Срезал

      (Окончание цикла "Петрович и Соболюк")

      После выпуска из академии пути наши надолго разошлись, и до меня долетали только скудные обрывки информации о моём приятеле. Чаще всего – через нашего общего товарища Валеру Альбертова, который поддерживал с ним более тесные отношения. Иногда мы перезванивались, а иногда даже встречались на теннисных турнирах. Петрович, как и я, тоже увлёкся новым, в ту пору ставшим модным способом перекидывания мяча через сетку, теперь уже с помощью ракетки.
 
      Демобилизовался он уже вскоре после окончания академии, а перед этим со скандалом покинул ряды партии. Причём, сделал это задолго до поголовной деполитизации вооружённых сил, чем навлёк на себя гнев и негодование командования. А в дни противостояния Ельцина и его сторонников с мятежным парламентом даже примкнул к защитникам Белого дома.

      Можно было бы долго описывать его приключения, которые имели место в пору пребывания его в различных ипостасях, как военных, так и гражданских, а таковых было немало на его пути. Случались среди этих событий и забавные, как это нетрудно предположить, поскольку его незаурядная фигура и харизматичная личность притягивали вещи, не только и не столько обычные и рутинные, сколько неординарные и парадоксальные, нормальных людей обходящие стороной.
      
      Чего стоит хотя бы те из них, регулярно повторяющиеся в ходе его деловых визитов в различные города и веси, в результате которых Серега, его охранник и водитель, не раз выигрывал не одну бутылку, а то и целый ящик благородных напитков. Приезжая с ним в какой-нибудь город, он умудрялся разыскать там – откуда он только их откапывал – местного силача и вызвал его на поединок по армрестлингу со своим боссом.
      – Это тот, который в очках и при галстуке? – спрашивал снисходительно очередной бугай у Серёги, кивая на Петровича. – Почему бы и нет.
      Иногда среди них попадались и настоящие мастера по этому непритязательному, не требующему серьёзных бюджетных ассигнований на инфраструктуру виду единоборств, а потому широко распространённому в массах. Но, зная скрытую силу Петровича, Серёга смело ставил на него и никогда не проигрывал.

      Петрович привычно злился на своего проныру-водителя, видя, как у того глаза горят знакомым азартом: видать, опять отыскал кого-то. Но отказать ему не мог. Впрочем, он и сам был не прочь снова проверить свои силы. И каждый раз, одерживая верх над соперником, убеждался в их наличии и исправном состоянии.

      Но, пожалуй, наиболее выпукло характеризует пройденный Петровичем непростой путь воина, а позже и коммерсанта (сейчас он уже отошёл от дел и растит внуков в своём загородном доме), один случай, которым он поделился со мной и который мне не терпится поведать и вам. Произошёл он в больничной палате, где Петрович проходил какое-то обследование. Богатырское здоровье нашего приятеля к тому времени уже начинало пошаливать и требовало внимания.

      Компания в палате подобралась разношёрстная и на редкость общительная, даже с избытком – гомон здесь не стихал до самого позднего часа. Каждый мнил себя знатоком в той или иной предметной области человеческих знаний и жаждал чем-либо удивить соседа или, что ещё лучше, вразумить его, непутёвого. А как же – жизненный опыт то за плечами недюжинный: попробуй, утаи его и не поделись с «сокамерником», как они в шутку называли друг друга. Да и чем тут ещё заниматься в промежутках между клизмами и капельницами.

      Нельзя сказать, что Петрович по натуре человек нелюдимый или вовсе мизантроп. Но уж больно коробит его вся эта щедрая россыпь наукообразных рассуждений и авторитетность мнений, порой и вовсе граничащая с дилетантством. Да и тишины тоже хочется иногда. Поэтому в беседу он включается крайне редко, а временами, сдерживая себя от желания ввязаться в разгоревшийся из-за какой-то ерунды спор и положить ему конец, встаёт с койки и начинает отжиматься пола.

      – Вот ты на сердце при поступлении жаловался, – наставляет его К. – А сам пыхтишь тут на полу, надрываешься. А что тебе за прок от этого? Гляди, не переусердствуй.

      – Зарядка ещё никого инвалидом не сделала, – парирует Петрович, закончив отжимания. – А польза от этого прямая – от долгого лежания на койке мышцы атрофируются. В том числе и сердечная. И нельзя этого допускать.
      – Много ты знаешь про пользу-то. Врач, что ли?
      – Да нет, но отец в своё время был главным отоларингологом Военно-морского флота. Он мне много дельного и полезного сумел поведать. В том числе в плане физиологии и физической активности. Организм в любых обстоятельствах надо поддерживать в тонусе.
      – От других услышать – это одно дело. А пока на своей шкуре не проверишь, правды не сыщешь. Я вот по себе знаю: перенапрягся – жди беды. Так что лучше лишний раз поберечься.

       Сказал бы я ему – поберечься, сдерживает себя Петрович. По себе он знает! То-то бледный такой, и живот вон, наверное, уже давно обвис. Он садится на койку.

       Вскипел чайник. К. наливает в чашку кипяток, кладёт туда пакетик с заваркой и достаёт из тумбочки пачку сахара. Читает надпись на упаковке: «Русский сахар», рафинад. Качает головой.
– Эх, сейчас бы тростникового сахарку. Коричневого. Говорят, он полезнее. А то пичкают нас этим вот. – Он вытаскивает из пачки пару кубиков и размешивает их в чашке – А от него, я вам скажу, прямая дорога к диабету.

      Товарищи принимаются дружно обсуждать достоинства и недостатки разных сортов сахара. Солирует М.: его свояк работал когда-то на сахарном заводе, и М., наслышавшись от того разных баек, с видом знатока поясняет тонкости обработки сырца и сетует на технологическую отсталость отрасли.
      – А сейчас на большинстве заводов оборудование старое, всё разворовано, да и традиции утрачены, – завершает М. очередную тираду. – Потому у нас и сахар такой.
      Он тоже кладёт себе в стакан несколько белых кубиков и, размешав их, недовольно морщится.
     – Нет, не тот нынче продукт, не тот. – М. берёт ещё один кусок и добавляет его в стакан. – Одно слово – свекольный. Тростниковый – тот слаще и чище, хотя и коричневого цвета. Он даже в рафинированном виде остаётся таким же. Потому, что в нём солнца больше.

      Петрович не выдерживает.
      – Да не солнца в нём больше, а мелассы – чёрной патоки. Ею иногда даже специально пропитывают готовый рафинад, чтобы аромат ему придать. А рафинированный тростниковый сахар такой же белый, как и свекловичный, и ничуть он не слаще. Гранулы только крупнее, вот и кажется вкус насыщеннее. А по поводу пользы тростникового – это ещё как посмотреть. Ну да, гликемический индекс у него пониже, а вот то, что в нём гораздо больше кальция, микроэлементов и витаминов из группы В, это ещё ни о чем не говорит. Во всём нужна мера.

      – Это тебе тоже, наверное, отец рассказывал? – ухмыляется М.
      – Ну-ка дай сюда этот сахар. – Петрович протягивает руку К.

      Тот с недоумением передаёт ему пачку. Петрович вертит её в руках.
– Знаменский сахарный завод, Тамбовская область, – читает он. – Так вот, я вам скажу, что катионовые фильтры там регулярно меняются, да оборудование добротное – лет пять назад всю линию полностью обновили.

      – С чего это ты взял? – вскидывает брови М.
      - Когда я был генеральным директором компании «Русский сахар», этот завод в неё входил. И руководит им единственная женщина в отрасли, – Петрович называет её фамилию.

      В палате тут же становится тихо. Слышно только, как М. автоматически продолжает помешивать ложечкой в стакане: кубик уже давно растворился. Петрович берёт книгу и удовлетворённо погружается в чтение.

      Долго пребывать в тишине «сокамерникам» не под силу. Скучно. Из угла раздаётся голос Р.
– Мне тут жена яблок принесла, одному, боюсь, не справиться. Да и пропадут они. Угощайтесь, коллеги.

      Первым откликается на предложение М. Он выбирает из россыпи зелёных плодов, протянутых ему на большой тарелке, слегка подрумянившийся экземпляр, и, потерев его привычно о рукав, с хрустом вонзается в сочную мякоть.
– «Семеренко», – заявляет он авторитетно.   
– Нет, не похоже. – включается К. – «Семеренки» полностью зелёные, и у них есть белые подкожные пятна, – блещет он познаниями. – Это, скорее, «Кутузовец».

      Угасшая было дискуссия о сортах сахара вместе с нерастраченной энергией говорунов выплёскивается на яблоки. Как же – у каждого на даче растёт по нескольку фруктовых веток, и они все в этом предмете неплохо разбираются. Петрович с досадой косится на них. Опять отвлекают от книги, эти знатоки. Когда спор заходит о времени созревания и правилах хранения урожая для различных сортов, он не выдерживает.
– Можно полюбопытствовать? – он снимает очки, берёт яблоко и, слегка повертев его в руках, резюмирует: – «Гренни Смит».

      Он кладёт его обратно на тарелку.
      – Да ты попробуй, что откладываешь-то. Сладкие! – Р. делает огорчённый вид.
     – Спасибо, не хочется. Да и раньше февраля они свой полный аромат не успевают набрать. И не портятся вовсе, а хранятся отменно даже при комнатной температуре, желательно в темноте.
     – Ну, братец, ты и загнул – в феврале. Да и с чего ты взял, что это какая-то там «гренни»?
     – Когда я был генеральным директором яблоневых садов компании «Алма Продакшен», которые не так давно разбили в Краснодарском крае, – Петрович называет имя француза, её владельца, – мне приходилось принимать решение о выборе наиболее зимнестойкого сорта, подходящего для тамошнего климата. Так вот, в числе прочих я этот сорт тоже выбрал, и плоды его смог бы отличить даже наощупь. Кстати, Битлз записывались на пластмассе фирмы с этим вот самым лейблом. «Эппл» называется.
      В этот раз пауза затягивается на более длительный срок, нежели чем в предыдущий. К. включает телевизор, Р. углубляется в газету, М. берёт телефон и выходит с ним в коридор. Ну, слава богу, угомонились. Петрович, и снова надевает очки.

      Через полчаса Р. не выдерживает и нарушает тишину.
      – Это надо ж, как в жизни бывает! – Он тычет в газету. – Здесь, вот, пишут, что кардиостимулятор, оказывается, изобрели по ошибке. Делали регистратор биения сердца, но что-то там не так спаяли, и прибор стал выдавать импульсы. Они-то и повлияли на сердечный ритм.

      Р. мечтательно глядит в потолок. Сделав паузу, он продолжает.
      – Я в своё время тоже старался изобрести что-нибудь эдакое. Бывало, на работе придумывал разные штуки, делал рационализаторские предложения. И мне за это ещё и приплачивали.

      Петрович выходит из себя окончательно.
      – Была бы моя воля, я бы не только не приплачивал, а штрафовал бы таких рационализаторов.
      У Р. отвисает челюсть – кажется, на мгновенье он даже утрачивает дар речи.
      – Петрович, погоди! – искренне возмущается К, заступаясь за соседа. – А как же научный прогресс?
      – Прогрессом должны учёные заниматься, а не работники в цехах и даже не конструкторы. Разве что, некоторые, особо одарённые. Да где же их нынче сыщешь!
      – Ну, может, у вас там, в колхозах и учёные должны, а на производстве технически грамотный работник тоже может своё слово сказать, – теперь уже опомнился Р.
      – Когда я был начальником конструкторского бюро завода связи ВМФ, такие, как вы, с вашего позволения горе-рационализаторы, только и тормозили этот ваш прогресс.

      У всех, сидящих в комнате, от такого поворота событий слегка отвисают челюсти. Петрович продолжает невозмутимо.
      – На выходе эффективность от этих «рацух» – ноль целых ноль десятых, а работы целому коллективу на неделю. Из-за одной гайки конструкторам нужно всю документацию переделывать, нормоконтролю сверять её со стандартами, а бухгалтерии составлять экономическое обоснование. Гнал бы я таких изобретателей, один вред от них. Но никуда не денешься: начальство их поощряет, а те, чуть что, сразу повсюду вопят – дескать, зажимают инициативу на местах.

      Никто больше не находится, что сказать.   

      Ну и точку во всей этой забавной истории ставит спор о причинах аварии на Чернобыльской АЭС, завязавшийся в палате на следующее утро. Обсуждается несколько версий, одна краше и причудливее другой. Когда же речь заходит чуть ли не о диверсии, Петровича снова прорывает.
– Да всё дело в йодной яме и некомпетентности тамошних управленцев! Когда при расхолаживании станции они стали в неправильном темпе, без поэтапной задержки, поднимать стержни, чтобы по просьбе из Киева срочно повысить мощность выработки энергии, накопившийся йод, поглощающий нейтроны вместе с ксеноном, быстро выгорел, и реактор пошёл вразнос. И брошенные стержни помочь беде уже не смогли.
Все смотрят на Петровича в нерешительности, уже наученные предыдущим опытом, не зная при этом, требовать ли от него дополнительных разъяснений относительно такой осведомлённости или поостеречься в своём желании. Не унимается только К.
      – Только не говори, что тебе и с реакторами приходилось иметь дело.
      – Когда я служил на атомных подводных лодках в должности командира группы дистанционного управления главной энергетической установкой – а заканчивал я спецфакультет «Дзержинки» – мы не раз выводили реактор на заданную мощность и глушили его. Вам остальную физику процессов растолковывать?

      Оставшиеся в больнице дни Петрович спокойно дочитывал свою книгу в обстановке, полностью благоприятствующей этому занятию. Начинать новую околонаучную полемику никто больше не рисковал – кто знает, где ещё успел попробовать свои силы их загадочный, немного замкнутый «сокамерник».
Правда, Петрович сам как-то не удержался, когда увидел, с каким аппетитом М. за чаем хрустит ярко жёлтым печеньем и расхваливает его на все лады.

      – Я бы на твоём месте ел его поменьше – там сплошное пальмовое масло.
      – С чего это ты взял?
      – Да я по цвету определяю, да и по упаковке. Печенье-то пензенское – «Волга», если не ошибаюсь?
      – Ну да, кондитерская фабрика «Волга», город Пенза. – М. с оторопью посмотрел на Петровича. В его глазах светился немой вопрос – неужели?
      – Когда я был директором этой фабрики, – подтвердил его опасения Петрович и для пущей убедительности назвал её адрес, – я категорически запрещал использование пальмового масла для выпечки. Но с моим уходом главный технолог,       этот пройдоха, – Петрович, стиснув зубы, назвал его фамилию, – опять, вижу, взялся за своё.
      Это признание добило всех окончательно.

      Покидая через несколько дней палату, Петрович ловил на себе полные почтения и даже какого-то благоговейного ужаса взгляды своих бывших соседей.
Ну а при чём здесь Соболюк, спросите вы? А вот при чём.
Когда Петрович закончил это своё повествование, я задал ему довольно каверзный вопрос.

      – А не кажется ли тебе, что многие качества, которые помогли тебе стать столь успешным в жизни, были заложены в том числе и в академии?
      – Вне всяческих сомнений.
      – И я тоже не сомневаюсь. Я даже знаю конкретного человека, который внёс немалый вклад в формирование твоих управленческих навыков.
      – И кто же это?
      – А ты сейчас сам мне его назовёшь. Я иногда вспоминаю, как однажды, будучи у тебя в кабинете, я видел, как ты распекал одного нерадивого подчинённого, проявившего халатность. И знаешь, кого ты мне тогда напомнил?
      – Неужели Соболюка?
      – Именно!

      Петроич задумался на мгновение.
      – А, знаешь, пожалуй, так оно и есть!
      Повисла пауза. Тут мне на память пришла пророческая строка Тютчева «Нам не дано предугадать…». Только сейчас она рождала не столько ассоциацию с её классическим продолжением «…как наше слово отзовётся», сколько мысль о том, каким странным и удивительным образом может повлиять на нашу судьбу порой даже мимолётная встреча с тем или иным человеком. Человеком неординарным.
      Посмотрев на Петровича, я вдруг ощутил, что он думает о том же.


Рецензии