Стихотворная война

(Инспирировано конкурсом «Мы о войне стихами говорим» на сайте Международного Союза Русскоязычных Писателей)

                1. «Писатель должен думать.»
                (Виктор Улин. «Тезисы о творчестве»)

                2. «Война — самое грязное и отвратительное
                явление человеческой деятельности,
                поднимающее все низменное из глубины нашего
                подсознания.»
                (Николай Никулин. «Воспоминания о войне»)



1

В основе любой идеологии лежит ложь, так как производится подмена сущностей химерами.
Родившись в 1959 году, я помню начало шестидесятых.
Пока у власти находился Хрущев, пытавшийся сократить армию и вытолкать страну на мирные рельсы, о минувшей войне старались забыть. Если ее вспоминали, то лишь с проклятиями, без песен и плясок, а 9 мая было обычным днем календаря.
Но когда Никиту Сергеевича сменил бравый полковник Брежнев, все изменилось.
В 1965 году с ураганной помпой отпраздновалось 20-летие окончания ВОВ. Была выпущена юбилейная серия монет - и лично я лишь тогда узнал о той войне.
Именно с 65-го началось то, что позже один умный человек назвал победобесием.
Детство, отрочество, юность и ранняя молодость моего поколения прошли при приоритете военной темы во всех видах искусства.
В художественном осмыслении ВОВ царила ложь.

(Честная и страшная книга гвардии сержанта Никулина, фразу из которой я вынес в эпиграф, была написана в 1975 – в год 30-летия «победы», которая на самом деле была поражением, на вулкане генеральского победобесия, когда Брежнев уже прикидывал, как присвоить себе звание Маршала Советского Союза.
Писатель Михаил Веллер назвал воспоминания Никулина «лучшей книгой о войне, написанной в Советском Союзе».
Она пролежала неизданной три с лишним десятилетия, вышла к читателю только в 2007 – и лишь в издательстве Государственного Эрмитажа, где Николай Николаевич, профессор-искусствовед, работал ведущим научным сотрудником.
Зато 75 лет регулярно переиздаются воспоминания генералов и маршалов, для которых война – это мать родна, и которые вымрут, если человечество перестанет воевать.)

Редкие правдивые вещи («Сотников» Василя Быкова, «Берег» Юрия Бондарева, фильм «Проверка на дорогах» Алексея Германа) таяли в грудах военно-патриотической лабуды, исполняемой под барабанный бой.
Даже Васильевские «А зори здесь тихие…» были экранизированы так, что подчеркивался экстремизм немецких десантников, идущих взрывать какую-то кочегарку, но затушевывался главный вопрос: почему в огромной военизированной стране защищать эту чертову кочегарку было некому, кроме кучки девчонок с единственной зенитной пушкой?
ВОВ изображалась однобоко.
Нам показывались только бесконечные зверства немцев и бесконечный героизм советских солдат.
Разумеется, так оно и было. Они зверствовали, мы геройствовали.

(Правда, в определенном возрасте после прочтения некоторых книг я пришел к выводу… не буду говорить, к какому.)

Но при этом не позволялось задуматься о лишнем.
Считалось, что мы были ангелами без крыльев, но напала темная вражья сила, прилетевшая с Марса.
На самом деле все обстояло не так.
Своего врага мы взлелеяли, выпестовали и вырастили собственными руками.
Взявшись писать обзор - более глубокий, чем перечень победителей - я чувствую необходимость дать экскурс в историю.

2

Мое восприятие было глубже советско-официального.
Я всю жизнь интересовался историей 2МВ: стрелковым оружием, авиацией, бронетехникой, артиллерией – и историей самой Германии.
В 80-90-х годах я был журналистом, работал при газете «Вечерняя Уфа», обращался к военным темам, писал портретные очерки ветеранов. В отличие от нынешних, по возрасту не успевших всерьез воевать, ветераны моей молодости могли рассказать много, чего не было в официозе.
Результатом интереса к 2МВ-ВОВ явились несколько книг, где переплетаются военно-историческая, мемуарная и публицистическая линии: «Умерший рай», «Этюды о III Рейхе», «Я думаю».
Тезис о миролюбии нашей родины является ложью.
Предвоенный Советский Союз был милитаристским государством; огромная страна являлась единым трудовым концлагерем с экономикой, нацеленной на войну.
Достаточно посмотреть фильмы 30-х годов, где мы видим танки, самолеты, разрывы снарядов и слышим «война, война, война» как бассо остинато любого сюжета.
Или послушать песни, где сплошное бряцание оружием и угрозы «на вражьей земле врага разгромить».
Считалось, что СССР находится в кольце врагов - хотя государство победившего социализма само было врагом прогрессивного человечества.
А что происходило в Германии?
По условиям Версальского договора страна-агрессор была разоружена и лишена возможности реванша. Рейхсвер (армия Веймарской республики) допускался в масштабах потешных полков и даже пистолеты не могли иметь длину ствола больше 100 миллиметров и калибр выше 8.
Наша страна первой – еще в 20-х годах, до нацистов – нарушила Версаль, предоставив немецким военным условия для развития на своей территории.
Будущие гитлеровские генералы учились в советских авиационных и танковых школах, немецкие химики разрабатывали оружие массового поражения на секретном объекте «Томка».
Когда фашистский Рейх набрал силу, европейские страны поняли грозящую им опасность и организовали экономическую блокаду Германии.
Если бы она удалась, немецкий милитаризм новой волны утух бы в материальном бессилии. Нацисты побесились бы в факельцугах, послушали пламенные речи Геббельса, перебили инакомыслящих у себя, а потом успокоились и разошлись обратно по пивным, поскольку сил для экспансии европейского масштаба у них не было. И не могло быть!
Германия не имела собственных природно-сырьевых ресурсов. Никель – легирующую присадку, без которой невозможно выплавить танковую броню – немцы получали из американских разменных монет, пересылаемых из-за океана резидентурой в обычных почтовых посылках.
Советский Союз сорвал экономическую блокаду III Рейха, осуществил транзит грузов через свою территорию, сам снабжал фашистов сырьем и продовольствием.
Это делалось в целях противостоять «капиталистическому окружению»: Англии, Франции, Польше – которое мешало стране советов раздуть пожар мировой революции.
Если посмотреть правде в глаза, приходится сделать вывод, что наша прекрасная родина была главным пособником Гитлера, главным виновником того, что смогла состояться Вторая мировая война.
ВОВ оказалась схваткой двух одинаковых агрессоров – гитлеровской Германии и сталинского СССР – в борьбе за передел Европы.
Об этом говорят факты, которые сейчас доступны.
В 1939 году СССР и Германия встречными ударами уничтожили Польшу и действовали сходными методами. Различие между нашими странами проявлялось лишь в том, что СС расстреливали в лоб, а НКВД – в затылок.

(В брежневские времена озвучивались потери народов во 2МВ.
Когда дело доходило до Польши, проникновенно подчеркивалось, что поляки в процентном отношении потеряли больше прочих народов Европы.
При этом польские потери декларировались как потери «от фашизма».
Хотя на самом деле поляков истребляли русские.
Катынский расстрел, где сотрудники НКВД уничтожили 20 тысяч польских военнослужащих, есть лишь малая доля в геноциде польского народа, устроенного Советами.
Общее количество поляков, расстрелянных сразу и уморенных неторопливо Советским Союзом, приближается к ДВУМСТАМ тысячам человек.
И, что показательно, на Нюрнбергском процессе Катынь мы свалили на немцев.
Вина моего народа перед Польшей неизмерима и неискупима.
Это был своего рода польский Холокост советского пошиба.)

После того, как советская часть бывшей Польши была поименована «Западной Украиной и Белоруссией, освобожденными от буржуазного гнета», Советский Союз захватил свободные страны Балтии: Литву, Латвию, Эстонию. Замахнулась наша «миролюбивая» страна и на Финляндию, но финны сумели противостоять.
Происходящее между СССР и Германией в 1939-41 годах было взаимным принюхиванием хищников, сидящих по разным берегам пограничной реки Буг.
О том, что фашистский Рейх изначально не считался врагом, говорит «Пакт Молотова-Риббентропа» 1939 года. Подписанный как договор о ненападении, после раздела Польши он стал договором о дружбе.
Все то позиционировалось как «вынужденная мера». Но от людей поколения дедов я слышал, что сказать плохое о Гитлере и фашистах в 1939-41 годах было чревато политической статьей и лагерем.
В газетах цивилизованных стран были типичны карикатуры: Гитлер и Сталин в образе жениха и невесты, в полном согласии друг с другом.
Незадолго до начала ВОВ Адольф Гитлер побывал в СССР с дружественным визитом. Фюрера немецкой нации принимали как дорогого гостя, возили по стране, устраивали банкеты в его честь. Разумеется, советские и постсоветские историки фальсифицировали события: документы этих дней оказались уничтоженными, дневник Поскребышева пуст и даже копии немецкого «культурфильма», разысканные в захваченном Берлине, смыты. Однако я получил по еврейским каналам статью, на документальной основе описывающую этот визит, и был потрясен - как ложью позднейших оценок, так и правдой о взаимоотношениях между коммунистами и фашистами.
При знании всего этого слова о темной силе смехотворны. На деле один хищник прыгнул, второй не сразу дал отпор.
Но, конечно, ни от одного из приведенных факторов Великая Отечественная война не перестает быть самой страшной трагедией в истории нашего народа.
Трагедия началась в первые дни, когда возвеличенные в довоенных фильмах «грозные» танки на деле оказались небоеспособными жестянками, а «лучшие в мире» самолеты – летающими сараями.
По вине порочной государственной системы, управляемой неквалифицированными кадрами, и имеющей в основе не экономику, а идеологию, страна оказалась неподготовленной к войне.
Утверждения о несокрушимой армаде вселенского масштаба являются еще одним коммунистическим мифом.
Я читал дневник Франца Гальдера – начальника Генерального штаба сухопутных войск Вермахта в 1938-1942 годах, честного генерала, снятого с должности из-за разногласий с Гитлером, впоследствии участвовавшего в заговоре Штауффенберга.
В конце лета 1941 года германский блицкриг находился на грани краха. Современная армия не могла воевать в условиях нецивилизованной страны, какой оказалась Россия. Транспортные службы задыхались из-за расстояний и отсутствия пригодных дорог, не могли бесперебойно подвозить довольствие, боеприпасы и топливо, позволяющее технике иметь гарантированный запас дневного хода.
Скажу даже больше.
Германия была технически не готова к войне с противником, имеющим достаточно большую территорию. Из-за стратегического просчета рейхсмаршала авиации Германа Геринга, слепо верящего в Blitzkrieg, немцы не имели тяжелых бомбардировщиков дальнего действия.
Ни одному из тыловых городов СССР – тем более, уральскому промышленному конгломерату – во время войны ничего не грозило. Чтобы разбомбить, к примеру, Челябинск, нужно было базироваться в Уфе, а саму Уфу не смогли бы достать даже из Казани.
Николай Никулин в своей книге сказал так:

«На войне особенно отчётливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в ещё более открытой, омерзительной форме.»

Мы позволили немцам дойти до Москвы лишь потому, что Рабоче-крестьянской Красной Армией вместо уничтоженных кадровых офицеров командовали прачкины дети.
В 1941 году Советский Союз могли бы покорить даже какие-нибудь зулусы с кольцами в носу.
Относительно танков я помню рассказ своего деда - бывшего танкиста и крупного партийно-хозяйственного деятеля. Зимой 1940 года в составе комиссии от завода Ворошилова он выезжал на финский фронт для оценки боеспособности наших танков. Оказалось, что башню «Т-28» пробивает навылет даже не пушка, а крупнокалиберный пулемет…
Вероятно поэтому в 1942 году у советских танков были заварены донные люки, чтобы танкисты оставались заложниками своих небоеспособных машин.
Из всех видов техники больше всего интересуясь авиацией, приведу авиационные факты.

3

В 30-е годы Советский Союз бил себя в грудь, кичась перелетами через Северный полюс, но серийные боевые самолеты оставались ниже критики.
Тому имелись причины: перед войной, сообразно сталинской внутренней политике, советские авиаконструкторы - инженеры дореволюционной школы - валили лес в лагерях.
При огромном потенциале советская авиационная мысль топталась на месте. Немцы совершили прорыв: к концу войны у них имелись первая в истории крылатая ракета Физелера «V-1(FZG76/Fi-103)» и цельнометаллический реактивный истребитель Мессершмитта «Me-262 Schwalbe», по своей компоновке опередивший эволюцию авиации на целое поколение. А наши истребители так и остались каркасами из дерева и труб, оклеенными шпоном.
Весной 1941 года главком авиации Павел Рычагов на совещании у Сталина воскликнул:

- Вы заставляете нас летать на гробах!

Вождь принял меры: Рычагова сняли с должности и в скором времени расстреляли. Но на гробах продолжали летать до конца ВОВ.
К началу войны у нас были никому не нужные «рекордные» самолеты, но не имелось пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков уровня «Юнкерса Ju-87». Одерживая победы в кино, в жизни мы боролись с танками при помощи лимонадных бутылок, наполненных бензином.
Всем известно имя Николая Гастелло, направившего свой самолет в гущу немцев.
Но мало кто знает, что ему поставили невыполнимую задачу: послали громить танковую колонну на горизонтальном бомбардировщике «ДБ3Ф(ЦКБ-30)». Самолет такого класса непригоден для борьбы с танками: с большой высоты он не попадет в точечную цель, а на малой его разрушит ударная волна от собственных бомб.
Подвиг Гастелло был выбором смертника: за невыполнение задания его бы расстреляли.

(В советские времена был популярен пафосный фильм «Торпедоносцы», где рассказывалось о том, как наши летчики боролись с вражескими кораблями.
Эти торпедоносцы тоже воевали на горизонтальных «ДБ3Ф».
Между тем в армиях других стран торпеды калибра 450 мм сбрасывались пикирующими бомбардировщиками, имеющих высокую точность прицельного бомбометания.
Один факт советской военно-технической истории меня попросту поражает.
В 1941 году на вооружении ВВС СССР состоял современный – оснащенный автоматикой и электроприводами – «Пе-2», главный персонаж фильма «Хроника пикирующего бомбардировщика».
Однако всю войну он почти всецело использовался как горизонтальный, исследования по бомбометанию из глубокого пикирования стали проводиться лишь после 1945 года!
Такое головотяпское применение высокоэффективного скоростного пикировщика сравнимо с колхозно-овощебазной повинностью советских ученых 70-90-х…)

Подвиг Виктора Талалихина, который на истребителе «И-16» таранил бомбардировщик «Хейнкель He-111», тоже объясняется невеселыми причинами. Талалихинский фанерный «Ишак» к 1941 году безнадежно устарел, летчику не хватило боезапаса и ничего, кроме тарана, не осталось.
Немцы всю 2МВ использовали один истребитель – цельнометаллический «Мессершмитт Bf-109», испытанный в Испании и подвергавшийся непрерывному усовершенствованию в модификациях от «B» до «G-14».
«Фокке-Вульф FW-190» выпускался в неизмеримо меньшем количестве и большой роли не сыграл.
У нас существовал добрый десяток моделей от разных КБ: «И», «Яки», «МиГи», «ЛаГГи», «Ла», летчики не успевали переучиваться, техники – осваивать матчасть. И все истребители оставались деревянными и летчики подкладывали под себя сковородку, чтобы уберечься от осколков.
О том, как работали пилоты бомбардировочной авиации, страшно думать. Наиболее массовым дальним бомбардировщиком был тот самый «Ил-4/ДБ3Ф». При дальности 4000 км и максимальной скорости 400 км/час полет до цели и обратно занимал больше 10 изнурительных часов. За это время экипаж должен был привести машину на точку - преодолев линию фронта и пояса противовоздушной обороны - сбросить бомбы на заданные объекты, потом вернуться назад сквозь те же преграды. Славу самолета раздували, но умалчивали,  что он не имеет автопилота.
Каким пренебрежением к людским ресурсам собственной страны надо было обладать, чтобы гнать летчиков АДД в полусуточные рейды на ручном управлении!

(Впрочем, и рекордные самолеты были немногим лучше.
Когда Чкалов, Байдуков и Беляков приземлились в Ванкувере и спустились на летное поле, американцы онемели от изумления.
Героические авиаторы выглядели, как трое бомжей, ночевавшие в мусорном баке.
Конструктор «АНТ-25/РД» рассчитал оптимальное удлинение несущей плоскости и емкость крыльевых бензобаков, но не позаботился об эргономике пилотской кабины, где герои провели 63 часа. Там отовсюду торчали острые железные детали, щегольские кожанки были изодраны в лапшу, оставалось лишь удивляться, как в этом полете никто не лишился глаза или руки.)

Дальний бомбардировщик без автопилота был таким же абсурдом советской технической мысли, как истребитель без радиосвязи.
На начальном периоде войны наши летчики в воздушном бою переговаривались на пальцах, как глухонемые. Такая «связь» требовала визуального контакта между ведущими и ведомыми, невозможно представить, как истребители вели бой, попав в облака.
Самым массовым самолетом 2МВ был штурмовик «Ил-2», выпущенный в количестве 36 000 экземпляров. Такой показатель объясняется не востребованностью (аналогичной «Штуки» немцам хватило шести с половиной тысяч), а боевыми потерями. «Ил-2» назывался «черной смертью», на самом деле был машиной смертников. Неманевренный – по существу, утюг с крыльями -  и незащищенный сзади, при штурмовке наземных целей он становился мишенью для вражеских истребителей, воздушный стрелок погибал, не успевая обороняться. Именно такими самолетами укомплектовывались штрафные эскадрильи, где летчики, совершившие проступок, «смывали кровью вину перед родиной», получив полетное задание в один конец.
Перечень советских авиационных «достижений» можно продолжать долго.
Но я, пожалуй, ограничусь последним.
Сон разума порождает чудовищ.
Тридцатые годы характерны обилием самолетов, поражающих своей ненужной величиной.
Среди них был, например, экспериментальный тяжелый бомбардировщик «ДБ-А», на котором во время очередного бессмысленного перелета через Северный полюс погиб ГСС№2 Сигизмунд Леваневский.
Вершиной советской гигантомании явился 8-моторный агитсамолет «АНТ-20 Максим Горький», который начали разрабатывать в 1932 году. Тупиковость циклопических проектов показала гибель этого летающего вокзала – прямо на воздушном параде, случайная и бесславная.
Создавая одного за другим мертворожденных монстров, наша конструкторская мысль игнорировала насущные нужды.
К началу войны у нас не имелось приемлемого военно-транспортного (грузового и десантного) самолета, каким у немцев был трехмоторный «Ju-52/3m» Юнкерса. Разработанная в том же 1932 году, эта «Тетушка Ю» оказалась столь удачной, что практически без изменений выпускалась до 1945-го.
 Спасал ситуацию «Ли-2», скопированный Лизуновым по лицензии с американского «Дугласа DC-3». Сами мы почему-то не смогли разработать ничего подходящего.
Подчеркну, что «DC-3» был создан в 1935 году, когда с советских кульманов сходили мертворожденные монстры. У нас первый подобный самолет – «Ил-12» появился на 10 лет позже…

4

Мифы, мифы и мифы!
Нас воспитывали на подвиге Александра Матросова, который на самом деле не имел смысла. Нельзя остановить человеческим телом очередь станкового пулемета «MG34», бьющую в упор. При скорострельности около 1000 выстрелов в минуту плоть за секунды превратится в лохмотья и не окажет помех огню.
Несчастный паренек Саша был еще одним смертником.
Малолетний преступник (в Уфе до недавних времен существовала зона, где он отбывал срок, носившая название «Колония Матросова»), он не имел шансов в жизни, геройская смерть оказалась избавлением. Его можно лишь чисто по-человечески пожалеть.
Но миф в духе вреднейшей поэмы о Василии Теркине (стихи о том, что  можно из винтовки сбить самолет были таким же бредом) загадил мозги до такой степени, что бойцы, накачанные идеологией, повторяли «подвиг Матросова» и гибли бессмысленно.
Впрочем, трагедия этой страны заключается именно в том, что почти все жертвы народа были бессмысленными.

(Имя белорусской деревни Хатынь для всего мира стало символом зверств немецко-фашистских захватчиков на оккупированной территории.
Это совершенно справедливо.
Но советская история умалчивает предысторию.
Хатынь уничтожили немцы, но приговорили русские.
Зондеркоманда отморозка Оскара Дирлевангера сожгла деревню в карательной операции, являющейся ответной мерой на убийство нескольких гитлеровцев партизанами.
Немцы действительно зверствовали, проводя принцип «коллективного наказания» за любой теракт на своей территории.
Руководители «партизанского движения», засевшие в Москве, кричали на весь мир:

- Мы за 3 месяца прос…ли пол-России, зато теперь 3 года покусываем немцев в их тылу!

Действия партизан против идеально налаженной военно-государственной оккупационной системы в самом деле были блошиными укусами и не могли оказать влияния на общий ход войны.
При этом все знали, что за каждого убитого немца стократно ответят бабы и ребятишки: Сталин прятался в Кремле, а они были под руками.
Немцы действовали звериными методами, но повод к карательным действиям давали партизаны.
К 1943 году – когда была истреблена Хатынь – последствия любого теракта на оккупированной территории стали ясными. Партизан стоило обуздать: ни одно псевдовоенное действие, ставящее под удар беззащитное население, не подлежит оправдание.
Но направляемые партийным словом и поощряемые медальками, партизаны продолжали что-то взрывать и в кого-то постреливать.
И можно ли считать, что их кремлевские руководители были меньшими мерзавцами, чем фашисты?!)

Ленин был прав, война – это «зверское» дело.
Но зверскость ВОВ выражалась прежде всего в том, что советский солдат (летчик, танкист, артиллерист, матрос) сражался в античеловеческих условиях, которые ему создали не немцы, а бездарные генералы, штабисты, снабженцы, заградотрядовцы, комиссары, политработники, особисты, СМЕРШевцы и прочая «родная» сволочь, которую следовало всю вместе утопить в одном болоте.
О том, в частности, писал Никулин, видевший войну не из генеральской землянки:

«Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности солдат.»

В черновых записках Лебедева-Кумача есть строки, не вошедшие в окончательный текст «Священной войны»:

Во всем различны мы:
За свет и мир мы боремся,
Они – за царство тьмы.

(О нашей «борьбе за свет и мир», свидетельствует то, что в 1939 году после нападения на Финляндию СССР был исключен из Лиги Наций (предшественницы ООН) как страна-агрессор.)

Различие «во всем» подчеркивалось.
Одной из форм советской лжи было изображение армий воюющих сторон в классических советских фильмах. Первой приходит в голову «Освобождение», где все было так напомажено, что даже в застойные времена вызывало сомнение.

(Недавно я читал беседу «Писатель о войне» с умным человеком Михаилом Веллером.
Он выразился так:

«…когда мы говорим, скажем, о киноэпопее Озерова «Освобождение» — там лак поливался бочками на войну, которая всегда есть дело страшное, грязное…»

И далее Веллер сказал:

«Впервые зритель (широкий, нормальный) военные хроники увидел у Тарковского <…> Вот это наступление таманское, когда они идут по колено в грязи, закатав штаны, на верёвке через плечо тащат по 2 мины. Мы с ужасом, с непониманием увидели, что вот так выглядела война. Вот так она выглядела. Вот, какая история. Поэтому, конечно, наша литература о войне, в общем и целом, за редкими исключениями, не литература.»

Я помню эти кадры, прошедшие отстраненной картиной потока памяти в «Зеркале». Грязные, навьюченные, как верблюды, и личным оружием и 3-килограммовыми минами от 82-мм батальонного миномета, солдаты шли на последнем издыхании, и страшно было подумать, что по приходу на место им еще придется воевать.
Рядом с белыми подворотничками «Освобождения» эти кадры казались почти очернительством.
Хотя на самом деле они были малым кусочком правды о страшной войне.)

Немецкие генералы в советской трактовке являлись истуканами с моноклями, стеками и в лаковых сапогах, для которых солдаты были кем-то вроде вшей.
Советские «отцы-командиры» соревновались в кастинге на роль Суворова, делящего с солдатом последнюю горбушку и готового заслонить его своей грудью.
Нынешние знания и доступность мемуаров позволяют сделать вывод, что на самом деле все было с точностью до наоборот.
В Советской армии солдат кормили помоями, а офицеры пили коньяк, в немецкой и генерал и рядовой питались из одного котла.
Немецкий генерал перед наступлением шел по окопам, заглядывал в каждый блиндаж, снимал фуражку с высокой тульей, присаживался в общий кружок и обращался к солдатам:

- Maenner!

(по-русски примерно «мужики»)…
А советский генерал (или маршал), закончив совещание, напутствовал подчиненных офицеров:

- Солдат не жалеть! Бабы новых нарожают!

Немцы до последних месяцев войны берегли каждого солдата, в нашей стране счет людей шел не на десятки и сотни, а на тысячи.
Чего стоит один лишь «подарок» Жукова вождю!
Чтобы ублажить Сталина, взяв Берлин ровно к 1 Мая, Г.К.Жуков бессмысленно положил на Зееловских высотах ДЕСЯТЬ дивизий – 100 000 своих солдат…
О таких вещах нельзя забывать даже в победобесическом угаре 3-го тысячелетия.

5

Вопреки Евтушенкинским декларациям, русские хотели войны, но НЕ умели воевать.
Последнее очевидно, если обратиться к статистике.
За 30 боевых вылетов на «Ил-2» присваивали звание ГСС – не за заслуги, лишь за то, что так долго продержался на этом летающем катафалке.
Ганс-Ульрих Рудель на «Штуке» аналогичного класса совершил 2530 вылетов и остался жив, хотя в конце войны летал с ногой, ампутированной ниже колена.
Истребитель Эрих Хартманн сбил 352 наших самолета, Герхард Баркхорн – 301, Гюнтер Ралль – 275, Вальтер Новотны – 258, Герман Граф – 212. Продолжать можно долго, а список немецких летчиков, переваливших через сотню, занимает несколько страниц.
Два единственных советских аса, оторвавшиеся в показателях – Александр Покрышкин и Иван Кожедуб – сбили всего по 75 и 62 соответственно.
Причем Покрышкин летал не на отечественной деревофанере, а на американской «Аэрокобре»…

(При этом – согласно классической советской лжи – до сих пор утверждается, что такой дисбаланс военно-воздушных показателей между воюющими странами объясняются «неправильными методами подсчета, которыми пользовались немцы».)

Мы выиграли ту войну лишь потому, что завалили врага своими трупами, обломками своих самолетов и огарками своих танков.
Наша победа оказалась Пирровой, что ясно спустя 75 лет.
Разумеется, вышенаписанное не умаляет подвиг советского народа.
Но подвиги, совершенные на грани смерти, не вызывают желания праздновать…

6
 Я написал экскурс в историю – оказавшийся втрое больше, чем предполагалось – чтобы обрисовать нынешнее понимание темы ВОВ.

(Не каждый читал мои военно-публицистические книги, а без определения позиции невозможно рассуждать дальше.)

Писатель должен думать.
Думать об изображаемых сущностях, а не просто изображать.
Погруженные в болото советской и постсоветской лжи, до недавнего времени мы писали о том, КАК нам приходилось воевать.
Сегодня нужно сказать, ПОЧЕМУ нам пришлось воевать именно так.
Недостойно думающего человека писать сейчас о доблестях, о подвигах, о славе.
Наш народ был жертвой, наша власть – преступником.
 «Священной войны» могло НЕ БЫТЬ, не управляй «страной огромной» сволочи и мудаки.

7

Основная масса прочитанных стихотворений перенесла обратно в 70-е годы.
Тогда отовсюду звучало:

«Неважно, что у нас нет туалетной бумаги (стиральных машин, майонеза, лифчиков с формованными чашечками) – зато мы уже 20…25…30…35 лет живем без войны!»

В 90-е мы получили глоток воздуха и взглянули правде в глаза. Умные люди переоценили свои понятия.
Моим творческим семинаром в Литинституте руководил известный советский писатель Олег Смирнов.
Фронтовик, имевший ранения, он был автором нескольких военных романов и сценария к части сериала «Государственная граница».
В 1995 году Олег Павлович отказался получать очередную юбилейную медаль, сказав, что «нынешняя вакханалия не имеет отношения к реальностям той войны».
Сейчас снова сгустился мрак победобесия, идет реставрация застойной эпохи.
Вектор восприятия опять перенаправляется с насущных проблем на отмершие, только мантра звучит чуть иначе:

«Неважно, что наши заводы проданы китайцам, наши ученые свалили за рубеж, картошку мы покупаем у египтян, а сыр у белорусов и нам отсрочили пенсии (а неотсроченная составляет 13 тысяч) – зато наши деды 75 лет назад надрали очко фрицам!»

В литературном аспекте сегодня еще хуже, чем вчера.
В 70-е даже самые дрянные стихи о войне вызывали эмоции.
А уже если их исполняли как песни Бунчиков с Нечаевым, Леонид Утесов, Владимир Трошин, Марк Бернес, Леонид Кострица, Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Муслим Магомаев, Георг Отс, Анна Герман, Людмила Зыкина, Ольга Воронец, Дмитрий Гнатюк, Юрий Гуляев или Юрий Богатиков… - верилось во все.
У меня много друзей-белорусов. Классические воспоминания о годах фашистской оккупации, слышанные ими от дедов и родителей, звучат так:

«Придут немцы, заберут молоко, яйца. Взамен дадут тушенку, шоколадку. Потом придут партизаны. Заберут и яйца и молоко и тушенку с шоколадкой, и хорошо если не убьют.»

После таких рассказов я полагаю, что в основной массе партизаны были элементарными бандитами, которых местное население боялось больше, чем немцев.
Но даже сейчас подкатывает комок к горлу, когда я слушаю песню «Помнят люди».
Эдуард Лимонов был 1000 раз прав в названии своей радикальной книги. У нас на самом деле была великая Эпоха.
Эра титанов и гениев, пусть даже злых.
Сейчас настала эра коротышек.
Прочитав 100 с лишним конкурсных стихотворений, я выделил 11, которые понравились, их прокомментирую в конце.
Остальные выполнены в лучших традициях стиля, без единой собственной мысли, без единого живого образа.
Клише затерто до неразличимости.
В литературоведении существует термин «эксплуатация темы».
Некоторым кажется, что в стихах о ВОВ достаточно зарифмовать что-нибудь вроде

спасибо деду за победу,
люблю я родину свою,
не знаю сам, куда уж еду,
но громко песенку пою,

-  и посчитать задачу выполненной, поскольку тема бесспорна и как бы не требует эстетических изысков.
Разумеется, каждый возраст поет свои песни.
Кибальчишечий пафос простителен подросткам. Нынешним школьникам зацементировали мозги военной патриотистикой - особенно ядовитой вследствие того, что они никогда не видели воевавшего ветерана, а о войне судят по кичевым подделкам вроде фильма «Т-34».

(Но мимо них прошли действительно хорошие вещи.
Например, мини-сериал «На безымянной высоте», жестокий и правдивый.
Или «Конвой PQ-17», который при всей излишней компьютерности видится лучшим современным фильмом о ВОВ, поскольку создан по роману Валентина Пикуля, Соловецкого юнги (однокашника моего старшего друга, бывшего военно-морского боцмана, кандидата химических наук И.Н.Максимова), воевавшего подростком и знавшего войну не со слов Левитана.)

Ужасно и то, что в нынешней школьной программе стоит не Бондаревский «Горячий снег», не «Июль 41 года» Бакланова, а лубочная шелуха – «Василий Теркин».
Подростков можно простить. Рано или поздно они поумнеют… а если не поумнеют – пёс с ними, пусть пляшут под гармошку.
Но когда бьет в бубен зрелый человек, это – диагноз.
Сегодня нам нечем гордиться, не о чем петь, некого славословить – можно только проклинать генералов и политиков, угробивших 50 миллионов своих граждан в бездарной войне…

(Война была именно бездарной, поскольку, если вычленить военные потери, наши относятся к немецким как ДЕСЯТЬ к одному.)

Нынешние стихи о боях и атаках приводят в бешенство.
От них смердит ложью брежневских времен, хотя сейчас стали доступны воспоминания простых солдат, настоящих ветеранов.
Сейчас все знают, что не было в атаке никаких «родин» и «сталинов», политруков с «ТТ-шниками» наперевес перед цепью наступающих!
Была только матерная брань и – иногда – гаснущие вскрики:

- Мама…

А политруки в лучшем случае шли в арьергарде.
Дальше промолчу, останусь целее.
Историю нельзя переделать, но можно переосмыслить.
И дать оценку, иначе незачем заниматься писательством.
Мировоззренческую тему продолжать не буду. Sapienti sat.

(Добавлю только, что году в 80-м, впечатленный песней Вадима Егорова, я сочинил примерно такие стихи (говорю «примерно», поскольку записи сгинули в плотных слоях жизни и привожу по памяти):

Мессершмитта безжалостный крест
Попадет в перекрестье прицела.
Мы согнали исчадья с небес,
Защитив наше правое дело.

И в расплате мы были тверды,
Для Победы себя не жалея.
И знамена фашистской орды
Растоптали у стен Мавзолея…

И т.д.
Я был искренен, потому что в те времена ВОВ позиционировал именно так.
Но еще Пушкин сказал, что по жизни неизменен лишь дурак.
В молодости казалось, что положительным персонажем «Иронии судьбы» является придурок Женя Лукашин. В зрелости понимаем, что настоящим человеком там был только Ипполит.
Сегодня моя точка зрения на войну выражается стихотворением «Выбор»:

Дрожала жизнь на целике винтовки,
Никто не чаял выбраться живым.
Атаке вслед глядел отменно ловкий
Энкавэдэшный смазанный «Максим».

С врагом дрались без веры, без пощады,
И каждый знал, что избавленья нет:
Страшней фашистов жгли заградотряды
В лихих фуражках цвета «фиолет».

В аду кромешном душу черти гнули,
Но был последний, терминальный штрих.
Имел солдат на фронте выбор пули:
От немца в грудь иль в спину
                - от своих.)

8

Если попытаться оценить прочитанное с профессиональной точки зрения, то - как говорилось во времена моей работы в Академии Наук СССР – тут почти нет предмета для обсуждения.
90% прочитанного хотелось отправить в шредер.
Стихов я почти не увидел, в основном - неуклюжую прозу, кое-как разбитую на неравноритмические строчки и снабженную рифмами такого качества, что лучше бы их не было вовсе.
Главным общим недостатком я вижу чрезмерные объемы текстов.
Стихи нынешнего времени – тем более, стихи о войне – должны валить с ног одним мощным, коротким ударом.
Мне приведут в контрпример большие стихи и поэмы прежних времен.
Но я утверждаю, что «Майор привез мальчишку на лафете» - одно из сильнейших стихотворений о войне! – избыточно отклонением от линии и ненужным пафосом, начиная с 4-й строфы.

(И даже Твардовское «Я убит подо Ржевом» стало бы в 1000 раз сильнее, имей всего 7 строф!)

Что касается «Сына артиллериста», то это именно поэма – эпическое полотно, повесть в стихах, которую Симонов правильно разбил на отдельные части.
А  в  Тихоновской поэме «Киров с нами» каждая главка представляет самостоятельную структурную единицу и воспринимается как отдельное стихотворение.
Здесь я читал нудные аморфные стихи, вызывающие скуку уже на 2-й прокрутке экрана.
Идеалом военной поэзии мне видится «Третий дом от вокзала» Евгения Долматовского. Всего 24 строки, 6 строф, чистый нарратив без философских отклонений. Но экспрессия, вызывающая катарсис, не имеет равных, после 5-й строфы читателя пробивают слезы.
Предвижу контрдовод: Симонов, Долматовский, Твардовский, Сурков, Межиров, Тихонов и прочие «военные» поэты воевали или были фронтовыми корреспондентами. А может ли написать что-то дельное человек иного поколения?
На самом деле может.
Юрий Иосифович Визбор.
Мощнейший советский поэт конца ХХ века.
Он не воевал, но стихи «Цена жизни (Товарищ генерал, вот добровольцы…)», «Рассказ ветерана (Мы это дело разом увидали…)» и, особенно, «Воронки» выворачивают душу.
У меня был друг – писатель Валерий Захаров, который жил в городе Советске Калининградской области и умер, едва перевалив через 70-летие.
5 мая прошлого года он разместил на ресурсе проза.ру стихотворение, которое я приведу здесь полностью, с авторским постскриптумом.

***
Яростно ударил пулемёт,
И взвилась сигнальная ракета;
Тот, кому назначено – умрёт,
Не дождавшись позднего рассвета.

Сняв с плеча тяжёлый автомат,
Во врага нацелясь хладнокровно,
В бой рванул отчаянный штрафбат,
И… погиб в атаке поголовно.

Зори здесь обманчиво тихи,
Но смахнул слезу комбат украдкой:
После боя там нашли стихи,
У бойца, в простреленной тетрадке...

p.s.
Очень жаль, что гибель десятков миллионов наших граждан именуется праздником...

Эх, если бы хоть кто-то из конкурсантов написал что-то подобное, полное горечи и ярости!

9

Некоторые стихи производят впечатление, что автор изучал русский язык в воскресной школе, где учителями были какие-то индусы.
Например, смысл вот этой строчки:

Вы в бою не искали пристанища

в общем ясен. Но слова «пристанище» и «убежище» синонимичны лишь в редких случаях, уж точно не в данном контексте.
Когда прочитал вот такое:

А сзади город остался,
Уже без вражьих сапог,

в голову пришла лишь сцена из Ремарковского «Zeit zu leben und Zeit zu sterben», где после английской бомбежки немецкого города Верден от памятника Бисмарку остались одни сапоги…
Меня передернуло от бессмысленного набора слов:

Средь дыма, пороха, обстрела
Война свирепствовала всласть,
Но сила, мужество солдата
Ей не отдали эту власть.

Автор свалил в одну кучу неоднородные вещи: дым клубится, порох в гильзах, а обстрел – это не сущность, а процесс.
Алексей Фатьянов говорил, что боец дружил со своей тальянкой средь «дыма-пороха». Но это выражение – фольклорный эпитет, а не перечисление дыма и пороха через запятую. Такие тонкости русского языка должен понимать любой поэт.
Но еще больше выводили из себя фактологические ошибки.
Прочитав, как

Минометная очередь таяла,

…не стану уточнять, какие именно слова произнес.
Миномет – система одиночного огня. Он не может стрелять «очередями», поскольку представляет собой трубу, куда мины по одной закидываются вручную – и откуда так же по одной вылетают.
Понятное дело, никто не может знать всего. Но в наше время Интернет позволяет уточнить любую информацию. И – рискуя нажить себе новых врагов – скажу так.
Поэту, который не видит различия между минометом и пулеметом, не стоит писать о войне – только оды комариному писку!

(Впрочем, это не предел.
Нынешней весной, присутствуя на сайте МСПЗД-КМ, я верстал сборник «Дорогами Победы».
Там наводчик гаубицы ловит танк в перекрестье «панорамы», хотя советский гаубичный прицел не давал возможности вести огонь прямой наводкой.)

Сразил антиисторизм:

Дошли, освободили Прагу.
К Рейхстагу близились фронты.

Всем известно, что Пражская операция закончилась 9 мая (по другим источникам – 11-го) – к тому времени от Рейхстага остались только разбитые стены да остов сгоревшего купола.

(Я уж не говорю о том, что к самому Рейхстагу физически мог приблизиться батальон, но никак не фронт.)

Абсолютно бессмысленны слова:

Наступая на загнивший вражеский штык.

Вражеские штыки были сделаны из такой стали, что они не «загнивают» даже через 100 лет.

(В 90-е годы мне откуда-то достался тесак, по форме явно немецкого производства – в идеальном состоянии, лишь чуть поржавевший у места стыка деревянных накладок с рукояткой.
Заинтересовавшись трофейным предметом, я списался с немецким полковником, сотрудником Берлинского Музея немецкой истории. По клейму оказалось, что тесак изготовлен во времена 1 Мировой войны, причем даже не настоящей оружейной фирмой вроде «Райнметаль», а частным фабрикантом по армейскому заказу! )

А вот тут я не смог представить себе что-то реальное:

Дым бомбежек ревел в пыли.

И еще вот это… Причем написала не школьница, обезумевшая от маршей, а взрослый человек:

Тебя найдут в две тыщи пятом,
С тобою будет поднят Ганс.

Зарифмованное  для красного словца обесценивает написанное в ноль.
Так можно писать о вздохах о скамейке или о каникулах у бабушки в деревне – но не о войне.
Это не поэзия, а кич, порочащий и русское стихосложение и Российскую историю.
По результатам конкурса МСРП сверстал книгу.
Эклектическая, снабженная разностилевыми иллюстрациями, она имеет уровень альбома для младших школьников в лучших традициях победобесия 70-х, - ей не хватает лишь разве что без портрета Брежнева в кольчуге из орденов на фронтисписе.
Жалко деревьев, которые погибли ради бумаги, которая пойдет на издание этого графоманиакального бреда.

10

Но не все безнадежно в подлунном мире.
Как уже сказал, в груде словесного шлака мне удалось раскопать несколько жемчужных зерен.
Этим авторам, не колеблясь ни секунды, я поставил по 10 баллов.
С большой радостью их упомяну.

(Подчеркну, что выражаю собственное мнение, имеющее нулевую корреляцию с оценками других членов жюри.)

Яков Логвинович «Клочок земли»
Смертная тоска берет от строк:

Снесли уж памятник ему
На том крутом, на берегу.
Забыли тот клочок земли,
Где хлопцы наши полегли.

Человек повторил подвиг Матросова, но все - все, все! -  было зря.
Он забыт напрочь, жизнь едет своей колеей – причем совсем не той, которая сверкнула в его сознании в тот миг, когда он бессмысленно лег на амбразуру.

«Путник! иди и скажи нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.»

Этой надписи никто не прочитает, потому что ее уже нет…

Татьяна Юдина «Памяти Хацуни…»
Несмотря на длинноты, стихотворение несет острую жизненную правду и наделено точным историзмом.
Строки:

Объясняю внукам: не с народом
Воевали деды, а с фашизмом.

полны общечеловеческого смысла.

Галина Самусенко «В небольшом немецком городке»
Я бывал в Германии – не отельным туристом, а бойцом интеротряда, строительным рабочим. Общаясь с простыми немцами, я еще в 1983 году окончательно понял, что народ и фашизм – понятия дистанцированные.
Не все немцы были фашистами, равно как и не все фашисты обязательно являются немцами.
Стихотворение Галины полностью выражает эту идею.

В городке придорожном, на время забыв о печалях,
снова веря в волшебников, спали немецкие дети.

Это – гуманизм, без которого человек перестает быть человеком..

Нина Жильцова «Мы опять говорим о войне»
Стихотворение грешит нарушениями размера, но оно полно отчаяния от того, что все завоеванное мы растратили впустую.

И её развалить. Так преступно, бездарно, безмозгло.
Мы - потомки героев. Но не нам говорить о войне.

Дальше даже комментировать не буду, опасаясь, что напишу в тему еще сотню строк!

Алексей Кусков «Поисковым отрядам»
Просто и страшно.

Затем, чтоб найти… чтоб вернуть…
И своих, и чужих…

Заставляет подумать о том, что люди воевали, а о них забыли, вычеркнули, посчитали отработанным материалом.
И приходит в голову еще одна цитата из книги Никулина:

«Как же может уважать память своих погибших народ у которого национальным героем сделан Павлик Морозов?!»


Виталий Шлабович «Фронтовой альбом» Незамысловатое, на первый взгляд, стихотворение.
Подобных написано немало: альбомы с фотографиями всегда служили и якорем и отправной точкой памяти. Но это наполняет душу темной тоской.
И заставляет задуматься ключевая строфа:

Старик держал альбом устало:
В нем эхо горестной войны…
Друзей давно уже не стало,
Как впрочем и большой страны…

Здесь нет торжества победы, война названа не великой, а «горестной», какой она и была.
А слова о большой стране вписываются в нынешнюю ситуацию.

Наталья Шабло «Генетические сны»
Потустороннее стихотворение.

Глядят, как пролетают высоко
Нелепым косяком живые птицы...

Но это не римейк, не сиквел Гамзатовских «Журавлей» - это самостоятельное произведение, продолжающее тему на современном уровне мировосприятия.
Финальные строчки убивают:

...Мне кажется, я не смогу проснуться
Десятый май встречать в календаре.

Галина Глебова «Материнская доля»
Пронзительно звенит отчаяние, которое сильнее, чем ликования о победе.

Два солдата, два героя,
Два защитника страны,
Полегли на поле боя,
Аккурат в конце войны.

Прочитав эту строфу становится больно оттого, что мы знаем: эти солдаты «защитниками страны» уже не были, они легли на Зееловских высотах, оплатив своими жизнями первомайский подарок вождю.

Мария Гринберг «Еврейка»
Холокост – единственная сущность, восприятие которой по мере знаний о 2МВ остается неизменным.
Стихотворение потрясающее, в нем нет капли пафоса, только предсмертный ужас.
Мальчишкой я слушал передачу «Встреча с песней». Бессменный ведущий, мой тезка Виктор Татарский, каждую вещь предварял предисловием.
«На ветвях израненного тополя», песню написанную на слова Алексея Суркова, он аттестовал коротко:

- Очень трагическое стихотворение, но написано оно ровными интонациями. От них становится страшно и читателю хочется кричать, а не поэту!

Так вот, жуткое в своей безпафосности стихотворение Марии воздействует точно так же.
Оно – сгусток боли, прошивающей навылет, несмотря на недостаточное совершенство рифм.
И самыми страшными мне видится не сцена самого расстрела, не живой младенец, которого вот-вот завалят глиной вместе с трупами, а две первые строчки:

В полицейской форме, с карабином
Школьный мой товарищ Николай.

Они тихо кричат о том, что люди в основной своей массе – сволочи, и от них не защитит ни школьная дружба, ни общая парта, ни сначала пионерские, потом комсомольские песни, которые вместе распевались в классе под портретом вождя…
Отмечу также, что многие авторы брали на себя роль гражданско-лирического героя, писали от первого лица, как они куда-то ехали, плыли, летели, ползли… Подход отдает дешевым имитаторством. Подобные стихи выглядели Мейссенскими статуэтками, отпечатанными на 3Д-принтере.
А вот стихотворение Марии не только допускает, а требует взгляда через глаза Ривы: после прочтения я испытал чувство, что меня самого прикончил полицай – одноклассник, отличник ОСОАВИАХИМа и Ворошиловский стрелок.

Равиль Валеев «Умирала старушка»
Имей возможность, я поставил бы этому стихотворению не 10, а все 100 баллов.
И это не потому, что сам я потомок блокадников, мой прадед Александр Игнатьевич Хабаров угас в феврале 1942 и похоронен в братской могиле на Волковом кладбище.
По совокупности параметров оно стоит на порядок выше прочих.
Оно гениально.
Абсолютно совершенная форма – причем очень сложная. Невозможно придраться ни к одной букве, ни к одной запятой.
Звукопись высшей пробы. Фонетический образ отрывается от текста и создает самостоятельную сущность.
Настроение подтверждает рассказы знакомых, переживших блокаду.
Не было в те дни пафоса, бодрячества (атрибутивного для советских фильмов), «веры в победу», «стойкости», «надежды на будущее».
Только мрак, холод и голод.
Полная безысходность.
И понимание того, что тебя обрекли на смерть.
Точка зрения автора находится в соответствии с нынешними знаниями о блокаде.

«Мы врагов победили, власть советская шире».
Но победные речи бьют из памяти гирей…

Тебя обрекли не немцы.
Немцам ты безразличен; для них ты лишь камешек на пути к расширению жизненного пространства.
Даже Рудель, пикируя на линкор «Марат», не имел ничего против тебя, он всего лишь пытался уничтожить оплот большевизма на Балтике.
Тебя приговорили соотечественники.
Но за тобой не придут на рассвете опричники в фиолетовых фуражках.
Тебя не будет допрашивать в «большом доме» на Литейном проспекте Бериевская мразь, старший майор НКВД с двумя «ромбами» на красных петлицах.
Ты просто умрешь в своей ледяной квартире и твой труп превратится в мумию, поскольку даже крысы, могущие объесть его до скелета, убежали из обреченного города.
И лучше бы сюда ворвались немцы: по крайней мере, тогда бы закончилось это медленное умирание.
Но немцы в город не ворвутся.
ЧВСЛФ Жданов разожрался до неприличных размеров.

(Он переживет блокаду и обратит взор к словесности: размажет по стенке Ахматову с Мережковским, инспирирует партийное постановление «О журналах «Звезда» и «Ленинград»», погрузившее не только литературу, но и все советское искусство в бесполую серость пятидесятых.)

Второстепенные бонзы тоже живы-здоровы, сыты-пьяны и в меру упитаны. Генералы на местах, оборона несокрушима.
А после того, как в кольце блокады сгинут люди, живущие на «иждивенческую» карточку: аристократы и интеллигенты, профессора и инженеры, музыканты, писатели, художники, артисты и женщины, с которых писали «Незнакомку»… Когда умрет академик Никольский, в предсмертном бреду рисовавший триумфальные арки… Когда живыми в городе останутся лишь спекулянты да пролетарии, немые рабы режима… 
И еще - исхудавшая в тростинку Ольга Берггольц, из последних сил шлющая по радио «победные» стихи…
Тогда кремлевский горец раскурит трубку и скажет, что можно прорвать блокаду.
Честный военный человек, генерал Симоняк мужественным голосом отдаст команду на начало операции «Искра», несколько встречных дивизий Ленинградского и Волховского фронтов за считанные часы разобьют Flaeschenhals – «бутылочное горло».
Имея протяженность менее 20 километров – такую могла покрыть 100-килограммовым фугасным снарядом 203-мм гаубица «Б-4» на прицеле «300»  - этот перешеек держался полтора года.
Мерзлые трупы с ленинградских улиц будут сожжены в печах кирпичного завода, в память этого через много лет будет воздвигнут жуткий памятник «Вагонетка». Несожженные останутся на полях братских могил Пискаревского, Серафимовского, Красненького и еще десятка кладбищ…
Человеческие потери в осажденном Ленинграде не поддаются точному учету, но очевидно, что они составляют не менее 2 миллионов человек.
Сейчас мы понимаем, что даже при условии полной блокады Ленинград НЕ БЫЛ обречен на смерть.
Существовал терминал под названием «Бадаевские склады», где имелись запасы продовольствия, способные кормить 3-миллионный город в течение нескольких лет.
В сентябре 1941-го склады вспыхнули и сгорели дотла.

(О событии напоминает офорт ленинградского художника Николая Павлова «Пожар Бадаевских складов».)

В советско-российской военной истории стратегическое значение этих складов преуменьшается, а причиной возгорания считается бомбежка.
Хотя вряд ли немцы были столь глупы, чтобы уничтожать свои будущие трофеи.
В любом случае сомнительно, что все пожарные службы города не смогли ничего сделать ради спасения продуктов перед лицом вражеской осады.
Конечно, мы никогда не узнаем ничего, подтвержденного документально. Прошло слишком времени, а спецслужбы подчищали следы вплоть до немедленного расстрела исполнителей.
Но Сталин умел использовать дело чужих рук. Еще в 1934 году он сделал из бытовое убийства Кирова – пьяницы и развратника – триггер для массовых политических репрессий. Сам Ленинград в результате «Кировского потока» лишился почти 40 тысяч жителей.
Вероятно, и Бадаевские склады сгорели лишь потому, что им позволили догореть.
По кости динозавра представляется его оскал.
В обществе, где до сих пор считается шиком заявить «Я в университетах не учился», интеллигенция обречена.

(А с нею обречено и само общество, о чем свидетельствует история.
Здесь хочется привести еще одну цитату из книги бывшего гвардии сержанта Николая Николаевича Никулина:

«Надо думать, что эта селекция русского народа – бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных.» )
 
Ленинград – духовная столица России – был оппозицией власти полуграмотного Иосифа Джугашвили. Воспользовавшись ситуацией, он уничтожил город, лишив его продовольствия.
«Рабочая» норма хлеба в осажденном Ленинграде составляла 250 граммов в день.  Интеллигенты, не клепавшие броню на бывшем заводе Путилова, получали вдвое меньше и не имели шансов на выживание.
Люди варили казеиновый клей, лыжные ботинки и ремни из натуральной кожи, съели всех кошек и собак, срезАли мясистые части трупов и убивали ради еды (страшными зимой и весной 1942 только зафиксированными имели место около 2 000 случаев каннибализма).
Во всем этом виноват Сталин, державший блокаду, пока насквозь вымерший Ленинград не стал безопасным.
Окружили город фашисты, уморили коммунисты.
А вину свалили на немцев и финнов.
Это страшнее самого страшного.
Большевистским деятелям, приговорившим город на Неве, оказалась бы тесной Нюрнбергская скамья подсудимых.
Они – даже не военные преступники, а преступники против человечности.
Об этом я думал, читая стихотворение Равиля Валеева.
Оно – падение в преисподнюю без возможности обратного подъема.
Только так можно писать сегодня о событиях той войны.


                2020 г.

© Виктор Улин 2020 г.
© Виктор Улин 2020 г. – дизайн обложки.

Сборник очерков «Я думаю»

http://www.litres.ru/viktor-ulin/ya-dumau/

ISBN 978-5-4496-8149-2
36 страниц


Рецензии
Спасибо, Виктор.

Ааабэлла   12.10.2020 00:12     Заявить о нарушении
Спасибо, Александр!

Виктор Улин   12.10.2020 06:00   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.