День Марты

День Марты

(фрагмент повести)



«В наступивший после сего день Аврам, по повелению Божию,
рассек пополам трёхлетних телицу, козу и овна, и положил одну часть против другой;
к ним присоединены были горлица и молодой голубь».
               
Книга Бытия, 15:9-10



Грязное платье ночи снято и брошено. Пяльца деревьев опутаны белыми колготами.

Утренняя дымка. Бомж-ноябрь уткнулся черным пахом в окно Марты и елозит,

домогается. На подоконнике – белокурая детская головка. Чудесным голосом она

распевает «Что тебе снится, крейсер «Аврора»». Из прелестных голубых глазок

катятся горькие слёзы. Каждое утро Марта отпиливает эту голову тупым чугунным

лобзиком, транслируя вопли и кровавые судороги в мировую сеть. Лучше всего за это

зрелище платят «амеры», «ватники» похуже, но чаще и с радостью, в патриотическом

угаре, «укропы» – совсем плохо, скупо, жиды проклятые... За ночь голова снова

прирастает к туловищу мальчика, помещённому в аккуратный, обитый бархатом гробик

на полу. Марту достало уже это счастье материнства. И эта работа достала.


«Отработай своё и сдохни!» – эти чёрно-сине-красные лозунги развешаны по всему

разбитому двору ветхого квартирного здания и скрывают дыры в стенах от снарядных

попаданий, покорёженные останки гипсовых лебедей, трубящих пионеров и ленинских

бюстов, драпируют общую разруху и отчаяние. Издевательские попытки министерства

пропаганды молодой республики подбодрить население.


 «Да уж. Другой работы нет. Только подыхать!» – вздохнула Марта.

Муж Марты отправился к Богу. Марта поджидает его с деньгами. Банкомат находится

на другом конце города, за простреливаемой территорией. Если вернётся – будет

запой. Ребёнок выпьет больше всех. И тогда станет горланить «По тундре, по

широкой дороге», «Вставай, страна огромная», «Союз нерушимый» и… «Ще не вмерла

Украина».

Скучно. Марта сняла головку с подоконника и, держа в ладони словно Гамлет череп

Йорика, погрузила в голубые глазёнки крохи сияющие лучи своих зелёных глаз:

– Где там наш папка? Жив ли!?

– На что мне, бл***, твой папка!? У меня шея болит! – прервав

        заунывную революционную балладу и прекратив лить слёзы, огрызнулся

        мальчик.

– Сейчас папка принесёт денежки, купим вискаря, выпьешь, и всё пройдёт,

        сынок.

– Ага, – угрюмо ответила голова. Скорей бы, с***, прошло. Больно очень!.. И
 
        зачем ты меня только родила!?

    Голова никогда не помнила, что было вчера, умирая каждое утро, как в первый раз. Оттого задавала одни те же вопросы.
 
      – Будто не знаешь!? А 25 тысяч, которые за твоё рождение старое

государство заплатило!? Кроватка твоя, вон, – Марта кивнула на детский гробик, –

 на них куплена. И не задавай глупых вопросов! У нерожавших женщин риск развития

 рака груди в 2 раза выше. Это для здоровья нужно. Каждая должна родить. Инстинкт!

      Вдруг вошло властное и жадное солнце. Поцеловало белоснежную щеку Марты.

 Погладило медные волосы. Легло на груди. Согрело их сквозь кружево пеньюара.

 Голова попыталась возразить, но услышала беспрекословное «Помолчи!» Марта

 переложила голову на поднос в центре овального стола. Направилась к высокому

 зеркалу. Мальчик видел обнажённую мать, раздетую ярким светом. Как идут вверх

 два стремительных потока ног. Как они расширяются, расходятся бёдрами и

стекаются в углубление. Как тёмное что-то и таинственное, словно водоросль,

 закручивается там, проглядывает в проёме. И как высоко поднимаются, набегают

 ягодицы, схлёстываются и успокаиваются, перетекают в плавную, величавую волну

 спины. И как венчает всё, покрывает и стелется червонная митра волос.

Мальчик смотрел. Даже боль утихла. Стало хорошо и чуть тревожно.
 
Мать положила ладонь на низ живота. Поглядела на распятие на стене. Прижала

 пальцы, не отрывая взгляда. Бёдра её вздрогнули и свелись. В аскетичное

 пространство понёсся страстный стон, а затем негромко и всё уверенней бесстыдный напев:
 
– «Like a virgin – ooh,ooh – like a vi-i-i-rgin», – Марта самозабвенно танцевала,

 широко разводя ноги, оглаживая ягодицы и груди. – Я как Мадонна или Исида. А ты…

 – мой умирающий и воскресающий Осирис… Где же наш чёртов папка!?..

Голова приревновала и вернула внимание Марты:

      – Родила – ну и ладно! Но вот скажи, зачем ты мне голову отрезала?

      – Затем, чтобы у кого-то голова на плечах держалась всегда. Ты плачешь,

чтобы некоторые не плакали никогда. Или ты хочешь, чтобы всем было плохо?

      – Да мне п***й, на всех кроме себя!
 
      – Вот и нам п***й, сынок. На этом мир стоит вот уже тысячи лет. Ты самый

 слабый и беззащитный. Поэтому в очередь на жертву ты – первый. Так и у гадов

ползучих, и у рыбок летучих, и у козлов бородатых, и у нас – двуногих. Это не

значит, что мы тебя не любим. Очень любим! Не меньше, чем Авраам своего сына

 Исаака.

      –  Нет! Пусть всем будет плохо! – заупрямился ребёнок.

      – Нет, так не будет. Всегда кому-то хорошо. Всегда кому-то плохо. Сильным

хорошо. Слабым плохо. Иначе, в чём выгода быть сильным!?.. Все были бы слабаками.

 Ведь это нелегко – быть сильным. Ты слабый, поэтому тебе плохо. И… я тоже, если

хочешь знать, мучаюсь!
 
      – Ты-то от чего мучаешься? Е****ся, бухаешь, да меня калечишь – всё твоё

горе.

      – Я мучаюсь от того, что хочу беременеть ещё и рожать. Но не хочу убивать

 своих детей.

      – Так зачем же ты меня убиваешь!?

      – За это хорошо платят, – Марта легкомысленно пожала плечами. – Ты родился

ради денег, ты умираешь из-за них же. 

      – Не понимаю, кто платит? За что тут платить?

      – Исчадия.

      – Кто!?

      – Слишком многое надо объяснять, чтоб ты это понял.

Голова плаксиво поджала губы, снова ручьями хлынули слёзы, и она душераздирающе

затянула:



Ще не вмерла України, ні слава, ні воля,

Ще нам, браття українці, усміхнеться доля.

Згинуть наші вороженьки, як роса на сонці,

Запануєм і ми, браття, у своїй сторонці.


Душу й тіло ми положим за нашу свободу,

І покажем, що ми, браття, козацького роду.



   Марта ненавидела эту похоронную песню с детства. Отец её, заклятый

«западэнец», после лагерных забоев Воркуты рубивший уголь в донбасской шахте, но

уже за длинный рубль и без лишних вопросов, всегда исполнял этот гимн свободы,

когда приходил домой пьяный и злой. Он нещадно лупцевал русачку-мать,

приговаривая с каждым сокрушительным ударом «Ще не вмерла?», «Ще не вмерла?»,

именно с такой вопросительной интонацией, заглядывая в лицо, пока та ещё

шевелилась. Когда же мать теряла сознание или притворялась, довольно изрекал: «О,

тепер бачу, – насправді, не вмерла! Згинуть наші вороженьки!» Радостно ржал и

заваливался спать. Одну половину жизни он провёл в лесном схроне, другую – в

рудниках, каторжных и вольных, и достиг удивительного мастерства в деле «забоя».

Отец получил общественное признание и превратился в местную легенду - «Знатного

забойщика». Так что Марта тоже была дочерью Бога. Но подземного.



– Хорошо, хорошо! Только не скули! Не ной! Расскажу! Всё равно забудешь завтра.

Голова поуютней расположилась на своём подносе – прилегла на щёку и прикрыла веки 

– и приготовилась слушать страшную сказку. А Марта забралась на стол – заалели

рубины ногтей на стопах – обхватила руками колени и положила на них подбородок.

Полусвет и флёр бытовых зарисовок старых голландцев наполнил комнату. Марта

неспешно завела своим хрипловатым, но мягким голосом:


– Каждое существо рождается и, в своё время, умирает. Вот ты родился и … очень

быстро умер. Но вечером твоя голова снова соединится с телом. Ты воскреснешь. И

опять умрёшь. Я снова отрежу тебе голову.

– Как опять! Зачем!?

– Не перебивай! Дослушай до конца!...










25.01.16 

г. КИЕВ


Рецензии