Лишь бы не было войны

                Из книги "Частицы бытия"

Дмитрий Вершинин был самым большим и сильным парнем в вологодской деревне Новосёлово. И хоть он родился и вырос в семье бедняка, в которой сапоги надевали только по праздникам, а обыденно носили лапоточки, стал  Дмитрий зятем самого богатого мужика в деревне. Его  дочь Евдокия, не шибко приглядная на лицо,  однажды на вечёрке, посидев у Дмитрия на коленях во время игрищ, так влюбилась в красивого парня, что на следующий день ошарашила отца заявлением:
- Тятя, замуж пойду только за Митьку Вершинина!
- Да ты, девка, не заболела ли часом? – забеспокоился отец. – На что тебе этот голодранец, да ещё и идейный,  комсомолец?
Но  после деревенского схода, на котором приехавший из волости начальник  призывал крестьян вступать в колхоз и разъяснял, что такое раскулачивание, он  спросил у дочери:
- Евдокея, когда сватов-то ждать? Ты уж давай, старайся, завлекай парня-то, а то ведь отправят нас  в далекие края,- и перекрестился на икону, - спаси, Господи!
А Митю особенно завлекать уже было и не надо: его отец, узнав от племянницы, кто у него на вечёрках чаще всех сидит на коленях, в тот же вечер за скудным ужином и приговорил:
- Дмитрей, хватит по овинам с девками обжиматься, женись. Тебе уж двадцать три годика, не мальчик.
На следующий день Евдокию сосватали.

 Шёл 1929 год, Дмитрий только вернулся из армии, отслужив два года в артиллерийском полку. Деревня бурлила, словно щи в горячей печи. Вершинин  активно поддерживал  волостных агитаторов, призывающих крестьян вступать в колхозы. На собраниях бедноты читал вслух газеты, горячо выступал за объединение единоличных хозяйств. Вскоре в Новосёлове образовался колхоз, а Дмитрия  единогласно выбрали  председателем, рассудив, что парень он грамотный, как никак церковно-приходскую школу окончил,  и  в государственной политике разбирается хорошо. В общем, доверились ему полностью.
И началась у Вершинина  жизнь, полная государственных забот и хлопот, а Евдокия  рожала ему каждый год по ребенку, но счастья ей это не приносило:  дети умирали во младенчестве. Дмитрий жену не баловал – через два дня после родов отправлял  вместе с другими бабами на покос  или на жатву хлеба. Евдокия плакала,  отказывалась, а он говорил в ответ на её упреки: «Как все, так и мы». Только однажды  пролил слезу над маленьким холмиком, седьмым по счёту,  когда от болезни  умер двенадцатилетний сын. Из восьмерых  рождённых Евдокией детей осталась одна  дочь-первенец. Но горевать долго над своей бедой не пришлось – грянула война, и пошёл тридцатипятилетний  Дмитрий по всеобщей мобилизации защищать от фашистов  Родину на Кольском полуострове.
                ***
В  июле 1941 года Дмитрий Вершинин стал  командиром минометного расчёта,  под  его командой  воевало  пятнадцать  человек. Миномет 82 калибра таскали по карельским  камням  на себе: и плиту, и треногу, и ствол, и боекомплект. Каждая мина – больше трёх килограммов! А плита и вовсе 36. Не шутка! Но ребята все были  крепкие, здоровые. Северяне! Сам Дмитрий – высокий, ладно скроенный, косая сажень в плечах. Командирствовал  он спокойно, обдуманно, как в колхозе. Слушались его беспрекословно. Выбывших из расчёта по причине гибели до лета 1943 года не было.
А летом случилось вот что - вечером  миномётная рота  заняла под Кандалакшей указанные позиции  и расположилась  на отдых. А в третьем часу утра всех подняли  по тревоге: фашисты пошли на прорыв. Бойцы вскочили – и к минометам, но немец уже вплотную подошёл. Вначале была неразбериха: растерялись  немного, а потом бились, как черти, но к вечеру  от  миномётной роты  осталось  всего два ствола. И тут  расчёту Вершинина пришла очередь умирать: немецкий танк вышел на прямую наводку и ахнул по миномётной  ячейке. Чуть-чуть бы левее, и не открыл бы больше Дмитрий свои синие глаза.

Звенящая головная боль – это было первое, что он почувствовал, когда пришёл в себя.  Дмитрий  хотел открыть глаза, не получилось, понял, что лежит навзничь, уткнувшись лицом в спину заряжающего Проничева. Сделал попытку пошевелиться и застонал от боли,  пронзившей теперь всё его тело, а затем  он  осознал, что их засыпало толстым слоем земли и камней. Сделав над собой невероятное усилие, Дмитрий начал  выбираться из земли. Пока он это делал, а потом  ещё  вытаскивал  Проничева, наверху воронки произошло какое-то движение.  Дмитрий  с трудом  повернул чугунную голову – посмотреть. Над  ними  стоял фашист  с автоматом, палец – на спусковом крючке. Враг  повел стволом, указывая путь,  приказал:
- Komm  her,  schnell!
Дмитрий без перевода понял, что приказали идти,  взвалил на спину стонущего Проничева и полез наверх. 

Небольшую колонну пленных гнали шесть дней  без еды,  воду пили из луж и колодцев в попадающихся на пути разорённых деревнях. Проничев оклемался лишь на следующий день и шёл рядом с Дмитрием на подгибающихся ногах, опираясь на плечо командира. Дмитрий поддерживал его, не давая упасть, потому что видел, как фашисты пристреливали тех, кто не мог идти. На четвертый день пути остановились на отдых в хуторе возле колодца. Конвоир начерпал воды в корыто, из которого поили скот, и пленные, встав на колени,  припали к воде. Никто поначалу не заметил старуху, вынесшую в фартуке варёную картошку для них. Только когда конвоир рявкнул на неё, и старуха, испугавшись, бросила клубни на землю, изголодавшиеся невольники бросились их подбирать, а охранники с руганью заработали прикладами, не позволяя им этого делать. Две картофелины, поднятые с земли Дмитрием, едва не стали причиной его смерти. Фашист, ударив прикладом, сломал ему  рёбра и хотел пристрелить упавшего  Вершинина, но теперь Проничев поднял друга с земли и тащил его на себе до железнодорожной станции, с которой военнопленных отправили в Австрию.  Там,  в каменоломнях Маутхаузена, они добывали для рейха гранит.
                ***
Концентрационный лагерь Маутхаузен  был  настоящей  крепостью, его ворота венчал человеческий череп, а под ним - огромная свастика. Когда колонну военнопленных прогоняли под этим знаком, у Дмитрия возникло ощущение, что их загоняют в логово кровожадного паука, готового немедленно наброситься на пленных, чтобы выпить из них всю кровь, до последней капли.  Их построили  на асфальтированном плацу, окружённом крепостными  стенами, на которых  по периметру стояли  эсэсовцы в чёрных мундирах.  Пленным приказали снять с себя всю одежду. Потом их остригли наголо и прогнали через душевые, где  полили мерзко пахнущим дезинфицирующим раствором. Потом приказали надеть лагерную форму – штаны и куртку в вертикальную чёрную полоску. Костюм, похожий на пижаму,  Дмитрию не подошёл – штаны были коротки,  а куртка еле застегнулась на его могучей груди. Потом их загнали в вонючий барак, в котором спальных мест было намного меньше, чем пленных. Наиболее сильным достались нары, остальным – место под ними. Очень хотелось есть: в дороге их не кормили,  и здесь, кажется, никто не собирался этого делать, потому что ни кружек, ни ложек пленным не выдали.  Через некоторое время из громкоговорителей раздался лающий голос:
- Русские свиньи, вам доставлена еда. Выходите и ешьте, и благодарите фюрера, что он не даёт вам умереть с голоду.
Пленные высыпали из барака и увидели, как прямо на землю  зондеркоманда вывалила из баков дурно пахнущую пищу. Оголодавшие люди  дрались за эти отходы, а эсэсовцы с хохотом  избивали  их за это резиновыми палками.  Дмитрий никогда не думал, что он может уподобиться голодному псу, готовому ради гнилой картошки  перегрызть горло кому угодно. Они с Проничевым разделили подобранное с земли поровну, и,  борясь с тошнотой, съели это, понимая, что отныне вопрос жизни и смерти стал для них самым главным.

На следующий день узников отправили в каменоломню, туда вела крутая лестница из 186 ступенек. Каждому из них  было выдано приспособление для переноски камней, крепившееся на спине. Заключённые спускались по ступенькам вниз, где один нагружал на другого камень поочерёдно. Этот камень по весу должен быть таким, чтобы узник под ним прогибался.  Если надзирателю казалось, что камень лёгкий, то  заключённого забивали  насмерть. Дмитрий с Проничевым работали в паре, поддерживая друг  друга при подъёме наверх. Они видели, как стоящие по бокам лестницы надзиратели беспощадно избивали палками тех, у кого камень, как им казалось, был не достаточно тяжёлым. А потом сталкивали избитого вниз, где он  разбивался о камни, а если несчастный  не погибал, то его пристреливали.
Когда Дмитрий в первый раз поднялся до самого верха лестницы, у него дрожали поджилки, пот застилал глаза, но отдыхать было нельзя. Надо нести камень на стройку: концентрационный лагерь всё время расширялся, не хватало мест для пленных, эшелоны с которыми  прибывали каждый день. Невзирая на тяжесть ноши и страшную усталость, он смотрел по сторонам и дивился тому, что видел, не понимая, как люди могут придумать такое -  возле крематория лежали  тысячи голых мертвецов - мужчин,  женщин и детей, а  зондеркоманды  на  телегах подвозили всё новые трупы. Когда ветер дул от крематория в сторону бредущих с камнями узников, то дышать  становилось невозможно, желудок выворачивало наизнанку.
 Почти каждый день в лагере звучала громкая бравурная музыка, но она не могла полностью заглушить звуки пулеметных очередей. Дмитрий и его товарищи по несчастью уже знали – это во рву возле крематория эсэсовцы расстреливают совсем ослабевших узников или евреев.

Каждый десятый день в бараках  эсесовцы устраивали  проверку «на вшивость», как они это называли,  -  из пленных  отбирали больных и слабых  и отправляли в «баню». Совершенно голых людей в любую погоду босыми гнали во двор, где метрах в пятидесяти от блока находилось помещение умывальника.  Во время «бани» у двери и внутри умывальника стояли капо (прислужники фашистов из заключенных)  и поливали узников из  брандспойтов ледяной водой под большим давлением. После  этого половина «купающихся» оставалась лежать на бетонном полу. Их отправляли  в газовую камеру или в крематорий.

Дмитрий до войны всегда спал крепко, без сновидений, но в лагере сон его  стал прерывистым и беспокойным: палачи в чёрных мундирах очень любили внезапные проверки. Среди ночи  включали яркий свет  и открывали ворота с обоих концов барака, возле них выстраивались капо с железными прутьями, и начиналось побоище.  Узников  плётками сгоняли с нар, они должны были бежать  через строй мучителей, которые беспощадно били их прутьями. К концу проверки у открытых ворот накапливались кучи  трупов и ещё шевелящихся людей. Оставшихся в живых  выстраивали в одну шеренгу и били кулаками в лицо, это называлось «профилактикой». Эсэсовцы отбирали из строя партию  смертников  и уводили в газовую камеру, оставшихся снова загоняли в барак. У полумёртвых и умерших специально назначенные  капо осматривали рты и вырывали золотые зубы,  потом грузили тела  на телеги и отвозили в крематорий. Каждый раз, возвращаясь после таких проверок на свои  нары, Проничев говорил Дмитрию:
- Опять пронесло! Видно,  наши мамки хорошо молятся за нас.
Дмитрий чувствовал, как с каждым днём он становится всё слабее физически, но  ненависть к мучителям и желание отомстить  им за зверства, которые они творили с людьми, помогали ему держаться. А ещё спасала  их дружба с Проничевым:  они помогали друг другу, делились всем, что имели, и, наверное,  поэтому не дали погибнуть в себе человечности – качеству, которого многие узники быстро лишались в нечеловеческих условиях лагеря смерти.
Однажды ночью Проничев,  оставленный днём в бараке для уборки, прошептал Дмитрию на ухо:
- Я сегодня  слышал разговор двух капо. Они снимали мертвяка с колючей проволоки – из соседнего барака  кто-то покончил с собой. Так вот, они говорили, что войне скоро конец, американцы уже где-то совсем близко.
- Переживают, сволочи, что спросят с них за всё, -  Дмитрий тихонько засмеялся, но тут же тяжёлый кашель сотряс всё его исхудавшее до костей тело.
- Тихо, Митя, тихо! – забеспокоился Проничев, укутывая друга в лохмотья. – Что-то ты последнее время всё кашляешь. Простыл что ли?
- Да нет, пыли, наверно,  наглотался в каменоломне. Нельзя нам с тобой болеть, слышишь, Сашка? Нам домой надо, в Россию, - хрипло ответил Дмитрий.
Они замолчали. В ночной тишине барака, иногда нарушаемой стонами и всхлипами узников,  уже были слышны глухие раскаты  артиллерийской канонады - фронт приближался.
                ***
 В начале  мая 1945 года  ворота  концлагеря были снесены бронетранспортёром, на котором  улыбчивые  американские разведчики  вторглись на территорию фабрики смерти. Им никто не оказал сопротивления – гестаповцы к этому времени почти все уже сбежали, осталось человек тридцать. Американцы разоружили их и полицейскую команду, а  заключённые  яростно расправились со своими мучителями. С ворот лагеря  сорвали свастику,  разбили на мелкие куски,  разнесли  пищевые блоки в поисках еды.

  Вскоре на территории концлагеря появились  американские полевые кухни  и грузовики с хлебом. Освобождённым  выдавали котелок с куриным бульоном, буханку и предупреждали, что нельзя съедать сразу весь хлеб. Дмитрий видел, как  рядом в муках умерли  два узника,  не сумевшие сдержаться – они  жадно набросились на еду, съев всю буханку на раз. Вершинин с Проничевым смогли  растянуть выданный паёк на весь день, постепенно привыкая к нормальной пище.
- Чего они всё время скалятся?- недоумённо спросил  Дмитрий, наблюдая за постоянно смеющимися союзниками. Их улыбки на фоне измождённых лиц  лагерников и труб крематория с горами трупов возле него, казались ему  странными.
- У них так принято с тридцатых годов, - объяснил ему образованный  Проничев. – Я читал, что взять за привычку улыбаться всем и каждому  им посоветовали  политики  во время Великой депрессии в Америке, когда было много безработных и бедных. Мол, так и себе настроение поднимешь, и у окружающих вызовешь  доверие.
- Ну, не знаю, я бы поостерёгся им доверять. Получается, что они истинные мысли и намерения этой своей улыбкой прикрывают, - ответил Дмитрий и, вздохнув, добавил: - ладно, Бог с ними. Нам надо думать о том, как домой вернуться.
  Но вернуться домой у Дмитрия не получилось: постановлением советской фильтрационной  комиссии  он был зачислен в рабочий  батальон и направлен на  угольные  шахты  Донбасса.
                ***
Вершинин  вернулся в Новосёлово через полтора года  после того, как закончилась война. Из райцентра он добирался на попутной полуторке. Грязь на дороге была такая, что колёса увязали по самую ступицу. Несколько раз приходилось толкать машину, помогая ей выбраться из размякшей от дождей глины.  Дмитрий доехал до центральной усадьбы, а дальше, к своей деревне,  шёл пешком ещё семь километров, любуясь золотыми берёзами и глубоко вдыхая запахи леса, который вплотную подходил  к дороге. Ох, как любил он осенями  поохотиться на рябчиков, глухарей и тетеревов. Усмехнулся в усы, припомнив один забавный случай.
 Как-то в конце осени  Дмитрий с  отцом и братом жены Колькой  отправились по глухарей. Свояк купил недавно новое ружье, и ему не терпелось  применить его  в деле. У Дмитрия с отцом на двоих была старая берданка и собака Пулька, которая  бежала  впереди,  принюхиваясь  к одной ей понятным следам, оставленным лесными жителями. Вот она  встала, как вкопанная, и залаяла в сторону засохшей сосны, среди голых ветвей которой был отчётливо виден  крупный глухарь. Колька сорвал ружьё с плеча и,  старательно прицелившись, выстрелил. Глухарь снялся с ветки и спокойно улетел, ещё несколько Колькиных выстрелов вслед  не причинили ему никакого вреда.

Пошли дальше, свояк досадливо морщился и ругался себе под нос. Вдруг Пулька опять звонко залаяла  на высокую ель с густой хвоей, росшей в одиночестве среди поляны. Отец шикнул на парней, жестом приказав им остановиться.
- Да нету там никого, Иваныч, - снисходительно обратился к свояку Колька,  считавший, что старая берданка  родственника годится только на то, чтобы  ворон пугать.
- Может, белка там, батя? – внёс свои пять копеек Дмитрий.
- Цыц, я сказал, - прошипел отец, встал на четвереньки и, подлаивая,  пополз через поляну к неумолкающей собаке.
Парни корчились от смеха и зажимали себе рты, наблюдая за его перевоплощением в лайку. Отец, добравшись до ёлки, выстрелил с колен, и через мгновение, шурша о ветки, к его ногам упал красавец-глухарь  с красными бровями и роскошным хвостом.
- Учитесь, робята, пока я жив, глухарей обманывать, - весело подмигнул пристыженным парням отец…

В деревню Вершинин пришёл к вечеру. Без стука открыл дверь в избу. Мать накрывала на стол, отец сидел на лавке с сапогом в руке, собираясь заняться его починкой.
- Здорово живёте! – дрогнувшим голосом сказал Дмитрий, снимая фуражку. Мать охнула и выронила  из рук ложки, которые собиралась разложить на столе. Отец бросил сапог, шагнул ему навстречу, обнял:
-Здорово, сын! Ну, наконец-то и ты вернулся!
 Дмитрий поцеловал мать, спросил:
- А где мои?
Она ответила, вытирая глаза фартуком:
- На вечерней дойке, скоро придут.
Засуетилась:
- Садись, сынок, покушай.
- Э, нет, погодите, - подхватился отец.- Как кушать-то на сухую?  Я быстро, к сватам только сбегаю. Ты, мать, накрывай, давай, накрывай!
Через полчаса в избе Вершининых за столом собралась вся родня. Сват принес бутыль самогона. Все поздравляли Дмитрия  с возвращением. Счастливая Евдокия сидела рядом, словно в день свадьбы, держа мужа за руку;  захмелев от стопки самогона, положила ему голову на плечо. Колька в гимнастерке с пустым рукавом, заправленным под  ремень, хлопал единственной рукой свояка по спине, говорил, пьяно улыбаясь:
- Ну, вот, будет хоть с кем на охоту сходить, а то нас тут полтора мужика – два старика и один безрукий!
Свояк расспрашивал о том, как было в плену, как в шахте работалось. Но Дмитрию не хотелось рассказывать: ему было отчего-то досадно и стыдно вспоминать об этом. Он  опрокинул очередную стопку  самогона и предложил:
- Да чего об этом говорить-то? Давай, лучше ты поведай, за что медалями наградили? 
Колька  охотно начал рассказывать, видно было, что делал это он уже не в первый раз. А Дмитрий смотрел на дочку-невесту, которая слушала дядю, приоткрыв рот, и думал: «Что я могу рассказать ей, чтобы она могла гордиться своим отцом?»
                ***
На следующий день Вершинин отправился в правление. Старый парторг, выполнявший обязанности председателя за время его отсутствия, очень обрадовался:
- Вот ты, Дмитрий Семёныч,  и вернулся, цел и невредим! Давай, впрягайся снова, а я стар уже эту председательскую ношу таскать. 
- Ты что, Федор Павлович, мои документы не видел? – хмуро ответил Дмитрий. – Какой из меня председатель с моей биографией? Ты же знаешь, что я в плену был, потом в рабочем  батальоне вкалывал, уголь для страны добывал. Районный комитет партии не утвердит мою кандидатуру.
- А ты что, фашистам сам сдался? – прищурился парторг.
- Нет, конечно, контузило меня сильно, - всё так же хмуро ответил Вершинин.
- Ну, вот!  За плен ты сполна заплатил, да ещё  в Донбассе и  медаль за доблестный  труд получил. Так что давай, не  отлынивай. Сегодня вечером соберу правление, и завтра приступишь. А сейчас пока введу тебя в курс дела.
И опять, как до войны, началась у Дмитрия Вершинина жизнь, полная государственных забот и хлопот. Домой он приходил только ночевать, а иногда и  ночью не появлялся. Деревенские старухи однажды доложили Евдокии, что муженёк ей изменяет. И она испугалась, что потеряет его, и опять будет коротать длинные,  бессонные ночи одна.  Погоревав несколько дней в раздумьях, она решилась поговорить с Дмитрием откровенно.
Они мылись в бане в субботу, и Евдокия, сидя с ним рядом на полке,  спросила прямо:
- Митя, ты  что же, не любишь больше меня?
Он взглянул удивленно:
- Что за разговор? К чему ты это?
Она всхлипнула:
- В деревне все знают,  что любовницу ты себе завел, да ещё и не одну! Я почти семь лет тебя ждала, а ты что творишь, бессовестный?
- Ну, перестань, Евдокия! Бабы языки чешут, а ты веришь? – сказал, не глядя ей в глаза,  Дмитрий, потом добавил, словно шутя, с улыбкой: - Хотя, в деревне три мужика на всю округу, надо бы баб пожалеть. Как им работать-то?

И стали они жить дальше. Не раз ещё плакала Евдокия, когда  подруга, секретарь правления колхоза, знавшая всё обо всех, докладывала ей о неверности  мужа и жалела её:
- Да уйди ты от этого кобеля и живи спокойно!
- Не могу! Люблю очень! – плакала Евдокия. – Контуженный ведь он,  дак  потому так люто и гуляет!

Дела в колхозе шли хорошо, Дмитрия ценили земляки и районное начальство. Только одного они  понять не могли – почему каждый год 9 мая  он упорно отказывался выступать на митингах и рассказывать о том, что пережил на войне. Прошло  немало  лет после победы, а он всё ещё видел во сне то горы голых изувеченных трупов возле крематория, то, как  падает под тяжестью камня  с верхней ступеньки лестницы смерти в концлагере. И тогда Дмитрий  просыпался в холодном поту и больше не мог уснуть до утра. Но это было ещё не самое страшное. Евдокия подметила, что муж стал часто покашливать. В больницу идти он не соглашался. Когда Евдокия всё-таки уговорила его показаться врачу, поставленный  им диагноз сразил  обоих – туберкулёз!  Пыль каменоломен Маутхаузена и угольных шахт Донбасса, осевшая в легких Дмитрия, сработала, как мина замедленного действия.
Последние шесть лет жизни Вершинин  провёл в постели. Свои, деревенские, скучать не давали – приходили советоваться, что и где сеять, рассказывали новости, вспоминали и всё ещё дивились, как однажды на охоте Дмитрий со свояками и женой, загонявшей птиц на выстрел, добыли 125 тетеревов, привезли их на телеге в деревню  и засолили в бочках.

Но всё же,  времени на размышления было полно. И Дмитрий думал о жизни. Он понимал, что на выздоровление рассчитывать нечего, но как же хотелось ещё пожить! Как же было обидно умирать сейчас, когда деревня расцвела -  раздалась  вширь, красовалась новыми избами, наполнилась молодыми семьями, забыла, что такое голод и  серость. Евдокия приносила из магазина  ледяные плиты замороженной морской рыбы, сливочное и шоколадное масло, которое  большими кубами лежало на прилавке в сельмаге.  С ранней весны до поздней осени из открытого окна были слышны звуки насыщенной деревенской жизни: днём – рокот моторов  автомобилей, мотоциклов и тракторов, вечером – сначала  протяжное мычание возвращающихся с пастбища коров, потом -  музыка из клуба, где отдыхала молодежь, а по утрам ветер приносил из колхозной пекарни вкусный запах свежеиспечённого хлеба.  На угоре сияла на солнце оконными стеклами новая средняя школа, карапузы во дворе детского сада заливисто смеялись и визжали. 
А что было в его жизни?  Голодное детство, выпавшее на время революции и  гражданской войны, коллективизация, война с фашистами, концентрационный  и трудовой лагеря, послевоенная разруха и голод. И вот теперь, когда всё это позади, страшная смерть пожирает  его изнутри, и каждый день вместе с кровью он выплевывает  свои лёгкие и  задыхается,  жадно хватая воздух синими губами, а в уставшем от болезни мозгу пульсирует одна мысль: « Пожить бы ещё, пожить бы!»…
Похоронили Дмитрия Вершинина на деревенском кладбище под фанерной пирамидкой со звездой, выпиленной и покрашенной внуками. В дни поминовения, когда трое мальчишек, сидя возле могилы на сколоченной ими скамеечке старательно ели кутью и варёные яйца, Евдокия, глядя на младшего внука, перенявшего, точно под копирку,  внешность своего деда, думала: «Даст Бог, у этого нового Митеньки судьба будет счастливее. Лишь бы не было войны!» 


Рецензии
Мало пожили те, кто заплатил за победу неподъемными испытаниями. О таких судьбах надо писать.
Спасибо.

Людмила Павельская Вощинина   29.05.2021 16:41     Заявить о нарушении
Спасибо, Людмила, что потрудились прочитать! Это подлинная история.

Светлана Дурягина   29.05.2021 21:48   Заявить о нарушении