Призвание. Глава вторая. Подглава 1

Предыдущая глава: http://proza.ru/2020/05/02/1428

Письмо, выпавшее из красивого конверта, оказалось не очень длинным.

«Дорогой племянник, ты еще не забыл своих старых дядюшку и тетушку? Мы давно не виделись, но часто вспоминаем тебя и каждый раз благодарим Амалию за новости о твоей жизни. Ты ведь не будешь огорчен тем, что мы попросили у Амалии твой парижский адрес? Мы рассудили, что странно жить в одном городе и ни разу не встретиться. Принимать или не принимать наше приглашение, решать тебе, но на случай, если ты захочешь немного отдохнуть от учебы, вспомнить доброе старое время, когда мы часто виделись в Ла-Рошели, и выпить хорошего кофе с домашним печеньем, будем рады тебя видеть у нас на улице Шатоден, дом 18 (это недалеко от площади Трините с огромной готической церковью) по средам или по субботам в пять часов дня. Сообщи, пожалуйста, заранее, если надумаешь нанести нам визит, и мы больше никого в этот день звать не будем, проведем вечер в кругу семьи. Любящие тебя Хелена и Рудольф Шендельсы».

Фредерик смотрел на этот лист бумаги, исписанный четким, изящным почерком тети Хелены, и его сердце бешено колотилось, как будто кто-то из Шендельсов мог его сейчас видеть, как будто от него ждали немедленного ответа. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы чуть-чуть прийти в себя. Если бы это даже было письмо от самой Элизы, оно не дает ему права так распускаться и терять голову! А это просто записка от ее родителей, которым почему-то именно сейчас захотелось с ним повидаться. На то есть десяток причин, никак не связанных с Элизой. Возможно, им любопытно, как он освоился в Париже и справляется с жизнью студента. Или захотелось разнообразить общество музыкантов, артистов и коммерсантов. Или дядя Рудольф собирается дать ему какое-то поручение. Может, все даже еще проще, и они хотят что-то передать его матери, зная, что он скоро поедет домой на Рождество.

Паника разливалась по его крови, несмотря на все усилия хоть как-то ее обуздать. Но Фредерик все-таки освежил лицо холодной водой, снял выходной костюм и переоделся в домашний, поставил в стакан купленные иммортели и сразу же, чтобы его опять не захлестнуло, сел за перевод большого отрывка из Тита Ливия. До библейского часа у него было еще много времени, чтобы все доделать, если только в тексте не встретятся слишком трудные места.

Он обмакнул перо в чернильницу и опять задумался. Ну что такого особенного произошло, почему он должен отступать от своих планов на этот вечер? Он просто получил письмо от родителей Элизы с приглашением на чашку кофе. Вот и все. Самой Элизы, конечно, здесь нет, она в Рошфоре с мужем и сыном. Если он примет приглашение, то проведет у тети Хелены и дяди Рудольфа ничем не примечательный  вечер за кофе или за бокалом вина. Тетя Хелена будет говорить о потсдамских знакомых или о музыкальных вечерах и спектаклях, на которых она побывала, а дядя Рудольф – рассказывать, как идут дела в его магазинах, открытых ныне в трех городах Франции – Париже, Страсбурге и Гавре. Они, конечно, расскажут ему об Элизе и о своем внуке, это совершенно естественно, она же их дочь. И что из того? Давно пора о ней забыть и обратить внимание на других девушек. Виржини из кафе «Симпозиум», по словам Шассена, им интересуется. А ему самому больше понравилась Ноэми д’Орбиньи, и, между прочим, всего час назад он собирался пригласить ее как-нибудь вместе прогуляться в солнечный день по Ботаническому саду...

Через несколько минут подобных размышлений Фредерик наконец заметил, что так и не приступил к переводу Тита Ливия. Ущипнул себя, заставил сосредоточиться на тексте, и вскоре из-под его пера появилась первая пара абзацев. Но мысли его то и дело возвращались к письму. Все было понятно, кроме одного – почему оно пришло именно сейчас? Он ведь в Париже уже два месяца, и Шендельсам это прекрасно известно. Наверное, все-таки что-то случилось. Элиза ушла от мужа и поселилась у родителей? Это она попросила мать написать это письмо? Нет, нет, он просто бредит. Если Элиза здесь, тетя Хелена хоть словом, да об этом бы упомянула. Зачем ей скрывать? Она ведь не знает, что между ним и Элизой что-то было, для нее они просто кузен и кузина, добрые друзья.

Фредерик отложил римского историка и взял Библию. Она привычно открылась на Псалтыри, и он уперся взглядом в начало первого псалма. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на путях грешных, и не сидит в собрании развратителей...» Вот ему и подсказка. Нет никаких оснований называть дом дяди и тети советом нечестивых, но дело ведь не в доме, а в том, с какими мыслями он туда пойдет! Раз он настолько нетверд духом, лучше остаться дома. Он напишет – и это почти не будет ложью – что очень сожалеет, но учеба совсем не оставляет ему свободного времени...

Молодой человек открыл окно, и в комнату, в которой внезапно стало душно, хлынул поток свежего и влажного воздуха. Ему показалось, что где-то над Ботаническим садом кричит чайка, совсем как в Ла-Рошели. Может, это и правда чайка, здесь их тоже много – река ведь недалеко. При мысли о Ла-Рошели его дыхание чуть-чуть выровнялось. Пройдет чуть больше четырех недель, и он поедет домой. А еще раньше, наверное, встретится с Ноэми. И перестанет наконец думать об Элизе. Он-то полагал, что все и так уже почти закончилось, он не вспоминал о ней уже довольно долго – месяц или чуть меньше... Ну что ж, разве кто-то когда-то ему обещал, что освобождаться от иллюзий будет легко?

Кстати, он ведь еще не прочитал письма от матери и от пастора Госсена! Владея собой гораздо лучше, чем час назад, он распечатал оба конверта с ла-рошельскими штемпелями.

Мать писала по-немецки. Они сразу договорились, что будут переписываться на родном языке мадам Декарт, ей это было приятно, а для Фредерика не составляло трудностей. Мать рассказывала о школьных делах Макса и Шарлотты, жаловалась, что пенсии кое-как хватает на расходы, сообщала, что видела в прошлое воскресенье в церкви господина Флерио де Бельвю – девяностолетний старик теперь приходил не на каждое богослужение или заседание Общества естественной истории. Они немного поговорили, и Амели нашла его в добром здоровье, насколько оно может быть добрым у человека его лет. Ум у него по-прежнему ясный, а память даст фору многим из тех, кто моложе. Фредерик давно не видел своего старшего друга и научного «крестного отца», он скучал по Луи-Бенжамену и со дня своего отъезда в Париж боялся, что может с ним больше не встретиться. Он был благодарен матери, что она даже без напоминаний с его стороны в каждом письме пишет о Флерио. 

В письме матери было кое-что и о потсдамских родственниках. По словам дяди Райнера, дедушка Мишель чувствует себя все хуже и со Дня всех святых уже больше не встает, а ведь ему только семьдесят один. Мать всегда ладила со своим свекром,  говоря начистоту, была одной из немногих, кто с ним ладил, и в ее словах о нем сквозила искренняя печаль. Да, Картенам по жизнестойкости далеко до Флерио. Фредерик первый раз подумал об этом сразу после смерти отца. И сейчас тоже подумал – без особой печали, принимая неизбежное, – о том, что вряд ли у него впереди очень много времени...

У Шендельсов дела шли получше, чем у Картенов. Страдающая туберкулезом бабушка Фритци два года подряд уезжала с наступлением зимы в Швейцарию, там ей становилось легче, чем в холодном Потсдаме. В этом году она чувствовала себя практически здоровой и решила не уезжать. Санаторий стоил дорого, Фритци там скучала без Потсдама, без Французского квартала и старых друзей, и к тому же дедушка не привык один справляться с обязанностями хозяина аптеки. Без Фритци он все путал и забывал, терял клиентов, обороты за осень и зиму падали. Мать привычно попеняла Фредерику (она это делала в каждом письме), что он не позволил продать дом в Ла-Рошели и не дал ей возможности уехать в Потсдам.

Письмо Амели Декарт было, как всегда, деловым, как всегда, ворчливым и окрашенным ее привычной меланхолией, и этим не отличалось от других ее писем. А вот Шарль Госсен на этот раз не шутил и не пускался в философствования, ему пришлось написать о вещах по-настоящему печальных. Оказывается, на прошлой неделе умер господин Кавалье, а ему еще не было шестидесяти. То-то Фредерик сегодня не видел Кристиана в церкви: он, конечно, уехал на похороны в Ла-Рошель. Интересно, будет ли он продолжать свою карьеру в Париже или вступит во владение часовым магазином и мастерской? А еще на город обрушился очередной шквал, но, к счастью, был очень низкий отлив, и шторм не нанес большого ущерба рыбацким лодкам и не разрушил причалы.

Радоваться было нечему, но Фредерик почувствовал тепло на душе от таких родных, знакомых слов: отлив, лодки, причалы... Скоро, совсем скоро он увидит все это своими глазами.

У него оставалось три часа, и этого было вполне достаточно, чтобы перевести главу из Тита Ливия, больше ни на что не отвлекаясь. Начало оказалось нетрудным, странно даже, что он так надолго на нем застрял. После библейского часа он ответит на все письма. А перед сном у него еще останется время, чтобы немного почитать «Историю Франции» Мишле – не для занятий, для удовольствия. Даже когда у Фредерика из-за очередного перевода или сочинения не оставалось времени поужинать, лекций Жюля Мишле в Коллеж де Франс он не пропускал. После них он не чувствовал ни голода, ни усталости, и когда он шел потом с улицы Эколь к себе на улицу Линне, ему казалось, что историки наделены особым даром Святого Духа – они могут дарить бессмертие и отдельным людям, и целым народам. Жюль Мишле был атеистом и едва ли согласился бы с такой трактовкой, но Фредерик и не собирался о ней никому говорить: достаточно того, что он это чувствовал. Читал ли Мишле о ночи Четвертого августа, о пленении Жанны д’Арк или о гибели Карла Смелого, слова великого историка его вдохновляли и рождали столько собственных мыслей, сколько до сих пор ему еще не давало чтение ни одного научного труда. Каждый раз после его лекций Фредерик думал, что понимает: вот так и надо писать историю.


Утром он все-таки порвал и швырнул в мусорную корзину свое вчерашнее письмо дяде Рудольфу и тете Хелене о том, что у него слишком много дел, чтобы наносить визиты, и написал другое: «Благодарю за ваше приглашение и смогу прийти к вам в ближайшую субботу 6 декабря, если вам это подойдет». Совсем отказываться было слишком грубо. Тем более, скорее всего, у них к нему действительно всего лишь мелкое родственное поручение.

В университете он быстро забыл обо всем, что не имело отношения к учебе. Профессор французской литературы устроил разбор их сочинений, и этот разбор принес немало неожиданностей. На прошлой неделе они должны были потренироваться в написании критического эссе. Высший балл, как всегда, получил Эмиль Прадье, звезда их курса, с великолепным разбором стихотворения Виктора Гюго («ваше эссе, мой дорогой, едва ли не лучше анализируемого произведения!» – сказал дрогнувшим голосом профессор), а на втором месте внезапно оказался не Мелизе, а Легардинье. Он, к счастью, успел добраться из Аньера к началу занятий и тоже получил от профессора в свой адрес несколько теплых, хоть и не таких патетических слов. В пятерку авторов лучших эссе больше никого из приятелей Фредерика не вошел, как не вошел и он сам. Другие и не претендовали на первенство, но их с Мелизе это немного задело. Правда, если говорить начистоту, Фредерик не считал полученный сегодня балл несправедливым: он и так знал, что его стилю недостает изящества.

– А ведь у вас есть нужные качества, чтобы стать хорошим критиком, Декарт, – сказал профессор, возвращая ему сочинение. – У вас есть логика, есть чувство эталона, которое формируется благодаря тщательному отбору чтения в нежном возрасте, и, что очень важно для критика, отсутствует восторженное благоговение перед кем бы то ни было. Вы объективны и справедливы. Однако наши недостатки – продолжение наших достоинств, и в силу перечисленных достоинств вы пишете слишком сухо. Просто непозволительно сухо! Вы как будто таблицу заполняете: в левой графе недостатки произведения, в правой – корреспондирующие либо не корреспондирующие им достоинства, под чертой баланс: вывод номер один, номер два, номер три... Я не могу придраться к вашему эссе по существу, но вынужден серьезно снизить балл за форму. Кстати, возьмите лист бумаги и к концу занятия напишите мне десять синонимов к слову «корреспондирующий».

– Завтра годовщина битвы при Аустерлице, – сказал Оливье Берто, когда они уже шли обедать в давно облюбованный ресторан на улице Сен-Жак под названием «Приют пилигрима». Самый радикально настроенный член их пятерки был возбужден еще сильнее, чем всегда. – Попомните мои слова, наш бездарный «Наполеон Малый» выберет именно этот день для того, чтобы увенчать себя поблекшими лаврами своего дядюшки.

– Мы с начала ноября живем с чувством, что вот-вот что-то произойдет, – беспечно возразил Андре Легардинье. – С каких пор ты заделался пророком, почему именно завтра? 

– У меня есть приятель, наборщик в государственной типографии, – ответил Берто. – Я встретил его утром в табачной лавке, он как раз возвращался с ночной смены. Он-то мне и сказал, что к зданию типографии подтянулась рота жандармов, и слухи среди рабочих ходят вполне определенные. Им, похоже, раздадут правительственные прокламации, чтобы они их всю ночь печатали, и приставят к каждому станку по вооруженному жандарму, чтобы никто не вздумал протестовать.

– Завтра он тебе все и расскажет.

– Мы сами узнаем, ведь если прокламации напечатают, то утром они будут на каждом столбе. Готов побиться об заклад: именно сегодня ночью Баденге распустит Национальное собрание и арестует оппозиционных депутатов. А еще его братец-бастард, граф Морни станет министром внутренних дел, и тогда в декабре пятьдесят первого повторится июнь сорок восьмого.

Перед ними уже стоял официант, и Берто пришлось замолчать, чтобы сделать заказ. Но едва они все выбрали себе «блюдо дня» за два франка – жареную камбалу с рисом и свекольным салатом – он опять вернулся к теме, которая его волновала гораздо больше, чем меню и даже чем университетские занятия.

– Вы как хотите, но если это случится, завтра я на лекции не пойду.

– Что, испугаешься и запрешься дома? – поддел его Франсуа Герен.

– Что, полезешь на баррикады? – удивился Легардинье.

– Глупо упустить случай все увидеть своими глазами.

– Ты решил написать «Записки очевидца» и продать Жирардену в «Ла Пресс» за бешеные деньги? – Герен был сегодня непривычно насмешлив. – Не дури, Берто. Летописцы и хроникеры переворота и без тебя найдутся, а рисковать жизнью только ради того, чтобы было о чем вспомнить в старости...

– Нет. Не только. Я просто не хотел выглядеть слишком серьезным и дать вам повод упражняться в остроумии, поэтому так сказал. Но если вы настаиваете, скажу как есть: похоже, из всех вас мне одному не окончательно плевать на республику.

– На такую-то? – фыркнул Легардинье. – Ну, если ты настаиваешь... Да, мне плевать на этот колосс на глиняных ногах. За республиканской вывеской в этой лавочке давно хозяйничают клерикалы и монархисты. Закон мракобеса Фаллу протащили, всеобщее избирательное право практически отменили, Мишле из Коллежа в прошлом году едва не прогнали...

– Ты просто трус.

– От труса слышу!

– Бросьте, бросьте, – попытался успокоить их Мелизе. – Это будет не сегодня, да и вообще вряд ли будет именно так, как воображает Берто. Не все депутаты – стадо баранов. Баранов там предостаточно, но есть ведь и старые республиканцы, честные люди – Шангарне, Кавеньяк, Тьер, Фавр, я уж не говорю о Викторе Гюго. Полиция не посмеет их тронуть!

– В стаде баранов – священные коровы! – хохотнул Берто. – Вот так новости из мира зоологии!

Мелизе обиделся и замолчал.

– Я тоже думаю, что ничего не будет, даже если Баденге действительно устроит представление в день «Солнца Аустерлица», – задумчиво сказал Фредерик. – Но только не из-за авторитета депутатов, разумеется. Сейчас не сорок восьмой год. Конечно, принц-президент не завтра, так послезавтра воспользуется поводом поквитаться с парламентом и выставит себя защитником республики, однако простые парижане не поднимутся ни за Кавеньяка, ни за Фавра. Они для них ничем не лучше Бонапарта.

– Возьмем вина? – предложил Легардинье.

– Ты угощаешь?

– Второе место за сочинение – это ведь не медаль и не премия, но почему бы и нет? Гарсон! Нам кувшин домашнего, по франку и восемьдесят сантимов.

– Ах ты скряга!

– А ты рассчитывал на монтраше? Ладно, не дуйся, Мелизе, я сам не понимаю, как это вышло, что я стал вторым. Наверное, по случайности не перепутал «Пармскую обитель» с «Хрониками времен Карла Девятого». Декарт, отчего ты такой мрачный? Ты-то ведь мне не завидуешь?

– У меня был дядя, который погиб на баррикадах, – ответил Фредерик.

– У тебя?!

– У меня. Это было как раз в сорок восьмом, не в Париже, а в Вене во время октябрьских студенческих волнений, не так важно. Его тело едва опознали. Я бы не хотел потом ходить по моргам и опознавать изуродованные трупы своих знакомых – память на лица у меня отвратительная.

– Что с ним случилось? Пулями изрешетило? – спросил Герен.

– Нет. Пуля была всего одна. Затоптало кавалерией.

– Еще живого?..

Официант поставил на стол кувшин вина, но к нему пока никто не притронулся.

– Кажется, нет, выстрел был прямо в сердце. Но другим может так не повезти. Не надо тебе туда, Берто.

– Сам же говоришь, что баррикад и уличных боев не будет. Значит, и опасности никакой.

– Я неточно выразился. Пока не вижу повода для восстания, однако если в эти дни хлеб подорожает хотя бы на одно су – может случиться что угодно.

Легардинье разлил вино по стаканам.

– За республику?

– За республику.

– Без Баденге и его прихвостней! – уточнил Берто.

– Нет, к черту политику. За поэтов! – возразил Мелизе. – Кто владеет словом лучше, чем поэты? А разве не слову мы обязаны лучшим, что только есть в каждом из нас?

– Пожалуй, и худшим тоже...

Они выпили и принялись за еду. В кафе было все по-прежнему. За соседними столами громко спорили, курили, несколько парочек целовались, издалека доносился звон колоколов Сен-Жермен-де-Пре. Все говорило о том, что второе декабря тоже будет самым обычным днем, похожим на другие, и в состоянии предчувствия переворота Франция проживет еще недели, а может, и месяцы.


Но на следующий день, рано утром, парижане вышли из своих домов и увидели, что все тумбы оклеены свежими правительственными прокламациями. Фредерик шел, как всегда, на бульвар Сен-Марсель, чтобы съесть свой завтрак за восемьдесят сантимов, заметил негустую толпу на улице Жоффруа Сент-Илер и сразу вспомнил Берто с его прогнозами. Он подошел посмотреть, что заинтересовало этих людей.
 
«Именем французского народа! – крупные, чуть смазанные буквы запрыгали перед глазами. – Президент республики постановляет: Статья 1. Национальное собрание распускается. Статья 2. Право всеобщего голосования восстанавливается. Статья 3. Государственный совет распускается. Статья 5. Новые выборы назначаются на 21 декабря».

В следующем длинном воззвании, обращенном ко всем французам, принц-президент пытался объяснить свое поведение. Первым делом он обвинял парламент в подготовке заговоров и разжигании гражданской войны. Затем он сообщал: «Конституция, как вам известно, была намеренно установлена так, что она должна была заранее подрывать власть, которую вы мне доверили. Тем не менее, я оставался ей верен. Теперь же, когда основные государственные законы нарушаются теми, кто беспрестанно взывал об их святости, когда люди, похоронившие в прошлом две монархии, хотят связать мне руки для того, чтобы свалить республику, – теперь я обязан разрушить их предательские козни, обязан спасти республику и спасти страну путем апелляции к единственному властелину, которого я признаю во Франции, – к народу». Далее защитник республики требовал себе гарантий – поправок к конституции, которые должны были закрепить десятилетний срок его практически ничем не ограниченной президентской власти.

«Берто не ошибся! – подумал Фредерик. – Теперь хорошо бы, чтобы не ошибся и я».

Он рассеянно, не задерживая ни на ком своего взгляда, чтобы его не приняли за полицейского филера, посмотрел на людей, которые стояли вокруг тумбы с афишами. На их лицах не было гнева – только изумление и насмешка.

– Ловко этот парень обделывает свои дела! – произнес невысокий пожилой рабочий, который держал под мышкой инструменты, завернутые в промасленную газету. Он сплюнул себе под ноги и пошел своей дорогой.

– Зато теперь мы снова можем голосовать, верно? – послышался чей-то нерешительный голос, показавшийся Фредерику знакомым. Он повернулся на голос: да, и лицо знакомое. Кажется, это был  полотер, который ходил натирать воском полы в квартирах на нижних этажах дома на улице Линне. Уходя в университет, Фредерик то и дело сталкивался с ним в передней.

Женщина с кошелкой, набитой капустными листьями, громко и внятно сказала: «Все они воры!» «И Гюго? И Боден?» – возмутился какой-то студент. «А чем они лучше остальных?»

Народ еще немного постоял у прокламаций и начал расходиться. Фредерик тоже пошел своим обычным маршрутом – меньше чем через час начиналась лекция по философии.

Настроение в аудитории царило подавленное. Хотя уже несколько недель только и разговоров было, что о перевороте и восстановлении монархии, все до сегодняшнего дня были уверены, что «Баденге не посмеет». Берто даже и не думал торжествовать и все повторял: «Лучше бы я оказался неправ». Недоволен он был еще и потому, что даже в небогатом, населенном в основном рабочими и мелкими лавочниками тринадцатом округе, где он снимал жилье, все было спокойно. Поэтому он скупал все газеты, от крайне правых до оппозиционных, и читал их от названия до некрологов и объявлений о пропажах, чтобы ничего не пропустить.

К обеду стало известно об аресте семидесяти депутатов – в том числе и Кавеньяка, палача июньского восстания, и Тьера, либерального историка революции, и старых республиканцев Шангарнье и Мио. «Ну все, конец, – заключили самые радикальные из студентов. – Франция это проглотит. Считайте, уже проглотила: ради Кавеньяка действительно никто не поднимется». «Я слышал, – возразил Герен, – что толпа схватила под уздцы лошадей, которые везли в тюрьму кареты с арестованными депутатами, но те сами попросили народ отступить и не отягощать их и свою участь». «Какая трусость! Какой стыд!» – раздалось со всех сторон.

Самого Бонапарта, который совершил конный объезд центра Парижа, как рассказывали очевидцы, народ не приветствовал. Во всяком случае, приветствовал не более восторженно, чем всегда. Виктор Гюго и другие оппозиционные депутаты собрались совсем рядом, в Сен-Жермен, и составили прокламацию, в которой объявили Бонапарта изменником родины. Восстание снова стало казаться вероятным, кое-кто уже собирался бежать и опрокидывать экипажи, выворачивать булыжники из мостовой... Фредерик заставлял себя слушать, чтобы не утратить контроль над происходящим. Но, по правде, больше всего он хотел достать книгу или вообще уйти. Ему было ясно, что дело республики проиграно. Если даже такие просвещенные люди, как Альсид д’Орбиньи, говорили о ней как о мертвой… 

 Вечером перед библейским часом мадам Бризон объявила, что на этой неделе пансионеры должны будут возвращаться домой сразу после занятий, ужинать как можно раньше и больше никуда не выходить. «В городе пока спокойно, – сказал викарий Бризон, – но на улицах на всякий случай выставлены патрули. Ни вам, ни нам не нужны проблемы с полицией».

Фредерик посмотрел на растерянные лица американских студентов. Их можно и не запугивать, они сами так напуганы, что готовы даже в университет в эти дни не ходить, а не то что сидеть после занятий с единственной кружкой пива в «Куполе», воображая, что так они предаются самому разнузданному парижскому разврату. Сам он тоже готов был подчиниться требованиям викария Бризона, которые оказались вполне разумны, и не собирался искать себе приключений. Что ему, дома нечем заняться? Разве у него мало книг? Лишь бы только возможные беспорядки в Париже не затянулись до Рождества и не помешали уехать на родину!


Утром третьего декабря он получил письмо от Шендельсов. Тетя Хелена благодарила его за ответ, приглашала на кофе в ближайшую субботу и надеялась, что обстановка в городе не помешает ему прийти, а им – его принять. Фредерик прочитал их письмо дважды и окончательно убедил себя, что Элизы в Париже нет. Как ему такое вообще могло прийти в голову!.. Что касается его визита на улицу Шатоден, на другой конец Парижа, то к субботе, наверное, все уже утихнет.

Но в среду все еще только начиналось. Кое-где появились баррикады, а в солдат и жандармов, посланных подавлять очаги мятежа, полетели камни. Граф Морни, единоутробный брат принца-президента, действительно назначенный министром внутренних дел – Берто и здесь оказался прав – выпустил прокламацию, в которой пообещал, что любой, кого захватят на баррикаде с оружием в руках, будет расстрелян без суда и следствия. Это обещание бессмысленной, неоправданной жестокости переполнило терпение тех, кто и так уже еле сдерживался. Четвертого декабря, в четверг, на улицах кое-где уже завязывались бои. В Латинском квартале тоже было неспокойно. Фредерик вернулся домой сразу же после коллоквиума по греческой литературе. Из их компании на занятиях в этот день кроме него был только Мелизе. Они знали, что к Легардинье вчера приехал отец и увез его домой, в Аньер, за него можно было не тревожиться. Берто получил суровое письмо от своего отца-адвоката, который пообещал, что не будет вытаскивать сына из тюрьмы, если тот вмешается в беспорядки. Вряд ли Берто испугался, и сегодня он, как и обещал, где-то носится, но вдруг это его хоть немного отрезвит? Ну а Герен и так очень осторожен, он наверняка сидит дома.

Фредерик дошел вместе с Мелизе до бульвара Сен-Жермен. Мелизе предложил вместе пообедать, но у Фредерика не было ни настроения, ни лишних денег, и он сказал, что пойдет домой.

– А все же немного обидно, что мы не там, – вдруг сказал Мелизе, глядя на восток города. Откуда-то тянуло дымом костров – они оба сразу подумали, что это дым именно оттуда, где сейчас разворачиваются настоящие события. – Берто прав, мы ведь будущие историки. Когда это закончится, ты не будешь жалеть, что слишком осторожничал и не увидел все своими глазами?

– Я думал об этом, – признался Фредерик. – Но, рассуждая здраво, зачем я туда пойду? Чем я там могу быть полезен? Примкнуть к восставшим? Я не уверен, что в таких обстоятельствах смогу выстрелить в человека. Ради республики, конституции и прочих абстрактных вещей – точно не смогу. А просто так дать себя убить или ранить – это уж совсем глупее глупого.

Мелизе кивнул, обрадовавшись, что за него сформулировали позицию, которую он мог бы, не теряя достоинства и не подвергая себя опасности, разделить. Молодые люди распрощались до завтра.

В пансионе все было спокойно. Новых писем не было. Мадам Бризон скребла пол в передней – ей, как и Амели Декарт, уборка возвращала душевное равновесие. Фредерик пообедал у себя в комнате купленной по дороге половиной багета с несколькими ломтями ветчины, сварил кофе, позанимался древней историей, сделал все заданные переводы с греческого и только собрался немного отдохнуть, как в дверь постучали. Служанка Бризонов, убиравшая комнаты студентов, старая мадемуазель Поммерль, стояла в коридоре с таким видом, будто ей нанесли личное оскорбление, заставив ее подниматься на самый верх, туда, где живут люди слишком ничтожные, чтобы гонять по своим делам чужую прислугу.

– Внизу вас спрашивает какой-то оборванец, – буркнула она. – Вообще-то это против наших правил, и впредь...

Фредерик не дослушал и стрелой помчался вниз. Что-то ему подсказывало, что это серьезно и очень срочно. В передней его ждал человек средних лет в не очень чистом сюртуке.

– Мсье Декарт?

– Да, это я.

– Моя фамилия Лаво. Меня послал ваш приятель Берто. Я наборщик в типографии, мы с ним соседи.

Ага, – вспомнил Фредерик, – тот самый типографский рабочий, который рассказал накануне переворота о том, что жандармы готовятся захватить типографию.

–  Что-то с Берто? – ахнул он. Только потом он сообразил оглянуться, но в передней, к счастью, никого не было. Мадемуазель Поммерль спускалась по лестнице гораздо медленнее. Дверь в квартиру Бризонов была закрыта.

Рабочий кивнул.

– Возможно, его арестовали, но я не знаю точно. Помощь сейчас нужна не ему, а другому вашему товарищу.

– Герену?

– Нет. Мелизе.

– Что?!

– Он ранен. Вы можете быстро собраться и пойти со мной? Расскажу по дороге.

– Конечно.

– Буду ждать вас на улице.

Фредерик сбегал за пальто. Он решил, что стоит предупредить Шассена – пусть попытается как-то объяснить Бризонам его отсутствие на библейском часе, ведь уже половина восьмого, а дело тут явно не на полчаса. Луи-Жиль хотел его остановить: «Ты видишь этого человека в первый раз! Откуда ты знаешь, что это не ловушка?» Но, встретив застывший взгляд Фредерика, только кивнул и насмешливо бросил вдогонку: «Aut cum scuto, aut in scuto – со щитом или на щите!» У того все внутри сжалось от плохих предчувствий, но он нашел силы ответить как можно веселее: «Ave Caesar, morituri te salutant!» Правда, улыбка у него получилась кривоватая.

Потом они с Лаво шли куда-то узкими темными улицами, ныряя в еще более темные и зловещие переулки при звуках военного патруля. «Хорошо, что нам не надо на правый берег, мосты все оцеплены, – шепнул рабочий. – Вас, может, и пропустили бы, а меня нет. По мне сразу видно, что я не привык носить сюртук и шляпу». Фредерик молчал. Если днем он был по-настоящему напуган разворачивающимися событиями и собирался отсидеться дома, но теперь его разум и волю словно бы парализовали. Он шел за незнакомцем туда, где было опасно, шел, не зная, что он сейчас увидит, и рисковал если не жизнью, то свободой или по крайней мере отчислением из университета, – но как раз об этом ему совершенно не думалось.

– Куда мы идем? Что с Мелизе и с Берто? – единственное, что он спросил.

Лаво ответил, что они идут в квартиру Берто, это на улице Тольбьяк, не очень далеко от площади Италии. Пока они дошли, он успел рассказать то, что было ему известно.

Все произошло прямо на бульваре Сен-Жермен. Мелизе не уговорил Фредерика пообедать вместе, но решил это сделать в одиночестве и сел на крытую террасу популярного кафе «Ротонда». Там он внезапно увидел Берто. В этот день Берто не был на занятиях, и Мелизе теперь понял, почему: тот сидел в центре очень шумного студенческого кружка и, судя по количеству пустых стаканов, все были уже изрядно подогреты. Никого из студентов, сидевших с Берто, Мелизе не знал, они были с других факультетов, а может, и вообще не из Сорбонны. Когда с террасой поравнялся отряд конной полиции, Берто и его новые друзья громко закричали: «Да здравствует республика! Да здравствует конституция! Долой Баденге!» Жандармы ворвались в кафе и открыли стрельбу. «В безоружных людей?! Только за слова?» – не веря своим ушам, переспросил Фредерик. «Да, мсье, именно так», – подтвердил рабочий. Все попрятались под столы, а ничего не понимающий Мелизе остался стоять и схватил пулю в плечо. Берто заметил его и увлек за буфетную стойку, они сели прямо на пол и затаились посреди адской неразберихи, не решаясь даже пошевелиться или вздохнуть. Им сказочно повезло: хотя жандармы увели не только друзей-республиканцев Берто, но и обычных посетителей кафе, несколько хорошо одетых парочек и даже семью с детьми, двух подозрительных студентов, один из которых к тому же был ранен, они не заметили.

Когда вокруг все стихло, они выбрались через разбитое окно. Мелизе с ужасом смотрел, как на рукаве его темно-синего пиджака набухает черное кровавое пятно, и твердил, что домой ему нельзя: тетя и дядя обязательно напишут родителям в Сен-Жан-д’Анжели, а если там узнают, что Мелизе-младший был ранен в стычке с жандармами, его отца уволят из лицея. Берто некогда было с ним спорить, и он отвел его к себе. По дороге он встретил Лаво и в двух словах посвятил в суть дела.

– Это я виноват, – опустил голову наборщик, – я ему сказал, что слышал, будто бы на улице Фобур-Сент-Антуан сегодня творятся горячие дела. Ваш приятель очень хочет написать статью обо всем, что происходит в Париже в эти дни, и тут же заявил, что побывает там обязательно. Мало еще ему было на сегодня! Он и упросил меня побыть с вашим Мелизе, пока он сбегает туда и вернется. Мы осмотрели его рану и перевязали как смогли – вроде бы не очень опасная. Берто пообещал, что ввязываться в драку не будет, однако сказал, что если к вечеру не придет назад, я должен буду сходить на улицу Линне, в реформатский пансион, и спросить господина Декарта – он, мол, приличный молодой человек, сын пастора, и каждую неделю ходит в церковь, но ради друга пойдет хоть в преисподнюю.

Фредерик не знал, что на это сказать. К счастью, его собеседник был словоохотлив, и от самого Фредерика разговорчивости не требовалось.

– Так вы, значит, протестант? – повторил Лаво, с любопытством разглядывая студента, – они как раз шли мимо исправного, ярко горящего фонаря. Тот удивился неуместности этого вопроса и пожал плечами: какая, мол, разница.

– Что от меня требуется? Присмотреть за Мелизе до возвращения Берто?

– Да. Мне пора в типографию. Республика ли, империя, Баденге или Фавр с Кавеньяком, а потерять работу я не имею права – кто тогда будет кормить моих жену и детей? Вот вам ключ. Последний этаж, комната налево. Только остерегайтесь консьержки, они все отъявленные ведьмы, в жандармерии на жалованье, про всех подозрительных обязаны сообщать. Она не знает, что Берто привел раненого: он сумел ее отвлечь, а я в это время втащил вашего друга. Но зато она знает, что хозяина сейчас дома нет. Поэтому не шумите и свет не зажигайте. Тссс! Вот и она, отошла от ворот, болтает с зеленщицей. Я загорожу дверь. Быстрее! Главное, чтобы Берто выпутался.

Этого и Фредерику хотелось больше всего на свете. Но сначала надо было осмотреть Мелизе и понять, что с ним делать при любом из возможных раскладов. Уже ясно было, что от испуга он поступил очень неразумно. Надо было сразу идти домой и рассказывать всю правду, объяснять, что он – случайная жертва уличной перестрелки. А теперь, если рана опасна и придется звать врача, он пропал. Правда уже не поможет – невиновные люди с огнестрельными ранами по чужим квартирам не прячутся.

Но вместе с Берто они что-нибудь придумают, а вот как быть, если хозяин квартиры убит, ранен или арестован? Если сюда скоро придут с обыском? Можно ли просто не открыть? Нет, бесполезно, закон в таких случаях позволяет блюстителям порядка взламывать двери в присутствии понятых, Шассен ему это объяснял... Значит, если Берто не вернется, им с Мелизе нужно будет искать другое убежище. Как? Где? Уходить ночью, на глазах у консьержки, и быть пойманными первым же патрулем?..  Или все же рискнуть остаться здесь? Мысли обгоняли одна другую, пока он поднимался наверх по узкой и очень крутой деревянной лестнице и старался, чтобы ступени не скрипели. Время, когда Шассен за трехфранковым ужином рассказывал ему, что теперь полагается по закону за преступления против государства, казалось теперь таким далеким и уютным... Думал ли Фредерик, сын пастора Декарта, что все это скоро будет иметь отношение к нему самому?..
Он быстро повернул ключ в замке и щагнул в темную квартиру. Еще одна проблема! Свет зажигать нельзя. Перевязать рану он сумеет, но вслепую трудно будет понять, сколько крови потерял Мелизе. Найти бы свечу, которую можно зажечь в ванной комнате!

– Берто? – прошептал из темноты Мелизе.

– Нет, это я, Декарт.

– А-а, это ты... А где Берто?

– Ничего о нем не знаю. Как ты?

– Терпимо...

– Давай посмотрю, что тут у тебя.

Свечу они не нашли, но луна светила прямо в окно и видно было неплохо. Фредерик размотал неумело завязанную окровавленную тряпку – похоже, рукав от старой сорочки Берто, и плеснул на рану воды из кувшина. Там осталось уже на самом донышке, и свежей взять негде. Плохо. Мелизе скрипел зубами, но не стонал. Видимо, Лаво объяснил ему всю серьезность положения. 

– Я мало смыслю в медицине, но пуля прошла навылет, и это, кажется, хорошо – не нужно ее доставать. Тебе очень больно? Сколько раз вы меняли повязку?

– Сразу как пришли, и потом еще Лаво перемотал меня, прежде чем идти за тобой, – Мелизе подал ему второй рукав от той же сорочки. – Пока терпимо, только мне все время холодно.

– Понятно. – Даже на неопытный взгляд Фредерика было видно, что крови много. Задет крупный сосуд, но хотя бы не артерия, иначе сейчас было бы уже не помочь. Он взял тряпку и перевязал плечо Мелизе как можно плотнее и аккуратнее. По крайней мере, до утра он не истечет кровью.

Со вздохом Фредерик подумал, что в его пансионе полным-полно студентов-медиков, но можно представить какое лицо сделал бы любой из этих американцев, шотландцев и голландцев при попытке втянуть их в сомнительные французские дела!

– Ну вот, готово. Теперь ложись, не трать силы попусту, ни о чем не думай. Ты голоден?

– Берто мне оставил половину холодной курицы, большой ломоть хлеба и немного вина, – ответил он, укладываясь на единственную кровать.

Судя по тому, как Мелизе об этом говорил, не было смысла спрашивать, осталось ли там хотя бы куриное крыло, хотя бы корочка хлеба. Впрочем, если Фредерик и захотел есть в какую-то минуту, то вскоре сосущее чувство голода опять сменилось спазмами тошноты. Какой ужин, если сюда, наверное, вот-вот придут жандармы! «Где нам взять адвоката? – подумал Фредерик. – Шассен говорил, что государственные защитники никуда не годятся, особенно те, кого назначают «политическим». Хватит ли на это денег? И в чем вообще нас могут обвинить?» О том, чтобы заявить о своей непричастности к делу и предоставить Мелизе выпутываться самому, у него, разумеется, даже мысли не было.

Он укрыл Мелизе собственным пальто, встал, прошелся по комнате взад и вперед. Комната была совсем невелика, чуть больше его мансарды на улице Линне. Окна выходили на крышу соседнего дома. Наверное, Берто, в котором роста не меньше шести футов, этот низкий потолок и теснота действуют на нервы, вот он и мечется целыми днями по улицам.

– Я не хотел, чтобы Берто звал сюда именно тебя, – вдруг сказал из темноты Мелизе.

– Почему?

– Потому что мне стыдно.

– Передо мной?!

– Особенно перед тобой.

– Да брось, чего тут стыдного. Лаво мне рассказал всю историю. Это ведь произошло вскоре после того, как мы расстались на углу бульвара Сен-Жермен? Я сам мог бы оказаться на твоем месте.

– Нет. Ты бы не оказался.

– Мелизе, это была случайная пуля. Она могла достаться кому угодно.
 
– Могла. Но если бы она досталась тебе, ты бы не повел себя как последний трус, не стал бы вешать свои проблемы на Берто, не впутал бы кроме друзей еще и Лаво, совершенно постороннего человека, и не создал бы всем кучу неприятностей. Ты сразу пошел бы домой или в полицию, и отвечал бы за все один. Разве неправда?

Фредерик был практически уверен, что поступил бы именно так, но из чувства справедливости запротестовал:

– Ты просто растерялся. Я вот совсем не уверен, что сохранил бы хладнокровие, если бы это мне плечо прошил кусок раскаленного свинца. Наверное, тоже готов был бы пойти куда угодно, лишь бы не к Бризонам.

Мелизе молчал. Может быть, он пытался уснуть, но, скорее всего, только делал вид, что засыпает.

– Марк-Антуан, – Фредерик впервые за все время знакомства обратился к нему по имени, – послушай, я тебя отлично понимаю. Мне тоже было бы неловко на твоем месте. Но эта неловкость только у тебя в голове – так же, как она была бы в голове у меня, окажись я на твоем месте. Я не сомневаюсь, что ты бы мне помог. И ты не считай себя униженным моей помощью, ладно?

Он сказал, что понимает, но в действительности Мелизе все понимал гораздо лучше, в том числе такое, о чем Фредерик даже не догадывался. Именно в дружбе между ними двоими с самого начала образовалась изрядная доля соперничества и ревности – с остальными такого не было. Почему? Может, потому, что оба они были из Пуату-Шаранты, оба первые ученики в своих лицеях, обоих интересовала история, а не литература, как Герена и Легардинье, и не журналистика, как Берто. Фредерик не скрывал, что хочет остаться в Париже и заниматься наукой, а Мелизе пытался убедить сам себя, что место в лицее Сен-Жан-д’Анжели – предел его честолюбивых мечтаний, но сам был уверен, что заслуживает гораздо большего. И характеры у них похожи: оба рассудительны, сдержанны, эмоциям поддаваться не склонны... Но Мелизе думал, что умеет держаться с таким же спокойным достоинством, как Декарт, и никаких некрасивых историй с ним произойти не может. Теперь он злился потому, что это оказалось не так. И еще потому, что Декарт подобрал для него правильное слово: он чувствовал унижение. Как будто они шли куда-то вместе с друзьями, а споткнулся и упал в грязную канаву почему-то именно он, единственный. Оттого, что друзьям пришлось его вытаскивать, и они тоже запачкались, ему было самую чуточку легче.

Мелизе честно пытался уснуть. Это ему не удавалось из-за несильной, но изматывающей боли и тревожных мыслей, и он сделал вид, что спит, чтобы Декарт не приставал к нему с разговорами. Но тот молчал. Он сидел за столом Берто, заваленным книгами, бумагами, перьями, карандашами, посудой и даже предметами одежды, и методично наводил на нем порядок. Мелизе не выдержал первым.

– Фредерик, – позвал он.

– Что?

– Что мы будем делать?

– Подождем до утра.

– А если Берто не вернется?

– Нам все равно лучше оставаться на месте. Сюда жандармы могут и не прийти. Я думаю, участки и тюрьмы сегодня переполнены, а у полиции нет столько агентов, чтобы успеть по всем адресам. Зато на улице нас схватят обязательно. Да и куда нам идти среди ночи?

– Ты точно знаешь, что сюда не придут?

– Нет, но я надеюсь.

– А утром куда идти?

– К тебе.

– Ты с ума...

– Тише, пожалуйста, не вскидывайся. Я как раз сейчас размышлял обо всех возможных вариантах и решил, что это – самый лучший. Я пойду вместе с тобой к твоим дяде и тете и все им объясню.

– Знаешь, – нехотя сказал Мелизе после минутного раздумья, – а может, из этого что-то и выйдет. Тебе они поверят, да и ты перед ними не растеряешься. С Берто дядя Клеман не будет разговаривать, а Герен и Легардинье от робости сами языки проглотят, когда поймут, кто перед ними.

– Твой дядя такой знаменитый?

– Ты даже не представляешь, насколько. Я никогда вам не рассказывал, чем он занимается. Боялся, что все наши начинающие литераторы станут осаждать меня просьбами о протекции. Он крупный издатель. Ты встречал где-нибудь имя «Клеман Марото»?

– Ничего себе! Еще бы!

Конечно, Фредерик знал издания Клемана Марото, много раз держал их в руках и в книжной лавке Госсена, и в парижских книжных магазинах, помнил его эмблему – миниатюрный молоток  с ручкой, обвитой лавровой ветвью. Эти книги были и у графа де Сен-Жерве, и старый библиофил их весьма ценил. Кажется, даже за столом у Альсида д’Орбиньи старый академик упоминал имя Марото – правда, вместе с какими-то денежными дрязгами... А еще Фредерик не так давно был в большом магазине на бульваре Сен-Мишель и перелистывал новое роскошно иллюстрированное издание «Естественной истории Франции». Он подумал тогда, что если бы отец был жив, он сделал бы ему такой подарок на Рождество, и все равно, на чем и как долго для этого пришлось бы экономить.
 
– С пишущей братией приходится быть жестким, понимаешь? – объяснил Мелизе. – Жестким и очень ловким. Дядя не злодей, но он деловой человек, он зарабатывает изданием книг. А все знаменитые писатели в этом смысле одинаковы –они считают, что делают ему великое одолжение, позволяя примазаться к их славе. Они ведь властители дум Франции и Европы, а он – всего лишь презренный делец, который на них наживается. Те, кого раскрутил дядя Клеман, теперь уже, разумеется, об этом не помнят, воображают, что уже родились знаменитыми и добились всего исключительно своим талантом. Короче говоря, дядя умеет блюсти свои интересы и видит людей насквозь. И терпеть не может, когда его втягивают в ненужные ему проблемы. Происшествие со мной приведет его в бешенство.

Он опять скрипнул зубами – от боли, а может, и от досады.

– А что собой представляет твоя тетя? С кем из них ты в кровном родстве? 

– Тетя Селина – сестра моей матери. Урожденная Демустье, или скорее де Мустье. Из хорошей старой шарантской семьи. Ты о них слыхал?

– Нет, – покачал головой Фредерик, – в нашем краю более-менее хорошо я знаю только протестантские фамилии. И я никогда не был в Сен-Жан-д’Анжели.

– Ах, да, ты же протестант. Это дяде с тетей тоже понравится. Они не религиозны, но дядя часто повторяет, что восхищается протестантами, их трудолюбием, добросовестностью и деловой хваткой. Может быть, у нас что-то и выйдет.

Луна уже светила не так ярко, однако глаза давно привыкли к темноте, и Мелизе пытался разглядеть выражение лица своего товарища. Если он знает издания Клемана Марото, он не может также не знать, что у него издается несколько крупных историков нашего времени. Декарт уже попробовал себя в науке, и успешно, раз его статью опубликовали в «Ревю де де монд». Неужели он не попытается воспользоваться этим знакомством? Мелизе вздохнул. Сам он еще дома, в Сен-Жан-д’Анжели, думал, что дядя, конечно, возьмет его в свое дело, когда он окончит университет. Но тот сразу же дал племяннику понять, чтобы он на это не рассчитывал. Тетя и дядя охотно приняли его в своем особняке на время учебы, обращались с ним по-родственному, однако мсье Марото неукоснительно разделял личные отношения и дела. Все его редакторы и другие сотрудники проходили жесткий конкурсный отбор. Марк-Антуан знал, что если он захочет стать редактором – будет конкурировать с другими претендентами на равных. А о том, чтобы напечатать у дяди свои научные работы, если тот не сочтет их достойными славы и способными принести деньги, – на это не стоило и надеяться!

– Еще удачно, что мы земляки, – добавил Мелизе. – Тетю Селину наверняка очарует твой шарантский выговор.

– У меня шарантский выговор? – удивился Фредерик. Он выглядел чуть-чуть смущенным, но вовсе не от того, что сказал Мелизе. В залежах барахла на письменном столе, между исписанными бумагами и видавшими виды носками хозяина он заметил предмет, подозрительно похожий на дамскую подвязку.

– Ну да, а ты не знал? Не сильный, но заметный для того, кто тоже там родился. Ты ведь не провел после Ла-Рошели два года в Париже, как я, – ответил Мелизе. – Послушай, а как мы выберемся отсюда? Как пройдем мимо консьержки, и что я на себя надену? Мои пиджак и сорочка прострелены и все в крови, вон они, валяются на полу.

– Жаль, что мы с тобой почти одного роста, а Берто крупнее и выше нас обоих. Но все равно придется порыться в его вещах, вдруг тебе что-то подойдет. Не может быть, чтобы сын адвоката приехал в Париж с одним костюмом! Ну а потом... Мы просто дождемся приличного утреннего часа, пройдем мимо консьержки со спокойным и независимым видом, как два респектабельных господина, и пожелаем ей доброго дня. Она имеет право не впустить нас в дом, но не может не выпустить.

– Логично, – не мог не признать Мелизе.

– Сначала пойдем к тебе, а потом я постараюсь узнать о Берто. Мой друг и сосед по пансиону – студент-правовед, у него много знакомых судейских, он может дать нам ниточку. Тсс... Сюда кто-то идет. Судя по шагам, один. Жандармы ведь не ходят на обыски в одиночку, правда?

Мелизе сел на кровати, а Фредерик неслышно подкрался к двери и приложил ухо к скважине. За дверью послышался громкий шепот Берто: «Открывай, я же без ключа». Хозяин квартиры предстал на пороге запыхавшийся, усталый и мрачный, но по крайней мере живой, свободный и даже не раненый.

 – Выбрался? – сказал Фредерик, не столько спрашивая, сколько утверждая.

– Это не само собой получилось, пришлось постараться, – ответил Берто. – Спасибо, Декарт, я знал, что тебя-то не придется упрашивать. Как там Мелизе?

– По-моему, неважно. Его все время знобит, и от боли он постанывает, когда думает, что я не слышу. Мы уже договорились, что я отведу его завтра к родным и постараюсь объяснить, что он не виноват. Ну а ты? Судя по твоему лицу, ты сегодня повидал достаточно.

– Рассказывай все! – потребовал и Мелизе, который встал и вышел в прихожую, держась за косяк здоровой рукой.

– Выпить не хотите? – спросил Берто. – У меня где-то должна быть бутылка... Нет? А, ну ладно, для утренних дел лучше быть трезвыми. Значит, так, я сразу побежал на улицу Фобур-Сент-Антуан – туда направились оппозиционные депутаты, и там, по слухам, шли настоящие бои. Но когда я все это увидел, что понял, что никаких шансов нет. Солдаты уже стягивались к улицам, на которых было заметно хоть что-то, похожее на волнение. В толпе, окружающей баррикаду – точнее, это была даже не баррикада, а несколько перевернутых телег посреди улицы, – я увидел депутата Бодена. Тот призывал народ поддержать Национальное собрание. Толпа молчала. Какой-то рабочий выкрикнул: «Для чего? Чтобы вы и дальше могли получать свое ежедневное жалованье в двадцать пять франков?» «Ну так я вам покажу, как умирают за двадцать пять франков», – ответил Боден, решительно пошел к баррикаде и выпрямился во весь рост. И тут же упал: кто-то из солдат выстрелил в него почти в упор. Это произошло прямо на моих глазах! После этого рассвирепевшие блюстители порядка перестали сохранять видимость приличий и принялись хватать всех, кто попадался под руку. Я стоял совсем близко от баррикады, но меня, видимо, не заметили – иначе я это объяснить не могу.

– Не заметили? Тебя? Расскажи это своей бабушке!

– Ну, значит, приняли за любопытствующего буржуа. Сам не знаю, в чем дело. Может, в моем цилиндре. Человеку, стоящему рядом со мной, на вид почтенному отцу семейства, но в рабочей блузе, без церемоний заломили руки и затолкали в арестантскую карету, которая дежурила поблизости. Мне было очень страшно, и я призвал на помощь все самообладание, чтобы не бежать, а уйти оттуда спокойным шагом. Если бы я побежал – за мной бы обязательно погнались. Я видел, как солдаты палили по окнам квартир, в которых, как им казалось, скрываются заговорщики. Париж отдан им на растерзание. Будьте сегодня очень осторожны.

– А как ты перебрался через мост?

– Сказал, что иду со свидания. «Какие еще беспорядки? Знать ничего не знаю. Моя милашка живет на улице Сент-Маргерит, и я отлично провел у нее время, а теперь пора уносить ноги, потому что ее муж пекарь, работает по ночам и вот-вот явится». Солдаты заржали, но пропустили меня. Как же я хотел закричать им прямо в лицо: «Да здравствует Республика!»

– Ну и плыл бы сейчас по Сене с простреленной головой к себе в Нормандию, – буркнул Мелизе. – Ты уже это кричал кое-где сегодня, и мне это недешево обошлось.

– А консьержка не удивилась, что ты явился под утро? – спросил Фредерик.

– Это не в первый раз, – чуть-чуть смутился Берто. – То, что я сказал патрулю... ну, словом, я это не совсем выдумал.

– И сегодня тоже?!

– Я же все равно оказался рядом, так отчего бы не зайти?

– Нет, с двумя здоровыми руками я бы тебя поколотил! – сказал Мелизе. – Мы тут терзаемся в догадках, строим планы, что делать, если сюда придут жандармы, а он развлекается! Где это тебе, интересно, удалось подцепить твою Форнарину?

– «Где» – не вопрос, друг Мелизе, правильный вопрос: «как», – ухмыльнулся Берто. – Красотой и обаянием, разумеется, а еще... – он не договорил, потому что Мелизе запустил в него подушкой. 

Близилось утро. Париж просыпался. Лаяли собаки, доносилось позвякивание пустых бутылок на тележке молочника, хозяйки бежали в булочную за хлебом, по лестнице в соседнюю квартиру, пыхтя и гремя ведрами, поднимался водонос. Берто порылся в комоде и нашел для Мелизе чистую сорочку, а сверху ему пришлось надеть старый плащ хозяина. Окровавленную одежду бросили в камин, и Берто сразу же ее поджег. «Будет слишком заметно, что я одет с чужого плеча?» – беспокоился Мелизе. Фредерик оглядел его и заключил, что, пожалуй, да. Но было и так понятно, что им придется взять экипаж, чтобы не утомлять раненого и доехать до Люксембургского сада, не привлекая внимание патрульных.

Около половины восьмого они выбрались из дома. Фредерик остановил фиакр только на площади Италии, да и то не с первой попытки – все были уже заняты и куда-то неслись, это было странно даже для вечно спешащего города. Но наконец им повезло. «Чудовищная бойня в Сент-Антуанском предместье! Тысячи убитых по всему Парижу!» – надрывался мальчишка-газетчик, размахивая на перекрестке свежей пачкой «Конститюсьоннель». Мелизе всю дорогу молчал. Ему было неловко за свою ночную откровенность. Он думал о встрече с дядей и тетей, и присутствие Фредерика его мало успокаивало.

Продолжение главы 2: http://proza.ru/2020/05/26/1964


Рецензии