речевой формы, в которой оно дано.
Представители этого направления пытаются превратить память в
воспроизведение чистых мыслей, вовсе не зависящих от какой-либо
речевой формы. Поскольку они разрывают и внешне противопостав-
ляют друг другу запоминание мыслей и запоминание слов, они неиз-
бежно приходят к выводам, смыкающимся с антагонистической,
казалось бы, теорией Эббингауза, в которой смысловое содержание,
хотя и с противоположной тенденцией, также отрывается от словес-
ного текста.
Третья концепция, которую мы защищаем, принципиально отлич-
ная как от первой, так и от второй, исходит из единства мышле-
ния и речи и вскрывает это единство в процессе запоминания и
воспроизведения.
К числу закономерностей общего порядка, выражающих зна-
чение смысловых связей и играющих существенную роль в работе па-
мяти, следует отнести еще то, что мы назвали бы функциональ-
ным принципом в работе памяти. Он играет особенно существенную
роль в процессе припоминания. Сущность его явственно выступает
в некоторых своеобразных обмолвках, которые именно этим принци-
пом и объясняются. Поясним на примерах. Раньше я жил на Украине,
и мне приходилось довольно часто ездить в Наркомпрос в Харьков2.
После моего переезда в Ленинград, когда я ездил в Москву в
Наркомпрос, я в течение довольно продолжительного времени обыч-
но говорил, что еду в Харьков. Память подставляла слово
«Харьков», когда в виду имелось назвать столицу. В этой неоднократ-
2 С 1918 по 1934 г. Харьков был столицей Украинской ССР.—
Примеч. сост.

314

но повторяющейся обмолвке явно сказывался смысловой, семанти-
ческий принцип в работе памяти. Другой случай: родные одной
женщины, вышедшей вторично замуж, в течение длительного време-
ни неизменно называли ее второго мужа именем первого, хотя
второй муж этой женщины был их близким родственником, и до
того, как он женился, они, очень часто с ним встречаясь, никогда
не заменяли его имени каким-либо другим. После женитьбы роль
этого человека для родных его жены переменилась: он стал мужем
их дочери и сестры, и их память стала невольно подставлять для
его обозначения имя, которое в ней закрепилось для ее мужа. В
этих ошибках памяти есть свой смысл, своя логика, а ошибки только
ярче ее выявляют.
Многочисленные наблюдения, которые у нас в этом направлении
накопились и которые легко может сделать всякий, побуждают
нас считать все указанные факты проявлением общей закономерности
и выдвинуть функциональный принцип или закон воспроизведения по
функциональному признаку как один из общих законов памяти.
Этим функциональным принципом в частности объясняется,
по-видимому, один тоже повседневный и все же как будто парадок-
сальный факт: мы часто помним, что чего-то не помним; при при-
поминании забытого, если нам подвернется не то, что мы старались
вспомнить, мы сейчас же сознаем или чувствуем: нет, это не то. Таким
образом, мы знаем, что мы забыли, хотя казалось бы, что, раз это
забыли, мы этого не знаем. В действительности у нас в этих случаях
обычно есть некоторое функциональное знание о связях, в которых
стоит забытое нами. Припоминая, мы очень часто ищем носителя
определенных, более или менее ясно осознанных функций, связей.
В процессе припоминания мы из них исходим, и, когда нам как
будто вспоминается забытое, мы проверяем, то ли нам вспомнилось,
что мы хотели припомнить, по тому, как всплывшее в памяти входит
в эти связи. Отожествляя всплывшее в памяти с искомым или от-
вергая его как не то, что мы хотели припомнить, мы в значитель-
ной мере базируемся на некотором смысловом контексте, из которого
исходит припоминание.
Итак, ни в коем случае не отрицая и не умаляя роли ассоциа-
ций в работе памяти (главным образом элементарных форм ее), мож-
но все же считать доказанным, что ассоциации не являются ни
единственной, ни даже главной основой высших форм памяти челове-
ка. Анализ, систематизация и осмысливание — вся предварительная
работа мышления над содержанием — включаются в воспроизведе-
ние и влекут за собой перестройку процесса запоминания; смысло-
вые связи имеют определяющее значение в запоминании осмыслен-
ного материала. Даже при запоминании бессмысленного материала
человек прибегает к опосредованному включению его в осмысленные
связи. Исследования М. Фуко, из более новых, и целый ряд других
отмечали этот факт. Мнемотехника пытается по-своему его исполь-
зовать, прибегая, однако, часто к очень искусственным внешним

315

и громоздким приемам. Основной принцип опосредованного запоми-
нания заключается в том, что подлежащий заучиванию материал
включается в более обширный контекст, с которым могут быть уста-
новлены осмысленные связи.
Роль смысловых связей в запоминании одна лишь может
объяснить упорядоченный характер воспроизведения, выражающий-
ся в соответствии воспроизводимого материала той задаче, при разре-
шении которой происходит воспроизведение. Именно в силу господ-
ства смысловых связей над ассоциативными не имеет места та
«диффузная репродукция» (О. Зельц), дезорганизующая упорядо-
ченный мыслительный процесс, которая явилась бы неизбежным
следствием полновластия ассоциации.
Как ни существенна роль смысловых связей в процессе запо-
минания и воспроизведения, не подлежит, однако, сомнению, что
превращение смысловых связей в единственную и универсальную
основу памяти было бы тоже не обоснованно. Запоминание не
всегда строится на смысловых связях; не всякий материал
допускает такое запоминание. Ряды цифр, статистические данные,
различные константы, номера телефонов запоминаются обычно не
по смысловым связям.
Но, с другой стороны, отсутствие смысловых связей не означает
еще, что запоминание основывается только на ассоциациях. В тех
случаях, когда нет объединения материалов в смысловое целое, в
основе запоминания часто лежит объединение материала в структур-
ное целое. Под структурой мы разумеем в данном случае членение
и объединение материала посредством его ритмизации, симметрично-
го расположения и т. п.
Значение структурной оформленности, т. е. четкой расчленен-
ности и связности, материала для запоминания выявилось еще в
экспериментальных исследованиях, которые в теоретическом отноше-
нии исходили из ассоциативной психологии. Общеизвестно, во-пер-
вых, что стихи запоминаются легче, чем нерифмованный мате-
риал. Это объясняется тем, что благодаря ритму и рифме сло-
весному материалу придается структурная оформленность. Тщатель-
ное экспериментальное исследование показало, что при запоминании
пространственного ряда бессмысленных слогов или букв известную
роль играет установление между ними определенных пространствен-
ных отношений, их объединение в группы, фигуры и прочее. При
слуховом восприятии материала существенную роль играет объедине-
ние материала посредством его ритмизации. Ряд исследователей
(Г. Мюллер, Ф. Шуман, Т. Смит) выяснили, что насильственное
подавление ритмизации делало для некоторых субъектов совершенно
невозможным запоминание. С этим уже связано и то обстоятельство,
что при прочих равных условиях обычно особенно хорошо запоми-
нается начало и конец материала, как структурно более выделяющие-
ся части. Однако при запоминании смыслового содержания его фор-
мальная структура подчинена смысловому делению и смысловым

316

связям материала (см. данные о реконструкции материала в за-
висимости от его смыслового содержания)3. Установленный Р. Огде-
ном факт, что существует некоторая оптимальная, наиболее благо-
приятная для заучивания скорость чтения материала, также связан с
тем, что материал для заучивания должен «структурироваться» —
расчленяться и связываться. При слишком ускоренном и чрезмерно
замедленном темпе это структурирование не совершается: части не
вычленяются из целого или целое распадается на части. Четкая
расчлененность и связность материала являются существенным усло-
вием эффективного запоминания.
В исследованиях, посвященных воспроизведению зрительных фигур, выяснилось,
что испытуемые объединяли эти фигуры между собой различными отношениями. Еще
Э. Мейман показал, что сколько-нибудь удовлетворительное воспроизведение по памя-
ти чертежей невозможно без уяснения их конструкции.
Совокупность фактов, свидетельствующих о роли структурного объединения
материала в процессе запоминания, была использована гештальтпсихологией. Ее
представители попытались превратить структуру в такой же всеобщий принцип,
каким ассоциация была для сторонников ассоциативной теории. Структурирование
признается единственной и универсальной основой памяти.
К. Коффка отвергает универсальный принцип ассоциации, поскольку считает, что
если явления А, В, С... один или несколько раз встречались как члены струк-
туры и одно из них появляется снова с тем же характером принадлежности к струк-
туре, то возникает тенденция к более или менее полному и четкому воспроизве-
дению всей структуры.
Вся многообразная деятельность памяти опять сведена к одной форме. Вместо
универсального закона ассоциации гештальтисты пытаются установить универсальный
принцип структуры.
Однако исследование памяти в онтогенезе показало, что линии развития запоми-
нания бессмысленного материала, структур и осмысленного материала расходятся.
Эти данные, а также данные о роли структуры в воспроизведении, которые мы
получили, доказывают неправомерность сведения памяти к одному структурному
типу. Ни ассоциативный, ни структурный монизм не разрешают эту проблему.
Структура, т. е. четкая расчлененность и связность, материала играет известную
роль в запоминании (особенно того материала, для которого пространственно-
временное членение существенно, как, например, для фигур, рядов однородных
предметов и т. п.), но она не является ни универсальной, ни самодовлеющей
основой памяти. Притом «структура» не должна превращаться в метафизический
принцип: целое не должно поглощать свои части, оно их предполагает.
Роль установок в запоминании. В ассоциативных, смысловых и
структурных связях проявляется по преимуществу роль материала.
Но запоминание и воспроизведение зависят не только от объективных
связей материала, но и от отношения к нему личности.
Это отношение обусловлено направленностью личности — ее уста-
новками, интересами и той эмоциональной окраской, в которой выра-
жается значимость материала для личности.
Память человека носит избирательный характер. Нет человека, у
которого была бы такая плохая память, так неисправно функциониро-
3 См.: Комм А. Г. Реконструкция в воспроизведении//Уче-
ные записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та им.
А. И. Герцена. Л., 1940. Т. XXXIV.

317

вали бы ассоциативные и прочие связи, чтобы он все забывал, как
нет человека, у которого они функционировали бы так, чтобы он все
помнил. Всякий человек что-то запоминает и что-то забывает. Изби-
рательный характер памяти выражается в том, что мы запоминаем
по преимуществу то, что для нас значимо, интересно.
Запоминание у человека существенно зависит от сознательной
установки на запоминание. Роль ее особенно велика в высших
проявлениях памяти. Запоминание и особенно заучивание является в
значительной мере волевым актом, сознательным выполнением опре-
деленного задания.
Установка запомнить является существенным условием запомина-
ния, без нее простое повторение предъявленного ряда не дает эффек-
та. Классический ассоциативный эксперимент Г. Эббингауза и его
продолжателей фактически всегда опирался не только на ассоциа-
тивные связи, но и на установки, хотя сами авторы не отдавали себе
отчета в этом. Экспериментатор создавал эту установку, давая
испытуемому инструкцию запомнить.
Роль установки стихийно, помимо желания исследователей, хорошо вскрывает
один эксперимент. Сербский психолог П. Радоссавлевич, изучавший память с помощью
методики Эббингауза, проводил опыт с человеком, плохо понимавшим язык, на котором
говорил экспериментатор. Испытуемому было предложено запомнить ряд из 8 слогов,
читая их вслух. Ход событий Радоссавлевич описывает следующим образом: «Он
читал ряд 20, 30, 40, 46 раз, не заявляя, однако, что выучил слоги, как это должно было
быть согласно моей (не понятой им) инструкции. Я уже почти усомнился в возможности
благоприятного результата и после 46 повторений, прекратив предъявление слогов,
спросил, может ли испытуемый повторить этот ряд слогов наизусть. «Как? Так я дол-
жен заучивать эти слоги?» — был его ответ. Тогда он еще 6 раз прочел ряд слогов вслух
и легко достиг цели».
Для того чтобы экспериментально установить, насколько существенна именно
инструкция, К. Левин проделал следующий эксперимент. Он заставлял испытуемых
повторять несколько пар слогов, в результате чего между слогами устанавли-
вались ассоциативные связи. После этого испытуемому предъявлялись отдельные сло-
ги, в числе которых имелись как принадлежащие к заученным парам, так и новые,
и давалась инструкция либо просто прочесть, либо сказать первое, что придет в голову.
Испытуемые обычно не воспроизводили второго из парных слогов. Требовалась спе-
циальная инструкция, т. е. нужно было создать специальную установку, чтобы это
воспроизведение состоялось. Таким образом, ассоциации сами по себе, без инструкции
не вызывали воспроизведения.
Роль установки на запоминание проявилась и в лабораторных опытах
Б. В. Зейгарник, установившей, что прерванные действия (незавершенные задачи)
запоминаются лучше законченных и уже завершенных.
Установка может влиять не только на сам факт запоминания,
но и на его длительность. Различные установки как бы включают
запоминаемый материал в различные контексты, закрепляют его в
разных системах, из которых одни охватывают более или менее
кратковременные этапы, а другие— целые эпохи в жизни челове-
ка.
В опытах А. Ааля учащимся предлагалось заучить два одинако-
вых по трудности отрывка, причем было указано, какой текст они
должны будут воспроизвести на следующий день и какой — через

318

неделю. Под различными предлогами проверка воспроизведения
обоих отрывков была отложена на две недели. При проверке
оказалось, что второй отрывок, в отношении которого эксперимент
создал установку на длительное запоминание, был воспроизведен
лучше. Можно, таким образом, запомнить что-нибудь на срок,
к специальному случаю, например к зачету, с тем чтобы затем от
этого материала разгрузиться, и можно, осознав значение опреде-
ленного материала для дальнейшей профессиональной деятельности,
закрепить его длительно.
В некоторых случаях направленность личности обусловлена
несознательными установками, действующими непроизвольно, не-
преднамеренно. В своих исследованиях о забывании — об описках,
обмолвках и т. п. — 3. Фрейд выявил, конечно в специальном ас-
пекте, соответствующем его концепции, роль таких неосознанных
установок.
Не подлежит сомнению, что в запоминании более или менее
значительную роль играют эмоциональные моменты. Эмоционально
окрашенный материал запоминается — при прочих равных услови-
ях — лучше, чем эмоционально безразличный.
В психологической литературе неоднократно обсуждался во-
прос о том, что лучше запоминается — приятное или неприятное.
По данным одних исследователей, запоминается по преимуществу
приятное (3. Фрейд), по данным других — неприятное (П. П. Блон-
ский). Разноречивость полученных различными исследователями
данных свидетельствует о том, что в такой постановке вопрос не до-
пускает однозначного решения. При прочих равных условиях эмо-
ционально насыщенное будет сильнее запечатлеваться, чем эмо-
ционально нейтральное; но в одних случаях лучше будет запоми-
наться приятное, в других — неприятное, в зависимости от того, что
именно в данном конкретном случае более актуально, более значимо
в силу своего отношения к личности человека. Приятное или радост-
ное событие, явившееся завершением того, что утеряло всякую ак-
туальность для человека и похоронено им в прошлом, будет легко
забыто. Приятное же воспоминание, связанное с актуальными
интересами, открывающее новые перспективы и являющееся не
столько концом, сколько началом чего-то, что еще живо, имеет все
шансы хорошо запечатлеться в памяти. Равным образом хорошо
запомнится и неприятное, если оно находится в определенных
отношениях — пусть конфликтных и тягостных — с актуальными
интересами (в силу этой связи с ними). И наоборот: как бы ни
было что-либо неприятно в свое время, оно скорее забудется, если
уже мертво то, что оно когда-то ранило. Запоминание эмоционально
яркого впечатления будет зависеть от его значимости для данной
личности, от того, какое место оно займет в истории ее развития.
При этом следует учитывать и индивидуальные характерологи-
ческие особенности: при прочих равных условиях одни люди будут
более склонны к запечатлению приятного, другие — неприятного

319

(в зависимости от бодрого, оптимистического, жизнерадостного или
от пессимистического склада их личности). Одним — самолюбивым
людям — особенно может запомниться то, что в положительном
или отрицательном отношении затрагивает их личность; другим —
то, что так же положительно или отрицательно затрагивает какую-
либо иную характерную для них черту. Если в памяти какого-
нибудь человека сильно запечатлеваются снабженные каким-
либо (положительным или отрицательным) знаком факты, за-
девающие определенную сторону характера, то есть все основания
рассчитывать, что и факты, снабженные противоположным знаком,
но затрагивающие ту же характерологическую черту, также будут за-
печатлеваться в памяти этого человека достаточно прочно. Отноше-
ние к направленности личности играет большую роль, чем положи-
тельная или отрицательная (приятная или неприятная) окраска
впечатления.
Помимо эмоционального характера впечатления, существенную
роль может играть иногда и общее эмоциональное состояние личности
в тот момент, когда впечатление, само по себе нейтральное, было
воспринято. В жизни каждого человека бывают моменты какой-то
особой интенсивности и напряженности переживания, когда все силы
собраны, все чувства напряжены, все как бы освещено особенно яр-
ким светом; каждое впечатление, даже само по себе незначительное,
которое создается у человека в такой момент, действует особенно
сильно.
Таким образом, в процессе запечатления, воспроизведения и т. д.
более или менее существенную роль могут играть различные стороны
и свойства психики — и эмоциональные, и интеллектуальные, и раз-
личного типа связи — смысловые и ассоциативные, а также и струк-
турные, т. е. членение материала.
Во всех случаях существенную роль при запоминании играют
установки — направленность личности. Эти установки могут быть не-
осознанными или сознательными, основывающимися на осознании
задач, встающих перед человеком; в первом случае имеется непроиз-
вольное запечатление, во втором — активное запоминание, которое
при систематической организации превращается в заучивание и
припоминание.
Запоминание
Запоминание начинается с запечатления, которое
первоначально совершается непроизвольно в той
или иной деятельности, не ставящей себе непосредственно цели что-
либо запомнить. Многое запечатлевается у нас непреднамеренно.
И первоначально запоминание совершается именно так — непредна-
меренно в процессе деятельности, которая ставит себе иные цели
и задачи.
Учитывая необходимость сохранения в интересах своей практи-
ческой и теоретической деятельности, человек, как существо созна-
тельное, начинает специально — сознательно и преднамеренно запе-
чатлевать особенно для него значимый материал: запечатление тогда

320

переходит в сознательное запоминание и выделяется в особую созна-
тельную целенаправленную деятельность. Когда запоминание сопря-
жено с известными трудностями, закрепление материала требует
специальных приемов, особой организации (повторений и т. п.); оно
тогда принимает формы специально организованного запоминания —
заучивания, которое обычно совершается в сложном процессе обуче-
ния (см. дальше главу об учении).
Основное значение приобретает поэтому вопрос о зависимости за-
поминания от характера деятельности, в ходе которой оно совер-
шается. Теоретически центральным в проблеме запоминания яв-
ляется вопрос о взаимоотношении произвольного и непроизвольного
запоминания, т. е. запоминания, составляющего прямую цель дейст-
вия субъекта, и запоминания, совершающегося непреднамеренно в
ходе деятельности, ставящей себе иную цель. На первый взгляд с оче-
видностью выступают преимущества произвольного запоминания.
Однако повседневные наблюдения свидетельствуют все же о том, что
большая часть того, что мы запоминаем в жизни, запоминается нами
непроизвольно, без специального намерения, и многое из того, что мы
совсем не стремились запомнить, запоминаем так, что мы никогда не
сможем забыть, — даже если бы этого и захотели.
Исследования П. И. Зинченко4 в этом плане убедительно пока-
зали, что установка на запоминание, делающая запоминание пря-
мой целью действия субъекта, не является сама по себе решающей
для эффективности запоминания; непроизвольное запоминание
может оказаться эффективнее произвольного.
В опытах Зинченко запоминание картинок, получившееся не-
преднамеренно в ходе деятельности, целью которой была класси-
фикация картинок, без задачи запомнить оказалось определенно
выше, чем в случае, когда перед испытуемым была поставлена
задача картинки запомнить.
Посвященное той же проблеме исследование А. А. Смирнова
подтвердило тот факт, что непроизвольное запоминание может
быть более продуктивным, чем намеренное запоминание. (Предва-
рительно данные, идущие в том же направлении, были получены
И. П. Портером и более однозначно Н. Мазо.)
Экспериментальные данные А. А. Смирнова показали также,
что преимущество непроизвольного запоминания над произволь-
ным (в тех сериях, когда оно имело место) при отсроченном вос-
произведении оказывалось значительнее, чем при непосредственном
воспроизведении, иногда более чем в два раза. Другими словами,
то, что испытуемые запоминали непроизвольно — в процессе
деятельности, целью которой не было запоминание, запоминалось
прочнее, чем то, что они запоминали произвольно, специально
выполняя задание запомнить.
4 Зинченко П. И. Проблема непроизвольного запоминания//
Научные записки Харьковского гос. пед. ин-та иностр. яз.
1939. Т. I.

321

Анализ конкретных условий, при которых непроизвольное
запоминание, т. е. по существу запоминание, включенное в
какую-нибудь деятельность, оказывается особенно эффективным,
вскрывает характер зависимости запоминания от деятельности, в
ходе которой оно совершается. Зависимость запоминания от фун-
кции или роли, которую тот или иной материал играет в совершаемой
субъектом деятельности, обнаружилась в опытах как Зинченко,
так и Смирнова.
В одном из своих экспериментов А. А. Смирнов давал своим
испытуемым пары фраз, подобранные таким образом, чтобы из их
сопоставления можно было вывести какое-нибудь орфографическое
правило (например: «Мой брат учится говорить по-китайски»
и «Надо учиться писать краткими фразами»). Слова фраз, соответ-
ствующие правилу, были подчеркнуты, но само правило испытуемым
не указывалось. Перед ними ставилась задача определить пра-
вило, на которое дана каждая пара слов, и затем найти другую
пару слов на то же правило. В ходе эксперимента перед испыту-
емыми не ставилась задача запомнить ни первые, ни вторые пары
фраз, но по прошествии определенного времени (на следующий
день) испытуемым предлагалось воспроизвести все фразы, как те,
которые были даны в качестве основы для нахождения правила,
так и те, которые были ими составлены 5.
Данные свидетельствуют о том, что запоминание фраз второй
группы более чем в 3 раза превышало запоминание первых
(74 против 24); запоминание пар фраз имело место в 28 случаях для
второй группы и только в 2 случаях для первой. Но основное различие
между первой и второй группой фраз заключается, очевидно, в том,
что во втором случае сами фразы, их составление было прямой
целью деятельности субъекта, в то время как в первом данные
экспериментатором фразы были лишь отправной точкой для деятель-
ности, направленной не на них, а на отыскание правила. При этом
отыскание правила в первом случае требовало не анализа фраз, а со-
поставления слов, на которые оно опиралось; во втором же случае
конечная задача заключалась в том, чтобы подыскать фразы, заклю-
чающие нужные слова, и в результате: в первой серии опыта фразы
запоминались хуже, чем во второй его части, слова, наоборот, запо-
минались несравненно лучше в первой серии, где именно они являлись
целью если не деятельности в целом (состоявшей в отыскании
правила), то исходной ее операции 6. Такая же в общем зависимость
обнаружилась и в опытах П. И. Зинченко.
5 См.: Смирнов А. А. О влиянии направленности и характера
деятельности на запоминание: Экспериментальное исследо-
вание//Труды Института психологии АН ГССР. Тбилиси,
1945. Т. 3.
6 В работе «Бытие и сознание» (с. 229) С. Л. Рубинштейн
углубил свою интерпретацию этих и других данных, полу-
ченных в экспериментах А. А. Смирнова.— Примеч. сост.

322

Таким образом, запоминается — как и осознается — прежде
всего то, что составляет цель нашего действия. Поэтому если
данный материал включен в целевое содержание данного действия,
он может непроизвольно запомниться лучше, чем если — при про-
извольном запоминании — цель сдвинута на само запоминание. Но
то, что не включено в целевое содержание действия, в ходе кото-
рого совершается непроизвольное запоминание, запоминается
хуже, чем при произвольном запоминании, направленном именно
на данный материал. Все зависит в первую очередь от того, как
организовано и на что направлено действие субъекта, в ходе
которого совершается запоминание. Поэтому и непреднамеренное,
непроизвольное запоминание может не быть делом только случая.
Его можно косвенно, опосредованно регулировать. В педаго-
гическом плане встает, таким образом, важнейшая задача — орга-
низовать учебную деятельность так, чтобы существенный материал
запоминался учащимся и тогда, когда он работает с этим мате-
риалом, а не только его запоминает. Это много сложнее, но и
много плодотворнее, чем постоянно требовать от учащихся произ-
вольного запоминания, при котором запоминание становится ос-
новной целью их действий.
При сознательном запоминании и заучивании существенное
значение приобретает рациональная организация первичного вос-
приятия материала.
Когда целью является не воспроизведение, а лишь узнава-
ние или опознание в последующем того, что в данный момент вос-
принимается, восприятие принимает характер специального озна-
комления с предметом, выделения его опознавательных признаков
и т. д.
Систематическим обследованием студентов Э. Мейман установил,
что даже предметы ближайшего окружения, которые постоянно
находятся перед глазами, часто запоминаются очень плохо, если
не было специальной установки на их запоминание. Для запоминания
существенно, чтобы сам процесс первичного восприятия регулиро-
вался сознательной установкой на запоминание. Для усвоения и
закрепления знаний важно осознание значимости данного предме-
та или дисциплины и, далее, данной темы или материала внутри
этой дисциплины. Наряду с установками, которые определяются
сознанием объективной значимости материала, существенную
роль играет и эмоционально стимулированная заинтересованность.
Создание такой заинтересованности, основанной на эмоциональной
зарядке, также можно целесообразно использовать для лучшего
закрепления данного материала. Существенно при этом соблюсти
правильное соотношение между эмоционально стимулированной и
рационально обоснованной установкой на запоминание. Это
соотношение должно быть различным на разных возрастных
ступенях: роль эмоционально стимулированных установок значи-
тельнее в более раннем, роль рационально обоснованных —

323

в более позднем возрасте. Идеальным решением вопроса является
такое, которое для каждой ступени развития находит свой способ
использовать обе установки в тесном единстве друг с другом.
Для этого нужно, чтобы эмоциональность вызывалась не внешними
средствами, а изнутри насыщала объективно значимый материал.
В работе по закреплению материала, который человек должен
запомнить, обычно значительное место отводится повторению.
Продуктивность повторения зависит в значительной степени от
того, в какой мере этот процесс выходит за пределы механической
рекапитуляции и превращается в новую переработку материала,
связанную с новым, более углубленным его осмысливанием. Повто-
рение, таким образом, не противопоставляется осмысливанию, а
само пронизывается им, превращаясь во вторичную осмысленную
переработку. Существенным условием запоминания является пони-
мание.
В отношении организации заучивания обычно возникает вопрос о
наиболее рациональном распределении повторения. Для заучивания
более целесообразным оказывается распределение повторений во
времени, нежели их концентрация на небольшом промежутке време-
ни. Это установлено экспериментальными исследованиями (Г. Эббин-
гауза, П. Радоссавлевича, А. Йоста, А. Пьерона) и подтверждено
наблюдениями над запоминанием в житейских условиях. При спеш-
ном заучивании, например непосредственно перед зачетом, без систе-
матической проработки, материал по большей части быстро забы-
вается.
Продолжавший исследования Эббингауза А. Йост сформулировал закон возраста
ассоциаций: «При прочих равных условиях новое повторение приводит к лучшему
запоминанию того ряда, который раньше предъявлялся во времени». 24 повторения для
заучивания 12 бессмысленных слогов Йост распределял на 4 дня по 6 повторений,
на 6 дней — по 4 повторения, на 8 дней — по 3 повторения и на 12 дней — по 2 повто-
рения; последнее соотношение оказалось наилучшим.
Целесообразным оказывается, конечно, не безграничное увеличение интерва-
лов. По данным А. Пьерона, интервал более чем в сутки при заучивании ряда цифр
неблагоприятен. Но, по его данным, при интервалах в 0,5 часа требуется 11 повторений,
в 2 часа — 7,5 повторения, 5 часов — 6 повторений, от 10 и до 24 часов — 4,5 повто-
рения.
Распределение повторений в пределах суток дает экономию числа повторений
более чем вдвое.
Рациональное распределение повторений содействует и более
экономному заучиванию, и более длительному запоминанию.
Известное значение имеет вопрос о том, как целесообразнее
заучивать материал — в целом или по частям. Большинство
лабораторных исследований приводили к тому выводу, что заучи-
вание в целом эффективнее; но ряд экспериментов дал противо-
положный результат. Заучивание по частям оказалось в некоторых
случаях эффективнее. Очевидно, этот вопрос не может быть ре-
шен догматически в общей форме. Необходимо подойти к его реше-
нию более конкретно, с учетом содержания материала, его объема

324

и прочее. Преимущества целостного заучивания особенно значи-
тельны в отношении логически связного материала. Отмечая также
продуктивность заучивания целиком при осмысленном материале,
П. О. Эфрусси пришла к выводу, что при материале неравномерной
трудности хорошие результаты дает заучивание по частям. При
изучении материала неравномерной трудности целесообразным мо-
жет быть такой прием: сначала заучивание в целом, затем дополни-
тельное закрепление более трудных мест и, наконец, снова закрепле-
ние целого; заучивание по частям можно рассматривать, следова-
тельно, как дополнительный прием заучивания в целом. Далее,
когда подлежащий заучиванию материал обширен, необходимо, ко-
нечно, распределить его на части, учитывая при этом смысловую
целостность каждой части. Любая из частей, на которые при заучива-
нии разделяется целое, должна быть сама более или менее закон-
ченным целым, а не обрывком; материал нужно расчленить так,
чтобы каждая выделенная часть представляла собой пусть частную,
но относительно законченную мысль. Не расплывчатая целост-
ность, а четкая расчлененность и связность материала являются
условием эффективного запоминания. Таким образом, фактически,
когда приходится заучивать более или менее обширный и разнород-
ный материал, целесообразно пользоваться комбинированно, в целом
и по частям. К этим выводам приходит в своем исследовании и
М. Н. Шардаков, который такой метод заучивания называет комби-
нированным.
Как уже отмечалось, существует при этом оптимальный темп
заучивания (Р. Огден) — медленный сначала и более быстрый в
дальнейшем; он должен обеспечить наиболее благоприятную возмож-
ность понимания и структурирования материала. (...)
Прочность запоминания материала, данного в словесной форме,
зависит прежде всего от его первичной подачи, от характера
изложения, от смыслового и речевого оформления.
Очень большое значение для запоминания имеет первое
воспроизведение. В то время как словесная формулировка, в ко-
торой материал преподносится другим, подвергается обычно ряду
изменений, первые собственные формулировки, как удачные, так и
неудачные, даже искажающие смысл воспроизводимого текста, ока-
зываются исключительно стойкими. (...) Мысль как бы срастается с
той речевой формой, в которую она отливается в процессе первич-
ного осмысливания при овладении подлежащим воспроизведению
материалом. Здесь сохранение выступает не только как предпо-
сылка, но и как следствие воспроизведения: оно не только прояв-
ляется в воспроизведении, но и совершается в нем.
Узнавание
Запечатление и запоминание проявляются в
узнавании и воспроизведении. Из них узнавание
является генетически (во всяком случае в онтогенезе) более ранним
проявлением памяти.
В узнавании восприятие и процессы сохранения и воспроизведе-

325

ния представлены в еще не расчлененном единстве. Без узнавания
не существует восприятия как сознательного, осмысленного про-
цесса, но узнавание — это вместе с тем сохранение и воспроизведе-
ние внутри восприятия.
Узнать — это опознать: узнавание — акт познания. В узнавании
выделяется из восприятия и выступает на передний план та деятель-
ность соотнесения, сопоставления чувственных качеств возникаю-
щего в процессе восприятия образа с предметом, которая заклю-
чена уже в восприятии. Всякое восприятие, как акт познания, заклю-
чает в себе в более или менее скрытом виде соотнесение, сопоставле-
ние возникающего в восприятии образа с предметом. Когда в созна-
нии репрезентирована не эта деятельность, а ее результат, налицо
восприятие, когда на передний план в сознании выступает эта деяте-
льность, весь процесс представляется как узнавание. (Особенно
деятельность соотнесения и сопоставления представлена в ощу-
пывании; поэтому ощупывание предмета обычно легко переходит
из плана восприятия в план узнавания.)
Узнавание может происходить в нескольких планах. Самая
элементарная первичная его форма — это более или менее автома-
тическое узнавание в действии. Эта первая ступень узнавания про-
является в виде адекватной реакции на первичный раздражитель.
Я прохожу по улице, думая о чем-то, но вдруг я машинально кла-
няюсь, лишь после припомнив, кто этот встретившийся мне человек.
На надлежащем месте я, опять-таки автоматически, совершенно
не думая об этом, сворачиваю вправо или влево по направлению к
дому. Внешние впечатления автоматически регулируют мои действия.
Я узнаю дорогу, поскольку я иду в надлежащем направлении, и
мое узнавание в данном случае заключается именно в надлежащих
действиях. Такое узнавание в действии возможно без узнавания в ви-
де сознательного отожествления нового восприятия с предшествую-
щим.
Следующей ступенью являются формы узнавания, которые свя-
заны с чувством знакомости, без возможности, однако, отожеств-
ления узнанного предмета с ранее воспринятым. Я могу чувствовать,
что этот предмет не тот или что слово, которое мне подвернулось,
не то, которое я ищу, но вместе с тем я не в состоянии определить
этот предмет или назвать нужное слово. Только по отношению к
этому виду узнавания может быть применимо объяснение, которое
В. Вундт выдвигал для узнавания вообще, когда утверждал, что мы
узнаем вещи не столько по их признакам, сколько по тем чувствам,
которые они в нас возбуждают; вслед за моторными реакциями или
одновременно с ними в узнавании начинают играть роль эмоциона-
льные моменты, которые создают как бы эмоциональные обертоны
сознания.
Третьей ступенью узнавания является отожествление предмета.
Предмет, данный мне сейчас в одном контексте, в одной ситуации,
выделяется из этой ситуации и отожествляется с предметом, данным

326

ранее в другом контексте. Такое узнавание по существу предпо-
лагает оформленность восприятия в понятии. Оно в свою очередь
может совершаться на различных уровнях и на различном основании.
Но это всегда уже более или менее сложный познавательный акт.
Узнавание, с одной стороны, совершается внутри восприятия (в
отличие от репродукции представлений) и вместе с тем оно в своей
развернутой форме — акт мышления. Оно упирается в восприятие,
с одной стороны, и в мышление — с другой. Сам процесс узнавания
может протекать по-разному: в одних случаях он совершается на
основе представлений или воспоминаний о конкретной ситуации,
в которой был в прошлом воспринят этот или аналогичный предмет;
в других — узнавание носит генерический характер, опираясь на
понятие о соответствующей категории предметов; первый способ —
по данным исследования Ф. С. Розенфельд — особенно часто встре-
чается у маленьких дошкольников.
Воспроизведение
Так же как сохранение не пассивное лишь хране-
ние, так и воспроизведение не механическое по-
вторение запечатленного или заученного. В
процессе воспроизведения воспроизводимое не только воспроизво-
дится, но в известной мере и формируется, поскольку речевое
оформление смыслового содержания формирует само это содержа-
ние. Мысль включается в процесс воспроизведения, уточняя,
обобщая, систематизируя, перерабатывая и реконструируя содер-
жание. Поэтому в самом существе воспроизведения заложена
реконструкция воспроизводимого — в результате мыслительной его
переработки — как существенный аспект воспроизведения.
Воспроизведение может совершаться непроизвольно, в таком
случае определяясь в основном ассоциативным механизмом и нео-
сознанными установками. Оно может происходить на основе сознате-
льной установки на воспроизведение, превращаясь в таком случае
в сознательный процесс вспоминания или — при затруднениях —
припоминания.
Зависимость между припоминанием и воспроизведением дву-
сторонняя, взаимная. Припоминание является не только предпосыл-
кой воспроизведения, но и его результатом. Сплошь и рядом припо-
минание совершается в самом процессе воспроизведения на основе
контекста, который в нем оформляется. Необходимость при воспроиз-
ведении оформить в речи смысловое содержание мобилизует мысль,
по мере развертывания в речи содержания припоминается то, что
казалось забытым. В зависимости от характера опорных точек,
из которых оно исходит, припоминание может совершаться то как
переход от отдельных частей к целому, то от смысла целого к отдель-
ным частям.
Существенной особенностью активного воспроизведения является
сознательное отношение к воспроизводимому: воспроизведение осо-
знается субъектом в своем отношении к прошлому, которое оно
воспроизводит; отсюда стремление к точности, к правильному,

327

адекватному воспроизведению. В силу этого воспроизведение прев-
ращается в сознательную реконструкцию прошлого, в которой
существенную роль играет мыслительная работа сопоставления,
умозаключения, проверки. Память, воспроизводящая прошлое,
и мышление, восстанавливающее это прошлое, опосредованно,
путем умозаключения, сплетаются в этом процессе в неразрывном
единстве, взаимопроникая друг в друга.
Положение о том, что вспоминание является реконструкцией, а не механическим
воспроизведением прошлого, всячески подчеркивалось Э. Бартлеттом в его капита-
льном труде «Вспоминание»7. Однако в советской психологии и у Бартлетта это
положение имеет различное значение.
Говоря, что вспоминание является не репродукцией (reproduction), а «рекон-
струкцией» или даже «конструкцией» (reconstruction or construction), Бартлетт
утверждает, что в основе всякого воспроизведения и вспоминания лежит аффек-
тивная установка и прошлое реконструируется с таким расчетом, чтобы оправдать
эту установку. Поэтому вспоминание признается выражением той же активности,
что и воображение. Притом воображение признается очевидно, основным, ведущим
выражением этой активности, поскольку вспоминание определяется как «an imagi-
native reconstruction*, т. е. собственно как разновидность воображения. Воспроиз-
ведение и воображение различаются Бартлеттом только по тому, какое место дан-
ный образ занимает во внутренней истории личности, независимо от сознательного
отношения этой личности к объективной действительности, которую она воспроиз-
водит или преобразует. Это субъективистское понимание памяти. Для нас существен-
ное значение в памяти имеет сознательное отношение личности к объективной дей-
ствительности, к прошлому, которое она воспроизводит. Именно в силу сознательного
отношения к воспроизводимому воспроизведение на высших ступенях становится
реконструкцией в нашем понимании; не довольствуясь непроизвольно всплывающими
образами, воспроизводя прошлое, мы стремимся сличением, сопостановлением,
умозаключением реконструировать в воспроизведении прошлое в максимальном
соответствии с подлинником.
Реконструкция в воспроизведении. Уже при воспроизведении об-
разного материала более или менее отчетливо проявляется его
трансформация, что отмечалось в вышеуказанной работе Э. Барт-
летта, а в нашей литературе очень тонко показал П. П. Блонский8,
и систематизирующая работа мысли. В воспроизведении смыслового
содержания, данного в речевой форме, в виде связного текста,
запоминание которого практически бывает особенно значимо, в
частности в учебной работе, преобразование, реконструкция в
процессе воспроизведения приобретают особое значение.
7 Bartlett Е. S. Remembering. Cambridge, 1932.
8 П. П. Блонский в одной из своих последних работ рас-
сматривает разные типы припоминания, резко отделив при-
поминание от вспоминания. См.: Блонский П. П. Психоло-
гический анализ припоминания//Ученые записки Гос.
науч.-исслед. ин-та психологии. М., 1940. Т. 1. С. 3—25; а
также: Занков Л. В. О припоминании//Советская педаго-
гика. 1939. № 3. С. 151 — 157; Соловьев И. М. О забывании
и его особенностях у умственно отсталых детей//Вопросы
воспитания и обучения глухонемых и умственно отсталых
детей. М., 1941. С. 193—229.

328

Проблеме реконструкции посвящено уже упоминавшееся исследо-
вание А. Г. Комм. При реконструкции отчетливо выявляется работа
мысли, оперирующей во внутреннем взаимодействии с речью в про-
цессе сохранения и воспроизведения, и с полной доказательностью
обнаруживается невозможность трактовать процесс воспроизведения
как продукт памяти, понимаемой в смысле отдельной абстрактной
функции.
Реконструкция, как качественный аспект воспроизведения, про-
является в различных формах (изменения плана, умозаключения и
выводы, различного рода перестановки, сдвиги и т. д.). По своей
психологической природе она является прежде всего результатом
непреднамеренной, но безусловно направленной работы мысли
внутри воспроизведения.
Реконструкция обусловливается иным центрированием содержа-
ния, связанным прежде всего с его переосмысливанием; известную
роль в преобразовании текста подлинника может играть эмоциона-
льное отношение личности к воспроизводимому материалу. Рекон-
струкция часто стимулируется самим текстом подлинника — его
смысловым содержанием и речевым оформлением.
Исследование Комм показало, что у взрослых преимущественно
выделяются два типа с более или менее ярко выраженной установкой:
у представителей одного — на свободное воспроизведение смысло-
вого содержания с большим или меньшим отклонением от формы под-
линника, у представителей другого — на сохранение формы подлин-
ника, воспроизведение текстуальное или близкое к тому.
Сравнительно-генетическое исследование показало, что диф-
ференциация этих двух установок происходит постепенно. У малень-
ких школьников реконструкция слабо выражена и носит элементар-
ный характер, порождая иногда типичные ошибки.
На более высоких этапах обучения реконструкция принимает
все более сложные формы, основанные на обобщении, интерпретации,
различного рода умозаключениях и выводах. У старших школь-
ников, в частности, проявляется уже и реконструкция в смысле
изменения общего плана или структуры воспроизведения. На более
высоком уровне развития увеличивается свобода по отношению к
материалу и возможность, реконструируя его, свободно оперировать
им в разных контекстах.
Неправильно было бы, однако, изображать ход развития так,
будто сначала у детей преобладает сознательная установка на
текстуальность. Чувствительность к значимой для содержания рече-
вой форме у них сплошь и рядом еще так же мало развита,
как и способность свободно перепланировывать заученный ими
материал. Путь развития идет не от текстуального воспроизве-
дения к смысловому, а от аморфного к текстуальному и смысловому.
Когда развитие совершается «самотеком», т. е. когда отсутствует
специальная работа в этом направлении, оно идет либо к одному
полюсу, либо к другому. Идеальным развитием, по-видимому, было

329

бы такое, которое приводило бы к гармоническому сочетанию обеих
тенденций, к умелому и свободному и текстуальному воспроизве-
дению — в зависимости от конкретных условий и конкретного мате-
риала.
Уже предшествующее наше исследование запоминания и забыва-
ния смыслового материала детьми обнаружило — особенно стар-
шими — как замены слов подлинника с сохранением смыслового
содержания, так и изменения структуры текста. В тех случаях,
когда формальный конец текста не совпадает со смысловым его
завершением, лучше запоминаются не конечные слова, а завер-
шающие мысли. При этом воспроизведение завершающей мысли име-
ет место обычно в конце. Это положение явно бьет против струк-
турной теории памяти. Процесс воспроизведения в целом представ-
ляется как осмысленный отбор и отсев, упорядочение и консолида-
ция воспроизводимого материала. Ясно выступает наличие прямой
зависимости между полнотой воспроизведения и его смысловой
упорядоченностью или логической связностью.
В возрастном плане (при сопоставлении хода воспроизведения у дошколь-
ников, учащихся II, VI и IX классов) наше исследование показало сле-
дующее:
а) у младших детей чаще, чем у старших, вторичное воспроизведение оказы-
вается более полным (чем первое воспроизведение);
б) у старших чаще, чем у младших, встречается замена словесного текста
с сохранением смыслового содержания; при этом характер замен также изменяется;
у старших детей (в VII, IX классах) они носят более обобщенный характер.
В наших опытах младшие дети заменяли одно частное понятие другим частным
понятием (более им привычным); старшие же заменяли его более обобщенным
понятием. Так, при воспроизведении текста, в котором шла речь об отсутствии
угля для топки корабля, учащиеся II класса говорили об отсутствии дров, учащиеся
VI класса — об отсутствии топлива;
в) переконструирование текста (изменение его структуры) встречается только
в старших возрастах (частичное изменение структуры у учащихся VI класса и сколько-
нибудь значительное—только у девятиклассников). У младших воспроизведение
находится в большей зависимости от данной структуры;
г) у старших детей воспроизведение более обобщенное и с ярче выраженным
смысловым отбором. В результате при формальном подсчете числа воспроизведен-
ных элементов воспроизведение у старших детей иногда представляется менее пол-
ным, чем у младших. В действительности же оно не менее полно, а более сжато, именно
в силу своей обобщенности. То, что при формальном — количественном — подходе
представляется снижением памяти, является в действительности показателем ее
подъема на новый качественный уровень.
Воспоминание
Частным видом воспроизведения является процесс
вспоминания; частным видом представления —
воспоминание в собственном смысле слов.а.
Представление как продукт воспроизведения — это воспроизве-
денный образ, всплывающий из прошлого; воспоминание — образ,
отнесенный к прошлому. Воспоминание предполагает относительно
высокий уровень сознания. Оно возможно только там, где личность
выделяет себя из своего прошлого и осознает его как прошлое.
Воспоминание включает осознание отношения воспроизведенного

330

образа к тому прошлому, которое оно воспроизводит.
Воспоминание — это представление, отнесенное к более или менее
точно определенному моменту в истории нашей жизни.
Эта сторона памяти неразрывно связана со всем процессом фор-
мирования личности. Лишь благодаря ей мы не оказываемся каждый
раз отчужденными от самих себя, от того, чем мы сами были в пред-
шествующий момент нашей жизни. Это историческая память, в кото-
рой выражается единство нашего личного сознания. Это специфи-
чески человеческая память. Вряд ли какое-либо животное имеет
воспоминание о своем прошлом. Благодаря памяти в единстве нашего
сознания отражается единство нашей личности, проходящее через
весь процесс ее развития и перестройки. С памятью связано един-
ство личного самосознания. Всякое расстройство личности, доходя-
щее в крайних своих формах до ее распада, всегда поэтому связано
с амнезией, расстройством памяти и притом именно этого «историчес-
кого» ее аспекта: известные периоды жизни выпадают из памяти,
утрачиваются для личного сознания.
Локализация наших воспоминаний, располагающая события на-
шего прошлого в определенном месте последовательного хода нашей
жизни, обычно является продуктом тесного сплетения непосредствен-
но всплывающих воспоминаний и опосредованного процесса их
восстановления. Попытка считать наши воспоминания продуктом
реконструкции прошлого, совершающейся посредством одних лишь
умозаключений, по существу совершенно тожественной с реконструк-
цией хода исторических событий, свидетелем которых мы не были
(М. Хальбвакс), явно несостоятельна. Но бесспорно, что процесс
локализации наших воспоминаний включает в себя умозаключения
и является опосредованным процессом. Целый ряд воспоминаний
мы локализуем через заключения об объективной последовательности
событий на основании причинных зависимостей между ними. Без
таких умозаключений порядок наших воспоминаний и интервалы
между событиями, к которым они относятся, не были бы сколько-
нибудь однозначно определимы.
Опорные точки для восстановления наших воспоминаний и их ло-
кализации доставляет нам социальная жизнь. Наши воспоминания
обычно относятся к ситуациям, в которых принимали участие
другие люди, хотя бы нашего ближайшего окружения. Очень часто
основные вехи нашей жизни определяются событиями общественно-
политической жизни.
Эти события датированы независимо от наших личных воспоми-
наний. Но, исходя из них, мы можем локализовать наши воспоми-
нания, поскольку события нашей жизни постоянно сплетались с собы-
тиями коллективной жизни и по мере их переживания включа-
лись в рамки социальной жизни. Внутри этих социальных рамок мы и
осуществляем локализацию наших воспоминаний. (...)
В нашей «исторической» памяти, воспроизводящей наше прошлое,
особенно отчетливо выявляется значение для формирования памяти

331

требований, предъявляемых к человеку социальными отношениями,
в которые он вступает. Необходимость действовать в дальнейшем
в соответствии с характером обязательств перед другими людьми вле-
чет за собой необходимость сохранять воспоминание о прошлом.
Участие в общественной жизни требует сохранения и уточнения
воспоминаний, и оно же дает для этого опорные точки. Мы должны
помнить наше прошлое, поскольку оно связано с другими людьми,
и именно это участие в коллективной жизни связывает события нашей
индивидуальной жизни с событиями коллективного опыта; это дает
возможность восстановить первые, исходя из вторых. И на памяти
человека, следовательно, сказывается то, что он — общественное
существо, включенное в общественную жизнь.
Значение социальной жизни для восстановления воспоминаний, освещающих ис-
торию нашей жизни, специально отметили представители французской социологичес-
кой школы.
М. Хальбвакс посвятил специальное исследование9 обоснованию того положения,
что процесс воспоминания совершается на основе «социальных рамок», в которых
протекает наша жизнь. Хальбвакс исходил из идеалистической концепции Э. Дю-
ркгейма, признающего реальное существование коллективного духа социальной груп-
пы. Утверждение о социальной природе памяти у человека превращается у Хальбвакса
в отожествление ее с памятью общесоциальной группы.
Психология памяти, развитая Хальбваксом, представляет собой не что иное,
как частную реализацию в учении о памяти характерного для французской социоло-
гической школы сведения психологии и идеологии и растворения идеологии в пси-
хологии. С этой общей позицией связано и то, что Хальбвакс отожествлял вос-
поминание личного прошлого с процессом восстановления исторического прошлого,
свидетелем которого мы не были. Более осторожен в своих выводах Э. Бартлетт,
который тоже подчеркивает социальный характер человеческой памяти, но ограничи-
вает этот тезис признанием социальной обусловленности памяти индивида.
В СССР вопрос о памяти в социально-историческом плане ставился Л. С. Вы-
готским, А. Р. Лурия и А. Н. Леонтьевым. Выготский и Лурия (вслед за французским
психологом П. Жане) особенно подчеркивали связь памяти в ее историческом
развитии с письменностью.
Сохранение
и забывание
Сохранение является сложным динамическим про-
цессом, который совершается в условиях опреде-
ленным образом организованного усвоения и
включает многообразные процессы переработки материала10.
Оборотной стороной сохранения, проявляющегося в воспроизве-
дении, является забывание. Г. Эббингауз, П. Радоссавлевич,
А. Пьерон и другие исследовали ход забывания как функцию вре-
мени, прошедшего с момента заучивания. Выучив некоторый мате-
риал, Эббингауз по прошествии определенного времени, в течение ко-
торого этот материал частично забывался, приступал к его доучива-
нию. Величина сохранившегося определялась следующим образом:
бралась разница в продолжительности первоначального и вторичного
9 Halbwachs М. Les cadres sociaus de la memoire. Paris, 1925.
10 См.: Шардаков M. Н. Усвоение и сохранение в обучении//
Ученые записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та
им. А. И. Герцена. Л., 1941. Т. XXXV.

332

Кривая забывания по Эббингаузу
выучивания и вычислялось процентное отношение этой разности к
продолжительности первоначального заучивания. Опыты Эббингауза
дали следующие результаты: после 20 мин сохранилось 59,2 % запо-
минавшегося материала, после 1 часа —44,2 %, после 9 часов —
35,8 %, после 1 дня —33,7 %, после 2 дней —27,8 %, после 3 дней —
25,4 %, после 31 дня—21,1 %. Приведенная на этой странице кри-
вая дает наглядное представление о получившихся результатах: аб-
сциссы указывают время, протекшее с момента первоначального
заучивания, а ординаты — величину сохранившегося в памяти. Как
видно из кривой, главная потеря, по данным Эббингауза, падает
на первые 1—2 суток и особенно на первые полчаса — час; при
этом общая утрата очень значительна: по истечении 2 суток материал
сохраняется лишь немногим больше, чем на четверть.
Эббингауз выразил эти результаты логарифмической формулой:
где при соответственно подобранных константах К и С забывание
определяется как логарифмическая функция времени. Данные Радос-
савлевича несколько расходятся с данными Эббингауза лишь в отно-
шении процента утраты в первые часы: у Радоссавлевича этот про-
цент немного ниже, в основном же данные Эббингауза и Радос-
савлевича совпадают.
Ставшая классической и вошедшая во все руководства кривая
забывания по Эббингаузу получена, однако, для случая забывания
бессмысленных слогов. Поэтому она не может выражать общего
закона запоминания и забывания любого материала. Если бы

333

она выражала общий закон, то педагогическая работа по закрепле-
нию знаний была бы сизифовым трудом. Результаты, полученные
Эббингаузом и его продолжателями, характеризуют лишь ход забы-
вания логически не связанного, не осмысленного материала. (...)
Вопросу о забывании осмысленного материала в психологии по-
священ ряд работ, в том числе и экспериментальные исследова-
ния автора этой книги. Наше первое исследование было осуществлено
при участии двух дипломников (Миронюк и Буйницкой) и группы
аспирантов. Оно показало, что ход забывания осмысленного мате-
риала подчиняется иным закономерностям по сравнению с установ-
ленными Эббингаузом. Конкретно это различие выражается прежде
всего в том, что прочность запоминания осмысленного материала
значительно выше, чем при запоминании бессмысленного материала.
В наших опытах интервал в 40 дней не давал еще сколько-нибудь
значительного снижения процента воспроизведения.
Дж. Мак-Гич и П. Уитли, исследовавшие ход забывания хорошо осмыслен-
ного материала, получили кривую, принципиально отличную от кривой Эббингауза.
Г. Джонс, исследовавший ход забывания лекционного материала по психологии,
а также по таким дисциплинам, как математика, ботаника, зоология, получил кривую,
приближающуюся к эббингаузовской, вначале круто спускающейся вниз. Различия
между данными Джонса и других исследователей, как мы полагаем, объясняются
тем, что понимание лекционного материала было у студентов недостаточно
высоким, так как при прочих равных условиях, чем менее осмыслен материал,
тем ближе ход его забывания к кривой Эббингауза, а чем он более осмыслен,
тем более ход его забывания отличается от этой традиционной кривой.
При этом не все части осмысленного текста запоминаются одина-
ково прочно. Прочнее всего закрепляется смысловой остов текста,
т. е. не смежные между собой части текста, а те, которые по смыслу
связаны между собой. Смысловые связи доминируют над ассоциатив-
ными.
Вершинные точки кривых, отмечающие те части текста, которые
по преимуществу запоминались, дают совершенно связный текст,
включающий его смысловой остов. Это положение, установленное
А. Бине, подтвердилось в нашем исследовании. Помимо того, в преде-
лах осмысленного материала также существуют различия в запоми-
нании разных его видов: описательный текст и рассуждения, факты,
законы запоминаются по-разному. В свою очередь сами факты запо-
минаются по-разному, в зависимости от того, даются ли они разроз-
ненно или в контексте, в котором вскрыты объединяющие их связи,
служат ли они для доказательства или для иллюстрации основных
положений. (...)
Все эти данные относятся к ходу сохранения и забывания в
процессе свободного, небуквального, воспроизведения смыслового
содержания. Но смысловое содержание бывает дано в той или иной
речевой форме. Эта речевая форма также оказывает влияние на ход
запоминания и забывания, и ее запоминание в свою очередь обуслов-
лено ее смысловым содержанием. Поэтому особо еще встает вопрос о

334

сохранении и забывании в процессе текстуального запоминания связ-
ного материала, в отличие как от «текстуального» запоминания
бессвязных слогов, так и от не текстуального, свободного, смыслового
воспроизведения.
Этот вопрос был нами экспериментально изучен.
Чтобы выяснить роль в запоминании речевой формы в ее соотношении со смыс-
ловым содержанием, мы решили провести исследование забывания или прочности
запоминания по методу доучивания, требуя буквального воспроизведения и соблюдая
при этом все условия эббингаузовского эксперимента (включая и установленные им
сроки для доучивания), но с тем, чтобы вместо бессмысленных слогов испытуемые
должны были заучивать и доучивать осмысленный материал, и притом такой, в котором
смысловое содержание было бы выражено в максимально конденсированной форме.
С этой целью мы решили предъявлять небольшие афоризмы (по размеру прибли-
зительно равные количеству слогов, которые давал своим испытуемым Эббингауз).
Задача исследования заключалась в том, чтобы выяснить зависимость прочности
запоминания как от смыслового содержания, так и от речевой формы.
Это исследование должно было, таким образом, подвергнуть экспериментальной
проверке основной тезис, который мы противопоставляем Г. Эббингаузу,
с одной стороны, А. Бине и К. Бюлеру — с другой. Оно проводилось сотрудником
кафедры психологии ЛГПИ им. А. И. Герцена Э. М. Гуревич.
Исследование показало, что текстуальное заучивание осмыслен-
ного материала дает кривую забывания, принципиально отличную от
эббингаузовской. Хотя мы требовали точного, буквального воспроиз-
ведения текста, а не только лишь запоминания смысла и — как
уже отмечалось — соблюдали все условия эббингаузовского экспери-
мента, результаты оказались совсем иными.
У одних испытуемых процент сохранения получился значительно
выше, чем по кривой Эббингауза; по истечении 6 дней он равнялся
71 %, между тем как у Эббингауза он был равен 28 %. У других
испытуемых никакого сохранения не получалось; иногда доучивание
требовало даже больше времени, чем первоначальное заучивание.
Оба эти столь резко расходящихся случая отражают, мы пола-
гаем, разные аспекты одной и той же основной закономерности.
Различный ход забывания и доучивания зависит от того, как
конкретно складывается у различных индивидов соотношение мышле-
ния и речи, смыслового содержания и его речевой формы. Различ-
ное соотношение между заучиванием и доучиванием у испытуемых
объясняется тем, что различным было у них соотношение между
мышлением и речью. Одни испытуемые (особенно ярко выявился
испытуемый, юрист по образованию, привыкший к точности формули-
ровок) стремятся сразу точно воспроизвести содержание подлин-
ника. Они обычно не делают попыток воспроизвести материал, пока
они не заучили его: первое их воспроизведение, форма которого
всегда обладает особенной устойчивостью, обычно очень близко к ис-
ходному тексту. Смысловое содержание с самого начала осознается в
теснейшем единстве с речевой формой. Благодаря этому на основе
хорошо запоминающегося содержания при доучивании легко восста-
навливается и речевая форма подлинника; в результате доу-
чивание требует значительно меньше времени, чем заучивание.

335

У других (особенно выражено у испытуемой, вообще отличавшей-
ся некоторой небрежностью в словесном оформлении мысли) господ-
ствовала установка на смысловое содержание без достаточного учета
речевой формы, в которой оно предъявлялось. В связи с этим при
первоначальном воспроизведении речевая форма у них искажалась.
Уловив и запомнив смысл, они при заучивании делали попытки вос-
произвести его, прежде чем ими была заучена точная речевая форма.
Эта неточная речевая формулировка соединялась в процессе первого
воспроизведения и связанного с ним особенно интенсивного осмысле-
ния материала с содержанием текста и обнаруживала в дальней-
шем тенденцию к воспроизведению, тормозившую воспроизведение
подлинной формулировки текста. Происходившая в перерыве между
первоначальным заучиванием и последующим доучиванием работа
мысли над содержанием афоризма, которому субъектом придается
им привнесенная форма, все более разрыхляла связи между содер-
жанием и речевой формой подлинника. Точное, буквальное воспроиз-
ведение текста все более затруднялось. В результате доучивания
требовало не меньше, а иногда даже и больше времени, чем перво-
начальное заучивание.
Итак, характер запоминания и ход забывания существенно за-
висят от того, что господствует у данного субъекта: смысловое
содержание и его речевое оформление в их единстве или преиму-
щественно одно из них с недоучетом другого.
Таким образом, эти экспериментальные данные, по-видимому,
подтверждают нашу основную гипотезу. Выводы, вытекающие из ра-
бот А. Г. Комм и Э. М. Гуревич, имеют принципиальное
значение. Они свидетельствуют о том, что вопреки Г. Эббингаузу,
с одной стороны, А. Бине и К. Бюлеру, с другой, из которых первый
вытравлял из заучиваемого текста всякое смысловое содержание, а
вторые изучали запоминание смыслового содержания без учета его
речевой формы, в основу изучения памяти, запоминания и забывания
содержания, данного в речевой форме, должно быть положено един-
ство мышления и речи. Смысловое содержание оказывает значитель-
ное влияние на запоминание текста: чем лучше осмыслено со-
держание, тем — при прочих равных условиях — прочнее запоми-
нание. В свою очередь, и речевая форма, и не только та, в кото-
рую облечено смысловое содержание, но и та, в которой оно пер-
вый раз воспроизводится, оказывает значительное влияние на
запоминание. (...)
Из этих данных мы делаем еще один вывод. Раз ход запоминания и за-
бывания, заучивания и доучивания столь существенно зависит от конкретного
соотношения, которое у данного субъекта устанавливается между смысловым содер-
жанием и его речевой формой, то мы можем сделать изучение процессов запо-
минания и забывания своеобразным инструментом для психологического — конкрет-
ного, индивидуализированного — изучения соотношения мышления и речи.
Реминисценция в сохранении. В ходе исследования сохранения и
забывания вскрылся еще один как будто частный, но принципиаль-

336

но очень значимый факт. Оказалось, что в ближайший после пер-
вичного воспроизведения материала интервал (2—3 дня, а иногда и
более значительный срок) не всегда наблюдается резкое снижение
воспроизведения, как это следовало бы ожидать согласно логариф-
мической формуле Эббингауза, иногда даже отсроченное воспроизве-
дение материала оказывается более полным и совершенным, чем
непосредственно следующее за первичным восприятием или заучива-
нием.
Первое исследование, специально посвященное изучению реминисценции, было
проведено Д. Б. Баллардом11.
От классической кривой забывания по Эббингаузу кривые Балларда отличались
характерным подъемом в течение первых 2—3 дней после заучивания, т. е. как раз
там, где кривая Эббингауза дает наиболее резкое падение.
В наших опытах младшие дети обычно не в состоянии были сами
воспроизвести рассказ сейчас же по его прослушивании; в лучшем
случае они могли воспроизвести отдельные части в ответ на прямые
вопросы. Но по прошествии некоторого времени содержание рас-
сказа как бы восстанавливалось в их памяти, и они в состоянии
были воспроизвести его. Таким образом, наиболее полное воспро-
изведение прослушанного рассказа или воспринятого события дети
дают не непосредственно после восприятия или прослушивания
рассказа, а по прошествии некоторого времени12.
Факт так называемой реминисценции, в силу которой со временем
воспроизведение иногда не ухудшается, а улучшается, имеет, с нашей
точки зрения, принципиальное значение для общей теории памяти. На
первый взгляд он представляется парадоксальным. Недаром первые
зарубежные исследователи, которые — как мы — на него натолкнув-
шись, усомнились в его реальности (М. Лобзайн), а последующие
(Д. Б. Баллард, Дж. Мак-Гич и др.) отвергли возможность его
психологического объяснения. Неадекватность реминисценции гос-
подствующим теориям памяти означает также и неадекватность этих
теорий фактам.
Наше исследование, установив факт реминисценции, вскрыло и
ряд причин, его обусловливающих. Оно показало, что реминисцен-
ция особенно ярко выступает у маленьких детей — дошкольников —
и что в некоторых случаях более полный характер отсроченного
воспроизведения бывает обусловлен действием эмоционального тор-
можения, непосредственно следующего за аффективно переживае-
мым впечатлением. Вместе с тем исследование привело к требовавше-
му еще проверки и подтверждения выводу, что реминисценция связа-
11 Ballard D. В. Obliviscence and Reminiscence//British Jour-
nal of Psycholoqical Monography: Supplement. 1913. V. 1.
12 В педагогической практике известно, что воспроизведение
воспринятого материала происходит не сразу, а по исте-
чении некоторого времени: заученному материалу надо
как бы «отстояться».

337

на прежде всего и главным образом с внутренней работой по осмы-
слению материала и овладению им; в частности, известную роль в
наблюдавшемся иногда более полном характере вторичного воспро-
изведения по сравнению с первоначальным играет активизация
мыслительной переработки материала, стимулируемая первым вос-
произведением. Но вопрос требовал дальнейшего уяснения. С этой
целью было поставлено специальное исследование реминисценции.
Оно было проведено Д. И. Красильщиковой13.
Основные результаты этого исследования сводятся к следующему:
а) Реминисценция — широко распространенное явление.
Из 485 индивидуальных опытов (включая и бессвязный матери-
ал) реминисценция обнаружена в 40,5 % случаев. Если же исклю-
чить бессвязный материал, оставив лишь осмысленный, то реминис-
ценция обнаружена в среднем в 65 % случаев.
б) Наличие реминисценции существенно зависит от характера
заучиваемого материала. В то время как при воспроизведении
осмысленного материала сплошь и рядом обнаруживалось улучшение
отсроченного воспроизведения, всплывание новых элементов при
воспроизведении бессвязного материала наблюдалось лишь в редких
случаях. При этом особенно благоприятным для проявления реминис-
ценции был материал, более насыщенный содержанием, где последо-
вательность событий была изложена естественно и убедительно.
в) Реминисценция чаще обнаруживается при свободном изложе-
нии смыслового содержания, нежели при буквальном воспроизве-
дении. Наиболее благоприятными в этом отношении оказываются те
части воспринятого материала, которые требуют особого сосредо-
точения мысли. Реминисценция обнаруживается главным образом
при воспроизведении логического плана воспринятого материала,
воспроизведение же иллюстративных моментов не обнаруживает вы-
раженной тенденции к улучшению.
г) Проявление реминисценции зависит и от отношения запоми-
нающего к материалу. Реминисценция наиболее ярко обнаруживает-
ся на таком материале, который вызывает интерес у испытуемого.
д) Существенным для проявления реминисценции является и то,
насколько заучивающий овладел содержанием материала. В тех слу-
чаях, когда испытуемый не овладел в какой-либо мере содержанием
материала, последний быстро забывался и реминисценции обычно
не давал.
Важнейшим звеном в объяснении причин реминисценции является
характер самого процесса воспроизведения. Исследование выявило,
что второе отсроченное воспроизведение, дававшее реминисценцию,
отличается от первого непосредственного не только тем, что одно из
них — первое, а другое — второе, что между ними некоторый времен-
13 Красильщикова Д. И. Реминисценции в воспроизведении//
Ученые записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та
им. А. И. Герцена. Л., 1940. Т. XXXIV.

338

ный интервал, но что они психологически качественно различны;
они по-иному протекают. Если в процессе непосредственного воспро-
изведения заучивающий пытается восстановить материал, используя
при этом в значительной мере внешние ассоциативные связи, то
при отсроченном воспроизведении испытуемый опирается главным
образом на связи смысловые.
Опора на внешние связи при непосредственном воспроизведении
проявлялась по-разному: в одних случаях испытуемые восстанавли-
вали текст, опираясь при этом на рифму, ритм, т. е. структурную
оформленность материала; многие пытались припомнить, на какую
букву начинается то или иное слово, другие — каким словом начи-
нается строчка, строфа, во многих случаях испытуемые опирались
на месторасположение строчек. В результате этого первое воспроиз-
ведение подчас обрывалось на полуслове, оно пестрило бессмыслен-
ными сочетаниями отдельных слов, строчек. Во втором отсроченном
воспроизведении в качестве преобладающего способа воспроизведе-
ния выступает опора на смысловое содержание материала. Более
опосредованный характер отсроченного воспроизведения имел место
не только при буквальности воспроизведения, но также при изложе-
нии смыслового содержания.
Исследование обнаружило также большую гибкость, пластич-
ность второго воспроизведения по сравнению с первым, непосредст-
венным. В то время как забывание слова, строчки при непосред-
ственном воспроизведении во многих случаях приводило к тому, что
испытуемые отказывались дальше продолжать воспроизведение или
в лучшем случае пропускали большое звено заученного материала,
во втором воспроизведении при таких случаях они сравнительно
легко обходили забытые места. Большая гибкость второго воспроиз-
ведения по сравнению с первым также свидетельствует о более
высоком уровне процесса отсроченного воспроизведения.
Таким образом, процессы первого и второго — непосредственного
и отсроченного — воспроизведения не тожественны. Иное протекание
процесса обусловливает разные результаты. В этом различии харак-
тера непосредственного и отсроченного воспроизведения и заклю-
чается существеннейшая причина реминисценции. Как показало ис-
следование Красильщиковой, в тех случаях, где обнаруживалась
реминисценция, имел место иной, более высокий уровень отсроченно-
го воспроизведения.
Этим объясняются и возрастные отличия в проявлении реминис-
ценции.
Более яркое и частое проявление реминисценции у дошкольников,
чем у школьников, и у школьников, чем у взрослых, объясняется иным
характером и уровнем у них первичного восприятия заучиваемого
материала. Сравнительно высокий уровень первичного воспроизве-
дения у старших сужал возможности дальнейшего улучшения; пото-
му реминисценция у них проявлялась менее ярко. Младшие дети,
более непосредственно воспринимающие заучиваемый материал, в

339

состоянии дать более обобщенное воспроизведение лишь спустя
некоторое время, отсюда и более яркое проявление у них реминисцен-
ции.
С этим сочетается и влияние уже отмеченного эмоционального
торможения. Оно сказывалось на характере непосредственного вос-
произведения; изложение в тех случаях носило фрагментарный ха-
рактер, было лишено логической последовательности, дети обычно на-
чинали с того, что их больше всего поражало. Изложить рассказ бо-
лее полно и в логической последовательности они были в состоянии
лишь при отсроченном воспроизведении.
Факт реминисценции, являющейся специфическим моментом в
процессе сохранения и воспроизведения, и наша трактовка ее как яв-
ления, обусловленного главным образом сложнейшими взаимосвязя-
ми процессов памяти и мышления, является существенным звеном в
общей перестройке учения о памяти, доказывающим невозмож-
ность свести сложные процессы, к ней относящиеся, к какой-то от-
дельной функции.
Наличие реминисценции в процессе сохранения не исключает, ко-
нечно, бесспорного факта забывания. Однако его не приходится рас-
сматривать как процесс, который всегда совершается непроизвольно
в силу не зависящих от человека обстоятельств. Он протекает так или
иначе в зависимости от того, как он организуется. Ход сохранения и
забывания существенно зависит от характера первичного запечатле-
ния или заучивания материала.
От забывания в собственном смысле слова надо отличать выпаде-
ние материала при воспроизведении, обусловленное отбором мате-
риала, определяемым логикой смыслового содержания.
Забывание носит, как и запоминание, избирательный характер;
оно зависит поэтому и от не всегда осознанных самим человеком уста-
новок, выражающих специфическую направленность его личности14.
Забывается то, что перестает быть для личности существенным, важ-
ным, а отчасти и то, что идет в разрез с ее устремлениями.
Забывается также то, что связано с отжитыми, утерявшими ак-
туальное значение для личности этапами ее прошлого, в особенности
если в свое время оно было связано с напряженной деятельностью.
Так, относительно часты случаи забывания авторами своих произ-
ведений, своеобразного их отчуждения. Известен случай с К. Линне-
ем, который на старости любил перечитывать свои произведения,
очень ими восторгался, но совершенно забывал, что они написаны им.
Эксперименты М. Овсянкиной и Б. В. Зейгарник показали, что не-
законченные действия особенно запоминаются. Очевидно, имеет
место и обратное: то, что закончено и исчерпано, утеряло актуаль-
ность, скорей всего подвержено забвению.
14 3. Фрейд подверг такую особенность забывания, как об-
молвки, описки и т. д., изучению с позиций своего учения
о вытеснении и о бессознательном.

340

Виды памяти
Виды памяти дифференцируются в зависимости от
того, что запоминается или воспроизводится.
Воспроизведение может относиться к движениям и действиям,
выражаясь в образовании привычек и навыков, к наглядным содер-
жаниям сознания (образам-представлениям предметов или слов), к
мыслям и чувствам. В соответствии с этим различают следующие
виды памяти: моторную память, выражающуюся в навыках и при-
вычках, образную память (зрительную, слуховую, осязательную
и т. д.), память на мысли (логическую) и память на чувства (аффек-
тивную) .
Бихевиористы в соответствии со своей установкой, выключающей
изучение сознания, сводят проблему памяти исключительно к
проблеме навыка. Изучение навыков стало поэтому их центральной
проблемой. Такое сведение, однако, невозможно. Оно проходит
мимо того, что является самым специфическим в человеческой
памяти.
С другой стороны, А. Бергсон резко разъединил и противопоста-
вил память движений и память представлений, как «память тела»
и «память духа». Такой разрыв между ними совершенно ложен.
Он отражает спиритуалистический дуализм Бергсона, для которого
тело и в частности мозг есть аппарат, передающий лишь двигатель-
ные импульсы. В действительности же оба вида памяти (движений и
представлений) хотя и не тожественны, но тесно связаны между
собой.
Виды памяти дифференцируются также и в зависимости от того,
как совершается запоминание. В зависимости от характера деятель-
ности, в ходе которой совершается запоминание, различаются не-
произвольное и произвольное запоминание. В зависимости от способа
запоминания в этом плане различаются механическое и смысловое
запоминание.
Уровни памяти
В отношении разных проявлений и видов памяти
можно установить некоторую генетическую после-
довательность их возникновения. Узнавание — во всяком случае в
онтогенезе — генетически предшествует свободному воспроизведе-
нию представлений, выделенному из восприятий. Точно так же мотор-
ная память предшествует памяти на образы и мысли; по несомненным
данным целого ряда исследований, привычки или элементарные навы-
ки имеются уже на очень ранних ступенях филогенетического ряда,
на которых о памяти на мысли не может быть и речи. Однако установ-
ление такой генетической последовательности ни в коем случае не
должно быть истолковано так, будто генетически более ранняя форма
в дальнейшем остается процессом более низкого уровня (узнавание,
например, будто бы есть процесс более низкого уровня, чем репродук-
ция, или моторная память — процесс более низкого уровня, чем аф-
фективная, образная и логическая память). Отдельные стороны и
виды памяти существ, поднявшихся на высшую ступень развития, не
застывают на предшествующих ступенях развития, на которых они

341

впервые возникли. По мере того как человек в процессе развития под-
нимается на высшую ступень, на высшую ступень поднимается каж-
дая сторона и каждая разновидность его памяти, хотя, конечно,
они могут функционировать у него и на низших уровнях; эти послед-
ние тоже сохраняются. Узнавание, которое сначала является лишь
элементарной адекватной реакцией на привычный раздражитель (см.
выше), в своих высших проявлениях превращается в познаватель-
ный акт отожествления — в акт мышления. Несмотря на генетически
раннее происхождение, оно поднимается у человека до уровня выс-
ших проявлений сознания. Точно так же и моторная память может
реализоваться на разных уровнях. Начинаясь с очень элементарных
реакций, автоматически воспроизводящихся при однородных раздра-
жителях, в своих высших формах она проявляется в виде очень
сложных навыков, требующих для своего образования сложной
умственной работы, понимания принципа или метода действия и
сознательной воли. О таких навыках меньше всего можно говорить,
что они продукт низшей ступени или низшего уровня памяти.
Таким образом, на основании того, что тот или иной вид памяти
в своих элементарных проявлениях является генетически более ран-
ним образованием, никак нельзя относить его к более низкому уровню
или низшей ступени.
Именно такую концепцию развил в последнее время П. П. Блонский. Он раз-
личает 4 генетические ступени памяти, а именно: 1) моторную, 2) аффективную,
3) образную (по преимуществу зрительную) и 4) вербальную память. В нашем
понимании моторная, аффективная, образная и вербальная память—виды памяти.
При этом мы не определили бы высший вид памяти как вербальную память. За
вербальной формой скрывается смысловое содержание, и именно этим прежде всего
охарактеризовали бы мы специфически человеческую память — как смысловую па-
мять, память мысли в вербальной (словесной) форме. На основании того, что в
фило- и онтогенезе все эти виды памяти появляются один вслед за другим в вышеука-
занной последовательности, Блонский ошибочно рассматривает их как различные
ступени или уровни памяти.
В основе отожествления видов памяти с генетическими ее ступенями лежит
ошибочная концепция развития психики. Предполагается, что на одной ступени
память будто бы определяется эмоциями, на другой — только образами, на
третьей — речью и мышлением, тем самым эмоции относятся к одной ступени
развития, образы — к другой, к третьей — речь и мышление, оторванные от эмоций
и чувственного содержания образов. Высшая ступень лишь внешне надстраивается
над предшествующими низшими; последние не перестраиваются и не включаются в
высшую. Самые ступени в результате оказываются сугубо абстрактными конструк-
циями, не зависимыми от общего развития личности, внешне наслаивающимися
друг на друга в процессе саморазвития памяти.
В действительности развитие психики заключается в развитии всех функций,
и каждая из них перестраивается в связи с развитием всех сторон психики (так как
все ее проявления взаимопроникают друг в друга). Эмоции на более высокой
ступени интеллектуализируются и от примитивных аффектов — явлений «низшего
уровня» — переходят в высшие чувства; мысли приобретают эмоционально насыщен-
ный характер. В психике конкретного живого человека все находится в сопри-
косновении, движении, взаимопроникновении. Одни и те же функции и одни и те
же виды памяти функционируют на разных уровнях. Поэтому их нельзя отоже-
ствлять с уровнями памяти и закреплять их за тем низшим уровнем, на котором
они впервые возникли.

342

В основе теории Блонского лежит неправильная общая концепция развития,
не учитывается то, что возникновение новой ступени развития означает не просто
надстройку ее над предшествующими ступенями, а перестройку последних.
Отличая уровни памяти от ее видов, мы в качестве основных уров-
ней памяти можем выделить следующие: 1) элементарные процессы,
когда воспроизведенные данные прошлого опыта не осознаются в
своем отношении к прошлому, как их воспроизведение (эти процессы
протекают как «стихийные», «самотеком», помимо всякого сознатель-
ного регулирования), и 2) такое воспроизведение прошлого опыта,
которое осознается как его воспроизведение. На основе такого
осознания впервые становится возможным сознательное регули-
рование процессов памяти, перестройка основных «мнемических»
функций в сознательно регулируемые операции: переход от непо-
средственного непроизвольного запечатления к сознательному запо-
минанию и к организованному заучиванию и от непроизвольного
всплывания представлений к сознательному припоминанию того, что
нужно для настоящего.
Типы памяти
Память у людей обнаруживает ряд более или ме-
нее выраженных типологических особенностей.
Для индивидуализированного учета особенностей процессов
сохранения и воспроизведения конкретного человека не достаточ-
но поэтому констатировать, что у него вообще хорошая или пло-
хая память. Существенно знать ее специфические качества и
особенности.
Первая дифференциация типов памяти связана с тем, как сенсор-
ная область служит наилучшей основой для воспроизведения. Одни
люди лучше запоминают зрительные, другие — слуховые, третьи —
двигательные данные. Один человек, для того чтобы запомнить, дол-
жен сам прочесть текст, и в воспоминании у него восстанавливается
преимущественно зрительный образ; у другого — такую же преоб-
ладающую роль играют слуховые восприятия и представления; у
третьего — двигательные: текст закрепляется у него лучше всего по-
средством записи. Чистые типы встречаются редко, а обычно наблю-
даются смешанные: зрительно-двигательный, двигательно-слуховой
и зрительно-слуховой типы памяти. У большинства людей господст-
вующим является зрительный тип запоминания предметов и словес-
но-двигательный — при запоминании словесного материала. Встре-
чаются, однако, люди с ярко выраженным зрительным типом запоми-
нания словесного материала, который иногда приближается к «эйде-
тическому» типу памяти.
На зачете по психологии одна студентка однажды дала ответ,
точно совпадающий с текстом учебника. На неожиданный, стреми-
тельно, в упор поставленный вопрос экзаменатора: «На какой стра-
нице?» со стороны студентки последовал совершенно автоматичес-
кий ответ: «Страница 237, сверху, с правой стороны». Отвечая, она
как бы видела перед собой страницу раскрытой книги.

343

Память дифференцируется и по характеру наилучше запоминае-
мого материала. Хорошая память на цвет может соединяться с пло-
хой памятью на числа и наоборот. Память на наглядно-образные
и абстрактные содержания, на математические формулы и на эмо-
циональные переживания может быть различна. Все особенности
восприятия и мышления, сенсорной и эмоциональной сферы прояв-
ляются внутри памяти.
Известны случаи исключительной специальной памяти в какой-
либо одной определенной области. Особое внимание привлекла
совершенно феноменальная память людей-счетчиков Иноди, Диаман-
ди, Арну и других. Иноди мог повторить 42 цифры после однократного
прочтения и после трехчасового сеанса мог повторить все цифры
чисел до 300, встречавшиеся в задачах, которые ему задавались.
При этом у Иноди был ярко выраженный слуховой тип памяти. «Я
слышу цифры,— говорил он о себе,— мое ухо улавливает их; я
слышу, как они звучат около моего уха такими, какими я их про-
износил, и это внутреннее слышание остается у меня значитель-
ную часть дня. Зрение мне не помогает, я не вижу цифр. Я даже
сказал бы, что я очень затрудняюсь вспомнить цифры, когда
мне показывают цифры написанными. Я предпочитаю, чтобы мне
их сообщали посредством слов. Я чувствую замешательство в первом
случае. Не люблю я также писать цифры. Писание не способст-
вует запоминанию. Я предпочитаю их слышать». Диаманди, также
отличавшийся феноменальной памятью, обладал зрительным типом
памяти: он видел цифры написанными в форме квадратиков, как
бы внутренне считывал их со снимка, на котором они написаны,
и притом его собственной рукой. Исключительная сила запомина-
ния была связана с глубоким инкорпорированием запоминаемого
материала в собственную деятельность.
Очень яркий и психологически интересный случай феноменаль-
ной памяти замечательного счетчика С. Шерешевского описан
А. Н. Леонтьевым15.
В случаях исключительной памяти обыкновенно мощная сенсор-
ная основа памяти соединяется в том или ином соотношении с ло-
гическими компонентами (особенно у Иноди и Арну). Иноди с боль-
шой быстротой производил арифметические операции над числами,
потому что пользовался методами сокращенного счисления и ему
не приходилось, например, при умножении многозначных чисел
запоминать в отдельности каждое из произведений.
Далее, память у людей различается: 1) по быстроте запомина-
ния; 2) по его прочности или длительности; 3) по количеству или
объему запоминаемого и 4) по точности. В отношении каждого из
этих качеств память одного человека может отличаться от памяти
другого.
Наконец, нужно различать более непосредственный, иногда
15 См.: Леонтьев А. Н. Развитие памяти. М., 1931. С. 235—247.

344

приближающийся к эйдетическому, тип памяти (как, например, у
3. Фрейда) и более опосредованный, основанный на хорошей органи-
зации навыков умственной работы. Первый по большей части ярче,
второй — прочнее. Первый по преимуществу образный, второй — ре-
чевой.
Говоря о типах памяти, необходимо иметь в виду, что особен-
ности процессов запоминания (быстрота, прочность его и т. д.) за-
висят от того, кто и что запоминает, от конкретного отношения
данной личности к тому, что подлежит запоминанию16.
Глава IX
Воображение
Природа
воображения
Образы, которыми оперирует человек, не ограни-
чиваются воспроизведением непосредственно вос-
принятого. Перед человеком в образах может предстать и то, чего
он непосредственно не воспринимал, и то, чего вообще не было, и да-
же то, чего в такой именно конкретной форме в действительности и
быть не может. Таким образом, не всякий процесс, протекающий в об-
разах, может быть понят как процесс воспроизведения. Собственно
каждый образ является в какой-то мере и воспроизведением — хотя
бы и очень отдаленным, опосредованным, видоизмененным — и
преобразованием действительного. Эти две тенденции воспроизведе-
ния и преобразования, данные всегда в некотором единстве, вместе
с тем в своей противоположности расходятся друг с другом. И если
воспроизведение является основной характеристикой памяти, то пре-
16 В дальнейшем С. Л. Рубинштейн продолжил и значительно
углубил свои теоретические и экспериментальные исследо-
вания памяти. Главное из них — это проведенное вместе с
К. А. Славской изучение актуализации знаний в процессе
мышления. Данное исследование привело к следующему вы-
воду: «...невозможно рассматривать память и мышление как
две порознь действующие «функции»; они сливаются в единую
деятельность, в которой анализ и синтез играют ведущую
роль. Таким образом, актуализация теорем, общих положе-
ний — привлечение и применение их к решению проблем
или задач, в каких бы конкретных формах они ни соверша-
лись, всегда является результатом процесса мышления, под-
чиненного определенным закономерностям; актуализация
теоремы при решении задачи определяется закономерным
ходом анализа этой последней». Рубинштейн С. Л. Принципы
и пути развития психологии. М., 1959, с. 88—89; Слав-
ская К. Л. Процесс мышления и использование знаний//
Процесс мышления и закономерности анализа, синтеза и
обобщения/Под ред. С. Л. Рубинштейна. М., 1960.—
Примеч. сост.

345

образование становится основной характеристикой воображения.
Воображать — это преображать.
Существа действенные, люди не только созерцают и познают, но и
изменяют мир, преобразуют его. Для того чтобы преобразовывать
действительность на практике, нужно уметь преобразовывать ее и
мысленно. Этой потребности и удовлетворяет воображение. Вооб-
ражение неразрывно связано с нашей способностью изменять мир,
действенно преобразовывать действительность и творить что-то но-
вое. Поэтому прав был А. М. Горький, когда говорил, что «именно
вымысел и замысел поднимают человека над животным» — вымысел
прежде всего как замысел.
Под воображением в самом широком смысле слова иногда разу-
меют всякий процесс, протекающий в образах. В таком случае
память, воспроизводящая образы прежде воспринятого, представ-
ляется «лишь одним из видов воображения» (Ф. Кейра, А. Селли,
П. П. Блонский и др.). Исходя из этого, приходят к различению
репродуктивного и творческого воображения и отожествлению
первого с памятью.
Поскольку, с одной стороны, воображение всегда опирается в ка-
кой-то мере на прошлый опыт, а с другой — образное воспроизведе-
ние обычно, как показало исследование, в какой-то мере преобразует
воспроизводимое, между воображением и образной памятью бесспор-
но существует связь. Но не менее бесспорно и существование между
ними различий. Если исходить из широкого понимания воображения
как охватывающего любой психический процесс в образах, то именно
потому, что этот термин включит в таком случае и память, придется,
внося двойственность в термины, обозначить воображение в более
узком и специфическом смысле слова, в его отличии от памяти. Поэто-
му целесообразнее сохранить термин «воображение» для обозна-
чения этого последнего специфического процесса. Воображение —
это отлёт от прошлого опыта,'это преобразование данного и порожде-
ние на этой основе новых образов, являющихся и продуктами
творческой деятельности человека и прообразами для нее.
Основное отличие собственно воображения от образной памяти
связано с иным отношением к действительности. Образы памяти —
это воспроизведение прошлого опыта. Функция памяти — сохранить
в возможной неприкосновенности результаты прошлого опыта, функ-
ция воображения — их преобразовать. Но и эта противоположность
существует и осуществляется в конкретной деятельности человека
лишь как единство противоположностей. В процессе развития с
изменением воображения и процессов сохранения и воспроизведе-
ния изменялось и их взаимное отношение. На ранних ступенях раз-
вития, когда отношение воспроизведенного образа к прошлому
не сознается четко как таковое, сознательная установка на точность
воспроизведения, на его соответствие объективной действительности
еще отсутствует. Поэтому на этих ранних ступенях воспроизведение
далеко не является копией воспроизводимого. Оно содержит множе-

346

ство неправильностей, сдвигов, изменений, трансформаций; воспро-
изведение еще четко не отделилось от воображения.
В свою очередь воображение, которое всегда предполагает некото-
рую независимость от непосредственно данного, не отделилось четко
от воспроизведения, пока эта независимость в какой-то мере не осо-
знана. Воображение в собственном смысле имеется лишь тогда, когда
течение образов перестает быть непроизвольным изменением, как бы
искажением образов-представлений, становясь свободным опериро-
ванием образами, не связанным установкой на воспроизведение.
По мере восхождения ко все более высоким ступеням или формам
воображения, оно все более четко дифференцируется от памяти.
В своих высших, наиболее специфических проявлениях воображе-
ние предполагает определенное отношение к объективной действи-
тельности, и притом отношение, диаметрально противоположное то-
му, которое характеризует память в ее высших сознательных фор-
мах. Для памяти в ее высших сознательных проявлениях существен-
ным является то, что образ, объективно воспроизводящий прошлое,
осознается в этом отношении к нему как его воспроизведение. С
этим связана сознательная установка на точность воспроизведе-
ния, приводящая к сознательному отграничению воспроизведения
от всякого произвольного фантазирования.
Для воображения в тех высших его формах, в которых полностью
проявляется его специфичность, не менее характерным является дру-
гое отношение к прошлому опыту вообще и непосредственно данно-
му — сознание известной свободы по отношению к нему, дающей воз-
можность его преобразовывать. Эта свобода по отношению к данному
означает прежде всего известную психологическую независимость по
отношению к прошлому. Это различение воображения и памяти исхо-
дит из отношения, с одной стороны, воспроизведенных образов памя-
ти, с другой — воображения к объективной действительности. Но в
обоих этих процессах можно выделить один общий компонент, а имен-
но само возникновение и формирование целостного образа-представ-
ления, т. е. тот процесс, продуктом или содержанием которого являет-
ся представление. Общие закономерности этого процесса имеют су-
щественное значение для психологии искусства.
Воображение в собственном, совсем специфическом смысле слова
может быть только у человека. Только у человека, который, как
субъект общественной практики, реально преобразует мир, разви-
вается подлинное воображение. В процессе развития оно сначала —
следствие, а затем и предпосылка той деятельности человека, посред-
ством которой он реально изменяет действительность. В каждом
действии, которым человек изменяет мир, заключен кусочек фанта-
зии, и развитие воображения, как преобразования действительности в
сознании, тесно связано с реальным преобразованием ее в практике,
хотя часто неизмеримо далеко выходит за его пределы.
Всякое воображение порождает что-то новое, изменяет, преобра-
зует то, что нам дано в восприятии. Это изменение, преобразование,

347

отклонение от данного может выразиться, во-первых, в том, что че-
ловек, исходя из знаний и опираясь на опыт, вообразит, т. е. создаст,
себе картину того, чего в действительности сам он никогда не
видел. Например, сообщение о папанинцах побуждает наше вообра-
жение рисовать картины фантастической по своей необычности
жизни на льдине, дрейфующей у Северного полюса. Это еще совсем
не специфическая форма воображения.
Воображение может, далее, предвосхищая будущее, создать об-
раз, картину того, чего вообще не было. Так М. В. Водопьянов или
И. Д. Папанин могли в своем воображении представить себе полет на
Северный полюс и высадку на нем тогда, когда это была только мечта,
еще не осуществленная и неизвестно осуществимая ли.
Воображение может, наконец, совершить и такой отлёт от дейст-
вительности, который создает фантастическую картину, ярко откло-
няющуюся от действительности. Но и в этом случае оно в какой-то ме-
ре отражает эту действительность. И воображение тем плодотворнее
и ценнее, чем в большей мере оно, преобразуя действительность, от-
клоняясь от нее, при этом все же учитывает ее существенные стороны
и наиболее значимые черты. Таким образом, и в этой форме, откло-
няющейся от действительности вплоть до фантастики, воображение
не порывает вовсе с действительностью.
В своих высших творческих формах воображение совершает отлёт
от действительности, чтобы глубже проникнуть в нее.
Мощь творческого воображения и его уровень определяются соот-
ношением двух показателей: 1) тем, насколько воображение придер-
живается ограничительных условий, от которых зависит осмыслен-
ность и объективная значимость его творений; 2) тем, насколько новы
и оригинальны, отличны от непосредственно данного его порождения.
Воображение, не удовлетворяющее одновременно обоим условиям,
фантастично, но творчески бесплодно.
Деятельность воображения естественно и закономерно порож-
дается преобразующим воздействием направленности личности на
образы сознания, отражающие действительность.
Образы, отражающие в нашем сознании действительность, яв-
ляются не статичными, неизменными, мертвенными вещами; они
динамические образования. Стоит сделать попытку фиксировать
какой-нибудь образ, чтобы убедиться в том, как он каждый раз на
наших глазах изменяется, сдвигается, в какой-то мере трансформи-
руется: то одни его стороны выступают на передний план, то другие;
выступающие в один момент отступают, стушевываются, сходят
на нет в следующий. Тожественность образа заключается скорее в
единстве его предметной отнесенности, чем в неизменности его на-
глядного содержания. Образ-представление по своей природе ла-
бильное, динамическое, каждый раз изменяющееся образование.
Поэтому оно легко поддается преобразованию. Но там, где происхо-
дит лишь как бы мерцание образа без определенной тенденции,
обусловливающей преобразование в определенном направлении, ни-

348

как не приходится еще говорить о воображении. Здесь налицо лишь
некоторые предпосылки для его преобразующей деятельности.
Однако такие тенденции, обусловливающие трансформацию обра-
зов, отражающих действительность в определенном направлении, не-
избежно появляются в силу того, что на этих образах, вплетенных
в психическую жизнь личности, сказываются общая направленность
данной личности, ее потребности, интересы, чувства и желания. Этим
и порождается преобразующая деятельность воображения.
Так же как в практической деятельности, реально изменяющей
действительность, сказываются мотивы и цели личности, ее потреб-
ности и интересы, чувства и желания, так сказывается она и в преоб-
разующей деятельности воображения. Многообразные отношения
реальной личности к реальным явлениям действительности и порож-
дают те преобразования, которым более или менее сознательно
подвергаются в психике человека образы, отражающие действитель-
ность.
Воображение, таким образом, не абстрактная функция, а законо-
мерно выступающая сторона сознательной деятельности. На этой ос-
нове развивается затем определенная способность, по мере того как
воображение формируется в какой-нибудь конкретной творческой
деятельности.
Само восприятие действительности часто преобразуется вообра-
жением под влиянием чувств, желаний, симпатий и антипатий. Эти
преобразования приводят тогда к искажению, а иногда к более глу-
бокому познанию действительности.
Часто встречающиеся в жизни случаи такой игры воображения неоднократно
отмечались и художниками. О. Бальзак, например, в «Утраченных иллюзиях» так
описывает первое впечатление, которое произвела на героя повести Люсьена ее герои-
ня Луиза.
«...Из-под берета буйно выбивались рыжевато-белокурые волосы с золотистым
при свете отливом, с пламенеющими на закруглениях локонами. Цвет лица у этой
знатной дамы был ослепительный. Серые глаза ее сверкали. Нос был с горбинкой
Бурбонов, что сообщало особую огненность продолговатому лицу... Платье, в небреж-
ных складках приоткрываясь на белоснежной груди, позволяло угадывать твердую
и красивую линию».
Через 2—3 месяца в Париже, при встрече в театре «Люсьен увидел, наконец,
в ней то, чем она была в действительности,— женщину, какую в ней видели парижа-
не: рослую, сухую, веснушчатую, увядшую, рыжую, угловатую, высокопарную,
жеманную, притязательную, с провинциальной манерой говорить, а главным образом
дурно одетую».
Воображение под влиянием чувств иногда по своему капризу про-
извольно порождает желанный образ, но оно же может и ярче вы-
явить подлинный образ человека. Когда мы любим человека, мы
обычно видим его иначе, в ином, созданном нашим чувством освеще-
нии, чем то, в котором он представляется другим. Случается поэтому,
что созданный нашим воображением под воздействием чувства образ
существенно расходится с действительным обликом человека.
Подчиняясь нашему чувству, воображение в таком случае может уго-
товить нам немало горьких разочарований. История не одной любви

349

протекает в борьбе между тем воображаемым образом человека, ко-
торый порожден чувством, и реальным образом этого человека. Но
бывает и иначе: образ, складывающийся при равнодушном — а мо-
жет быть, и бездушном — отношении к человеку на основании обы-
денных впечатлений, в мелких житейских отношениях, может закрыть
подлинный облик человека мелкими и несущественными штрихами, а
большое подлинное чувство может оказаться мощным проявителем
не только самых прекрасных, наиболее человеческих черт в человеке,
но притом именно тех, которые составляют его подлинную сущность.
Виды
воображения
В воображении проявляются все виды и уровни на-
правленности личности; они порождают и различ-
ные уровни воображения. Различие этих уровней
определяется прежде всего тем, насколько сознательно и активно от-
ношение человека к этому процессу. На низших уровнях смена
образов происходит самотеком, непроизвольно, на высших в ней все
большую роль играет сознательное, активное отношение человека к
формированию образов.
В самых низших и примитивных своих формах воображение про-
является в непроизвольной трансформации образов, которая совер-
шается под воздействием малоосознанных потребностей, влечений,
тенденций, независимо от какого-либо сознательного вмешательства
субъекта. Образы воображения как бы самопроизвольно трансфор-
мируются, всплывая перед воображением, а не формируются им;
здесь нет еще собственно оперирования образами. В чистом виде та-
кая форма воображения встречается лишь в предельных случаях на
низших уровнях сознания, в дремотных состояниях, в сновидениях.
В этих случаях за образом обычно скрываются в качестве движущих
сил аффективные моменты потребностей, влечений. 3. Фрейд сделал
попытку — очень тенденциозную — определить основные преобразо-
вания, которым подвергаются образы в этом примитивном виде
воображения (сгущение, вытеснение, замещение).
В высших формах воображения, в творчестве, образы сознательно
формируются и преобразуются в соответствии с целями, которые ста-
вит себе сознательная творческая деятельность человека.
В первом случае говорят иногда о пассивном, во втором — об
активном воображении. Различие «пассивности» и «активности»
является не чем иным, как именно различием в степени намерен-
ности и сознательности.
Различают также воображение воспроизводящее и творческое
или преображающее. Всякое подлинное воображение является
преобразующей деятельностью. Но оно может быть банальным,
трафаретным и более или менее творческим оригинальным преоб-
разованием.
Есть далее основание различать воображение, заключающееся
в воссоздании заданных (например в художественном тексте)
образов и выражающееся в самостоятельном создании новых, как
это имеет место, например, в творческой деятельности художника.

350

В зависимости от характера образов, которыми оперирует вооб-
ражение, различают иногда конкретное и абстрактное воображение.
Образы, которыми оперирует воображение, могут быть различны;
это могут быть образы единичные, вещные, обремененные множест-
вом деталей, и образы типизированные, обобщенные схемы, симво-
лы. Возможна целая иерархия или ступенчатая система наглядных
образов, отличающихся друг от друга различным в каждом
из них соотношением единичного и общего; соответственно этому
существуют многообразные виды воображения — более конкретного
и более абстрактного. Различие «конкретного» и «абстрактного»
воображения является различием тех образов, которыми оперирует
воображение. Абстрактное воображение пользуется образами высо-
кой степени обобщенности, генерализованными образами — схе-
мами, символами (в математике). Абстрактное и конкретное
воображение не является при этом внешней полярностью; между
ними существует множество взаимопереходов.
Необходимо, наконец, различать виды воображения по их отноше-
нию к действительности и к деятельности, долженствующей во-
плотить мечты в действительность. Здесь приходится проводить
различие между бездеятельной пустой «мечтательностью», которая
служит лишь для того, чтобы дымкой фантазии заслониться от
реального дела, и действенным воображением, мечты которого
служат толчком к действию и получают воплощение в творческой
деятельности.
Воображение и творчество теснейшим образом связаны между
собой. Связь между ними, однако, никак не такова, чтобы можно
было исходить из воображения как самодовлеющей функции и
выводить из нее творчество как продукт ее функционирования.
Ведущей является обратная зависимость; воображение формируется
в процессе творческой деятельности. Специализация различных ви-
дов воображения является не столько предпосылкой, сколько ре-
зультатом развития различных видов творческой деятельности.
Поэтому существует столько специфических видов воображения,
сколько имеется специфических, своеобразных видов человеческой
деятельности,— конструктивное, техническое, научное, художествен-
ное, живописное, музыкальное и т. д. Все эти виды воображения,
формирующиеся и проявляющиеся в различных видах творческой
деятельности, составляют разновидность высшего уровня — творчес-
кого воображения.
Роль воображения в жизни может быть весьма различной в
зависимости от того, в какой мере воображение включается в
реальную деятельность.
Воображение как мысленное преобразование действительности в
образной форме может быть тесно связано, сказали мы, с измене-
нием действительности, с ее практическим, действенным преоб-
разованием. Предвосхищая результаты нашей деятельности, мечта,
создаваемая воображением, стимулирует к тому, чтобы работать

351

над ее воплощением в действительности, чтобы бороться за ее
осуществление. Д. И. Писарев писал: «Если бы человек был
совершенно лишен способности мечтать... если бы он не мог изредка
забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и
законченной картине то самое творение, которое только что на-
чинает складываться под его руками,— тогда я решительно не могу
представить, какая побудительная причина заставляла бы человека
предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные
работы в области искусства, науки и практической жизни...»1. Но
из стимула к действию мечта воображения может иногда пре-
вратиться и в заместителя действия, перерождаясь в ту пустую меч-
тательность, которой некоторые люди, как дымовой завесой, за-
слоняются от реального мира и необходимости его изменять.
Роль воображения и его характер существенно определяются тем,
что представляют собой его продукты. Одни находят себе легкое
и малоплодотворное удовлетворение в мимолетных и праздных
мечтаниях, прикрываясь завесой своей фантазии от реального дела.
Другие, наделенные достаточными творческими силами, превращают
воплощение своего воображения в реальное дело творчества. Их
творения вводят в реальный мир как бы новое измерение. В создан-
ных художественным творчеством произведениях искусства люди
созерцают преображенный, углубленный образ мира, далеко выхо-
дящего за ограниченные рамки их часто узкого личного существо-
вания; в практической жизни они ломают устаревшие нормы и
реально изменяют действительность.
Кусочек фантазии есть в каждом акте художественного творчест-
ва и во всяком подлинном чувстве; кусочек фантазии есть в каждой
отвлеченной мысли, поднимающейся над непосредственно данным;
кусочек фантазии есть и в каждом действии, которое хоть в какой-то
мере преобразует мир; кусочек фантазии есть в каждом человеке,
который, мысля, чувствуя и действуя, вносит в жизнь хотя бы
крупицу чего-то нового, своего.
Воображение
и творчество
Воображение играет существенную роль в каждом
творческом процессе. Его значение особенно вели-
ко в художественном творчестве. Всякое художест-
венное произведение, достойное этого имени, имеет идейное содер-
жание, но в отличие от научного трактата оно выражает его в кон-
кретно-образной форме. Если художник вынужден вывести идею сво-
его произведения в абстрактных формулах, так, что идейное содер-
жание художественного произведения выступает наряду с его образа-
ми, не получая адекватного и достаточно яркого выражения внутри
их, его произведение теряет свою художественность. Наглядно-образ-
ное содержание художественного произведения и только оно должно
быть носителем его идейного содержания. Сущность художествен-
1 Писарев Д. И. Промахи незрелой мысли//Собр. соч.:
В 3 т. Л., 1981. Т. 2. С. 177.

352

ного воображения заключается прежде всего в том, чтобы уметь
создать новые образы, способные быть пластическим носителем
идейного содержания. Особая мощь художественного воображе-
ния заключается в том, чтобы создать новую ситуацию не путем
нарушения, а при условии сохранения основных требований жизнен-
ной реальности.
В корне ошибочным является то представление, что чем причуд-
ливее и диковиннее произведение, тем о большей силе воображе-
ния оно свидетельствует. Воображение Льва Толстого не слабее, чем
воображение Эдгара По. Это лишь иное воображение. Для того
чтобы создать новые образы и нарисовать на большом полотне
широкую картину, максимально соблюдая условия объективной
действительности, нужны особая оригинальность, пластичность и
творческая самостоятельность воображения. Чем реалистичнее худо-
жественное произведение, чем строже в нем соблюдается жизнен-
ная реальность, тем более мощным должно быть воображение,
чтобы сделать наглядно-образное содержание, которым опери-
рует художник, пластическим выражением его художественного
замысла.
Соблюдение жизненной реальности не означает, конечно, фотогра-
фического воспроизведения или копирования непосредственно вос-
принятого. Непосредственно данное, как оно обычно восприни-
мается в повседневном опыте, по большей части случайно; в нем
далеко не всегда выделяется характерное, существенное содержа-
ние, определяющее индивидуальное лицо человека, события, явле-
ния. Настоящий художник не только располагает техникой, необ-
ходимой для того, чтобы изобразить то, что он видит, но он и видит
по-иному, чем художественно невосприимчивый человек. И зада-
ча художественного произведения — показать другим то, что видит
художник, с такой пластичностью, чтобы это увидели и другие.
Так, написанный настоящим художником портрет Анны Карениной
впервые открыл Вронскому то самое милое ее выражение, которое,
как казалось Вронскому после того, как он увидел портрет, он всегда
в ней знал и любил, хотя на самом деле он лишь благодаря
портрету впервые его действительно увидал.
Нельзя лучше выразить, в чем заключается сущность худо-
жественного творчества. Даже в портрете художник не фотографи-
рует, не воспроизводит, а преобразует воспринимаемое. Суть этого
преобразования заключается в том, что оно не удаляется, а при-
ближается к действительности, что оно как бы снимает с нее слу-
чайные наслоения и внешние покровы. В результате глубже и
вернее выявляется ее основной рисунок. Продукт такого воображе-
ния дает часто по существу более верную, глубокую, более адекват-
ную картину или образ действительности, чем это в состоянии сде-
лать фотографирующее воспроизведение непосредственно данного.
Образ, внутри преобразованный идеей художественного произ-
ведения так, что во всей своей жизненной реальности он оказывается

353

пластическим выражением определенного идейного содержания,
является высшим продуктом творческого художественного вооб-
ражения. Мощное творческое воображение узнается не столько
по тому, что человек может измышлять, не считаясь с реальными
требованиями действительности и идеальными требованиями худо-
жественного замысла, а скорее по тому, как он умеет преобра-
зовать действительность повседневного восприятия, обремененную
случайными, лишенными выразительности штрихами, в соответствии
с требованиями действительности и художественного замысла.
Воображение создает в наглядных образах, таких похожих и вместе
с тем не похожих на наши потускневшие и стертые в повседнев-
ной обыденности восприятия, чудесно оживший, преображенный и
тем не менее как будто более подлинный мир, чем данный нам
в повседневном восприятии. Именно потому, глядя на него, нам, как
Вронскому, когда он увидел портрет Анны, кажется, что мы именно
таким его всегда видели и знали, хотя лишь воображение худож-
ника, преобразующее мир повседневного нашего восприятия, нам
его таким показало.
Воображение в художественном творчестве допускает, конечно, и
значительный отлет от действительности, б