По эту сторону молчания. 32. Иди же! Помоги!

Оконников был уверен, что этим утром Фаина Ивановна начнет ходить, но когда он вошел к ней, то понял, что его усилия по ее выздоровлению (здесь и уговоры и нервные срывы, которые обязательно заканчивались скандалом) были напрасными.

Она заявила, что ходить не будет. И таким тоном, так уверенно, как сообщают о важном решении, что, даже  не смысл, а сам факт, что именно так: очень сухо, - он тут же примерил на себя, как будто это вынесли приговор в суде ему, и не вообще сказано, а так,  что он увидел в том угрозу себе, почему тут же, вскочив со стула, грубо выругался, и, кусая руку, выбежал прочь.

«Она меня обманула, - вертелось у него в голове, - Обманула! А я, дурак, думал…» Что он думал? Он не думал и опять ругался. Его не смущало, что его слышала Фаина Ивановна. Он забыл всякий стыд, и готов был на любые, самые низкие, поступки.

Затем он перешел из кухни в комнату с диваном, и все было бы хорошо, если б не Тамара Андреевна, которая позвала его.

-Иди же! Помоги! – крикнула она.

Она собралась провести Фаину Ивановну в туалет и уже держала ее за руку. Та пробовала идти. Это простое, с точки зрения здорового человека, действие стоило ей больших усилий: она не всегда понимала, какую ногу, куда надо поставить, или подтянуть, а когда у нее не получалось, начинала паниковать, висла на руке у Тамары Андреевны. Если учесть то обстоятельство, что она была крупнее ее, то в любой момент могла раздавить ее.

Оконников поспешил Тамаре Андреевне на помощь, но когда, Фаина Ивановна, в очередной раз, не справилась с ногой, вновь пришел в бешенство.

Он потащил ее на себя. Фаина Ивановна закричала от боли. Это только подлило масла в огонь: он вдруг завопил: «Ах ты! Назад! Давай ее, назад» - и оттолкнул от нее Тамару Андреевну. И опять же, она поворачивалась медленно, не так, как хотелось Оконникову. Он злился. Наконец, он дотащили ее до кровати, где она тут же завалилась на спину.

Он хотел поправить ее, но она захрипела: «ААААА!».

Потом, на второй день и много позже, тогда и после того, как все случилось: произошли события, которым только предстоит произойти, они-то и есть главные в этом повествовании, но пока непонятно, как к ним подступиться, с какой стороны подойти, возможно, все произойдет в уже следующей главе, и будет это, как снег на голову, неожиданно, может быть, не к месту (зачем, мол?) (А, может они не такие уже и важные? И наиглавнейшая – эта глава); так вот, он сильно раскаивался. Он раскаивался, но это дежурная фраза, и только указывает на то его состояние, которое беспокоило его, но может ли она в полной мере передать  ту силу отчаяния, которое охватила его; прежде всего, его  душу терзали муки сомнения, а правильно ли он делал, конечно, то, о чем позже – неправильно, мерзко, но другое: может, ничего и не надо было делать, то есть пусть идет, как идет, и тогда не будет того мерзкого, из-за чего он переживал, снять с себя ответственность, положиться, уж если не веруешь в бога, на случай. Как это просто! И как тяжело. А для него почти невозможно. Если теперь он видел два решения, и они были почти равнозначные, то тогда будут два других, то есть лечить, кормить и прочее и все оставить, как есть, то тогда отказавшись от первого, значило бы опустить руки и больше того – ждать, а, может, и желать ее смерти. И как это будет выглядеть? Ведь он…
      
Когда Тамара Андреевна понесла мимо его комнаты с диваном горшок, Оконников, видевший это в открытую дверь, вдруг выскочил в коридор, вырвал его у нее из рук и начал бить его об пол. Горшок разлетелся на куски.

Только после того, как он разбил горшок, внешне он, казалось, успокоился. Для себя он решил, что все, мол, все окончательно испорчено: он сделал то, что делать ни в коем случае не следовала, да что говорить, он, так сказать, сжег мосты, как говорится, теперь назад возврата нет, он уже не представлял себе, как войдет в спальню, где на кровати лежит Фаина Ивановна.

Он пошел на кухню, налил в стакан водки и выпил.

Последнее время, когда с ним случались приступы бешенства, Тамара Андреевна не сразу начинала учить его, читая мораль, так было и теперь: она молчала. Но сколько может молчать возмущенная женщина? Что ни говори, она жалела Фаину Ивановну и в ту минуту ненавидела Оконникова  (она б его удушила). Потом уже она говорила ему, что он - невоспитанный. Он соглашался с ней.


Рецензии