Призвание. Глава первая. Подглава 1

Конец предыдущей части "При истоках вод": http://proza.ru/2020/02/15/440


Фредерик стоял перед массивным бюро в узкой и тесной, но идеально чистой приемной на первом этаже дома на улице Линне, напротив Ботанического сада. Восседающая за этим бюро седая розоволицая дама в стальных очках быстро пробегала глазами письмо от графа де Сен-Жерве. Граф просил господина Бризона, викария протестантской церкви на улице Сент-Оноре, и его супругу мадам Бризон, которые держат пансион для студентов реформатского вероисповедания, найти возможность поселить в их почтенном заведении подателя сего письма – студента, только что зачисленного на факультет словесности Сорбонны, сына его покойного друга, реформатского пастора из Ла-Рошели. Далее шли аттестации, из которых можно было заключить, что свет еще не видывал более скромного и добродетельного юноши, чем этот Фредерик Декарт. Мадам Бризон по долгу службы читала много поручительских писем и знала им цену. Жизнь есть жизнь, и молодые люди, не вызывающие нареканий своим поведением дома, в провинциальных городах, как правило, недолго остаются такими в Париже, без родительского надзора и с подстерегающими у каждого столба соблазнами.

 – Вам нужна комната? – Мадам Бризон подняла глаза от письма и наконец посмотрела на стоящего перед ней молодого человека.

– Да, мадам.

– Свободных комнат у меня сейчас нет, – отрезала она.

– Но граф де Сен-Жерве заранее списывался с господином викарием, и его преподобие обещал оставить за мной хотя бы мансарду, если к этому времени не освободится что-то получше...

– Мансарду? – Хозяйка издала горлом резкий трубный звук, отдаленно напоминающий смех. – Это не совсем мансарда, это крошечная каморка на шестом этаже, под самым скатом крыши, три метра в ширину и три в длину. Обычно я использую ее как подсобное помещение. Сейчас у меня там сложены матрасы на обработку от клопов. Неужели мой муж обещал вселить вас в эту комнату?

– Я не мог знать деталей, мадам.

Хозяйка снова посмотрела на него, уже внимательнее. Среднего роста или чуть выше, худой, немного сутулится – сразу видно усердного ученика и завсегдатая библиотек. Лицо бледное и не по годам серьезное, черные волнистые волосы примяты шляпой, которую он только что снял и держит в руке. Щеки тщательно выскоблены бритвой на последнем постоялом дворе перед Парижем, и кожа на них все еще горит. Одет очень чисто и аккуратно. Поверх серого, видимо, парадного костюма наброшено пальто, хотя день сегодня жаркий. Не хочет мять свою единственную приличную одежду, это ясно. Рядом стоит чемодан и квадратный саквояж – наметанный взгляд мадам Бризон сразу определил, что саквояж набит книгами.

– Сколько вам лет? – спросила хозяйка.

– Восемнадцать, мадам.

– Только что с дилижанса? Не отвечайте, я и так вижу. А откуда вы знаете, что зачислены?

– Я получил письмо из деканата. Сегодня был в университете, проверил свое имя в списках и внес плату за семестр.

– Как неразумно! Надо было сначала подумать о жилье. Раз вы получили письмо, значит, вы в списках, и университет никуда не денется. А я сдала последнюю комнату за час до вашего прихода.

Фредерик молчал. Он устал от дороги и от беготни по Парижу в своей слишком теплой одежде и со всеми вещами, у него гудели ноги и кружилась голова. Ему нужно было хотя бы пять минут, чтобы свыкнуться с мыслью, что сейчас ему снова придется выйти из прохладного подъезда на жаркое сентябрьское солнце и отправиться на поиски меблированной комнаты стоимостью не дороже двадцати пяти франков в месяц и еще не занятой каким-нибудь более удачливым студентом.
Хозяйка тоже молчала и смотрела в свою конторскую книгу.

– Тогда я пойду, мадам, – он первым нарушил тишину и наклонился за чемоданом и саквояжем.

– Погодите!

Он выпрямился и недоуменно посмотрел на нее.

– Если вас устроит та комната под крышей, я распоряжусь убрать матрасы и принести в нее кровать, маленький стол, стул и умывальник. Но шкафа там нет, и ваши книги придется держать на столе или на полу, а одежду – на крючке, вбитом в стену.

– Я согласен, мадам. Но только...

– Что – «только»? – начала раздражаться мадам Бризон. – Берете или будете привередничать, мсье... как вас там?

– Декарт. Я беру эту комнату, но как же быть с клопами?

– С какими еще клопами?!

– Теми, что в матрасах.

– Ох, прекратите мне докучать! Берите комнату или проваливайте отсюда.

 Молодой человек первый раз за все это время улыбнулся.

– Я куплю порошок пиретрума и на всякий случай посыплю им собственный матрас, не волнуйтесь, мадам. Мой отец был не только пастором, но еще и энтомологом, и кое-что про насекомых я знаю.

– Мансарда будет стоить двенадцать франков плюс три франка за уборку, – перешла на деловой тон мадам Бризон. – Квартирную плату я беру до десятого числа каждого месяца. Завести себе спиртовку можно, сварить кофе или поджарить сосиску не возбраняется, но держать съестные припасы в комнате я не разрешаю. Если в вашей комнате заведутся мыши, муравьи или тараканы – пеняйте, господин знаток насекомых, на себя. Возвращаться по вечерам вам надлежит не позднее девяти. Это час для общего чтения Библии. Мы собираемся в общей гостиной и читаем Ветхий и Новый завет по распорядку, утвержденному Библейским обществом Франции. Преподобный Бризон не любит, когда на него опаздывают. В девять часов с четвертью подъезд закрывается. Это означает, что в театре, к примеру, вам не удастся досмотреть пьесу до конца и придется уйти с последнего действия, чтобы попасть в пансион. Вы скажете, что это жестоко, но таковы мои правила, и силой я здесь никого не держу. Далее: никакого спиртного в моем пансионе, это, надеюсь, ясно? И никаких женщин! Исключение я могу сделать только для приехавшей в гости матери.

– Ну разумеется, мадам, – Фредерик ничему не удивился.

Теперь мадам Бризон пристально смотрела на него, надеясь увидеть по едва заметным признакам, что он лукавит и только притворяется таким святошей, чтобы ей понравиться. Однако новым в его лице было разве что нетерпение. Ему хотелось поскорее устроиться в своем новом жилище, и хозяйка это, конечно, понимала.

– Вы ходите в церковь? – на всякий случай уточнила она. Сын пастора – это хорошо, но пастора-натуралиста – здесь могут подстерегать неожиданности.

– Конечно, – все так же серьезно ответил Фредерик.
 
– Если будете благоразумны – через какое-то время сможете перебраться в комнату поприличнее. Реформатские семьи теперь пошли не те, что раньше, и немало молодых людей, которые должны были получить дома хорошее воспитание, увы, сбиваются с верной дороги. Пройдет октябрь, самое позднее ноябрь – и нам, как это ни прискорбно, придется с кем-то расстаться. Смотрите же, не окажитесь среди них и не упустите своего случая произвести впечатление на викария Бризона. Более чистого и недорогого пансиона в Латинском квартале вам не найти.

– Да, мадам, – ответил он с уже заметным нетерпением.

– Итак, с вас двенадцать франков за текущий месяц и еще столько же залога.

– Если вы не против, мадам, – вежливо, но решительно возразил он, – я бы хотел сначала взглянуть на свою комнату.

– Ах, ну конечно, – фыркнула мадам Бризон. – Пойдемте. Вещи можете пока оставить внизу. Комната в беспорядке, про матрасы я вас предупредила. Но если вы пару часов где-нибудь погуляете, я вам ее освобожу.

Фредерик поставил чемодан и саквояж в угол, на который показала хозяйка, положил сверху аккуратно свернутое пальто и пошел за мадам Бризон, с трудом сдерживая желание обогнать ее и взбежать по лестнице через две ступеньки. Он успел заметить, что лестница очень чисто вымыта и все еще слабо пахнет жавелевой водой, на окнах лестничных площадок стоят цветы в горшках, а на стенах висят гравюры на религиозные темы. Если бы это увидела мать, ей бы здесь понравилось.

– Вы откуда? – спросила хозяйка, не оборачиваясь.

– Из Ла-Рошели.

– В прошлом году жил тут у меня ваш земляк по фамилии Кавалье, студент Высшей школы коммерции. Полгода пробыл, потом куда-то съехал. Приятный и серьезный молодой человек. Однажды рассказал, что был помолвлен, но его невеста перед самой свадьбой умерла. Вы, конечно, слышали об этой истории?

– Да, что-то такое слышал, – ответил Фредерик, понимая, что мадам Бризон не поверит, если он скажет «нет». Ла-Рошель для этого слишком невелика, а ее протестантская община – тем более.

В прошлом году, когда Фредерик работал секретарем у графа де Сен-Жерве и готовился к экзаменам на степень бакалавра, Кристиан Кавалье неожиданно для всех поступил в парижскую школу коммерции. Господин Кавалье не понимал, для чего его старшему сыну становиться дипломированным бухгалтером, если у него уже есть собственный магазин, однако возражать не стал и принял подаренную ему часовую лавку обратно. Фредерик знал о том, что Кристиан давно уехал отсюда, а то бы за что не согласился бы жить в пансионе Бризонов. Шарль Госсен рассказывал, что бывший жених Мюриэль после года обучения поступил на работу в большой часовой магазин в Пале-Рояль и хочет набраться опыта, а потом, возможно, опять откроет собственное дело, но уже в столице. В Ла-Рошель он возвращаться не собирается.
Наконец Фредерик и мадам Бризон очутились на крошечной площадке перед дверью.

– Не забывайте пригибаться, дверь низкая, – предупредила хозяйка и загремела ключами.

Мимоходом он подумал – интересно, исчерпан ли уже список недостатков этого жилья, или за дверью его ожидают новые сюрпризы кроме клопов, тесноты и необходимости вешать пиджак на гвоздик вместо платяного шкафа? И тут же он замер на пороге, чувствуя, как сердце переполняется восторгом. Небольшое окно этой каморки выходило прямо на Ботанический сад. Он подбежал к окну, не замечая ничего ни справа, ни слева. Перед ним высились кроны вековых деревьев, но комната была выше них, и он видел аллеи лабиринта, а за ними – сады, полные редких растений, и расположенные еще дальше галереи Музея естественной истории... Вот на что он будет смотреть каждый день из своей комнаты! А то, что эта келья отшельника невелика – не беда, ведь ему теперь принадлежит весь этот необъятный город! Весь день он все равно будет на занятиях и в библиотеке, сюда придется только приходить ночевать. Зато по утрам и вечерам никто не отнимет у него этого зрелища. Воспарить над Парижем! Разве он мог о таком мечтать?

– Я беру эту комнату, мадам, – пролепетал он внезапно севшим голосом. Мадам Бризон издала все тот же трубный звук, означающий смешок. Ничего другого она и не ожидала.


Куда теперь? Чувствуя себя без багажа и пальто свежим и отдохнувшим, как будто он и не провел бессонную ночь на постоялом дворе в Мант-ла-Жоли и не набегался сегодня утром по Монпарнасу и Латинскому кварталу, Фредерик осмотрелся. Впереди шумели деревья Ботанического сада, а перед открытыми воротами он увидел старинный фонтан, где вода текла у позеленевших от времени змеек из раззявленных пастей. Он подошел и напился, а потом еще умыл лицо – после волнений сегодняшнего утра именно такое начало для настоящего знакомства с Парижем ему и требовалось.

Время шло к обеду. Фредерик почувствовал, что на самом деле проголодался, хотя еще полчаса назад, когда он приплелся еле живой на улицу Линне, сама мысль об еде  была ему противна. Теперь он с радостью выпил бы кофе и съел хотя бы бретонский блинчик с начинкой, это сытно и недорого. Дома их можно купить и на рынке, и в любой лавке, которую держат выходцы из Бретани. Чем же утоляют голод небогатые парижане? Повсюду виднелись яркие полосатые маркизы ресторанчиков, но все витрины показались Фредерику слишком нарядными, а написанные мелом на досках цены за «блюдо дня» были, по его мнению, неоправданно высоки. Он заглянул в два таких ресторанчика на улице Линне и на соседней улице Жюссье и так и не отважился сесть за стол. Насмешливые лица  официантов его смутили, он понял, что в их глазах выглядит деревенщиной. Фредерик зашел в булочную и купил большой ломоть белого хлеба, а потом в сырную лавку, где так и вздрогнул при виде сыра «суаньон де Шарант» – и как только он очутился здесь, этот привет с его далекой родины? Он купил немного этого сыра. На его «Благодарю, доброго вам дня, мсье» хозяин равнодушно бросил на прилавок сдачу и ничего не ответил. Очевидно, для того, чтобы тебя признали своим в Париже, иметь хороший костюм еще недостаточно.
Хлеб и сыр можно было съесть на какой-нибудь скамье или прямо на ходу, не рискуя вызвать насмешки подавальщиков в ресторанах над своими провинциальными манерами. Фредерик старался не думать о том, что сказала бы мать. А она сказала бы, что первый шаг к падению в пропасть греха он в Париже уже сделал – ведь всякому известно, что порядочные люди едят только за столом у себя дома или в ресторане, и никогда – на улице!

Он быстро шел по улицам Латинского квартала, откусывая от своего хлеба и сыра, пока не размокла бумага, в которую был завернут «суаньон де Шарант». Угрызения совести оттого, что он нарушает вбитые в него с раннего детства правила приличия, быстро забылись. Он любовался огромными домами, похожими на тот, в котором и сам сейчас жил, решетками скверов, тумбами с нарядными театральными афишами, вывесками лавок, омнибусами и экипажами, толпами людей на тротуарах. Сам воздух в Париже был другой – мягче и гуще, потому что в нем не было привычной морской свежести. Фредерик почему-то вспомнил один из рассказов Флерио де Бельвю об его молодости, прошедшей при «старом порядке». Старик тогда пустился в воспоминания о том, как он первый раз приехал в Париж семнадцатилетним юношей, в 1778 году, по пути из Женевы в Ла-Рошель, и благодаря тому, что его сестра была замужем за аристократом, близким ко двору, смог побывать в королевских резиденциях, даже видел очень близко Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Королевские особы, как и их придворные, показались ему любезными, простыми и приятными людьми. Это мнение расходилось с тем, что писали в своих книгах историки-республиканцы, но вспомнил Фредерик сейчас не об этом. Флерио рассказывал, что после Женевы он нашел воздух в Париже отвратительным и на целую неделю утратил аппетит. Забавно. Сам Фредерик не испытывал ничего подобного.  Ему были приятны и этот шум, и этот воздух, и эта непохожесть парижских улиц на улицы Ла-Рошели. Возможно, к вечеру он почувствует и одиночество, и тоску по дому, но пока ему нравилось здесь все – кроме собственной робости.
 
На улице Эколь, где Фредерик сегодня уже был, он замедлил шаги. Впереди показалась ограда Коллеж де Франс. Вот куда ему нужно обязательно. Он нерешительно заглянул в ворота, никто его не одернул и не остановил, и он уже увереннее прошел через двор и вступил в вестибюль. Лекции шли с десяти утра, самое интересное начиналось после обеда – видимо, как раз для того, чтобы сюда могли успеть после своих занятий студенты из других учебных заведений. Жюль Мишле читает послезавтра, а сегодня, например, можно послушать лекцию Виктора Шаля по немецкой литературе, если будет такое желание. Но, скорее всего, сегодня он никуда не пойдет, а лучше попробует еще немного вжиться в Париж.

Фредерик прошел по улице Сен-Жак вдоль здания Сорбонны, как уже это делал сегодня утром, поднялся к Пантеону, подошел к готической церкви Сент-Этьен-дю-Мон, чтобы ее получше рассмотреть, и, сделав круг, спустился к Эколь – пора было возвращаться в пансион. На одной небольшой улице ему бросилась в глаза собственная фамилия, белые буквы на синем эмалевом фоне. Одно из кафе на улице Декарта называлось «Ла Метод», намекая на самый известный труд великого философа – «Рассуждение о методе». Фредерик наконец решил победить свою застенчивость, зашел туда и спросил кофе. Крошечная чашка стоила гораздо дороже, чем большая – в ла-рошельском кафе «Паскаль». Фредерик мысленно велел себе прекратить сравнивать. Придется привыкнуть и к парижскому кофе, и к парижским ценам, и к тому, что с фамилией Декарт в Латинском квартале не избежать шуточек и переглядываний. Но теперь он уже не возьмет себе фамилию Картен, теперь уж точно нет!

Еще четверть часа – и он снова был в пансионе на улице Линне. Мадам Бризон вручила ему ключ, отдала вещи и сказала, что до девяти часов он совершенно свободен.

В свою комнату он поднимался с некоторым страхом. А вдруг, пока он гулял по Латинскому кварталу, чудо исчезло, и он сейчас увидит тесную, душную и унылую каморку, похожую на тюремную камеру, способную медленно свести с ума? Но ключ два раза повернулся, дверь открылась, и молодой человек опять застыл на пороге, потрясенный видом далекой перспективы Ботанического сада и дымки, за которой расстилался огромный и прекрасный город. Только потом Фредерик посмотрел вокруг себя, и новое жилище вернуло его из грез в действительность.

Это действительно была небольшая квадратная комнатка, низкая и тесная, с раскладной кроватью, на которой лежали тонкий матрас и тяжелое, немного сырое, но чистое одеяло, пахнущее жавелевой водой. Кровать стояла у темной стены под скатом крыши. У противоположной стены Фредерик обнаружил письменный стол, такой ветхий, будто попал сюда прямиком из лавки старьевщика, стул с вытертой обивкой и небольшой комод с тазом и кувшином для умывания. Мадам Бризон предупредила, что воду прислуга носит только до пятого этажа, придется по утрам спускаться туда с кувшином и набирать ее самостоятельно. В комнате уже было темновато, хотя день совсем недавно перевалил за середину. Фредерик сел за стол и задумался. Над столом висела вышивка с библейской цитатой: «Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться?» Он счел добрым предзнаменованием, что в комнате его встретил стих из того псалма, который он особенно любил. Именно в этих словах он сейчас особенно нуждался, готовый если не испугаться наступивших перемен в своей жизни, то, во всяком случае, поддаться печали.

Это жилье, недорогое, чистое и, наверное, очень приличное по сравнению с другими пансионами Латинского квартала, для него нашел граф де Сен-Жерве. Отказываться было неловко, граф и так оказал ему огромную помощь со стипендией от реформатской церкви Франции. Молодой человек решил, что поживет здесь какое-то время, достаточное, чтобы осмотреться в Париже, а там, может, и сменит этот пансион на другой, более удобный, где не нужно будет приходить домой к девяти, чтобы под руководством викария Бризона организованно читать Библию.

Пора было уже распаковать вещи. Фредерик заглянул в комод, убедился, что там нет пыли и мусора, и разложил по ящикам белье и сорочки, а пальто, пиджак и шляпу повесил на крючок. Достал бритвенные принадлежности, гребень и маленькое зеркало. Мать дала ему с собой спиртовку и заставила взять немного посуды, уверяя, что все это ему пригодится, и Фредерик понял, как она была права: ни стакана, ни чашки, ни тарелки в комнате не было. Он вытащил из саквояжа свои книги, рукописи, чернильницу, перья и запас свечей. Из учебника греческого языка вынул бережно вложенный туда лист бумаги, на котором мадам Госсен в предпоследний вечер перед его отъездом, когда он зашел попрощаться, сделала карандашный рисунок гавани и двух башен Ла-Рошели, чтобы он не забывал родину и друзей. Фредерик отогнул лацкан пиджака, вытащил английскую булавку и, за неимением лучшего, приколол ею рисунок к обоям рядом со стихом из псалма. 

Усталость и голод наконец дали о себе знать. Фредерик подумал, что он, видимо, устроен, куда примитивнее, чем господин де Бельвю: Париж не отбил у него ни аппетита, ни желания дышать полной грудью. В семь часов надо будет выйти на поиски ресторана попроще, чтобы успеть вернуться на «библейский час». Он прилег на свою неудобную кровать и закрыл глаза. Не хотелось думать о том, что еще три дня назад он был в это время в Ла-Рошели с родными и друзьями. В эту минуту он бы отдал весь этот прекрасный вид из окна, и эту комнату всего за двенадцать франков, и даже университет, в который он так стремился, за возможность услышать, как ворчит его мать и галдят на лестнице, торопясь к ужину, младшие брат и сестра. Раньше он думал, что его не пугает одиночество, более того, мечтал о нем. Неужели он это воображал только потому, что по-настоящему одиноким никогда еще не был?

Мысль о недорогом ресторане заставила его подумать о том, что надо составить бюджет. Он тут же вскочил с кровати и склонился над столом, такая работа его всегда успокаивала. У него была стипендия, целых сто франков в месяц, и это было очень кстати, потому что практически все деньги, которыми он располагал, ушли в уплату его учебы в университете и освобождения от военной службы. Пока он снял со счета только сумму за первый семестр, но все, что там оставалось, было уже подсчитано и распределено до сантима. Была у него и сумма, отложенная на непредвиденный случай, те деньги, которые он заработал уроками и службой у графа, но Фредерик решил, что будет брать оттуда самое большее двадцать франков в месяц. Да, пока все для него складывалось удачно, ведь если бы не эта стипендия, ему пришлось бы сразу же искать заработок, чтобы содержать себя в Париже. Мать ему из дома помощи не пришлет, ей нечего присылать. Сразу же искать работу было бы неразумно, потому что он еще не знает, легко или тяжело ему придется в университете. Он на «отлично» сдал экзамены и получил степень бакалавра, но здесь – не дома, где он был «тот самый Декарт». Здесь ему предстоит соперничать с выпускниками парижских лицеев, которые вскормлены греческим и латынью вместо материнского молока, и с другими такими же, как он, честолюбивыми провинциалами...

Фредерик выписал на листке бумаги свои будущие статьи расходов. Комната, даже с уборкой, обойдется не очень дорого. Но надо на что-то питаться, отдавать одежду в стирку и в починку, ходить в баню, стричь волосы у цирюльника хотя бы раз в месяц, пользоваться библиотекой и покупать книги, выписывать хотя бы одну газету – пусть это будет «Конститюсьонель». Покупать свечи, мыло, кофе, завести мельницу, потому что смолотый кофе стоит дороже. Хозяйка говорила о театрах – да, уходить с последнего действия обидно, но возможно, он изредка все-таки станет посещать концерты и спектакли, иначе что это за жизнь, совсем без радостей. Деньги также будут нужны, чтобы съездить на рождественские каникулы в Ла-Рошель.

Пока ему не хотелось думать о странных порядках в этом пансионе и том, как долго он здесь пробудет. Комната была недорогая, и пока это было все, что ему хотелось знать.

Его размышления прервал стук в дверь. Фредерик вскочил с кровати, испытывая почему-то стыд, как будто его сейчас могла видеть мать и осудить за грех праздности. Он решил, что это зачем-то пришла хозяйка, но на пороге стоял молодой человек в пиджаке цвета разваренного гороха, невысокий блондин с мягким овалом лица и бакенбардами, в круглых очках.

– Вы простите непрошенное вторжение? – приветливо заговорил он. – Я живу прямо под вами. Услышал шаги наверху и понял, что вселился новый жилец. Если вы не против, давайте познакомимся по-соседски. Шассен, – протянул он руку.

– Декарт.

Брови соседа поползли вверх.

– Повезло же вам с фамилией, приятель! Ну-ну, не смущайтесь. Первый день в Париже?

– Да.

– Куда поступили?

– Факультет словесности.

– Понятно. А я в этом году надеюсь закончить факультет правоведения. Я собираюсь на прогулку и могу, если хотите, взять вас с собой. Покажу полезные и недорогие места этого квартала, ведь судя по тому, что вы здесь, в деньгах вы не купаетесь. Потом можем вместе поужинать и вернуться. Распорядки этого дома вам известны? Вот и отлично. Я устал ужинать один, а компания остальных пансионеров мне по определенным причинам не подходит. Нет-нет, не пугайтесь, вам я навязываться не стану. Считайте это все проявлением доброго соседства без обязательств с вашей стороны, всяких там facio ut des, facio ut facias* и так далее.

– Я к вашим услугам, мсье, – ответил Фредерик.

– И вот вам первый совет бывалого парижанина – бросьте эту провинциальную церемонность, если хотите скорее сойти за своего. Здесь все обращаются друг к другу по фамилии. Трудно будет с непривычки, но по-другому не выйдет.

Фредерик быстро надел пиджак и шляпу и вышел за своим новым товарищем. Шассен повел его не в сторону улиц Эколь и Сен-Жак, и не к Ботаническому саду (фыркнув: «Нет там ничего интересного!»), а на узкую, извилистую и шумную улицу Муфтар. Они прошли ее всю, от холма Сен-Женевьев с церковью Сент-Этьен-дю-Мон, которой сегодня Фредерик уже любовался, до церкви Сен-Медар, и посмотрели на дом, где жил философ Паскаль, мимо лавок старьевщиков, винных лавок и дешевых грязноватых ресторанов. Потом по короткой улице Паскаля вышли на бульвар Пор-Рояль и пошли по нему до пересечения с бульваром Сен-Мишель – «Бульмишем», как говорил Шассен. За прогулкой и разговорами два часа пролетели незаметно. Но Шассен не забывал, во сколько они должны были вернуться, и едва пробило семь, они уже стояли возле маленького ресторана под названием «Симпозиум». 

Фредерик заметил, что в этом ресторане знали его нового приятеля, и официантка была с ним любезна. Оказалось, что спросить карту блюд и вин в Париже не сложнее, чем в Ла-Рошели, а цены в этом заведении оказались не настолько высоки, как в кафе «Ла Метод». Сегодняшний кофе уже грозил пробить брешь в его бюджете, и Фредерик понял, что после ужина придется пересмотреть слишком оптимистичные цифры будущих расходов. Но здесь все было почти как в Ла-Рошели. Правда, тарелки были фаянсовые, а порции совсем небольшие, зато хлеба к ним принесли достаточно. Фредерик сегодня очень много ходил и чувствовал волчий аппетит, однако решил, что если будет тщательно пережевывать каждый кусок, то, пожалуй, еды ему хватит.

– Возьмем по стакану вина? – спросил Шассен.

– Но ведь библейский час... викарий Бризон... – замялся Фредерик.

– Сразу видно вчерашнего провинциала! Что вы дома пили за ужином?

– Обычно – воду.

– Ну так знайте, что здесь все запивают свой ужин вином. Можете его разбавить, если боитесь, что оно с непривычки ударит в голову.

Фредерик разбавлять не стал. Сосед первый раз посмотрел на него с одобрением.
За ужином они продолжили начатую беседу. Точнее, Шассен больше рассказывал, а Фредерик слушал. Он узнал, что Бризоны – не хозяева, а только управляющие, два этажа дома на улице Линне выкупила американская пресвитерианская церковь, и этот пансион является ее миссией, учрежденной для того, чтобы предоставлять сносные условия для учебы студентам кальвинистских вероисповеданий, пресвитерианцам и реформатам, и оберегать их нравственность. Строгий устав пансиона придумали не Бризоны, а учредители в Америке, но викарий согласен с каждым пунктом и за его выполнением рьяно следит. Почти все пансионеры – студенты-американцы или шотландцы. Французов мало. «Собственно, на сегодняшний день нас тут только двое: вы и я, – сказал Шассен, – но это ненадолго. Через пару месяцев соотечественников прибавится».

– Достопочтенные Бризоны, – продолжал Шассен, – получают жалованье от миссии и не платят за свою квартиру, ту, где приемная. Остальные квартиры в нижних этажах снимают самые обычные люди, на них режим пансиона не распространяется, и они приходят и уходят когда хотят, открывая дверь своими ключами. Кое-кто пытается идти на хитрость и договаривается с этими жильцами, чтобы за деньги сделать себе дубликат ключа от передней и спокойно уходить из пансиона после библейского часа, но скоро понимают, что мимо мадам Бризон незаметно не прошмыгнешь: у нее слух как у кошки, и она как-то отличает шаги пансионеров от шагов обычных квартиросъемщиков.

Они помолчали, обдумывая каждый свои причины, почему они согласились со всем этим мириться.

– Одного у мадам Бризон не отнимешь, – сказал Шассен, отвечая на незаданный вопрос Фредерика. – Она очень любит чистоту и без конца все моет и трет. Если бы вы побывали в других дешевых пансионах, то заметили бы, что контраст – разительный.

– А что собой представляет викарий Бризон?

– Да ничего особенного. Старый ханжа и неудачник. Увидите сами.

Затем сосед рассказал, что борьбу за нравственность своих жильцов Бризоны, конечно же, проигрывают, и мало кто здесь удерживается дольше года. Как правило, освоившись и найдя источник заработка, студенты находят себе подруг и селятся с ними вместе, или находят комнату пусть дороже, зато такую, куда можно ввалиться неважно когда и неважно с кем. Однако пансион не пустует. Желающие на свободные комнаты находятся быстро, и хозяева еще выбирают, кого впустить, а кому отказать.

– Мы тут живем практически за счет благотворителей, – объяснил Шассен. – Сколько старуха Бризон взяла с вас за комнату? Двенадцать? Моя стоит двадцать пять, но она почти в два раза больше вашей. Неделю назад я ходил по объявлению на улицу Суфло, и там с меня за коробку окнами во двор-колодец запросили все сорок. С крысами, с грязной лестницей и запахом кухонного чада. Поэтому я остался здесь, где чисто и спокойно, – пусть даже мне придется еще год мириться с причудами викария.

– А вы здесь давно? – спросил Фредерик.

– Пятый год, – ответил Шассен. – Защищу диссертацию – и наконец уеду к себе в Ним, стану адвокатом, заживу своим домом, присмотрю подходящую невесту и женюсь. Жизнью школяра я уже сыт по горло.

О себе он рассказывал мало, но все же Фредерик узнал, что Луи-Жиль Шассен был сыном кадрового военного, его отец – полковник и когда-то командовал нимским гарнизоном. Занятие отца никогда не привлекало сына, грубые манеры Шассена-старшего с детства сформировали у Луи-Жиля стойкую неприязнь к армии и военной карьере. Пришлось выдержать немало столкновений, чтобы отец отпустил его учиться в Париж. Из дома Шассен каждый месяц получал немного денег и зарабатывал на остальные свои расходы тем, что три дня в неделю работал судебным писарем во Дворце правосудия.

– И вы не хотите здесь остаться? – удивился Фредерик. Пока они гуляли по улице Муфтар и по бульварам, Шассен выглядел довольным своей парижской жизнью.
– Дни считаю до возвращения.

Понимая, что слишком открылся перед новым знакомым, Шассен поспешил сгладить эту откровенность иронией.

– Сами посудите, ну что мне здесь делать? Я человек тихий и скромный, типичный провинциальный адвокат, каким и собираюсь стать. Разврат и кутежи никогда меня очень уж сильно не прельщали. Карьеры мне в Париже не сделать – для этого нужны деньги и связи, а не только образование. Если прозябать в безвестности, так лучше дома, там ты хотя бы начнешь не с чистого листа.

Привязанность Шассена к дому была понятна Фредерику, и он кивнул.

– Ну, а вы-то, Декарт, на что рассчитываете со своим факультетом словесности? Будете потом начинять головы школьников греческим и латынью у себя в Ла-Рошели?

– Надеюсь, что нет, – ответил Фредерик. – Больше всего меня интересует история.

– Что, хотите стать ученым? – в голосе Шассена трудно было не заметить насмешки. – Может быть, даже думаете остаться в университете и получить кафедру?

– Я попытаюсь.

– O fallacem hominum spem**! – заметил на это Шассен.

– Tempus consilium dabet***, – возразил Фредерик.

– Ну-ну.

Ужин заканчивали в молчании. Потом Шассен спросил:

– У вас осталась дома невеста или подруга?

– Нет.

– Тем лучше. И не вздумайте никому давать обещаний. Если вы нацелены на карьеру, не надейтесь, что вам удастся тут преуспеть с провинциальной женушкой. Карьеры в Париже испокон веков делаются через женщин. Вы воспитаны, недурны собой и, кажется, неглупы. Вам надо только завести знакомства и начать выходить в свет, хотя бы на правах чьего-нибудь провинциального кузена. Вполне можете рассчитывать на покровительство какой-нибудь влиятельной парижанки, а потом, если будете достаточно ловким, найдете себе и подходящую брачную партию.

– Благодарю покорно, – вспыхнул Фредерик, – я как-нибудь сам.

– А если ничего не выйдет?

– Значит, вернусь в Ла-Рошель и стану учителем.

– Вы просто очаровательны в своей наивности, мой друг. Между прочим, здешние девушки обратили на вас внимание. Видите, то и дело поглядывают, но заговорить пока стесняются. Придете на днях обедать один – непременно завяжете приятное знакомство.

Фредерик от неожиданности тряхнул головой, и его взгляд встретился со взглядом свеженькой, миловидной голубоглазой шатенки, сидевшей за кассой. Девушка улыбнулась.

– Видите? Это Виржини, старшая дочка хозяина ресторана. Есть еще младшая, Луиза. Сегодня ее что-то не видно, должно быть, помогает на кухне. Обе очаровательны и не слывут недотрогами. 

Чтобы не отвечать на эту реплику, Фредерик посмотрел на часы.

– Нам уже пора возвращаться. Давайте попросим счет.

– Вы правы. Виржини! Виржини!

Фредерик был готов провалиться сквозь землю, понимая, что теперь знакомства точно не избежать. А Виржини уже спешила к ним, лавируя между столиками. В ушах у нее танцевали длинные блестящие сережки.

– Приятный вечер, господин Шассен, не правда ли? Два ужина, хлебная корзинка, вино... За все четыре франка. Вы не представите мне вашего друга? Что, в монастыре викария Бризона нынче пополнение?

Под ее насмешливым взглядом Фредерик совсем растерялся. Шассен пришел на выручку.

– Это господин Декарт с факультета словесности. Он первый день в Париже, будьте к нему снисходительны, Виржини.

– Тоже протестант? – она весело округлила глаза.

– Конечно, – опять ответил за Фредерика Шассен. – Вы же знаете, что других в наш монастырь не пускают.

– А! С вами флиртовать почти так же скучно, как со студентами католической семинарии! Будущие кюре хотя бы в выпивке себе не отказывают. А иногда, пока обеты еще не приняты, и в кое-чем другом.

– Не торопитесь, всему свое время. Мой друг освоится в Париже, и через какое-то время гугенотская чопорность с него слетит. Я тоже был таким четыре года назад, а теперь по мне разве скажешь?

– Скажешь, скажешь! – Виржини смеялась и покачивала сережками. – Заигрывать с девушками вы худо-бедно научились, но прожить четыре года в вашем заведении и не свихнуться может только настоящий протестант. Однако посмотрим, через сколько времени этого слишком серьезного молодого человека будет не узнать. Я ставлю на полгода. А вы как думаете?

Если бы Фредерик только мог, он бы предпочел сейчас лететь к ядру Земли, пробивая земную кору и мантию. Не в состоянии ответить ничего остроумного или даже хотя бы просто что-то сказать, чтобы его не сочли немым или умственно отсталым, он молча положил на стол два франка и тридцать сантимов, свою долю счета за ужин и чаевые, и направился к двери. Шассен его догнал уже на улице и примирительно взял под руку. Фредерик высвободился. Вид у него был сердитый.

 – Ну, не злитесь, – уговаривал его Шассен, – мы не собирались над вами смеяться. Просто вы и в самом деле выглядели слишком уж не от мира сего, грех было вас чуть-чуть не поддразнить.

– Ладно, забудем, – Фредерик и сам понимал, что дольше сердиться глупо.

– Не забывайте завет древних: primum vivere deinde philosophari****, – продолжал  его наставлять Шассен. – Даже если вы хотите стать ученым и прожить всю жизнь в одной из келий, виноват, квартир вокруг Сорбонны, на Эколь или на Сен-Жак, лучше уж испытать все, что положено, сейчас, в молодости, и на этом успокоиться. А то потратите свои лучшие годы на черствый хлеб науки, а потом, уже будучи vir venerabilis*****, вдруг пуститесь во все тяжкие, вызывая только насмешки и презрение у молодых... Ну хорошо, оставим этот легкомысленный предмет и сосредоточимся на том, что нас ожидает сегодня. Скажите мне, друг Декарт, какие у вас отношения с религией?

– Мой отец был пастором, и дед был пастором, и лучший друг нашей семьи, который был мне как второй отец, теперь тоже пастор, поэтому я никогда не задавался этим  вопросом, – ответил Фредерик. – Воскресная школа, конфирмация, церковные службы каждое воскресенье, раз в месяц – заседания Библейского общества Ла-Рошели. Видимо, мои отношения с религией можно назвать тесными.

– Иными словами, вы религиозны?

– Полагаю, что да.

– Полагаете? Любопытно, что вы скажете после сегодняшнего вечера. Я-то скорее скептик, но за четыре года многое научился держать при себе, – и Шассен неопределенно усмехнулся.


Поздно вечером, лежа на своей неудобной кровати, Фредерик смотрел на скат крыши над головой, заменяющий потолок, и вспоминал вечернее собрание в гостиной у Бризонов. Теперь он понял иронию в голосе Шассена, когда тот задавал Фредерику вопрос, религиозен ли он. Если эталоном религиозности было то, что он сегодня видел, ему, конечно, следовало перед всеми этими людьми признать себя неверующим.

От их разговоров о грехе и наказании, о происках врага рода человеческого и о безнадежной испорченности человеческой натуры ему до сих пор было не по себе. Его отец и господин Госсен, кажется, во всех своих проповедях, вместе взятых, не упоминали столько раз слово «сатана», сколько он услышал всего за вечер. К тому же Фредерик сумел опозориться в самом же начале, когда викарий Бризон его спросил: «Вы, новенький, скажите: чем нельзя заниматься во время чтения Священного писания?» Молодой человек замялся и ляпнул первое, что пришло в голову: «Э-э-э... Богохульствовать?» Лица у всех вытянулись, а Шассен едва заметно хихикнул. «Надеюсь, – холодно сказал викарий, – пребывание здесь пойдет вам на пользу, даже если и не спасет вашу душу. По крайней мере, хотя бы под этой крышей вы будете воздерживаться от привычки хулить Бога, которую, видимо, уже успели приобрести. Как и многие, я уверен, другие пороки вашего возраста».
 
Викарий требовал, чтобы студенты на библейский час приходили с собственными Библиями, хотел удостовериться, что это добротные солидные Библии, страницы которых благочестиво листали в кругу семьи, а не новые Библии в дешевых бумажных переплетах из букинистических лавок, изданные для христианских миссий, но по каким-то причинам не доехавшие до Африки. Библию, которую привез Фредерик, он оглядел очень внимательно, даже понюхал, как будто ожидал уловить запах серы.
 
После окончания библейского часа студенты покинули гостиную Бризонов и толпой поднялись по лестнице к себе наверх, но никто, кроме Шассена, не сказал Фредерику ни слова и не пожелал доброго вечера. Он не был этим расстроен: другие пансионеры произвели на него гнетущее впечатление, и он понял, почему Шассен не хотел ужинать в их обществе. Особенно напугали его американские студенты, которых здесь было большинство: черные глухие сюртуки, суровые лица, а на этих лицах – вера, лишенная сомнений, вера в полицейского Бога, который только и ждет от людей какого-нибудь промаха, чтобы тут же выписать им штраф или засадить в тюрьму. Все они были воспитанниками одного и того же колледжа в Висконсине, и все учились на медицинском факультете, так что держались они тоже вместе и особняком от других студентов. Джон Салливан из Шотландии выглядел чуть-чуть приветливее, чем его единоверцы из Соединенных Штатов, а голландец Питер Фурман во время чтений явно витал мыслями в каких-то иных облаках, но трудно было представить с ними обычный добрососедский разговор, такой же, как с Шассеном.  Фредерик был немного удивлен своей реакцией на иностранных студентов, он-то считал себя чуждым предрассудков: сам по крови немец больше чем наполовину, он чувствовал себя как дома и в Германии, и во Франции. Оказывается, дело обстояло сложнее, чем он думал.

К тому же после этого вечера Фредерик понял, что его шансы занять комнату получше, и так невысокие, упали до нуля. Хорошо еще, если его не выгонят и из мансарды. Его отец, пастор Жан-Мишель Декарт, больше натуралист, чем священник, верил в «теорию первого толчка» и полагал, хоть и не заявлял этого публично, что Бог – это случай, создавший нашу Вселенную. У Фредерика благодаря матери были более ортодоксальные взгляды, но, как сегодня оказалось, от отцовского вольтерьянства он ушел совсем недалеко.

В попытках переключить мысли на что-то более приятное он вспомнил хорошенькое личико Виржини из кафе «Симпозиум». Несмотря на сегодняшнюю глупую сцену с его участием, он не держал обиды на нее и Шассена. Скорее всего, он захотел бы снова увидеть Виржини, и в ближайший день пошел бы опять в «Симпозиум», чтобы исправить впечатление о себе как о напыщенном и робком провинциале, не умеющем смеяться и флиртовать с красивыми девушками. Да, возможно, он так бы и поступил. Если бы не Элиза Шендельс.


После того, как их недолгий и странный роман – это и романом даже нельзя было назвать – закончился и Элиза вышла замуж за судовладельца Жака Тавернье, внука покойного префекта Нижней Шаранты Жана-Луи Адмиро, Фредерик думал, что вот-вот начнет ее забывать. Но смерть Мюриэль и отца, его собственная болезнь и то, что Элиза не побоялась тогда приехать из Рошфора, сбежала от надзора мужа и тетушки, поднялась тайком в его комнату, присела на краешек его постели и поцеловала его в губы с так хорошо ему памятной горячей нежностью, – все это опять растревожило его чувства. Он не мог ошибаться, он не бредил, это действительно было. Фредерик понял, что от этой болезни вряд ли когда-нибудь вылечится до конца.

Алонсо Диас, единственный человек, который знал об Элизе, убеждал Фредерика, что ему нужно завести подружку и, как он выразился, «покончить с этим». «Глупее не придумаешь – соблюдать целомудрие, если ты не собираешься в монахи», – смеялся он над щепетильностью лучшего друга. Понимая, что в своем кругу Фредерик не найдет девушку или женщину, согласную зайти так далеко, на которой потом не нужно будет жениться, Алонсо решил ему помочь. Сначала он познакомил Фредерика со скромной и застенчивой молодой вдовой, портовой работницей, кузиной его собственной подруги, а когда из этого ничего не вышло, устроил ему свидание с дамой совсем другого склада – соломенной вдовушкой нестрогих правил, муж которой, как сплетничали в квартале, не выдержал груза рогов, которыми она его увешала, и завербовался на строительство канала между Ньором и Пуатье.

Фредерик оба раза приходил на свидания скрепя сердце, заранее не ожидая от них ничего хорошего. С первой кандидаткой, мадам Грендель, он выпил чашку кофе, выслушал ее рассказ о бедности, в которой она очутилась после того, как ее мужа-рыбака убили в пьяной драке в квартале Старого порта, и, испытывая больше смущения, чем сострадания (он сразу вспомнил, конечно, о Мюриэль и о Дидье Пешю), простился с ней в ту самую минуту, как она потянулась занавешивать окно и разматывать свою шаль. Вторая, Леони Шанфлу, худенькая, подвижная, как воробей, и очень жизнерадостная, сначала ему даже понравилась. Он сумел взять с ней верный тон и почувствовал себя легко в ее обществе, настолько легко, что даже подразумевающееся продолжение знакомства его больше не пугало. Но в тот момент, когда он уже был готов обнять и поцеловать мадам Шанфлу, в ее дверь забарабанила соседка с какой-то просьбой, и пяти минут, на которые женщина отвлеклась, Фредерику оказалось достаточно для отрезвления. Стараясь не смотреть на Леони, он схватил свою шляпу, пробормотал неловкие извинения и убежал, чтобы больше не возвращаться.

Нет, конечно, Фредерик не собирался в монахи. Но кто же был виноват в том, что стоило ему вспомнить об Элизе, – и все эти несостоявшиеся любовные приключения начинали казаться ему грязными. Он имел в виду, конечно, только свои мысли и свое поведение, а не этих бедных женщин из портового квартала. Завести любовницу заведомо ниже себя по статусу, использовать женщину не то чтобы без любви, но даже без страсти, – это было недостойно, гнусно, и Фредерик был уверен, что тоже самое ему сказали бы и отец, и Шарль Госсен, и Луи-Бенжамен Флерио.

Дело было еще и в том, что он знал о жизни Элизы почти все. Мать ему рассказала, что она несчастлива с мужем, и что после рождения в декабре прошлого года сына Филиппа-Александра (интересно, кто это в семействе Адмиро был поклонником македонских царей?) отношения супругов Тавернье совсем разладились. С июня 1850-го Элиза не приезжала в Ла-Рошель и посылала своей тетке Амели только поздравления с Рождеством и Пасхой, но Амели регулярно получала письма от Рудольфа и Хелены Шендельсов и порой зачитывала их Фредерику. Он подозревал, что и мать сообщает старшим Шендельсам новости о нем самом, а те пунктуально передают их Элизе: Амели, как добросовестный телеграф, то и дело возвращала Фредерику события его собственной жизни, пропущенные через несколько уст и ушей. К примеру, прошлой осенью он сказал матери, что парижское «Ревю де дё монд» приняло и в декабре опубликует его новую статью о судьбе ла-рошельского протестанта Мишеля Сеньетта. Более того, материал так понравился редакции, что, вопреки правилам «Ревю» не платить начинающим за их статьи, Фредерик все-таки получил гонорар. Через несколько месяцев – тот номер «Ревю» уже давно успел выйти – мать получила письмо от Шендельсов и рассказала Фредерику о том, что родственникам очень понравилась его статья о Сеньеттах и Декартах. Но Фредерик помнил, что ни слова не говорил матери о том, что в статье упоминался и его предок Антуан Декарт. Он к тому же подозревал, что тете Хелене и дяде Рудольфу никакого дела нет до его исторических изысканий. Скорее всего, это Элиза прочитала его статью и написала о ней родителям, зная, что ее слова дойдут до автора. Конечно, он мог ошибаться, и Элизе с ее материнскими заботами и проблемами с мужем некогда было читать научные журналы. Скорее уж тетя Хелена от скуки могла перелистать по диагонали, что там написал этот мальчик, сын покойного пастора, который приходил к ним домой и развлекал их беседами в то время, когда они жили в Ла-Рошели на улице Мерсье. Да, вероятно, он заблуждался насчет Элизы. Но когда он о ней думал, ему достаточно было просто верить, что все именно так, как он думает.


...Он поворочался еще немного, встал, отпил из кувшина теплой, противной на вкус воды, посмотрел в окно на темный купол Ботанического сада, и, чтобы не застонать в эту самую секунду от приступа Heimatweh, от тоски по дому, – каким же все-таки пронзительным и сдавливающим сердце было это немецкое слово! – поскорее лег обратно и накрылся одеялом с головой. Завтра начнутся занятия. Завтра он увидит своих новых товарищей, своих профессоров, узнает, чему и как его будут учить в университете, с которым он еще недавно связывал столько надежд. Его мечта исполнилась. Что же дальше? Завтра он все узнает.


Продолжение главы 1: http://proza.ru/2020/05/02/1428
__________
* Делаю, чтобы ты дал, делаю, чтобы ты сделал (лат.)
** О обманчивая надежда человеческая! (лат.)
*** Время покажет (лат.)
**** Сначала жить, потом философствовать (лат.)
***** Благородный муж (лат.)


Рецензии