Отвращение

   
Передо мной на стекле кухонного стола лежал триколор. Белый, синий, красный. Белый  – тревожность, синий – депрессия, красный – гнев. Тревожность, депрессия гнев– мои спутники по жизни. Когда они успели запрыгнуть в моё сознание,  не знает никто, не знает даже мой мозгоправ, а она, скажу я вам, знает многое. Белая, синяя, красная – они держат меня на орбите, без них, возможно, я бы давно слетел с катушек. Выпиваю их. Во рту  ещё   тлеет горечь похмелья.  Сру, кормлю кота. Постепенно становится лучше. Нужно выходить.  Мой  мозгоправ не любит опозданий. Небо залито кроваво красным. Южный циклон принёс из Сирийской пустыни кровавые дожди. Ещё есть время, заскакиваю в кофейню, беру эспрессо и сажусь у окна. С неба уже падают первые капли, гремит гром и кровавый дождь встаёт  стеной. С неба изредка падают  мелкие ошмётки человеческих тел, фаланги пальцев, глаза, уши, иногда падают фрагменты одежды, обрывки спецназовской униформы, кусок  берцовки, маленькая головка грудничка. Сирийский циклон быстро смещается на север. Появляется солнце, работники городских служб убирают останки, смывают в сточные канавы кровь.

Мой мозгоправ -  еврейская женщина преклонных лет, она давно устала от всех этих психов, она уже сама давно псих, как сказал старина Ницше  – Кто борется с чудовищами, сам рискует стать им.

– Как ваши дела – спрашивает она меня -  вы хорошо выглядите, как ваша книга, продвигается?

 Нет, моя книга не продвигалась. Болото. Пустота.

– Вам нужно чем-то себя занять - продолжает она - послушайте, мне кажется, вам нужно выучиться на массажиста, вы хороши собой и женщины потянутся к вам. Я буду вашим первым клиентом.

 Оху"еть – подумал я - эта женщина совершенно в меня не верит и она совершенно безумна.

Мы говорили положенный час, она выписала мне новый рецепт и я вышел. На углу двух старых улиц,  тощий кот обгладывал чьё-то  упавшее  с неба  синее ухо с запёкшейся кровью. В подворотне рядом, двое студентов играли в футбол головкой грудничка, один глаз головки  смотрит иcтуплено мутной бессмысленностью, второй давно вытек, из фиолетового отверстия рта торчит чёрный  язык, тощий студент схватил за него и бросил головку  в товарища. Они веселились, в конце концов, светило солнце и это был май.  Городские парки  и аллеи  были закрыты. Возле них круглосуточно дежурили автобусы с затемнёнными стёклами,  набитые пушечным мясом. Гвардейцы на улице вглядывались в лица прохожих, они искали там вызов, они искали причину, тоска по насилию делала их уязвимыми.

 Назад семь  недель.  Солнце было ослепительным и все ещё  холодным,  промёрзшие улицы  наполнились теплом пятисот тысяч тел  загнанных в угол в собственном доме, бежать некуда.  Сотни убитых, тысячи раненых.  Стратегия обоюдной ненависти работала на тех, кто её придумал. Коктейли Молотова - резиновые пули, камни мостовой - слезоточивый газ, ненависть и отчаянье - приказ и бескомпромиссность, боль колотых ран – точность снайпера.   Везде был разлит страх, в воздухе искрила ненависть, это возбуждало, жизнь не была теперь такой уж обыденной…

В моём желудке  желчью саднила тревога.  До комендантского часа  ещё было время. Я зашёл в аптеку, потом в бар. Было пусто. Запах солода, мочи, хлорки смешанной с запахом блевотены. Бармен был бледен и угрюм, его глаза были как проссанные дыры в грязном снегу. Я выложил на ладонь триколор, закинул, запил двойной джина. Желудок свело спазмом, потом стало хорошо. Организм заработал, снова захотелось срать и я зашёл в туалет. Похоже, это место вызывало лирический настрой у его гостей, тут и там на стенах тексты стихов, лирика, уе"бищное нытьё брошенных сучек. Книжная полка рядом с толчком пестрила классикой: Берроуз, Оруэл, Кен Кизи, прочая запрещёнка. Я взял «Полет над гнездом кукушки». С десяток страниц в середине были выдраны  и, видимо, скомканы до подходящей нежности,  ради посвящения  чьей-то жопе.  Прочитав пару страниц, я закрыл книгу. Я давно искал решения смутной, неосознанной проблемы моего кризиса и, похоже, что то начало проясняться. 

Через неделю я снова был у мозгаправа.

 – Что вас привело ко мне, если я не выжила из ума, рецепт вам выписан на три месяца, голубчик.

 – Голубчик? Это что то новое – подумал я - если так пойдёт дальше, скоро она положит свою тушу на стол и раздвинет ноги. Меня передёрнуло.

– Послушайте, я не решился сказать вам в прошлый раз…  дело в том, что у меня появились навязчивые идеи.. .  Это не просто идеи, но голоса…
Доктор откинулась на спинку кресла, изобразив поддельный интерес.
– Дааа ? И что же говорят вам эти голоса?

 – Как бы вам сказать… они ничего не говорят в понятном нам представлении, они будто шушукаются между собой, но из этой какофонии в моё сознание просачиваются разного рода идеи.

 - Например.

 - Например,  последняя идея была связана с возможностью перемещения моего сознания в неодушевлённые предметы.

 – Ну, в этом нет ничего ненормального – успокоила она меня – этой практикой владеют буддисты и некоторые шаманы латиноамериканских племён.

 – Шаманы?

– Да,  да.  Слушайте, только не говорите, что не читали Кастанеду.

 Кастанеду я читал, так просто её не проймёшь, подумал я и продолжил

- Понимаете, когда я понял, что у меня есть эта способность, я экспериментировал с переходом в разные неодушевлённые предметы. Стать думающим камнем в кладке старинного дома, урной – не составляло для меня особого труда.  Я даже мог стать далёкой звездой в холодном космосе. Но однажды, я решил перенестись в сердце и почувствовал, как я сжимаюсь, пульсируя, и разгоняю горячую кровь в теле, я почувствовал всю ответственность его работы, необходимость особой заботы об этом органе. Так же я был печенью и яичками и испытывал те же чувства.

 - Как поэтично – перебила она меня - продолжайте.

 - Но однажды у меня вылез геморроидальный узел.  Я перенёс своё сознание в него, и меня охватил ужас!  Став геморроем я не почувствовал буквально ничего….  или почти ничего.Я осознал, что я и есть геморрой, понимаете?  Этот узелок на анусе есть не что иное как я сам! А все, что существует помимо него, весь этот нарост, называемый моим телом   есть ничто иное  как продукт эволюции, созданный для выживания этого узелка, то есть меня. И сам по себе он невидим, он существует в иных параллельных измерениях, но материализуется, когда в измерении нахождения условного тела происходят проблемы угрожающие его жизни. И что я ещё понял, что моего сознания недостаточно, что бы заглянуть по ту сторону жизни, где существую истинный я.  Сознание этого тела  слишком примитивно для этого, оно создано лишь для выживаемости в этом континууме и на большее оно не способно.
 
Доктор задумчиво смотрела на моё лицо, потом будто очнувшись,  взяла рецепт и начала что-то писать на нём, остановилась, убрала его в сторону.

 – Знаете, голубчик, всё, что вы рассказали  очень интересно, но это уже не моя специфика, не моя компетенция.  Я  знаю хорошего специалиста в этой области, сходите к нему, расскажите ему всё, что сейчас рассказали и уверяю, он вам поможет решить этот экзистенциональный конфликт. Правда он принимает в стационаре на базе городской  психоневрологической больницы, но это не должно несколько вас беспокоить.

         Грязно жёлтое, обшарпанное  здание больницы было огорожено забором.  Я стоял напротив и всматривался в зарешёченные окна. Похоже, за ними совсем не было жизни. Прежде чем попасть в кабинет доктора Феоктистова, пришлось преодолеть  несколько железных дверей с электронными задвижками, за каждой дверью был охранник, бесполый и бесформенный  человек в камуфляже. Доктор принял меня как старого знакомого, он говорил, что много слышал обо мне от моего врача, он говорил на множество отвлечённых тем, по моим ощущениям бессмысленным, но для него они явно содержали тайные коды , через которые он прощупывал меня.
 В какой-то момент, совершенно  неожиданно сменил тему и сказал.

 – Так что там за история беспокоит вас, голубчик?

 Похоже, это панибратство было профессиональной чертой мозгоправа,  подумал я,  и  рассказал  ему о своём открытии,  передав все тона своих душевных потрясений.

- Ну что ж.  Знаете, в вашем случае нет ничего экстраординарного.  Возможно генетическая предрасположенность  наложилась на стресс и глубокие переживания, которые свойственны людям творческих профессий.  Вы  немного  утратили чувство персональной идентичности, ваше сознание в целях самосохранения придумало себе убежище, в котором оно прячется от окружающей вас токсичной действительности. Понимаете?

 Я понимал, похоже, он верил мне, а значит, все пока получается.
 
– Знаете – продолжил он после минутной паузы – для вас в существующем положении вещей лучше бы остаться у нас. Нет, вы не переживайте, вам не придётся находиться в обществе дебилов, сейчас у нас опустение. Остались только несколько пациентов, которые уверен, могли бы составить вам приличную компанию.

 – Что, неужели все остальные выздоровели? – искренне удивился я.

 – Не совсем так, понимаете, в амбулаторной психиатрии существует критерий, по которому определяется, насколько  наши  пациенты соответствуют   нормам  социума, и когда состояние наших пациентов  уравнивается с нормами социума, мы вынуждены их выпускать.  Но также и тогда, когда   состояние социума уравнивается с состоянием наших клиентов, мы вынуждены их выпускать. Когда безумие становится состоянием большинства, оно перестаёт быть безумием, понимаете?

 – А кто те люди, которые сейчас находятся в вашей клинике?

 – Я бы сказал они слишком нормальны, что бы находиться по ту сторону забора.
 
– Но как же мой случай?

 – Мне пока не до конца понятны ваши мотивы, но ваша история заслуживает внимания. Я хотел бы понаблюдать за вами, и для этого вам лучше побыть здесь, поверьте, так будет лучше для вас. Вы можете взять необходимые вам вещи и приходите прям сегодня, не стоит откладывать.
 
Кота пришлось на время отдать соседке. Я оставил денег на пропитание этой сволочи, собрал  сумку необходимых вещей, несколько книг, и,  ещё засветло был у врача.

 Он был по-прежнему вежлив, но чуть сдержан.

– На время пребывания у нас, вы не сможете пользоваться телефоном, контакты с внешним миром будут максимально ограничены, у нас есть хорошая библиотека, и, возможно, наши пациенты  смогут быть хорошими собеседниками.

- Как долго мне придётся пробыть здесь?

 – Все будет зависеть только от вас.
 
Доктор провёл меня на верхний этаж. Показал столовую, библиотеку с набором классической скуки.  Как и снаружи внутри все было довольно убогим, выкрашенные в блевотно-зелёный  стены, старая, но крепкая мебель, нерабочий ламповый телевизор. Похоже, со времён посещения Селином Советского Союза в русских больницах ничего не изменилось.

 Моё место было в отдельной палате, зарешеченное окно выходило во двор, где из-за крыш дома напротив, на закатном солнце сверкали купола собора. Доктор оставил меня осваиваться на новом месте  и, попрощавшись, ушёл. Я лёг на скрипучую кровать, и стал рассматривать паутину трещин высокого потолка ,  тихо проваливаясь в сон, и только из подсознания стали выплывать смутные образы, как в дверь постучали.

 – Войдите - ответил я и сел на край кровать.

 В палату вошла женщина,  лет  ей было за сорок, в ней была мощь борца, она была не симпатична не уродлива.

 – Меня зовут Елизавета Давидовна, я главный санитар отделения. Надеюсь,  от вас не будет никаких неприятностей. Курить у нас запрещено, алкогольные напитки, наркотики – запрещено категорически. Как вам уже сказали, сейчас у нас очень мало людей, конфликтных среди них нет, надеюсь, с вашим приходом ничего не изменится.  Через час ужин. Вы поймёте это по мелодии звонка.

 Она ушла. Белизна потолка втянула меня в себя,  я уснул. 
Примитивная, механическая мелодия звонка заполнила пространство палаты.
Открыв глаза, я увидел в дверях  худого  молодого человека. Футболка весела на его угловатых плечах, джинсы едва держались на бёдрах. На осунувшемся лице шерстилась многодневная щетина. Глубоко посаженные  серые глаза разделял длинный с горбинкой  нос, походящий на  клюв. Эдакий персонаж Уэлшевской драмы.
  – Тррра па па па па – иронично повторил он наив мелодии  - новичок.

 Он протянул руку и сделал несколько шагов ко мне.

 – Саша – представился он.

 – Артем – ответил я, не поднимаясь с постели.

– Что привело вас в это место? – спросил он,  усаживаясь в кресло напротив.

 – Я тут прячусь от северокорейского наркокартеля – отшутился я   – а вы?

 -  А я как раз представитель того самого картеля – ответил он - вы не очень преуспели в конспирации. Он сложил пальцы пистолетом и имитировал выстрел в  меня. Его непосредственность  импонировала. Я улыбнулся ему, встал  и подошёл к окну. В густой синеве вечера чернели контуры безлюдных зданий.
 
– А ты зачем здесь?

– Прячусь от действительности. Мой терапевт решил, что это лучший способ избежать соблазна сдохнуть на улице в стычке с гвардией.

 – Так ты революционер?

– Нет. Я хотел уехать из страны, но не успел, как ты знаешь, после весеннего восстания была закрыта граница. Это обстоятельство окончательно сорвало мне крышу. Я слишком долго тянул с выездом, в глубине души я надеялся на лучший исход, но в этой стране давно нет места для чудес. Пойдём, попробуешь местную стряпню, на  третий день пребывания здесь она кажется уже не такой мерзкой.

 Столовая находилась на цокольном этаже. Ещё с лестницы многообещающе потянуло кислой капустой. Зал столовой был небольшим и разделялся на несколько  частей кирпичными сводами. Ужин стоял на столе. Все как в омерзительных  воспоминаниях из детства:  голубцы, несколько кусков серого хлеба, компот.
 
-  Надеюсь, ты не рассчитывал на что-то экзотическое  – съязвил Саша.

 – Вполне ожидаемо - ответил я и мы сели за стол  – кто здесь ещё  кроме нас?
 
 Я взял вилку и разломил голубец, понюхал, пахло не то что бы аппетитно, но и блевать не хотелось.
 
– Кроме нас здесь ещё Настя. Она художница. А ты, кстати, чем занимаешься?

 – Ничем особенным, о чем  хотелось бы  рассказывать.

 – Что ж,  лезть через  забор в сад твоей души я не хотел, извини.

 – Расскажи про Настю – изменил я тему.

– Ха! Да вы батенька бодрый гетеросексуал! – он смеялся – Ну что ж.  Настя попала сюда после облавы на студию в которой она работала. Гвардейцы и ФСБ накрыли их, когда она и ещё несколько художников готовили выставку, приуроченную ко  дню образования  гвардии.  Все картины были сделаны на тему весеннего восстания, как ты понимаешь, на них не было образов несущих добро, мир и свободу солдат гвардии. Когда ворвались гвардейцы  и стали заламывать  руки ее соратникам, она оказалась в туалете и попыталась  сбежать через окно. Но ее поймали, так как окно было узким, и она в нем застряла. История комичная ровно до того момента, как ее привезли в отделение и на допросе раздели до гола, поставили коленями на бетонный пол и приставив к голове ствол заставили отсосать  у всего отдела. Как ты понимаешь, такие вещи не остаются незамеченными для здоровья психики.

 – Ох"уеть – отреагировал я.  Его история встала у меня комом в горле, я попытался запить её компотом.  – Настя не ходит на ужин?

 – Нет. Вечером она не выходит из своей палаты, у неё там почти студия, вечером она рисует.

 – А чем развлекаешься  ты? – спросил я.

- Когда как. Читаю, иногда работаю.

 – Что за работа?

 – Пишу статьи для одного прорусского  издания в Литве. Правда, с обрубкой глобального  интернета стало сложнее контактировать с внешним миром, но как говориться,   голь на выдумку хитра.
 
 – Ты журналист?

 – Да, я работал в одном псевдолиберальном издании и радио. Не слишком ли много вопросов, для того, кто не торопится рассказывать о себе?

– Всему своё время – ответил я.

 – Окей, пожалуй мне не мешало  бы  поспать.

Мы попрощались и разошлись по своим норам.
 
Сон совсем забыл о моем существовании, я долго лежал в полумраке палаты, сквозь стёкла вяло сочился свет ночного города. Скрип кровати врезался в полное апатии сознание,  я старался не двигаться, мне была нужна тишина. Всё-таки я уснул.
 
     Солнце, не церемонясь, зашло  в палату установив правило света. Я неохотно поднялся,  долго и бессмысленно смотрел в окно за двумя облезлыми котами.  Они валялись в пыли, потом трахались, опять валялись в пыли. За этой порнушкой наблюдали голуби и пара ворон. Одним словом жизнь за окном кипела. Я взял полотенце и вышел  в коридор. Было пусто и тихо.  Сделав все утренние дела,  и сев в кресло стоящее в холе, я  боковым зрением заметил, что тут  не один. В дальнем углу холла, на диване, лежала девушка  совершенно поглощённая чтением книги.

 А вот и Настя – подумал я.  Она не заметила меня, я  не очень любил утренние вынужденные беседы и  решил себя не выдавать.

– Долбо"ёб! – внезапно крикнула она, шумно захлопнула книгу и бросила ее в стоявший в углу фикус.

 Я оглянулся. По-прежнему не замечая  меня, она села  и спрятав лицо в ладони,  долго сидела неподвижно. Я потерял к ней интерес и стал рассматривать уродливые узоры облупившегося паркета.

– Новенький - снова раздался голос Насти.

 Я повернулся, она смотрела на меня, откинувшись на спинку дивана, смотрела изучающе, так смотрят, когда тщательно пытаются разглядеть все недостатки человека и сделать вывод, определяющий интерес к возможной беседе.

 – Привет – сказал я.

 – Привет, я Настя.

– Артём.

– Как спалось на новом месте?

– Спасибо, гнусно спалось.

– Это вопрос  привычки.  Хочешь кофе?

 – В столовой дают кофе?

 – В столовой дают баланду для заключённых. У меня в палате есть кофеварка.

– А здесь не так плохо, как я думал ещё минуту назад, кофе буду.

 – Хорошо, никуда не сбегай.

 Она встала и, подтягивая трико, спадающее с тощей задницы, ушла.
 Её худоба была вполне гармоничной и хорошо сочеталась с высоким ростом и симпатичным лицом, полные губы, серые глаза, давненько немытые рыжие волосы, затянутые в хвост. Она вернулась с двумя кружками.
 
– Сахар не ем, извини. Но напиток настолько хорош, что сахар ему ни к чему.

 Она протянула мне кофе и села в кресло напротив.

– Ну, какого чёрта ты тут делаешь? Что с тобой не так?

 – Знаешь, я склонен думать, что с этим миром что то не так, а со мной всё норм.
 
– Шизофреник значит.

 – Это самый быстрый диагноз в моей жизни -  я отпил кофе  – да, не плох.

 – И это всё? Как ты скуп на похвалу.  Чем ты занимался там? – она кивнула в  сторону окна.

– Как и все, пытался выжить в бессмысленном хаосе.

 – А что ты делал, что бы выжить?

– Пытался создавать в воображении свои мирки и прятался в них.

 – Как это по-детски. И что это были за мирки?

 – Мирки  похожие на наш  с вымышленными, похожими на нас людьми и событиями.
 
– Писатель значит.

 – Скорее графоман.

 – А чем отличается графоман от писателя?
 
– Если честно не знаю, грань между ними так тонка, и нет никаких точных критериев, а те, кто их выдумывает, подгоняет под себя, что бы считать себя писателем.

– Достоевский был писателем?

 – Возможно.

 – А Хемингуэй?

 – Возможно.

–  Никогда не уверен  -  это твоё жизненное кредо?

  Я на секунду задумался над ответом.

 – Возможно  - ответила за меня Настя и перевела взгляд с меня на окно.
 Похоже, я разочаровал её как собеседник.
За нами раздался скрип половиц, мы синхронно обернулись, вдоль стены, плавно переставляя ноги,  скользила Елизавета Давидовна, она косилась в нашу сторону и застыла, когда мы обернулись.
 
– Здравствуйте -  произнёс я.

 – Это бесполезно – сказала Настя -  опять обожралась колёс.

– Вчера она сказала мне  – никаких наркотиков.

– Ты забыл, где живёшь? Правила созданы не для тех, кто их придумывает. У неё практически безграничный доступ к хранилищу лекарств.

Я снова оглянулся в сторону Давидовны, она по-прежнему стояла у стены, замерев в позе  в которой мы её застали. Левый глаз подобно глазу хамелеона косился в нашу сторону.

 – Вот рептилия – сказал я и встал, направляясь к ней.
  Увидев меня она выпрямилась,  её глаза  были залиты  безумием, они смотрели поверх меня шаря по потолку, казалось она делает чудовищные усилия, что бы не смотреть на меня.

 – Что с вами - спросил я.
 Её рот раскрылся в молчаливом  крике, скорость перемещения глаз по потолку, похоже, достигла предела. Её лицо стало пунцовым, на шее и висках  выступили червячные вены.

  В коридоре появился доктор.

 – Что тут произошло – произнёс он  и изучающе посмотрел на Давидовну  – интоксикация кетамином – заключил он. Помогите мне.

 Мы взяли её под руки с двух сторон, завели в ближайшую пустую палату, и  уложили на постель. Выражение её лица не изменилось.
 
– Похоже, у неё жёсткий бэдтрип – сказал доктор - последите за ней, я сейчас вернусь.

 Когда он вернулся, в его руках был шприц. Он ввёл прозрачную жижу в ее вену.
 
 – Реланиум  – сказал он, снимая с её  руки жгут  – поспит и проснётся как новенькая. После завтрака жду вас в своём кабинете.

Он поправил подушку под головой спящей и вышел из палаты. Реланиум работал. Её нижняя челюсть отпала, из уголка рта слился ручеёк  слюны, она пукнула.

     Завтрак в столовой ждал на столе. Дымилась манная каша, в стакане тлел сявенький чай. За столом сидел Саша, безразлично глядя в открытую книгу, Настя смотрела в пустоту в дальнем углу столовой. Когда я сел, они оживились и стали есть.

 – Это наша объединяющая  традиция ждать всех к столу  - сказала Настя - это не даёт окончательно замкнуться в себе.

-  Что там с Давидовной?  - спросил Саша -  она у нас большой экспериментатор.
 
– Экскриментатор – вставила Настя.
 
 Саша принюхался к воздуху.
 
– Чую запах течки, похоже, нас ждут напряжённые дни  – его лицо изобразило клоунскую иронию.

 – Имбецил  – ответила Настя - ты здесь точно  в  своей  среде.  Тебя уже пригласил доктор?  –спросила  она меня.

 -  Да сразу после завтрака к нему.
 
– Он задаёт довольно странные вопросы, но в целом очень дружелюбен.
,
        Я постучался и приоткрыл дверь.

– Заходите – доктор интенсивно набирал текст,  не отрываясь от экрана,  произнёс  – садитесь.

Это был другой кабинет. Здесь было больше света, шкафы с книгами по психотерапии, медицинские справочники. За его спиной на стене висел портрет президента.   Он поймал мой взгляд на портрете.

  - Наверное, думаете, зачем он здесь?

 – Да, здесь он не в вполне уместен.
 
– Что вы испытываете глядя на него?

 – Думаю это стойкое отвращение

 – С чем бы вы могли сравнить его?

– Что?

– Отвращение.

  Я задумался.  – Знаете, наша с  мамой квартира  находилась в доме  между кладбищем и бомбоубежищем. В детстве я никогда не задумывался об этом соседстве, но чуть позже, уже в юности, когда я потихоньку начал  постигать суть вещей и видеть их символизм, мир для меня перестал  быть прежним. Так вот, как-то глядя в окно на бомбоубежище, краем глаза я видел кладбище, а за ним, чуть выше в сопках были военные склады. И в какой- то момент во рту у меня появился отвратительный вкус  тухлятины, это был вкус  смерти и отчаянья.  Пожалуй, это то, что я испытываю глядя на его портрет.

– А вы были впечатлительным и чувствительным юношей. Что ж.
– Зачем он вам здесь?

– Портрет?  Ну, знаете, это учреждение отчасти принадлежит министерству здравоохранения, а это негласно обязывает нас  быть лояльными  к системе. Ну а так как система  пропагандирует культ личности, то сами понимаете….
 
– Нет, не понимаю - ответил я и изобразил,  будто жду его объяснений.

- Ну не суть   – он сменил тему  – вам будет назначен курс медикаментозной терапии, раз в день после завтрака вы должны будете приходить ко мне, остальное время вы предоставлены сами себе. Вы уже познакомились с постояльцами? В целом они интересные люди, у каждого своя история, они сложны и тем  интересны.
 Елизавета Давидовна  иногда выходит за пределы дозволенного,   но она хороший человек с тяжёлой судьбой,  знает своё дело и не плохо с ним справляется,  так что не относитесь к ней слишком предвзято.  Заведовать хранилищем лекарств это огромный соблазн. За год я уволил двоих, и причины увольнения были столь значительны, что проделки Давидовны это трогательная детская шалость.                Завтра у нас будет пополнение. Молодой актёр театра, довольно неординарная личность.  Он читал девиантные,  политические стихи на центральных улицах, когда его попыталась нейтрализовать гвардия, он  залез на памятник великого поэта и мочился на них выкрикивая – Вам не сломить меня! Я залью мочой гнева своего, тлеющие угли вашего уёбищного  сознания! Его отец известный дипломат из МИДа, по - этому ему все сошло с рук, почти,  его отправили к нам подальше от соблазна провоцировать власть.  Так что, думаю он составит достойную компанию.

Я вышел от доктора со смутным, тревожным ощущением,  будто  что-то этот человек знает, о чем следовало бы  знать мне. Я списал это на свойственную мне паранойю. Зашёл в свою палату, открыл форточку и с наслаждением шкодившего подростка выкурил первую за этот день сигарету.

- Привет!  – его лицо выражало ироничную грусть, но между тем, стоило ему начать говорить, в его серых глазах с разрезом доставшемся от азиатских предков проскакивала бесовская искра. Он подошёл к нашему столу и, протянув мне перовому, руку произнёс

 – Что ж, судя по всему скучать мне тут не придётся, я Гвидон.

 – Кто? – поперхнувшись, спросила Настя.

 – Понимаешь ли, у моей мамы было особое чувство юмора.  Думаю, она была так рада моему появлению на свет, что отомстила  мне таким образом.  А кто ты, прекрасная фемина? Настя? Что ж, твоих родителей точно обделили  чувством юмора.

 Он оглянулся, взял ближайший стул и уселся к нам за стол, осмотрел содержимое стола и заключил – Похоже, меня не ждали. Официант! – крикнул он и достал из внутреннего кармана медную фляжку, отвинтил крышку, сделал глоток   – ох"уительно, вот прям будто домой попал, знаком с вами две минуты, а вы уже как родные. Он протянул флягу Насте, та отказалась, сморщив нос. Саша поблагодарил его,  сказав, что с утра нет желания.

 – Давай -  сказал я не дождавшись предложения и сделал глоток.  Это был хороший коньяк, он благородно обволок теплом мой желудок и начал наполнять меня лёгкостью бытия.

– С вами приятно иметь дело, сэр, сказал он и обернулся на подошедшую к нему повариху.

– Ты тут вопишь, касатик?  -   это было огромное существо без определённого возраста, она пахла посудной тряпкой  - четвёртым  значит  будешь.  Жрать хочешь?
Она ушла и вернулась с тарелкой манной каши.

 – Как то ты приторно смазлив  – она оценила его взглядом – не педик ли?

 - Что за плебейские ужимки, сударыня?  Я  не педик, я пидор. Вы понимаете разницу?  И да, от вас несёт протухшим либидо, вы напоминаете этим мою маму.  Вы прелесть, и я чувствую, мы с вами подружимся.
 
Повариха подкатила глаза и произнеся  - Дебил  - прошаркала на кухню.

Мы доедали завтрак, когда в столовую зашёл доктор.

- Что ж, все в сборе, чудненько. Как вам наши постояльцы ? - спросил он Гвидона.

- Похоже, они  милейшие люди, мне повезло. Каша - дрянь, рекомендую поменять повара.

 – Бросьте, она лучшая, вы это скоро поймёте. Прошу после завтрака всем зайти ко мне в кабинет.

Дверь в кабинет была открыта.

 – Присаживайтесь -  сказал доктор и приоткрыл окно, он курил в кабинете и в воздух тяжелел от вони  – я собрал вас сказать, что с сегодняшнего дня начинается терапия, я буду, как и раньше, вызывать вас ежедневно к себе,  это будет сессия длящаяся час.  Раз в день перед завтраком  Елизавета Давидовна будет выдавать вам лекарство. Остальное время вы предоставлены себе.

 – А когда мы сможем выйти отсюда?  - спросил Саша.

- Отчасти это будет зависеть  от вас, отчасти от иных внешних обстоятельств.  Ну, неужели вам тут плохо?  Поверьте, жизнь за стенами этого гостеприимного дома,  опасна для вас и опасной её делает не то,  что в  ней происходит,  а ваше  отношение к происходящему.  Я постараюсь облегчить вам жизнь.
 
В углу кабинета на полке с книгами стоял портрет улыбающегося президента, это была не натянутая улыбка  политика, но улыбка обычного счастливого в моменте человека.  Я поймал себя на этой мысли и меня стало подташнивать.
 
– С  вами все в порядке? – спросил меня доктор, он заметил мой интерес к портрету.

- Когда я не смотрю на него, то всё в порядке.

– Что ж, вы в праве на любую позицию, кроме той, что мешает вам жить.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Настя.
 
 – Не более того, что сказал. – его лицо стало приторно доброжелательным  -  друзья, не смею вас задерживать более.
 
Мы стали выходить доктор закурил  и с лицом мыслителя меланхолично смотрел нам в  след.

    Выпитый за завтраком коньяк перестал работать, я закрыл томик Генри Миллера и повторил в уме только что прочитанное  «Вдохновению предшествует дерзновение, это и есть самое божественное в Боге, он дерзнул придумать ВСЁ».  Мне это понравилось,  и я решил это спи"здить.  Почему спи"здить? – говорил мой внутренний адвокат – ведь Генри мог это спи"здить тоже, услышав от пастора  на воскресном молебне.   На этом моя мысль увязла в трясине сна. Я стал падать. Но в мою дверь постучались. Я попросил войти, это был Гвидон.

 – Не помешал?

– Заходи.

 – Решил проведать всех в их кельях. Ты заходил к Насте?
 
- Она меня не приглашала.

- У меня с этим проще. Она недурно рисует. У неё полно забавных вещиц, но самая пожалуй занимательная  это фалоимитатор на котором она нарисовала портрет президента.

 – Неожиданно – я хохотнул и сел на кровать.
Гвидон снова достал флягу из кармана пиджака и протянул её мне. Она стала тяжелее. Он успел её заполнить.

 – Что ты об этом думаешь?

Я открыл и сделал глоток, был тот же коньяк.
 
 - О коньяке?
 
– Да нет же, это старый Хеннесси, и он вне критики, я про президента на игрушке Насти.

 – Возможно, это просто метафора в стиле Марселя Дюшана?

– Надеюсь, что это так.

 – А что ты видишь в этом ещё?

– Знаешь, всё происходящее здесь странно, странно, это значит, я чувствую, что здесь что то, с чем следовало бы разобраться.

 -  Ты просто склонен к конспирологии – я сделал глоток,  дружелюбно улыбнулся ему и передал флягу.

– Мои предчувствия меня редко обманывают. Пять лет назад, Моего папашу отправили в Эквадор возглавить торговое представительство при русском посольстве, он заключил контракт с министерством сельского хозяйства этой страны на поставку цветов. Я тогда поехал с ним, к нам в дом в Гуайакиль приходило много людей.  В доме работала прислугой молодая колумбийка, очень страстная была, стоило мне дать понять ей, что я не против, она стала приходить  в мою спальню каждое  утро и трахала меня как животное. Однажды во время оргазма она схватила меня за волосы и стала бить головой о матрас, я тогда даже слегка струхнул. Но сейчас не об этом. Как-то раз она сказала мне, что к отцу приходят нехорошие люди, что в одном из них она узнала члена колумбийского наркокартеля, его фотографии были во всех колумбийских газетах. И вот тогда мной овладело предчувствие, как сегодня, и оно говорило мне, что появилось что то, в чем мне нужно разобраться. Я доверял отцу, и рассказал ему о  разговоре с Рамоной. Он поблагодарил меня, сказал, что она ошиблась и мне не о чем беспокоиться, но утром Рамона ко мне не пришла, она исчезла совсем.  И моё предчувствие связало её исчезновение с моим разговором с ним. Я стал подслушивать отца, установил жучок в его кабинете.  И знаешь, что мне удалось узнать?  Что «Цветы Эквадора» это прикрытие  для грандиозного наркотрафика, под  защитой ФСБ и министерства обороны.  Кокаин на сухогрузах  проходил под охраной  русской стратегической подводной лодки через нейтральные воды,  приходил в порт Калининграда, откуда уходил на европейский рынок, в порт  Питера, откуда часть кокса оседала в России, а остальное уходило в Азию. Помнишь историю с кокаином в русском посольстве в Буэнос-Айрес?   Так вот, это всё проделки школьников.  Дипломатическими маршрутами кокс сочится из всей латинской Америки, это подработка бедных дипломатических работников, но настоящий бизнес проходит на другом уровне. Под прикрытием межгосударственных  контрактов он поставляется тоннами. Как-то нажравшись,  в соре с отцом я проговорился о том, что знаю, чем он занимается.  Меня закрыли в элитную психушку ,  где поставили шизофрению и выпустили восвояси. Убивать родную кровинку пожалел, но сделал так, что всё, что я говорю, воспринимается как бред сумасшедшего. Понимаешь?

  Я смотрел на него, я верил и уже не верил ему.

– Вот видишь! – он засмеялся, но смех был похож на стон – видишь, я же говорю -  это работает! Стоит стигматизировать тебя сумасшедшим и всё, ты обречён, у тебя нет шансов быть услышанным.
 
– Постой, у меня нет оснований  тебе не верить, я просто пытаюсь освоить услышанное.

 – Так что ты думаешь о Настином фалоиметаторе?

 – Возможно это то, с чем ещё предстоит разобраться.

Мы выкурили по сигарете в открытое окно, за которым лил дождь, и он ушёл. Остаток дня прошёл в унылом искании ответа на причину тревожного зуда, который то вводил меня в гипнотическую задумчивость, то заставлял брать книгу и читать, ловя себя на машинальном проглатывании букв без понимания смысла. Я искал хоть какую то мысль в своей голове, что бы опереться в этой пустоте хоть на что то, но по-прежнему вокруг меня была угрюмая невесомость.  Задремав,  я опоздал на ужин. За столом была Настя и Саша.

- Настя, ты изменила своё правило относительно ужина? -  искренне удивился я.

- Постоянство   скука – ответила она.

– Где же наш Гвидон? – спросил я.

 – Похоже,  за день он изрядно набрался,  пришёл сюда со своей флягой, нашёл наше общество скучным и похоже ушёл спать.
 
- Он был у тебя в гостях? – спросил Саша, перестав, наконец, ковырять в зубах огрызком спички.

-  Да, рассказал забавную историю о своём отце, мы покурили и он ушёл.

– Каким ты его находишь? – спросила Настя.

- Ну, может немного странным.

 – Странным?  - довольно поверхностная характеристика для человека с тягой  к проницательности.

-  Он и у тебя был, насколько я знаю  – в глазах Насти мелькнуло призрение человека, о котором узнали то, чего бы ему не хотелось.

 – Да, он был у меня, у него манеры мужлана, пришёл и начал задавать нелепые вопросы про мои картины, без спроса трогал вещи, язвил, я попросила его уйти.

 – Да, но он успел заметить забавную вещицу у тебя – Настя смотрела на меня как смотрят на подлецов.

 – Ты про мой фалоиметатор с президентом?  Это мой арт объект.

 -  Ты используешь его по назначению?

 Саша иронично крякнул, и задал тот же вопрос.
 
– Какие же вы безмозглые гондоны  - смех Насти был нервным - конечно да! Скажу больше, я даже представляю его, я рисую в своём воображении, что я девочка из ВИП экскорта  и что он трахает меня на заднем сидении своего бронированного лимузина.
 
– Ох"уеть – лицо Саши стало серьёзным  – этой ночью мне приснился сон, что я вижу его, он стоит и смотрит на меня с теплом и укоризной, а я  думаю – вот оно то чувство, когда на тебя смотрит отец. Понимаете, я рос без отца и всегда меня не покидало чувство, что меня чего-то лишили в детстве,  а тут он. Я смотрел на него и, на меня снизошло спокойствие, будто я обрёл то, чего мне так не хватало. И я подумал – он мне вместо отца.

В столовой повисла тишина.  Я прервал ее.

 – Слушайте, сегодня в кабинете у доктора я смотрел на портрет президента и впервые не почувствовал к нему ненависти, впервые я увидел в его лице что то человеческое. И я почувствовал облегчение, от этого.

– Всё это создаёт много вопросов – сказал Саша.
 
– А по-моему  это всё чистая конспирология – Настя встала из-за стола – я спать. 


Я проснулся от стука в дверь.

 – Да, войдите.

 Это была Настя.

- Дрыхнешь? Ну и рожа. Я приготовила кофе, выползай.

В холле на диване уже сидели Саша и Гвидон. Настя принесла мне кофе. Она вела себя необычно, подошла ко мне близко, и глядя в глаза с нежным дружелюбием передала чашку. Я уловил её запах, она пахла пиз"дой и конфетами, это не оставляло равнодушным.

- Как спалось – спросила она меня.

 И тут я вспомнил  содержание сна.

-  Мне снился гвардеец, я встретил его в тихом переулке, он шёл мне на встречу одетый в защитную амуницию, шел прямо на меня, за защитным стеклом его шлема на меня смотрели добрые глаза молодого человека, он подошёл ко мне вплотную, снял шлем, бронежилет, резким движением рванул на груди куртку и под ней оказалось кружевное женское белье  - Не бойся , сказал он -  это – он пнул ногой шлем  - всего лишь игра,  а здесь – он стянул куртку с плеч - истина.

Первым из оцепенения  вышел Гвидон.

 – Сильно – произнёс он в задумчивости.

- Похоже, тебе будет, о чем поговорить с доктором -  сказала Настя – она посмотрела на меня с сочувствующей иронией.

В холл зашла Елизавета Давидовна, у неё в руках был алюминиевый поднос, на котором стояли пластиковые стаканчики с водой и маленькие бумажные конверты, в которых нас ждало по три белых пилюли.  Она поздоровалась, и задержала взгляд на Гвидоне.

 – Вы новенький? – произнесла она, и поплыла. Её щеки налились стыдливо похотливым  румянцем. Это заметили все. Настя от изумления приоткрыла рот.

 – Да – ответил Гвидон - он мгновенно принял игру. Взял свою порцию пилюль и, подмигнув ей, выпил их не спуская с неё глаз. Она ушла.
 
– Что это было? – спросил Саша.

- Ну, знаете, я произвожу сильное впечатление на определённую категорию женщин. Просто это тот самый случай.

Когда я зашёл к доктору, он стоял у окна и смотрел на возню ментов у дома напротив.  Они остановили двух бородатых брюнетов,  в какой то миг произошла вспышка гнева, у одного из мужчин в руках возник пистолет, он выстрелил в голову мента,  в ту же секунду пистолет достал второй бородач,  раздалось ещё несколько хлопков, упал   второй  мент,  один мужчина был ранен, он оперся на товарища и так они скрылись в тени проходного двора.

 
Доктор будто от досады щёлкнул языком, вздохнул и, повернувшись ко мне, произнёс
 
 – Не люблю фильмы про ментов. Всю эту смесь идиотического героизма. По долгу моей профессии, когда то я  оказывал психологическую помощь сотрудникам убойного отдела. Это были как рядовые опера, так и люди с генеральскими погонами. И их всех удивительным образом объединяла одна черта, от всех них веяло засранцами. Эдакий дух классовой ущербности. И что самое забавное, они это чувствуют сами, и это то, что определяет их отношение к окружающим.

– То есть вы хотите сказать, что не сочувствуете тем двум истекающим кровью на тротуаре?

 – Именно.  Это, по сути, естественный исход. Понимаете, ведь они сами создают вокруг себя эту враждебную действительность, которая выстреливает в их лица.  Понимаете о чем я?

 -  Вполне  - я сел на предложенный мне стул. За окном снова началась возня, вой сирен, смешались менты и медики, люди в штатском.

 – Как вам спится – спросил доктор.

-  Отлично.

 – Вам снятся сны? – конечно ответил я. Я не стал дожидаться очевидного вопроса и рассказал ему сон.  – Что скажете? – спросил я закончив – думаете здесь замешана латентная пидорастия?

 – Я бы предпочёл слово гомосексуализм, но тут дело совсем не в этом.  Я положительно рад за вас. Ваш сон показывает, что ваше подсознание меняет код восприятия, вы выходите за рамки узкого негативного видения ситуации. Понимаете, ведь окружающий нас мир многогранен, и хорошее не может быть без плохого и наоборот. Проблема многих это однополярное восприятие действительности, когда вы смотрите на ситуацию с разных сторон, это приближает вас к объективности, понимаете?

Я понимал.

– Но причём тут женское белье на гвардейце?

 – Это не более чем символ скрытого женского начала, которое присутствует в каждом мужчине. Ваше подсознание старается оградить вас от опасности и даёт подсказку, что не всё, что кажется плохим, таким является.  Вы принимали сегодня лекарство перед завтраком? Отлично. Я очень за вас рад, вы делаете успехи.  -  он встал и пожал мне руку  – до завтра.

Я вышел из кабинета, неся в себе радость похвалы. Это самый доступный и простой инструмент манипулирования. Счастье от того, что тебя погладили по головке, дали конфету. Это сидящее внутри детская потребность в признании, это стадная потребность в идентичности, которое оно тебе даёт. И как часто наша жизнь кажется нам невыносимой без чувства признания, которое нам даёт похвала. Сколько талантов задохнулось в этой тюрьме непризнанности, сколько потеряно красивых душ.
Признание  – это опиум. Все люди творчества сидят на этой игле.

 – Эй, как там наш доктор? – в своих мыслях я не заметил как прошёл свою палату и столкнулся с выходящей из уборной Настей.
 
– Он меня хвалил, сказал, что я делаю успехи, – правда я не спросил в чем именно, но похоже это меня не сильно волнует.

 – Пойдём, я покажу тебе кое-что.

Она привела меня  к себе в палату. Тут было много света, пахло красками, вдоль стены стояли картины, часть их была развёрнута к стене. Она рисовала людей, была абстракция и сюр.

- Я смотрю ты не ограничиваешься одним стилем – спросил я, наверное, я хотел произвести на неё впечатление.

 – Это несложно – ответила она и закурила, открыв окно – я закончила художественную академию. Таких много, мы обладаем навыками и техникой, но не всегда талантом, что бы делать что-то, что было бы не на что не похоже.

 – А у тебя есть талант? – спросил я.

 – Талант это не то, что ты думаешь о себе, это то, что о тебе думают другие, сообщество, те, кто готов платить за это.

– Что здесь – я увидел мольберт с нанесённым на бумагу  рисунком.

  - За этим я тебя и позвала .  Что ты видишь?

– Чёрт, так это же мой сон.

 С рисунка на меня игриво смотрели глаза гвардейца, под разодранной им курткой на волосатой грудине красовался кружевной  пеньюар.
 
– Ох"уеть – всё, что мог произнести я.

 – Нравится ?

Очень, даже немного жутко.

 – Закончу, подарю его тебе.

 – Чёрт, боюсь, этот подарок будет обременителен.

–  Как хочешь. Саша тебе рассказывал мою историю?  Так вот, знаешь, я не о чём не жалею.  Я поняла это здесь. До того, как я оказалась здесь, моя сущность была раздавлена, у меня было чувство, что я потеряла свою душу. А сейчас нет. В каком то смысле я даже стала благодарна судьбе за произошедшее. Я слишком была пропитана ненавистью, настолько сильно, что то, что произошло закономерно. Будь я другой, будь я такой как сейчас, этого бы не произошло.

 – И как ты к этому пришла?

– Думаю это благодаря этому месту, благодаря доктору. То, что он делает, реально улучшает мою жизнь.

 – Ты читала Буковски?

 – Пыталась в студенчестве, он мужлан, это не для девочек. Причём тут он?

 – У него есть рассказ «Соковыжималка»,  про машину, с помощью которой людей переделывают  в годный для системы продукт, то, что ты сейчас рассказала, очень напомнило мне его.
 
–  Ты сейчас надо мной издеваешься?

– Нет, скорее предостерегаю.

Я вышел, пожелав ей хорошего дня. В моей палате был спёртый воздух, я открыл окна и, закурив, сел на подоконник. Воздух снаружи был чуть прохладным, в него замешались нотки сырости, гнили, дыма выхлопных труб, асфальта и прочих продуктов жизнедеятельности человеческого примата. Оставив окно открытым я лёг, взяв книгу «Игра в бисер» Гессе. Читалось неохотно, эта вечная немецкая  проблема борьбы природы и духа, книга заставляла думать, а думать не хотелось. Это как с женщиной одарённой интеллектом, с ней нужно быть собранным, нужно быть проницательным, но иногда бывает настроение, что ты готов только на примитивную как зубочистка шлюху. Я положил книгу на грудь и уставился в потолок, прислушиваясь к звукам города.  В дверь стукнули,  и ввалился Гвидон,  он сел в кресло, вытащил из пачки сигарету, понюхал ее.
 
– Слушай, докторишко  наш  играет в какую то игру. Меня не покидает ощущение, что я чёртов подопытный кролик.
 
– Ну, мы тут все своего  рода подопытные и здесь и за пределами этих стен.

-  Я его спрашивал, зачем мы здесь?  Он говорил, что то о пользе для нас и опасной действительности, но это все ширма.

– Может в тебе говорит твоя подозрительность?

 – Нет, моя подозрительность говорит от лица интуиции.
 
 Тут в дверь снова постучали, я ждал, что она откроется, но нет. Снова стук.
 
– Да войдите же – сказал я и встал с кровати.  Это был Саша.

 – Не помешаю? –  его лицо было припухшим ото сна, на щеке тускнеющая вмятина от подушки   - сигареты закончились, кто выручит?

 Гвидон протянул ему подмятую сигарету, что держал в руках.   Саша подкурил ее и сел на подоконник.

 – Гвидон, а тебя сюда за что спрятали, Ты тоже опасен для общества?

Гвидон как то на секунду  напрягся, потом его лицо приняло ироничный вид, он тоже подкурил сигарету.

– Нет, скорее общество опасно для меня.

 – Вот как, я думал ты обычный социопат.

 – Нет, в каком-то смысле я вполне нормален.

Саша был настроен попи"здеть, он окончательно проснулся.

- Я  про социопатию не как некую маргинальную составляющую, а как о норме в виде реакции на болезнь социума. Как там у старины Ницше - Безумие масс - правило, безумие единиц - исключение.

В глазах Гвидона мелькнула скука

– Слушай,  нет никакой болезни социума, есть лишь болезнь восприятия субъекта. Социум, это вера субъекта. Отрицание социума это наркотик для субъекта в контексте забвения, и  так далее. Этот клубок можно распутывать до бесконечности как Коран. Распутывание клубков, это психоделика, подлинное осмысление системы, не в отрицании, а  в осознании своей самости.
 
Саша не успокаивался.

 -  Старик, но подлинность осмысления это тоже фантик, придумка воображения . Социум это набор условностей действующих на сознание, но за этим нет ничего, и именно в этом ничего и лежит то, что находится за пределами смысла и здесь должно быть многоточие .длиною в бесконечность и  в этой бесконечности нет никакой самости, самость - это теория о нас, выдумка Юнга или кого там еще,  это просто неуклюжая надпись на кривоосмысленном.

Гвидон буд-то погрузился в себя не слушая оппонента, он секунду молчал, потом обращаясь к стене начал говорить.

 - Подлинность в радости вне определений явлений. Всё ложное лишь в сомнении и скепсисе порождающие уныние.
Саша не сдавался.

 -  Скепсис - это детерминанта поиска и средство от закостенелости. Скепсис - это движение. Когда перестанут ставить под сомнение всё существующее - вот это будет болото и исходная энтропия.

- Скепсис - это сомнение, животное состояние паразитического мышления. Ты сомневаешься в том во что веришь. Как и все

-Чувак, сомнение  паразитизм? Ты понимаешь, что несёшь?

Гвидон смотрел на Сашу, в его глаза, он понизил тон.

- Мы верим в то, что нас окружает, но сомневаемся, поэтому и сосём, гадим под себя, как паразиты, пытаемся выжить в бесконечности.

Саша держал его взгляд как удар.

 -  Чувак, я не во что не верю, вера - это экзистенциальный костыль, нахуй веру, это мука как и желание она источник страдания.

Гвидон снисходительно улыбаясь.

 - Но то, что ты видишь и есть результат твоей веры, видишь и ощущаешь, вера это инструмент в твоих руках, ты сам создаёшь всё это говно верой, знаний нет никаких. Есть всего лишь хаос и Вера, как закон создающий границы хаоса. Ограничивая хаос, вера создаёт материальный осязаемый мир.  Вера, ограничивая хаос, создаёт арбуз. Сознание придумывает эволюцию, как доказательство существования арбуза. В начале был -самолёт, затем появился завод его производящий.

- Гвидон, осязаемый мир существует за пределами веры. Веришь ты или нет, он есть, и ему похуй на твоё восприятие. Только ёба"ная воля двигает нас в потоке энтропии, а вера лишь её суррогат.

- Знаешь, Саша  единственное, на что мне похуй, так это на твои слова. Ты меня утомил. Иди ты нахуй со своей софистикой.  – Гвидон встал и пошёл к двери – всем занимательных снов в эту ночь.

-  И ты иди на ху"ц – нашёлся Саша - обосрись во сне, аминь – он перекрестил уходящего Гвидона.

Тот открыл дверь, поморщился на Сашин жест и исчез.
 
В воздухе повисла неловкость.

Мда, зашёл за сигареткой, извини за наш экспромт. Ты заходи как-нибудь, а то все я к тебе.
 
Глупо улыбаясь, Саша скрылся за дверью.
 
Я вернулся на кровать, взял книгу, но в голове звучали обрывки недавнего диалога моих гостей. Наверное, каждый из них остался доволен собой. Истина в таких спорах всегда лежит где то по середине, и каждый отстаивает  в них своё право на существование. Меня никогда не увлекали такие разговоры, они бессмысленны, они сотрясают воздух и с каждой минутой отдаляют оппонентов на непреодолимую дистанцию. Мы не чувствительны к друг к другу, не чувствительны к истине, которой нет,  ибо ничто не истинно, но мы упорно придумываем ее для себя или заимствуем у других. Возможно слабость нашей  чувствительности это защитный механизм, будь мы иными, мы б не выжили. Наше существование, обусловлено нашей бесчувственностью.


Утром я повстречал всех в холле. Кофе стал традицией и меня ждал мой стакан. Все были приветливы, от вчерашнего спора мальчиков не осталось и следа. Вошла Елизавета Давидовна с порцией наших лекарств, она пришла изумлять. Её покрашенные в рыжий волосы были распущены, она сама была  распущена, она излучала секс, на сколько это было возможно в её возрасте. Она пахла желанием и доступностью. Её чары были направлены на Гвидона, она бросила на него мимолётный взгляд, ее лицо залил румянец. Раздав наши пилюли, она снова бросила взгляд на Гвидона. Он понимающе улыбнулся ей, Елизавета Давидовна снова смутилась и быстро ушла. Настя прыснула.

 – Похоже, наше пребывание здесь перестаёт быть скучным - съязвила она.
После завтрака я был у доктора. Он был чем то занят в своём ноутбуке, поинтересовался, как я спал, что видел во сне, ещё пол часа псевдоаналитической чепухи и я был свободен.

Проходя мимо хранилища медикаментов, я обратил внимание, что дверь была чуть приоткрыта, я прошёл мимо, но любопытство заставило меня вернуться, я прислушался к происходящему за дверью, там кто то скулил, скулил и мяукал, я приоткрыл дверь, на столе лежала Елизавета Давидовна, ее мясистые ноги  были закинуты на плечи Гвидона, который активно пихал себя в её промежность. Елизавета Давидовна сладострастно закрыв глаза и закусив нижнюю губу, издавала животные звуки. Гвидон заметил моё присутствие, продолжая долбить её он сделал виноватое лицо человека поставленного в безвыходное положение, потом скривил гримасу усердности и брезгливо сморщив нос, помахал ладонью над её промежностью. Едва сдержав смех я исчез, тихо прикрыв за собой дверь.

Гвидон зашёл ко мне спустя полчаса.  Он закурил, сел в кресло. Его волосы слиплись от пота.
 
– Она ненасытна, еле ушёл.

 – Отчаянно как ты решился?

– Я, как и ты просто проходил мимо. Увидел её в хранилище и зашёл. По сути это была моя инициатива. Ты ведь сам заметил, она нуждалась в моем внимании, а я джентльмен и не привык отказывать женщине. Но самое интересное не в этом.  Похоже, она была под чем то. Называла меня  мой кролик, мой подопытный мышонок. Когда я кончил во второй раз, она позволила мне осмотреть хранилище, у неё есть банка с надписью «Плацебо», в ней то, что она приносит нам по утрам. Она говорила мне, что хочет спасти меня, что я могу с ней бежать, что нам подмешивают в еду некий  препарат, так как таблетки мы можем не пить, он  усиливает действие суггестизатора.

– Суггестизатор это что?

– Аппарат действующий на наше подсознание, через него можно изменить сознание человека, направить его мысли и моральные установки в нужное русло. Это как перепрошивка, понимаешь?

 – И где стоит этот аппарат?

– В кабинете у доктора. Для этого он нас и вызывает к себе, что бы подвергать нас воздействию суггестизатора.

 – Звучит как ху"евая история из киберпанка. Давидовна чем-то упорота, её понять можно, но ты, ты же выглядишь вполне здравомыслящим.

  – Вот видишь! – вспылил Гвидон – ты считаешь меня сумасшедшим, ты думаешь как сраный конформист. Но я говорю тебе, ты, я, Настя и Саша - подопытные в эксперименте нового психологического оружия. То, что происходит уже с нашим сознанием, говорит об этом. Вспомни свои сны, да послушай, что несёт Надя.  Тебе этого недостаточно?

 - Я погрузился в молчание, было сложно не придавать значение его словам.
 
– Ну, хорошо, нам нужно это как то проверить. Ответы на вопросы могут быть в кабинете доктора. Послушай, сейчас я вспомнил,  что мне в поле зрения постоянно попадал некий предмет в его кабинете, я подумал, что это был гаджет для зарядки или что-то в этом роде.
 
    Под покровом полутьмы, не нарушая тишину, мы пробрались к кабинету доктора, дверь была закрыта, но замок был не замысловатым и Гвидон легко с ним справился. Книги на полке, немного бумаг на столе, мы не нашли ничего интересного, кроме массивного сейфа  под столом доктора.

– Думаю все хранится здесь – сказал Гвидон – но шансов открыть его у нас нет.
Приняв это поражение, мы вернулись в свои палаты и легли спать.
Я проснулся от взрыва и хлопков ворвавшихся в моё сознание, это были выстрелы, воздух за окном гудел, пролетев над крышей больницы, военный вертолёт направился в сторону центра города, откуда поднимался столб дыма. Ко мне в палату ворвался Гвидон и Саша

– Кончай лежать! Все началось! Нужно уе"бывать отсюда!

– Что началось?

 – Переворот!

 Мы выбежали в коридор.

 – А что с Настей? – спросил я.

 – Она отказывается уходить отсюда, похоже, она ебнулась окончательно, говорит, что здесь её дом.

Мы подошли к двери хранилища, Гвидон постучал в дверь.

– Кто там?  - раздался голос Елизаветы Давидовны.

 – Дорогая, это я – произнёс Гвидон и она открыла.
 
Он силой толкнул дверь, обезумевшая Давидовна упала на пол, оголив жирные ляжки, трусиков на ней не было.

 -  Мальчики, мальчики, только давайте по очереди, давайте по очереди – похотливо заскулила она.

Я закрыл дверь на ключ.  Саша и Гвидон схватили её под руки и завалили на стол.

 – Господи, что твориться, что твориться, господи – причитала она.
 
Воспользовавшись бинтами, мы привязали её к столу и, оторвав от её халата кусок ткани, заткнули ей рот. Пришло время оглядеться. Большая часть содержимого хранилища была упакована по коробкам.

 – Кетамин – произнёс Гвидон и начал рассматривать надписи на коробках, найдя нужное, он достал три ампулы, физраствор, смешал их в бутылке для капельницы, установил все на подставку и ввёл ей иглу в локтевую часть.
 
 Мы с Сашей молча смотрели за происходящим. Гвидон, выставил нужный интервал на капельнице, сказав

– Ну что дорогуша, вселенная ждёт тебя.
 
 Мы взяли из хранилища все, что каждый посчитал нужным и направились к кабинету доктора. Его дверь была раскрыта, он сбрасывал вещи в большую коробку. Увидев нас, он произнёс.

 – Простите господа, но сегодня приёма не будет.

 Мы зашли и закрыли за собой дверь.  Быстро поняв, что мы настроены враждебно, он мгновенно извлёк электрошокер и выпустил заряд на бросившегося на него Сашу.
 
– Бл"яяядь! – завопил Саша и рухнул на пол, но в тоже мгновение в голову доктора врезался брошенный мной дырокол и он рухнул под стол. Когда он открыл глаза, его руки были связаны.

– Где бл"ядь суггестизатор – спросил Саша и пнул его ногой в живот.

Доктор что-то пронзительно мычал через кляп. Саша вынул его.

 – Говори сука!
 
– В сейфе, код 12345.
 
Сейф открылся без труда, в нем был ноутбук доктора, какие то папки и тот самый прибор, который я видел до этого.  Гвидон достал его, это был сделанный из пластмассы продолговатый гаджет с массивным основанием, к нему прилагался адаптер для розетки.

 – Ну что сука гэбэшная, перепрошить нас вздумал? – Гвидон пнул его ногой в зад – Сейчас мы тебя перепрошьем.

 Доктор неистово принялся мычать, его глаза лезли из орбит.  Гвидон вынул кляп.


 – Не надо – взмолился доктор, у меня маленький ребёнок и молодая жена.

 – Какая пошлость -  сказал брезгливо Гвидон и вернул кляп на место.

 – Ну что, поджарим доктора – обратился он к нам, встретив молчаливое одобрение, он принялся разворачивать его  и стягивать с него штаны. Тот истошно мычал. Когда с него были стянуты трусы и обнажилась его волосатая жопа, Саша произнёс

 – Господа, а можно сначала я?

 – Что ты?  - спросил я.

-Ну, сначала я – и она бросил на ягодицы доктора игривый взгляд.

 Мы переглянулись с Гвидоном.

 – Нет - ответили мы в один голос.

– Жаль – с досадой произнёс Саша.

Гвидон со знанием дела воткнул вилку в штепсель, а продолговатую часть суггестизатора  медленно ввёл в анус доктора, который сначала выл, но, на пол пути к завершению, вдруг притих. Когда дело было сделано, Гвидон достал из его рта кляп.

 – К сожалению, нам пора уходить, произнёс он – что бы вы хотели сказать нам на прощание, доктор?

– Вы меня этим убьёте – произнёс он голосом, преисполненным похоти.

 – Думаю, человечество от этого только выиграет – сказал Гвидон и мы вышли из кабинета.

К нашему удивлению, охраны не было на месте, все попросту сбежали, оставив доступ к открытию дверей. В конце концов, они были обычными людьми и тоже хотели перемен.

Мы вышли на улицу. Воздух был заполнен человеческими криками, шумом выстрелов и полицейских сирен.  Группы людей по пять – десять человек бежали в сторону центра города.
 
- Ну что – сказал Саша – давайте двигаться с ними, там сейчас творится история.
 
– Я знаю, как срезать дорогу проулками – сказал Гвидон, в его глазах был безумный блеск революционера.

- Знаете ребятки - ответил я – я давненько не видел своего кота.

 – Какой нах"уй кот? – произнёс в изумлении Гвидон.

 – Курильский бобтейл – ответил я – прекрасное существо, знаете ли.

 – Ну как знаешь. – сказал он с презрением.

 Они забежали в ближайшую арку, ведущую во дворы. А я пошёл в бар, который конечно был закрыт.
 
 – Пох"уй - подумал я - в холодильнике есть бурбон,  и, закурив, двинулся по кротчайшему пути.


Рецензии