Призвание. Глава вторая. Подглава 2

Начало главы 2: http://proza.ru/2020/05/26/1952

Фиакр остановился возле кованой решетки красивого особняка, большого, но не настолько, чтобы по мерками Ла-Рошели называться не «домом», а «отелем». Сквозь решетку были видны аккуратные ряды вечнозеленого подстриженного кустарника. Мелизе позвонил, постаравшись заранее придать своему лицу невинное и непринужденное выражение. Удалось ему это плохо. При свете дня Фредерик сам испугался, когда увидел, какой он бледный.

– Марк-Антуан! – послышался громкий и звучный женский голос откуда-то сверху. – Что это ты себе позволяешь? Ты не явился домой ночевать, и это бы еще полбеды, но ты нас даже не предупредил! На улице сегодня было самое настоящее побоище. Твой дядя очень обеспокоен и рассержен, и я тоже глаз не сомкнула. Мне придется написать бедной Луизе о твоем поведении...

– Тетя Селина, – пробормотал Мелизе, – я виноват, но не в том, что вы думаете. Прошу вас, выслушайте меня. Случилось ужасное недоразумение. Я привел свидетеля, который подтвердит мои слова. Это мсье Фредерик Декарт, мой земляк из Пуату-Шаранты и товарищ по университету.

На лестничной площадке между первым и вторым этажом показалась невысокая, стройная и грациозная и очень энергичная женщина. Еще несколько секунд – и она уже стояла рядом с ними.

Селина Марото была с раннего утра одета и причесана так, будто с минуты на минуту ждала гостей или сама собиралась в гости. Светлые волосы уложены в затейливый узел, пышная челка завита, лицо довольно густо накрашено. Слегка обескураженный этим фактом Фредерик (он еще никогда не встречал женщин, так явно пользующихся косметикой) едва успел заметить, что у мадам Марото были красивые глаза. Не очень большие, скорее серые, чем голубые, но уголок века по-кошачьи приподнят кверху, и общее выражение их было каким угодно – кокетливым, насмешливым и даже наивным, но, по крайней мере, не злым.

– Это очень интересно! – воскликнула мадам Марото и быстро окинула взглядом бледное лицо и напряженную фигуру Фредерика. – Давайте рассказывайте.

– Первым делом нужно оказать ему помощь, мадам. Он ранен в уличной перестрелке случайной пулей. Вы, должно быть, слышали о происшествии в кафе «Ротонда» на бульваре Сен-Жермен?

– О господи, слышала ли я! Да это было во всех вечерних газетах! Больше десятка убитых и раненых, еще два десятка арестованных, большинство из них виноваты только в том, что пришли в несчастливый час туда пообедать... Посмотри на меня, Марк-Антуан. Куда тебя ранило? Очень больно? Это опасно? Кто тебя перевязывал? Как тебе удалось выбраться из кафе и где ты провел ночь? Как ты держишься на ногах?

– По правде, тетя Селина, с трудом, – пробормотал Мелизе и покачнулся.
Фредерик подставил ему плечо. Мадам Марото наконец поняла, что положение серьезное.

– Помогите проводить его в спальню, – попросила она. – Мой муж ушел в свою контору, у него важная встреча, и я просто в растерянности. Видите ли, у меня нет детей, и что делать с глупыми великовозрастными мальчиками, я просто не знаю. Послать за доктором, это ясно, ну а дальше-то что? Полиция сюда не явится?
 
– Мадам, – Фредерик не понимал, как направить ее мысли, скачущие, будто птицы по веткам, в нужное русло, и решил, что надо ставить перед ней только по одной задаче за один раз. – Он ни в чем не виноват, это первое. Врача нужно вызвать как можно скорее, потому что он потерял много крови, и вряд ли мы обработали его рану как следует, это второе. Только не вызывайте государственного врача, связанного присягой. Врачи обязаны докладывать об огнестрельных ранениях в полицию. Придется долго доказывать, что Марк-Антуан не заговорщик. Свидетелей мы вряд ли найдем.

– А вы разве не свидетель?

– Нет, мадам. Меня в кафе «Ротонда» не было.

– Тогда почему я должна вам верить?

– Он не умеет врать, тетя Селина, он протестант, – подал голос Мелизе. Он уже сидел на кушетке, и Фредерик помогал ему снять одежду. – Из ла-рошельских Декартов, сын пастора.
 
Мадам Марото широко распахнула свои красивые глаза и вдруг улыбнулась. Фредерик понял, что уши у него краснеют. Эта женщина показалась ему довольно недалекой, но он не мог не признать, что в ней есть обаяние.

– Ну что ж, этого достаточно, – торжественно произнесла тетя Селина, – я вам верю, мсье Декарт. Я сейчас же пошлю за частным врачом, нашим семейным доктором и заодно распоряжусь насчет кофе.

Она вышла из комнаты. Мелизе опустился на подушки. От слабости он не мог даже шевельнуть подбородком – теперь, когда все худшее осталось позади, исчезло и нервное возбуждение, которое заставляло его держаться мужественно. Фредерик потрогал его холодную руку.

– Как будто все в порядке? – спросил он. – Теперь о тебе позаботятся.

– Да, спасибо тебе.

– А господин Марото? Он поверит в то, что расскажете вы с тетей?

– Тетя вьет из него веревки, – небрежно ответил Мелизе. – Если обойдется с моим плечом, считай, уже обошлось и со всем остальным.

– Ну хорошо, я пойду. Скажу в университете, что ты болен. Можно мне зайти завтра вечером – узнать, как у тебя дела?

Мелизе хотел пожать плечами, но боль не дала ему это сделать, и он только кивнул.

– Ох, прости, я совсем забыл, – Фредерик первый раз за все это время вспомнил, что завтра – суббота, шестое декабря, и он приглашен к Шендельсам. – Вечером я не могу, меня ждут родственники. Я загляну утром, до занятий.

– Как хочешь, – пробормотал Мелизе. Он уже начинал дремать.

Фредерик толкнул дверь, но столкнулся на пороге с мадам Марото. Она сама несла поднос с тремя чашками кофе.

– Как? Вы уходите? – запротестовала жена издателя. – Без кофе я вас не отпущу.

– Простите, мадам, я должен вернуться в университет.

– А я-то думала, что мы посидим здесь в ожидании доктора, и вы мне расскажете, как вам удалось спасти Марка-Антуана.

– Это не я его спас.

– Поговорили бы о родных краях, – не слушала его мадам Марото. – Я из Сен-Жан-д’Анжели, мой племянник, наверное, говорил, но я бывала и в Ла-Рошели, у нас должны быть общие знакомые.   

Она произносила слова, значащие не больше, чем пустая светская болтовня, но голос у нее был приятный, гибкий и богатый модуляциями, а улыбка делала ее миловидное лицо по-настоящему красивым. Ее движения были очень грациозны. После ужасной ночи и зрелища утреннего Парижа в дыму и осколках битых оконных стекол она была настоящей отрадой для глаз, этого Фредерик не мог не признать.

– Разве вы не хотите убедиться, что жизни вашего друга ничего не угрожает? – продолжала его уговаривать мадам Марото. – Я отправила нашего сторожа с запиской. Доктор Летелье вот-вот придет. Мы как раз успеем выпить кофе с тартинками и немного поговорить. На часах уже девять, вы и так опоздали. Уверена, что вы отличник, так что если и пропустите одну скучную лекцию, ничего страшного!

– Нет, мадам, я не отличник, – ответил Фредерик.
 
– Почему же? – она снова распахнула глаза. – Вы непохожи на человека легкомысленного, на какого-нибудь бонвивана.

– Недостаточно усердно учился в школе, мадам.

– Ах, да... Бывает. Ну что, я убедила вас ненадолго остаться?

Фредерик вернулся в комнату Мелизе. Тот спал беспокойным сном и постанывал.

– Уснул, – проговорила Селина Марото. – Я бы пригласила вас в кабинет, но лучше его не оставлять, нам так будет спокойнее, правда?

Он кивнул не без облегчения.

Хозяйка поставила поднос прямо на письменный стол Мелизе. Вошла служанка с большим блюдом, на котором лежали тартинки – при виде их у Фредерика от голода закружилась голова. «Это вам и Марку-Антуану, когда он проснется», – объяснила мадам Марото.

Она держалась очень непринужденно и просто. Фредерик перестал стесняться и набросился на все, чем она его угощала. Сама она съела только маленький ломтик поджаренного хлеба, но проследила, чтобы все тартинки с ветчиной, сыром, яйцом и консервированной спаржей перекочевали с общего блюда на его тарелку, и сама то и дело подливала ему кофе из белого фарфорового кофейника.

Фредерик рассказал, что произошло с Мелизе. Имени Берто, как и его роли в этом происшествии, он не назвал, просто сказал, что Мелизе обедал в «Ротонде» с еще одним университетским товарищем. Вся история в его изложении получилась лаконичной, но связной и в целом правдивой. Потом мадам Марото рассказывала ему о своей семье, о родовом особняке Демустье в центре Сен-Жан-д’Анжели, о двух рождественских балах в отеле Биржи в Ла-Рошели, на которых Селина Демустье танцевала еще юной девушкой. В каком году это было, она не призналась. На вид ей можно было дать лет тридцать, но Фредерик подозревал, что наверное, она старше, раз она тетка его ровесника.

Потом она за чем-то вышла, и Фредерик опять собрался уходить. Но Мелизе крепко спал, а врач почему-то задерживался. И вот они с мадам Марото уже сидели на диване, совсем близко друг от друга, рассматривали какие-то книги, болтали о пустяках, и оборка ее светло-голубого шелкового платья касалась его ног, и от этого ему было страшно, но одновременно и весело.

К счастью, скоро пришел доктор Летелье – добродушный бородач, который называл мадам Марото по имени. Он осмотрел Мелизе, обработал рану и сказал, что  «все обойдется» и «мальчишка вытянул счастливую карту». Пока мадам Марото кормила племянника завтраком, Фредерик ушел. Он не понимал, что это такое с ним было полчаса назад, и всем сердцем надеялся, что помрачение ума было только у него, а мадам Марото вела себя так, как подобает вести себя светской женщине, благородной даме, жене богатого издателя и уважаемого человека.


Он вернулся в пансион ближе к вечеру – оказывается, в университете утренние лекции из-за вчерашних беспорядков перенесли на послеобеденное время, и он ничего не пропустил. Берто дописал прямо на лекциях свои «Записки очевидца» и помчался к Жирардену, самому знаменитому парижскому журналисту того времени, издателю влиятельнейшей газеты «Ла Пресс». Необходимо было торопиться: каким бы ужасающим ни было количество жертв четвертого декабря, пройдет еще день – и эту новость уже никто не купит. Герен предлагал Фредерику вместе поужинать, он сгорал от желания узнать, что случилось с Мелизе и где вчера побывал Берто. Но Фредерик слишком устал и мечтал скорее оказаться в своей комнате. Он хотел наконец-то выспаться после вчерашней бессонной ночи и утомительного дня.

На улице Линне все было как всегда. Порядок, заведенный мадам Бризон, не зависел от революций и переворотов. Безупречно чистый пол, все еще слабо пахнущий жавелевой водой, отполированное дерево лестничных перил, протертые суконной тряпкой стекла, почта, аккуратно разложенная по ячейкам, имя святого дня – Жеральд – написанное мелом на доске рядом с сегодняшней датой, пятым декабря. От этого привычного, незыблемого порядка Фредерику наконец-то стало легче. Мадам Бризон заметила его через приоткрытую дверь и громко окликнула. Он приготовился давать объяснения, где он был прошлой ночью, но речь шла только о деньгах за комнату: управляющая напомнила, что за январь нужно будет рассчитаться до того, как господин Декарт уедет на Рождество к себе в Ла-Рошель.

Разговаривать ни с кем не хотелось, даже с Шассеном, но приличия требовали заглянуть к нему, рассказать, что случилось, и поблагодарить за то, что он опять прикрыл Фредерика перед Бризонами. Луи-Жиль занимался диссертацией и сам не был расположен много болтать. Только кивнул и съязвил насчет того, что «библейский» счет Фредерика все растет, и это ему скоро придется изобретать предлоги, чтобы объяснять отсутствие Шассена на вечерних собраниях. Это окончательно вернуло Фредерика в доброе расположение духа. Библейский час и подколки Шассена были такой же опорой в его парижской жизни, как и этот пансион с его строгим, но разумным распорядком, и церковь по воскресеньям, и лекции Жюля Мишле в Коллеж де Франс по вторникам и пятницам...


Шестого декабря в Париж вернулось «спокойствие». Можно было выходить на улицу, ничего не опасаясь, однако погода уже с утра была скверная, а к вечеру небо совсем заволокло, и вместо дождя начал пролетать снег. Фредерик сел в омнибус и без приключений доехал до Галери Лафайет. Он купил у цветочницы небольшой букет пармских фиалок для тети Хелены. Улица Шатоден нашлась слишком быстро. Чтобы выдержать положенные «пятнадцать минут вежливости», пришлось немного прогуляться. Отовсюду был виден шпиль очень высокой готической церкви Троицы, и Фредерик захотел ее рассмотреть.

Его мысли занимали вовсе не Шендельсы. Этим утром он зашел к Мелизе. Дома был знаменитый «дядя Клеман», крупный, полный, сурового вида мужчина с лицом, окаймленным короткой бородкой. Видимо, жена и племянник аттестовали ему Фредерика в лучшем виде – издатель пожал ему руку и предложил заходить в приемные дни без приглашений, запросто. Сам Мелизе со вчерашнего дня подкреплялся бульоном и портвейном и сегодня уже чувствовал себя довольно хорошо. К нему вернулся былой апломб, он начал важничать, воображая себя уже не случайной жертвой, а непосредственным участником событий. Интересно, подумал Фредерик, сколько времени пройдет перед тем, как собственная роль покажется Мелизе неординарной, а то и героической? Берто, который по-настоящему спровоцировал ту стрельбу в кафе «Ротонда», о своей роли, естественно, помалкивал. Его беспокоила судьба арестованных товарищей, он знал, что если кто-то проговорится и выдаст его, то ему будет грозить очень суровое наказание. Поговаривали, что арестованных третьего и четвертого декабря отправят на каторгу в Новую Каледонию и Гвиану. Точного числа убитых в эти дни никто не знал.

Мадам Марото в розовом утреннем платье, причесанная не так замысловато, как вчера, но снова накрашенная и надушенная, при муже вела себя точно так же, как и без него – хлопала ресницами, кокетничала и ослепительно улыбалась. Фредерик успокоился на ее и на свой счет. Наверное, у парижских светских дам так принято, и не будь он настолько безнадежно провинциален, он бы вчера тоже получил больше удовольствия от их беседы. Он ведь способен и шутить, и рассказывать интересные истории, но только когда чувствует себя свободно и не опасается двусмысленностей. Вчера же поведение мадам Марото его настолько смутило, что пока они завтракали и тем более сидели рядом на диване, он держался так, как будто он рыба, насаженная на палочку для копчения, или скорее сама эта палка, унылая, негибкая и сухая.

За воспоминаниями он быстрым шагом обошел площадь Трините, дошел до вокзала Сен-Лазар и вернулся к нужному дому на улице Шатоден. Шендельсы жили на втором этаже красивого и солидного, но мрачноватого дома. Он нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, слишком быстрые, слишком легкие для солидной поступи тети Хелены. Фредерик не успел ни о чем подумать, да и поздно было думать – дверь распахнулась. На пороге стояла Элиза.

Она не улыбнулась при его виде, а смутилась и даже как будто немного испугалась. Он стоял, не решаясь переступить порог. В нем боролись и радость оттого, что он снова ее видел, и злость на тетю Хелену и дядю Рудольфа. Хотя он потратил столько времени на чтение письма Шендельсов между строк и пришел к выводу, что присутствия Элизы в Париже формулировки этого письма полностью не исключают, «забыть» упомянуть, что она здесь, было обманом, глупым и жестоким розыгрышем. И она об этом, конечно же, знала! Наверное, господин Тавернье тоже здесь? Сейчас она улыбнется самой непринужденной улыбкой, потом уверенно и властно, как светская дама, возьмет его под руку: «Добрый вечер, кузен Фредерик, я хочу познакомить вас с моим мужем» – и проведет в столовую, где уже все накрыто для кофе с потсдамскими лебкухенами в семейном кругу. Ах, как трогательно!
Делать было нечего, он шагнул в квартиру. Ладно. Он обещал прийти и пришел. Один вечер как-нибудь потерпит.

– Фредерик, – тихо сказала она, – я ничего не знала. Мама призналась, что пригласила тебя, только за час до твоего прихода. Верь мне, пожалуйста.
И он тотчас же, в ту самую секунду поверил. Нет, его Элиза не способна ни на розыгрыш, ни на предательство.

– Я рад, что ты здесь, – ответил он.

Элиза протянула ему руку. Фредерик взял ее ладонь и просто задержал в своей, не решаясь ни пожать ей руку, как другу, ни поцеловать, как взрослой замужней даме. Он молча смотрел на нее. Ее темно-синее шелковое платье в белый горох, с белым воротничком, было ей к лицу, но сидело немного нескладно, словно оно было ее любимым еще во времена девичества, однако плохо годилось для ее новой, женственной фигуры. Оно было свободно в талии и тесно в груди, и к тому же слишком коротко. Лодыжки Элизы были в нем довольно сильно открыты, совсем как у Селины Марото – но, конечно, Селина их открывала из кокетства, а Элиза просто от рассеянности. Рыжие волосы были расчесаны на прямой пробор и убраны в сетку. Фредерик заметил, что щеки и нос у нее в бледно-коричневых веснушках, совсем как в тот день незадолго до ее свадьбы, а губы, так хорошо ему памятные, когда-то розовые, свежие и пахнущие мятой, стали тоньше, и их обметала коричневая кайма. У глаз появились первые морщинки. Элиза выглядела совсем взрослой и очень усталой, если не сказать – измученной.

– Ты ведь извинишь моих родителей? – спросила она. – Мама хотела сделать нам обоим сюрприз и немного отвлечь меня от проблем. Она решила, что мы с тобой были бы рады увидеться, мы же кузены, и в Париже, по ее словам, у нас нет никого нет роднее по крови. Пожалуйста, не сердись. Пойдем к ним.

– Элиза, довольно извиняться, этим ты мне только напоминаешь, что я должен был обидеться. Вот сейчас возьму и по-настоящему обижусь.

Она смотрела на него, не отрываясь, ловя каждую смену выражений его лица. И оттого, что по голосу Фредерика было понятно, что он шутит, Элиза наконец-то позволила себе улыбнуться.

– Давно вы в Париже? – спросил он и невольно подчеркнул голосом слово «вы».

– Мы здесь всего две недели – я, Филипп-Александр и няня Брижит. Мой муж остался в Рошфоре. Из-за дел, и не только. Мы оба согласились, что это пока лучшее решение.

– Вы поссорились?

– Подробно рассказывать долго, а если коротко, то да. Если можно так назвать события, которые начались больше года назад... Пойдем, Фредерик, не стоит нам так долго стоять в прихожей.

Элиза не хотела ни о чем ему напоминать, но для него это прозвучало именно как намек, и он стремительно и густо покраснел, да так, что даже кожа головы вспотела. Чтобы поскорее избавиться от смущения, он спросил Элизу о малыше.

– Увидишь, – улыбнулась она, – я его ненадолго принесу. Он очень любит новых людей и обожает потсдамское печенье. Ну давай же, пойдем. У нас сегодня вечер без посторонних. В столовой только мама и папа, а они не кусаются.

Теперь ему стало легко, и он вступил в парадные комнаты большой квартиры Шендельсов без всякого смущения. В столовой со стенами бледно-оливкового цвета дядя Рудольф и тетя Хелена доигрывали партию в безик, но при виде Фредерика тут же встали и поспешили навстречу. Шендельс был в полосатой пиджачной паре, очень респектабельной и одновременно чем-то напоминающей домашний костюм, а его жена – в платье из тускло-зеленого бархата. Ее медно-рыжие, как у дочери, и такие же густые волосы были заплетены в толстые косы и уложены в прическу. Дядя Рудольф за это время стал словно бы ниже ростом и слишком заметно старше. Тетя Хелена по-прежнему цвела. 

– Дорогой мой мальчик, – весело заговорила фрау Шендельс, – надеюсь, ты не рассердился на свою старую тетку? Мы давно хотели с тобой увидеться, но сначала просто не решались тебя тревожить. Амалия нам писала, что ты с головой погружен в занятия. А потом у нас возникли проблемы с магазином в Гавре, и Рудольф был сам не свой, спать не мог от волнения. Я так беспокоилась об его здоровье, что с конца октября и до середины ноября мы никого не принимали. Ну а потом приехала Элиза, и тут я решила, что не стоит больше откладывать, и написала тебе. Тем более, скоро ты поедешь в Ла-Рошель. Я хотела, чтобы ты отвез Амалии наши рождественские подарки. Не доверяю я французской почте. Многое мне нравится во Франции, Рудольф не даст соврать, но кофе здесь просто ужасный, а на почте то и дело что-нибудь пропадает. Мы угостим тебя настоящим кофе. Наверное, ты давно уже скучаешь по нему?   

Фредерик понимал, что она имеет в виду крепкий кофе, на добрую треть, а то и наполовину разбавленный сливками, такой пили и в доме бабушки Фритци в Потсдаме. Нет, он по нему не скучал. В Париже он с удовольствием пил черный кофе с капелькой молока: он был гораздо насыщеннее и богаче вкусом, чем потсдамский и тем более чем тот, к которому он привык дома в Ла-Рошели. Амели Декарт из экономии заваривала кофейную гущу еще на раз и уверяла, что так гораздо полезнее.

– Что случилось с вашим магазином, дядя Рудольф?

Коммерсант нахмурился, не желая об этом говорить. Ответила тетя Хелена:

– Мы его ликвидируем. В Гавре открылся магазин конкурентов, какая-то новая французская торговая фирма. Эти ловкачи договорились кое с кем из наших поставщиков и, похоже, продавили их на более низкие закупочные цены! Я не могу понять ни Кляйнпауля, ни Хагенсдорфа, они столько лет не шли на уступки нам, своим соотечественникам, и тут же сдали позиции, когда их об этом попросили иностранцы. Просто возмутительно. Где же их патриотизм?

– Откуда ты знаешь, Хелена, тут же они сдали позиции или после долгих и ожесточенных торгов? – сердито возразил Рудольф Шендельс. – Не стоит об этом, Фредерик все равно далек от таких приземленных материй. Никто из Картенов никогда не занимался коммерцией. Если бы ты сейчас заговорила по-древнегречески, как его покойная бабушка София-Вильгельмина, тогда он бы, может, и заинтересовался твоим рассказом, а так – нет.

– Ах, ну откуда же мне знать древнегреческий? – простодушно возразила тетя.

– Вот и я об этом говорю.

Фредерик понял, что характер у дяди за это время испортился. Зато тетя стала проще и дружелюбнее, разговаривать с ней было легко. Она и вела общий разговор за столом, потому что ее муж и дочь почти все время молчали и друг на друга, что сразу бросилось ему в глаза, не смотрели. Тетя Хелена засыпала Фредерика вопросами о пансионе, об учебе и о друзьях, и он старался отвечать не односложно, хотя мысли его сейчас занимало совсем другое. Он хотел прямо спросить, что произошло у Элизы с мужем, но не решался сам поднять эту тему и надеялся, что кто-нибудь другой при случае все ему объяснит.

Было странно, что Шендельсы не говорили ни слова о вчерашних и позавчерашних событиях. У самого Фредерика из головы не шли уличные костры, баррикады, бесчинства солдат, стрельба по окнам, рассказы о сотнях убитых и тысячах арестованных. Он знал, что совсем рядом отсюда, на Итальянском бульваре, уланы полковника де Рошфора насмерть зарубили саблями и искалечили тридцать с лишним человек только за то, что из толпы кто-то выкрикнул: «Да здравствует Конституция!» Берто и Мелизе еще легко отделались. Сам Фредерик только сегодня утром опустил в почтовый ящик письмо матери: он представлял, какие ужасы рассказывают о парижских событиях в Ла-Рошели, и при первом же удобном случае поспешил заверить, что он жив и здоров.
 
Обстановку разрядило появление няни с годовалым Филиппом-Александром. Он трогательно обнял пухлыми ручками шею матери. Элиза обмакивала печенье в молоко и кормила малыша, а он причмокивал и улыбался. «Вот самый счастливый человек в этой квартире» – подумал Фредерик. Наевшегося ребенка стали передавать из рук в руки, и он тоже не отказался подержать тяжелое теплое тельце. С тех пор, как Макс и Шарлотта выросли из младенческого возраста, ему не приходилось иметь дела с маленькими детьми, но он вспомнил, что малышам нравится, когда их подбрасывают на коленях, и немного с ним поиграл. Мать и бабушка ребенка следили за ним с улыбкой умиления.

Потом наследник имени и рода Тавернье захныкал, и Элиза с Брижит унесли его в детскую. Фредерик остался в столовой со старшими Шендельсами.

– Хочешь немного портвейна? – спросил дядя Рудольф.

– Пожалуй, не откажусь, – ответил Фредерик.
 
– Посмотрите-ка, мальчик вырос, – улыбнулась тетя Хелена.

– А ты как думаешь? – ворчливо отозвался дядя Рудольф. – Он уже взрослый мужчина, и смешно делать вид, будто бы ничего крепче кофе ему пока не полагается. А тебе что налить, Хелена? Мятного ликера? Или тоже портвейна, как нам?

– Нет, я ничего не буду, а то голова разболится. Фредерик, ты не спрашиваешь, где наш зять, господин Тавернье?

– Мне, признаться, не очень интересно, я ведь с ним не знаком. Но Элиза мне успела сказать, что он остался в Рошфоре.

Хотя час назад он очень хотел это узнать, теперь ему почему-то стало страшно, и он предпочел бы, чтобы они замолчали.

– А она тебе не сказала, почему он там?

– Хелена! – возмутился господин Шендельс.

– Потому что нашей бедной дочери уже год приходится мириться с его любовницей. Пока она думала, что об этом больше никому не известно, она еще как-то терпела. Но когда она поняла, что об этом знает весь город, ей показалось, что это уже чересчур. Признаться, мне тоже так кажется.

– Я считаю, – перебил ее дядя Рудольф, – что обсуждать семейные дела с кем-то кроме членов семьи, хотя бы и с родственником, – это верх неприличия. Но раз уж ты об этом заговорила в присутствии Фредерика, то из элементарной вежливости, сказав А, придется теперь сказать и Б.

– Это не обязательно, – торопливо ответил Фредерик.

После сегодняшнего, как сказали бы англичане, файфоклока он совсем не был уверен, что хочет все знать. Да и чувства его к Элизе на глазах претерпевали удивительные метаморфозы: он теперь понимал, что его недавнее смущение в прихожей было лишь тенью, воспоминанием о прежней страсти. Его к ней больше не тянуло, хотя она, даже поблекшая, по-прежнему была красива и соблазнительна. Но теперь она была просто его кузиной, взрослой женщиной, чужой женой, матерью чужого ребенка. Похоже, ее семейная жизнь сложилась неудачно, и ему было ее искренне жаль, но то обстоятельство, что супруги Тавернье оказались на грани развода, не будило в нем никаких надежд. Ему самому было странно, что любовь, которая заполняла его сердце почти три года, не давала ближе сойтись с другими девушками и женщинами, была все это время источником сладостных воспоминаний и сожалений о несбывшемся, могла вот так просто взять и пройти. Но, по-видимому, ощущения его не обманули. Если бы она не вышла замуж за Тавернье, если бы сейчас он был с ней помолвлен, – неужели он чувствовал бы то же самое?..

– Странно, что я ни разу не видел вас в церкви на улице Сент-Оноре, – поспешил он перевести разговор на другое. – Это ведь главное парижское место встречи протестантов со всей Франции, я там даже кое-кого из ла-рошельцев постоянно встречаю.

– О, мы посещали эту церковь одно время, еще до того, как ты сюда приехал. Но потом поняли, что проповеди нам хочется слушать все-таки на родном языке. Мы теперь ходим в церковь при посольстве Пруссии.

– Понимаю.

– Элиза, может быть, захочет ходить во французскую церковь, если надолго здесь задержится. – При этих словах жены по лицу господина Шендельса пробежала тень. –  Она ведь теперь гораздо больше француженка, чем пруссачка. Наши новые родственники еще перед свадьбой восторгались, что она говорит по-французски совсем без акцента. Мы-то, не французы, понятно, не можем об этом судить. Мы ее с собой еще не брали ни в церковь, ни с визитами к нашим друзьям. Только два раза водили в театр. «Ифигения» Глюка – это настоящий шедевр, послушай обязательно!

Разговор потек по более безопасному руслу: спектакли, концерты, вернисажи. Даже у дяди Рудольфа раздражение немного улеглось. Фредерик спрашивал себя, что больше поколебало основы, на которых держалась его уверенность в себе, – неприятности с магазином или неудачный брак дочери. Наверное, второе. Тот, кто всю жизнь занимается торговлей, знает, что дела порой приносят убытки, и знает, что опять сможет подняться. А вот единственная и любимая дочь просто не имела права подложить отцу такую свинью и разрушить тщательно обдуманное и расчетливо выстроенное брачное предприятие. Этим и объяснялось неявное раздражение господина Шендельса против Элизы. Тетя Хелена относится к ней гораздо добрее, но, скорее всего, и она не в восторге от того, что приезд Элизы и внука заставил ее поменять налаженную, комфортабельную жизнь. А еще Фредерик заподозрил, что Шендельсы не хотят, чтобы друзья и знакомые по прусской церкви увидели их в обществе полуразведенной дочери. Они ее любили, конечно, но явно не для того выдали ее замуж за внука Жана-Луи Адмиро, богатейшего и влиятельнейшего человека в Ла-Рошели, чтобы она вот так сваливалась им на голову и компрометировала в чужих глазах.

Появилась Элиза. Она явно обрадовалась, что Фредерик еще не ушел. Но ему все равно пора было прощаться, если он не хотел опоздать к библейскому часу. Он встал, пожал руки дяде и тете, и они немедленно вернулись к безику. Служанка убирала со стола. Элиза вышла следом за Фредериком в прихожую.

– Ты придешь еще? – спросила она.

– Не знаю. До Рождества и нового семестра – вряд ли. – Он не решился спросить, надолго ли она в Париже. –  Днем у меня слишком много дел в университете, а по вечерам я хожу в Коллеж де Франс.

– Ты не занимаешься политикой? Как только ты пришел, я хотела задать тебе этот вопрос, но не могла при родителях. Они предпочитают делать вид, что вокруг ничего не происходит, хотя выписывают газеты и знают все.

– Я республиканец, но не радикал, если ты это имела в виду.

– Береги себя, пожалуйста.

Она подала ему пальто и шляпу. А потом, когда он уже застегнулся и поднял воротник, внезапно качнулась к нему и заключила его в объятия.

Фредерик нашел ее губы, и они с готовностью раскрылись. Они были мягкими и податливыми, совсем как у той юной Элизы, которую он когда-то знал в Ла-Рошели. Ее руки теперь безвольно лежали на его плечах, они были не такими смелыми, как губы. И он пришел ей на помощь и обнял ее. Жалость, нежность, воспоминания о том, как долго он ее любил, мучившая его все эти годы незавершенность их отношений, собственная усталость и одиночество, а еще – благодарность Элизе за то, что на протяжении вечера она ни разу не оступилась и не взяла ни одной фальшивой ноты, всколыхнули в нем прежние чувства. Наверное, всколыхнули ненадолго – он этого не знал и не хотел знать. Но сейчас он обнимал ее все крепче, ласкал и целовал все смелее. Он даже расстегнул пуговицы пальто, чтобы она могла прильнуть к нему без препятствий и грубое сукно ее не поцарапало.

Тянулись минуты, продолжать было все более и более рискованно, но остановиться никто из них не мог. И тут из дальних комнат донесся плач ребенка. Элиза отпрянула.

– Я должна идти, – прошептала она, мгновенно трезвея. Юная Элиза 1849 года уплывала в небытие, взамен возвращалась взрослая, чужая Элиза, молодая мать, связанная приличиями и условностями. – Фредерик, пожалуйста... Не думай обо мне плохо.

– И в мыслях даже не имел.

– Значит... прощай?

– Не знаю, – честно признался Фредерик. – Давай пока все-таки скажем «до свидания».

Она улыбнулась и быстро провела пальцами по его щеке.

– Тогда до свидания.


Погода была отвратительная, но если бы не страх оказаться через час перед закрытыми дверями пансиона, Фредерик все равно прогулялся бы пешком. Он хотел и не хотел, чтобы наваждение развеялось. Испытанный способ загрузить себя работой сегодня не поможет. К счастью, завтра воскресенье, и ему не нужно готовиться к занятиям. Сегодня можно будет почитать Мишле или подумать о статье, посвященной поэтам-гугенотам д’Обинье и дю Бартасу. Или даже махнуть на все рукой и после библейского часа пойти к Шассену, устроить небольшую пирушку в складчину, если только он не занят диссертацией. Несмотря на запрет мадам Бризон, небольшой запас продуктов они в комнатах держали, и в эти тревожные дни хозяйка закрывала глаза на нарушение устава: понимала, что лавки могут закрыться и еды им будет не купить. Только насчет спиртного все студенты были предупреждены очень строго: тот, кого поймают с поличным, немедленно сдаст ключ и отправится с вещами на улицу.

Фредерик вышел на площадь Трините и сел в омнибус. На улицах спешно прибирались муниципальные службы, а дождь смывал следы крови и пороха с парижских мостовых. Фредерик чувствовал, что вокруг него и с ним самим происходит что-то такое, что он не в состоянии изменить. Хорошо, что скоро домой. Бегство, может быть, не лучший способ справиться со стыдом и бессилием, но ничего другого ему не оставалось. Он воображал, что после смерти Мюриэль и отца повзрослел сразу и окончательно, что теперь он глава семьи, все решает, за все отвечает, ничьи советы ему не нужны. И в Ла-Рошели, возможно, это так и было. Но в своем парижском одиночестве и первом столкновении с по-настоящему взрослыми проблемами ему не хватало опыта, он сам это понимал. Он очень устал от Парижа, устал быть слишком самостоятельным и взрослым. Как же приятно будет, фигурально выражаясь, посидеть на скамеечке у ног старших друзей, Госсена, Делайяна и Флерио! Пусть они его поучают, пусть наставляют и даже ругают, пусть дают ему запоздалые советы – он выслушает их с радостью. Как хорошо будет побыть эти две недели просто сыном, просто другом, просто братом. Бродить по пустынному пляжу, по улицам. в которых завывает ветер, читать вечерами какую-нибудь ерунду. Он заранее разрешал себе немного слабости, потому что хорошо знал – этой передышки будет достаточно, чтобы вернуться и снова пойти своей дорогой, свернуть с которой ему все равно не удастся.

Продолжение: http://proza.ru/2020/06/14/639


Рецензии