Даждь нам днесь, глава 1. вера

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЕРА

Стылые капли стекали со ската крыши и звонко бились в бетонную отмостку. Деловитые дятлы, всю неделю до сегодняшнего дождя усердно выстукивавшие свои шифрованные сообщения морзянкой, притихли. Нет у них работы в такую погоду. Солнышко, хотя и пыталось пробиться время от времени сквозь ровную пелену серых облаков, не больно-то у него это выходило, и после обеда оно прекратило бесплодные попытки. Дождь зарядил основательно и надолго. Что ж, лето перевалило на последнюю треть. Август есть август.

Вера сидела в кресле напротив окна и задумчиво наблюдала за неспешным истечением небесных вод на набухшую за лето землю, вслушиваясь в грустную музыку падающих капель, и думала о том, как скоротечно всё в этом мире. Кажется, только вчера робко пробивались первые зелёные побеги, липкие и пахучие, исполненные слепой жажды жизни. Кажется, только вчера на закате запричитала первая кукушка, знаменуя начало лета. Первый цвет сирени, каштановые свечки, тополиный пух, первый прячущийся в густой траве красный фонарик земляники – всё, кажется, было только вчера, а сегодня медленный дождь, рассекающий полое пространство между ангелами и людьми, уже неопровержимо свидетельствует о скорой, скорой осени. Самый воздух изменил своё наполнение – звуками, запахами. Он словно истончился, полегчал. Появилась в нём та неуловимая пряная нотка, напоминающая о существовании в этом мире подосиновиков и моховиков, по которой мы и с закрытыми глазами безошибочно отличаем прыщавых юношей от зрелых мужей.

Кажется, только вчера...

Роман был грибником заядлым. Для него августовский дождь всегда означал одно: предвкушение ни с чем не сравнимой радости тихой охоты. С вечера в такие дни он делался как-то по-особенному весел. Мог ни с того, ни с сего взять в руки гитару, перебрать сухими цепкими пальцами гулкий аккорд и протянуть под него чарующим баритоном "Я вас любил. Любовь ещё быть может..." Ах, какой у него был голос! Один лишь звук, и сердце у Веры заходилось. Правду говорят, женщина любит ушами... Хотя, нет! Как же! Ещё руки. Настоящие мужские руки, которые так часто снились ей в детстве – крепкие, мускулистые, увенчанные аристократически вырезанными кистями с широкой сухой и всегда тёплой ладонью и чуть удлинёнными пальцами. Когда эти пальцы касались её лица, она испытывала самый яркий восторг в своей жизни... И вот эти руки умели извлекать из гитары тот звук, только ради которого, скорее всего, и был создан этот инструмент. Что в нём особенного? Фанерный корпус с грифом и шесть стальных струн. Но стоило пальцам Романа прикоснуться к ним, и всё в мире преображалось... Нет, всё-таки ушами! Правильно говорят. В конечном счёте всё выливается в звуки, которые – голосом ли, руками ли, каплями дождя ли – проникают в душу и делают с нею чудеса...

Вера слегка поёжилась. Первый август без Романа. Как ни хотела она отогнать от себя мысль о том, что никогда больше не услышит его голоса, та предательски просачивалась снова и снова в сознание – как дождевая вода, что сквозь тщательно настеленную кровлю всё равно просачивалась невесть каким образом, оставляя на крыльце дома тёмный след подтёка. С тех пор, как его не стало, Вера почти перестала выходить из дому. Продукты ей привозили, пенсию присылали, работу свою она делала на дому, и раз в две недели приезжал розовощёкий увалень Сергей, который забирал её рукоделие, отсчитывал хрусткие купюры и уезжал. Вера никогда с ним не торговалась. Нет, конечно, она где-то отдавала себе отчёт, что передаёт свой труд этому баловню судьбы за бесценок, и если, кроме неё, у него с десятка два таких пенсионерок, как она, то он мог бы сыром в масле кататься, продавая изготовленный ими товар втридорога. Но её это не волновало. Она бы могла обойтись и без этого приработка. За свою жизнь заработав вполне приличную для человека без особых запросов пенсию, она занималась изготовлением разнообразных сувениров и искусной вышивкой не ради дохода, а чтобы занять свободное время. Раньше это приносило ей огромное удовольствие. Особенно когда она ловила восхищённые взгляды Романа, бросаемые им исподволь на прихотливые безделушки, рождаемые её руками. Оставшись одна, она потеряла это удовольствие. Но привычка осталась.

Сегодня она не прикасалась к своему рукоделию. Сергей, который должен приехать на следующий день, конечно, будет не очень доволен тем, что заберёт меньше обычного для торговли. Но она найдёт, чем оправдать возникший перебой. А если он паче чаяния и вовсе откажется в дальнейшем от её работ, она всё равно не бросит заниматься своим хобби. Ну, станет уставлять полки, украшать стены, дарить соседям. Какая разница! Хлеб насущный у неё есть, а большего и не надо...

Она смотрела в окно на дождь и вспоминала...

Тринадцатого августа 1991 года также шёл дождь. Перезревшая за полнокровные летние месяцы земля щедро одаривала грибников и ягодников, солнечные дни чередовались с дождливыми ночами, и казалось, не будет конца этому апофеозу жизненного изобилия. Счастливые отдыхающие предавались сангвиническим радостям беспечного отпуска – кто на курортах гостеприимного Крыма и Кавказа, кто на дачных угодьях средней полосы России. Пионеры салютовали друг другу на смотрах, линейках и весёлых спартакиадах. Комсомольцы чередовали труд в стройотрядах с вечерними песнями под гитару у костра. Молодые специалисты получали первые навыки практической работы по распределению ВУЗов. Так всем казалось. И думалось, это пребудет всегда. Роман в тот вечер вернулся из своего НИИ бюро раньше обычного. Пришёл мокрый до нитки. Она ещё спросила, почему он не взял зонтик. А он как-то странно усмехнулся, махнул рукой и, скинув рубашку и брюки прямо в прихожей, молча удалился в ванную. Потом долго сидел, пронзительно глядя в окно – на плач дождя. Минут десять, наверное, сидел, не проронив ни слова. Вера никогда не видела его таким. Даже побоялась нарушить эту гнетущую тишину в надежде дождаться от него первого слова. Наконец, он оторвался от созерцания небесной влаги и проговорил треснутым голосом:
 – Наверное, это последняя неделя идёт.
 – Как? Ты же отгулял свой отпуск ещё в апреле! – непонимающе воскликнула Вера, но он перебил её:
 – Нет, Веруня, последняя вообще.
Она сползла на табуретку напротив него, вперив полный недоумения и испуга взгляд в самого дорогого на свете человека. Что же он такое говорит?! Как это???
 – Ты заболел? – выдавила из себя она, боясь услышать подтверждение страшной догадке. Но он отчего-то засмеялся чужим смехом, от которого стало ещё более не по себе, потом резко оборвал его и сказал – как отрезал:
 – Я-то здоров. Мир болен.

…А через 5 дней шло «Лебединое озеро» по всем каналам, бесноватые люди толпами сновали по улицам и площадями, томительное ожидая хоть каких-то объяснений, а их не наступило. 22 августа Рому уволили из института. Он запил – и не просыхал неделю. Вера не спрашивала его ни о чём. Видела: мужику плохо, и не помочь. Он взял себя в руки сам и однажды утром скомандовал:
 – Собирайся, Веруня! Мы переезжаем.
 – Куда? Ты совсем рехнулся, что ли? Тебе работу надо искать.
 – Работы больше не будет. Мы переезжаем на дачу. Городскую квартиру будем сдавать.
 – А как же я? У меня же пока есть работа, – робко возразила Вера и получила ответ:
 – Пока. Но уже к весне и её не будет. Это я тебе как специалист говорю.
Когда Роман говорил таким тоном, спорить с ним было бесполезно. Вера просто приняла его решение как данность – по привычке безропотно следующей за мужем верной жены, готовой разделить с ним всё. Так в тот день, когда все школьники страны отправлялись в школы, отмечая начало осени как День Знаний, бездетная пара предпенсионного возраста выехала на дачу. Вера не стала увольняться, а взяла отпуск за свой счёт, якобы по семейным обстоятельствам. Ни в канцелярии, ни в отделе кадров, ни у заведующей производством вопросов ей не задавали. Безо всяких условий выписали ей отпуск. Она даже удивилась, как это оказалось легко. Никогда не интересовавшаяся новостями общественной и политической жизни, Вера даже и представить себе не могла, насколько далеки от её заявления были мысли её руководства. Просьба подчинённого об отпуске для руководителей в те странные дни конца лета 1991 года была не стоящей внимания мелочью, которую проще удовлетворить, чем пытаться докопаться до истинной мотивации. В тот день, 1 сентября тоже моросил дождик. Говорят, уезжать в дождь – хорошая примета. Вера не сильно верила в приметы, но, на всякий случай, загадала: «Пусть Рома за месяц-другой придёт в себя, и они вернутся домой».

Домой они больше не вернулись. Никогда. Точнее, добротная двухэтажная, сложенная из тёса дача с печкой, доставшаяся супругам по наследству от Роминого отца академика, просто стала их домом.

Когда на излёте того безумного года не стало страны, Роман, узнавший об этой новости не из телевизора или газет, а от соседа по даче – пышноволосого красавца художника, отчего-то с радостью поделившегося, как он выразился, долгожданной новостью, нимало не удивился. За ужином он обронил всего одну фразу на эту тему: «Как странно, что среди нескольких сотен тысяч офицеров не нашлось взвода порядочных людей, чтобы арестовать преступников и спасти целую страну».

Первую зиму на даче Вера запомнила обрывочно. Помнила встречу нового года. Они сидели в маленькой гостиной за не самым праздничным столом перед телевизором и слушали странное новогоднее поздравление от популярного сатирика вместо Первого лица. Рома налил тогда вина, поднялся и молча выпил, не чокаясь. Потом память высветила огромные сугробы вокруг крыльца, которые он выходил расчищать фанерной лопатой каждое утро. Помнила красногрудого снегиря на белом фоне. Помнила, как в конце февраля получила уведомление о том, что восстанавливаться на работе после затянувшегося отпуска за свой счёт ей не придётся – производство закрыли, и весь штат подпал под сокращение. Нельзя сказать, что она расстроилась или, тем более, испугалась. Она, скорее, удивилась. Слово «безработный» было ей неведомо. Да и откуда? В Советском Союзе не было безработных. Просто с некоторым облегчением подумала, что теперь совесть её может быть чиста: не из-за её же затянувшегося невыхода на работу закрылось производство, в самом-то деле! Да и привыкла за полгода к дачной жизни пенсионерки, хоть до пенсии оставалось ещё несколько лет. И, хотя Роман имел весьма солидные накопления, позволяющие безбедно жить хоть до глубокой старости, именно в тот день она решила, что займётся каким-нибудь рукоделием, которое, в случае чего, может стать дополнительным источником дохода. И ведь занялась! Практически полным самоучкой освоила несколько прикладных ремёсел. Опять же, без дела чтоб не сидеть. Правда, какое может быть безделье, если жить в собственном доме деревенским укладом!

Как ни силилась, не могла Вера вспомнить первого заработка на сувенирах. Зато помнила, как 8 марта Роман принёс в подарок горшочек с диковинным цветущим кактусом, который её почему-то рассмешил, а потом они погрузились в океан любовных утех и купались в нём несколько часов кряду. Кажется, тогда, 8 марта 1992 года это была их последняя близость с любимым…

Как странно! Никогда Вера не называла своего единственного любимого мужчину любимым. Это слово было словно под запретом. Она не могла вспомнить даже, объяснялись ли они когда-нибудь друг другу в любви. Просто прожили вместе 35 лет – и вросли друг в друга…

Дождь барабанил по отмостке. Капли отскакивали от бетона, рассыпаясь мириадами брызг. Если долго смотреть на это зрелище, исчезает ощущение реальности происходящего. Словно некие разумные существа совершают сложные движения в замысловатом танце, который только на первый взгляд кажется нагромождением случайных движений, а на самом-то деле исполнен высочайшего порядка и гармонии. Заливка этой бетонной отмостки вокруг фундамента старого дома стала для Романа последним серьёзным делом жизни. Несколько лет он приговаривал, что дом начал проседать, и, если не укрепить и не отмостить фундамент, не проложить водоотливы, то скоро жить в нём станет просто небезопасно. Наверное, знал, что говорил. Вера не чувствовала, что с домом что-то происходит. Но, наверное, как успокаивала она сама себя, это чисто мужское дело: улавливать, когда и что в доме требует ремонта. За годы жизни на даче Роман, который и раньше был не только головастый учёный, но и рукастый мастеровой, превратился в крепкого крестьянина. В того, что и со скотиной мог управиться, и любую рухлядь починить, и дров наколоть, и печку истопить… Ах, кто же в эту зиму поможет с дровами?

…В первый раз их побеспокоили в начале 99-го. Местный участковый, о самом факте существования которого Вера даже не подозревала, прикатил в 10 утра и довольно бесцеремонно вошёл в дом. Много лет спустя он тоже войдёт в дом, но совершенно иначе – робко, боязливо, виновато. А тогда от его вальяжности Веру покоробило. О чём они разговаривали с Романом за прикрытыми дверями, Вера не знала. Муж ничего не стал рассказывать, подслушивать она не привыкла. Но несколько дней после визита он ходил хмурый, часто выходил на крыльцо покурить в одной фуфайке на голое тело – а за окном стоял довольно крепкий морозец. Потом лишь заявил, что придётся ему на несколько дней отбыть в город, и вопросительно посмотрел на жену. Мол, здесь останешься одна или со мной? Вера уже хотела сказать, что оставаться одна не хочет, но он не дал ей высказаться:
 – К сожалению, со мной не получится. Придётся дождаться меня тут.
 – Почему? – жалобно протянула Вера и получила исчерпывающий ответ:
 – Потому…

Роман до увольнения из НИИ занимался научной работой, сути которой Вера толком не знала. Что-то связанное с микробиологией. Само название науки, которой занимался её муж, вызывало у неё оторопь. Но ей льстило, что, немногословный и суровый, он был причастен к каким-то тайнам, посвятить в которые не мог даже самых близких. О том, что эти тайны могут стать причиной сложностей в личной жизни, она никогда не задумывалась. Когда они стали жить вместе, далеко не сразу зарегистрировав отношения официально, разговор о детях поначалу не шёл. Она была увлечена своей работой, он – своей, им было хорошо вдвоём, гостей они принимали изредка, предпочитая общество друг друга кому бы то ни было. Когда же Вере стукнуло тридцать, и она задумалась, что неплохо бы всё же продлить род человеческий на земле, несколько попыток заговорить на эту тему с мужем наталкивались на глухую стену – точно кто-то невидимый переключал рубильник с приёма на передачу, и разговор автоматически переходил на другую тему. О том, что Роману по каким-то причинам нельзя иметь детей, она догадалась сама. Никто ничего не объяснял ей – ни сам он, ни общие знакомые, которых было немного, знакомых, ни прочитанные книжки и статьи. Просто догадалась. На уровне интуиции всё связалось узелком вокруг его секретной работы. Кто знает, может быть там, в своих зашифрованных генетических лабораториях подвергся он, несчастный, какому-то облучению или иному воздействию, и просто не может стать отцом. С полгода после появления этой мысли Вера обдумывала, не попробовать ли взять ребёнка из приюта для усыновления. Однажды ей приснился ужаснувший её сон: увидела она, как пришла к молодому соседу по лестничной клетке с просьбой сделать ей ребёночка, а тот стал плакать и заламывать руки в театральной позе, причитая совсем уж невразумительно, что он де не такой, и его гораздо больше интересует Роман, чем Вера, но суровый учёный даже не обращает на него внимания. Совершенно ошалев от таких слов, Вера в растерянности выскочила на лестничную площадку и увидела, как прямо на ней, не обращая ни на кого внимания страстно целуются две обнажённые девушки. Проснулась Вера в холодном поту и долго не могла заснуть. Ещё год-два, и от мысли о беременности можно будет забыть навсегда, думала она. Вечером она решительно заговорила с мужем о том, что хочет детей… Тогда они впервые поссорились.

Единственный раз Вера изменила мужу именно тогда. Хотя какая это измена? Никаких чувств не испытывала она к длинноволосому сопляку, подвернувшемуся ей случайно. У неё была только одна истерическая мысль: последний шанс родить она обязана использовать – неважно от кого, хоть бы и от этого парня! Рассорившись с мужем, назло ей отправившимся в какую-то командировку, она нашла этого долговязого смазливого юношу на спортивной площадке во дворе. Наблюдая из окна, как он подтягивается на турнике, размахивает руками и делает приседания, недолго размышляла, что физически крепкий молодой человек подойдёт, а мужу она сама потом как-нибудь всё объяснит, взяла да и спустилась знакомиться. Молодой человек как раз делал перерыв в своих гимнастических упражнениях, когда она подошла к нему, представилась и прямо задала вопрос:
 – Мужчина, как Вы относитесь к тому, чтобы оставить потомство на этом свете?
Парень присвистнул и, криво улыбнувшись, переспросил:
 – Вы это в прямом смысле или шутите?
 – Меня зовут Вера. Мне тридцать пять лет, и у меня проблема. Муж не может иметь детей. А я хочу.
 – Странный способ знакомства, – хмыкнул парень и подошёл к ней поближе, рассматривая сверху вниз. Потом протянул лопатообразную ладонь и представился: – Андрей.
 – Очень приятно, – без улыбки ответила Вера и добавила: – Ну, так как? Вы поможете мне в моей проблеме?
 – Откровенно говоря, подобных предложений мне ещё никогда не делали.
 – Ну, так какие Ваши годы?
Андрей нервно хихикнул. Потом попереминался с ноги на ногу и спросил:
 – И что мне за это будет?
 – Да что же за мужики пошли! – всплеснула руками Вера и, резко развернувшись, зашагала прочь, уже коря себя за дурацкую попытку. Андрей нагнал её у самого порога подъезда, приобнял за плечи и прошептал в самое ухо:
 – Не обижайтесь на меня, пожалуйста. Я просто растерялся.
 – Растерялся он, – буркнула Вера и прибавила решительно, – Пошли, физкультурник…

Ничего не могло родиться от этой связи. Случившийся через пару месяцев выкидыш окончательно поставил крест на надеждах Веры. Вернувшийся из командировки Роман был обходителен и заботлив сверх обыкновения. Словно чувствовал, что ещё немного, и может потерять жену. Впрочем, она не только отказалась от мысли о ребёнке, но и раз и навсегда запретила себе даже смотреть в сторону любых мужчин и любых семей с детьми.

…Начало смеркаться, но монотонного дождя это не касалось. Он как выстукивал свою морзянку, так и продолжал выстукивать, не обращая внимания на смену времени суток. «Наверное, для на три зарядил, – подумала Вера». Тогда, в 99-м, когда Рома оставил её одну на несколько дней, тоже занялся дождик. Тягучий и долгий, как её одиночество. Только звук его был другим. Старая железная кровля, которую собственноручно укладывал ещё тесть, отвечала на каждую каплю уверенным баритоном, и музыка дождя растекалась по дому симфонией для мужского хора, слушать которую было увлекательно. Позапрошлым летом Роман перестелил изветшавшую железную крышу, поменяв материал на черепицу, а у той голосок глуховатый, сиплый, тихий. Никакой музыки. А вот бетон отмостки, попирая все законы физики, отзывался на дождь. Не так, конечно, как железная кровля, но слушать было приятно. Правда, конечно, это была совсем другая симфония…

 – Понимают ли они, что они делают?! – восклицал Роман, расхаживая вдоль и поперёк небольшой гостиной. Вера, изображая внимательную аудиторию, слушала вполуха. Отложенное рукоделие ожидало рук, но муж говорит – значит, надо слушать! Слова скользили мимо сознания. Гораздо больше смысла произносимых слов её волновало состояние души мужа. Она никогда прежде не видела его таким взволнованным и разговорчивым. Он продолжал: – Развалили, разграбили страну – им мало. Лишили весь мир альтернативы – им мало. Они закладывают мину под всем миром. Их разработки нельзя… Эх! Да что я! Даже не знаю, могу ли я говорить об этом… Я вообще потерял понятие, где теперь секреты, а где болтай что хошь. Где свои, где чужие, что можно, а что нельзя… Дурдом какой-то!
 – Рома, – робко вставила Вера, – ты что же, снова на работу вышел?
 – Да какой там! – отмахнулся муж и замолчал. И лишь после очень долгой паузы промолвил изменившимся голосом: – Хорошо, что у нас нет детей… За них было бы очень страшно… Меня опять не будет несколько дней. Там, понимаешь ты, консультация моя требуется. А я не хочу. Не хочу я уезжать от тебя, и всё тут!.. Но они требуют. Так что завтра поеду.

В ту ночь Вера так и не уснула. Когда муж отключился, она встала, накинула халат, прошла на кухню, выпила воды, посидела, посидела и тихонечко заплакала. Полночи прорыдав, она к рассвету вернулась в спальню. Но и с головой на подушке не могла обрести успокоения. Так и пролежала подле мужа без сна, то всхлипывая, то бездумно глядя в потолок. Лишь под самое утро ненадолго забылась дремотой, и привиделось ей, что новый год, одновременно отмечаемый как новый век и новое тысячелетие, будет встречать в тюремной камере, надзирателем за которой будет муж.

…Вера оторвалась от созерцания бесконечной симфонии дождя, встала, прошлась по комнате, разминая затекшие ноги и спину, и направилась к печке. Ночь, наверное, будет сырой и холодной. Надо бы протопить. В это лето она ещё не растапливала печь. Но август есть август. Пора. Пока Роман был рядом, она почти не прикасалась к дровам. Это была сугубо мужская привилегия. Когда в 99-м начались его периодические отлучки на несколько дней, а случалось это и в холодную пору года, она вынуждена была заняться протапливанием дома сама. И обнаружила, что это занятие весьма приятно. Занимавшиеся в печи поленья начинали потрескивать, а дымоход над вьюшкой запевал тихую песнь, слушая которую, хотелось зажмуриться и оказаться в детстве. Когда печка прогревалась, он умолкал. А волны тепла чарующе накатывали на ноги, на плечи, и тогда казалось, что жизнь наполнена мистическим смыслом, состоящим в постоянном общении с невидимыми существами, источающими тепло, свет и радость. Одной закладки дров хватало, чтобы прогреть весь дом и удержать тепло до утра даже в самые лютые морозы. Старый финн, когда-то сложивший эту печку, знал своё дело. Вера знала о нём по рассказам свекрови, которая каждый раз поминала добрым словом мастера печника, когда растапливала печь. Подслеповатая старушка после смерти мужа академика никогда не приезжала на дачу одна. Сын с женой отвозили её и оставались не пару дней. А когда уезжали обратно в город, поочерёдно навещали не реже раза в неделю. Свекрови не стало в апреле 1990 года. Вера вспомнила, как Алевтина Иннокентьевна, захворав, всё причитала, что не доживёт до дачного сезона, а это очень плохо, потому, что мол умирать лучше на природе, а не в душной городской квартире или, ещё чего хуже, на больничной койке. Вера всё шикала на старушку, приговаривая, что не дело такие мысли в голову впускать. И с чего бы это разговоры о том, когда и как умирать, если ещё жить да поживать! А свекровь грустно так улыбалась в ответ, кивала с деланным согласием, а через минуту-другую приговаривала, дескать, правда, пора… Умерла она тихо, во сне. Накануне вечером ей стало получше, и она даже высказала предположение, что через день-другой всем вместе отправиться на дачу, по обычаю… Не случилось.

Похоронив мать, Роман почти полтора года глаз не казал на даче. Не мог видеть опустевших без хозяйки стен. Вера даже подумала, не собирается ли он продавать дом. Так продолжалось вплоть до внезапного переезда. А теперь это уже и не дача, а вроде как постоянный дом. Многое с тех пор в нём переменилось. Ко многому Роман приложил хозяйскую руку. Но печь как была, так и осталась той, которую так любила его мама. И образ печника финна словно витал над этим его детищем. Иногда Вере даже казалось, что она чувствует его присутствие. Но с мужем на эту тему никогда не заговаривала. Не любил он всей этой мистики. А теперь, когда она осталась одна, воображаемый образ финна начал сливаться с образом любимого мужа. Неведомого мастера, сотворившего это рукотворное чудо, благодаря которому в доме всегда тепло и сухо, Вера наделяла чертами Романа. Вот и сейчас, растапливая печь, она словно общалась с мужем, и наплывающие волны тепла мнились ей теплом его дыхания…

Вспомнилась ещё одна его отлучка. Это было в начале августа 2008 года. Так же, как в первый раз, утром прибыл участковый. Только был он не один, а в сопровождении круглолицего незнакомца в сером костюме. Вере он сразу не понравился. Приторный тенорок, которым он обратился к ней, были вязким, точно патока, прочно залеплял уши, затмевая все прочие звуки, когда он говорил. Это было невыносимо.
 – Вера Аркадьевна, да Вы не волнуйтесь. Ваш муж в полном порядке и очень скоро вернётся к Вам, – сладко ныл этот тенорок, и Вера с усилием отвечала, чтобы только заглушить его:
 – И кто Вам сказал, что я волнуюсь? Просто мне не хочется оставаться в одиночестве. Кому охота? Уже отстали бы от него. Человек-то не молодой поди, а Вы всё его таскаете. У Вас небось и помоложе найдутся.
 – Найтись-то найдутся. Отчего бы не найтись! Да только помоложе не значит получше. Ах, Вера Аркадьевна, Вера Аркадьевна! Знали бы Вы, какая светлая голова у Вашего мужа!
 – Мне самому она нужна, – буркнула Вера и ушла на веранду.
Сборы были недолгими. Но долгим оказалось Ромино отсутствие. Коротая один из тёмных августовских вечеров в одиночестве, она решила скрасить его электронными голосами – включила телевизор. Роман не любил телевизионных программ. Изредка смотрел новости. Чаще всего ящик с окном в мир стоял выключенным. Но когда жена оставалась одна, голубой экран вспыхивал почти каждый вечер. Кадры и сопровождающий их захлёбывающийся голос журналиста повергли женщину в оцепенение. Ночной массированный обстрел Цхинвала в день Открытия Олимпийских Игр – это было что-то запредельно циничное, бессмысленно жестокое и безумное. Сердце у Веры зашлось. А ведь он уехал пару дней назад! А вдруг он там?
Отмахнувшись это этой фантастической догадки, Вера принялась переключать каналы, будто на каком-нибудь из них она получит ответы на свои вопросы. Но ответов, разумеется, не было. А тревога мало-помалу нарастала, постепенно превращаясь в липкую массу, давящую на виски и на грудь…

Война продлилась три дня. Все эти три дня Вера не выключала телевизор, ловя каждую новость, вглядываясь в каждый кадр ужасной хроники. Она перестала связывать военные события с очередной поездкой мужа. Сама мысль, что секретный микробиолог может оказаться причастным к очередной ужасной войне, разгоревшейся на просторах бывшей великой Родины, казалась ей кощунственной и нелепой. Поэтому она не только отмела её сразу же, как она возникла в воспалённом мозгу, но и высмеяла себя за то, что такая дикость могла залететь ей в голову. Но безотчётно вглядывалась в каждый кадр новостной хроники, пытаясь отыскать где-нибудь среди лиц единственное любимое. Почему? Откуда? Она и не знала, и не задумывалась над тем, что выискивает в сводках новостей. Ей казалось, что она просто ловит их, как всякий неравнодушный гражданин. Что тревога за мужа здесь ни при чём. Но тревога эта жила в ней. Она была тем подспудным фоном, на который наслаивались впечатления от душераздирающих кадров и зловещих новостей. Почему? За что?

Это, пожалуй, была самая длинная из его командировок. Хотя точно вспомнить, сколько Рома отсутствовал, Вера не могла. Просто время в тот раз тянулось томительно и жестоко. Он приехал поздним вечером. Небритый, весь какой-то помятый, осунувшийся. Взгляд его был тяжёл и печален, точно несколько часов кряду он перетаскивал гробы. Когда он появился на пороге, Вера метнулась к нему, обвила его шею руками, потянулась всем существом к любимому, но словно невидимая преграда остановила её перед поцелуем. Она слегка отпрянула и выдохнула, нажав на последнее слово:
 – Ты что, был все эти дни там?
Роман неопределённо кивнул. И в этом «ни да, ни нет» было столько боли и усталости, что никаких подтверждений больше не требовалось. Почему? Зачем?
 – Ромочка, я тебя никогда не спрашивала об этом, –  на собственное удивление ровным тоном промолвила Вера, – но мне сейчас важно знать. Скажи, то, чем ты занимаешься, как-то связано с оружием?
Муж слегка дёрнул шеей и вдруг рассмеялся. Сухо, зло рассмеялся. Потом оборвал свой смех, взял жену за подбородок, уставился глаза-в-глаза и долго не мигая смотрел. Потом прикрыл веки и тихо произнёс:
 – Наш дурацкий мир так устроен, что почти всё, чем занимаются умные люди, так или иначе имеет отношение к оружию.
Вера хотела что-то возразить, но Роман прикрыл её рот ладонью и, не открывая глаз, продолжил:
 – Я очень хочу, чтобы твоя жизнь была спокойной. Поэтому никогда не делился с тобой деталями моей работы. И сейчас, пожалуй, не стану. Хватит уже того, что в нашей семье у одного из двоих плохие сны.
 – Ты мне не говорил! – вскрикнула Вера, оторвав двумя руками ладонь мужа от своих губ.
 – Ну, мало ли… Я много чего не говорил, – попытался увильнуть Роман, но открыв на миг глаза и поймав пристальный взгляд жены, понял, что увиливать бесполезно. Он развернулся спиной к ней. Так проще будет нацедить чего-то, что можно бы сказать и не подать виду, что не договариваешь, – А как ты думаешь! Полтора десятилетия с лишним я числюсь безработным. Я слился отовсюду. Нигде не засвечивался. Меня можно было списать со счетов уже через пару-тройку лет. Наука не стоит на месте. Но они же нашли меня! Нашли через восемь… А отказывать им… Ты понимаешь.
 – Они тебе угрожали?
Роман рассмеялся. Жена явно начиталась шпионских детективов и насмотрелась сериалов, раз такие вопросы задаёт. Угрожали! Ещё чего! Кто может ему угрожать?
 – Глупости не говори, – спокойно ответил он и повернулся снова к ней. Теперь он сможет выдержать любой её взгляд, и не проговорится о том, о чём не имел права проговариваться, – Просто я переоценил потенциал нашего института. Я не думал, когда уходил… вернее, когда от меня избавлялись… Да-а-а! Не думал я тогда, что не найдётся хотя бы одной ещё головы. Надеялся, что от меня отстанут. А оказалось, что наука идёт вперёд везде, но только не в нашем институте. С моим уходом там всё встало… А им, похоже, тогда это и нужно было! – внезапно сорвавшись на крик, воскликнул Рома. Потом осёкся, виновато посмотрел на супруг и слабо улыбнулся: – Однако же, могу гордиться.
 – А отчего ты не вернулся в институт?
 – Ну, в одну реку дважды… Ты ж понимаешь! Да и возраст. Опять же, свой домик в деревне. Удобнее же так – заштатным консультантом по вызову…
 – Но всё-таки ты мне скажи, Рома… Я очень тебя прошу. Мне это важно знать. То, чем ты все эти годы занимался, оно… оно… оно убивает?
 – Экая ты, Веруня, дошлая! В этой жизни всё убивает, что не тем концом пристёгнуто…

…Печка занялась. По стене напротив заплясали радужные блики. Комната наполнилась гудением дымохода и медлительно накатывающими волнами тепла. Древнейший человеческий инстинкт единения с источником тепла не замедлил отозваться. В душе женщины посветлело. Жизнь всё-таки продолжается, и нельзя вечно сидеть в прострации у окна, наблюдая за нисхождением небесных вод на землю. За окном уже смеркалось, и пора бы заняться ужином. Можно включить телевизор. Лучше пусть будет какая-нибудь задушевная музыка по телеканалу «Культура»! Вера нажала на кнопку пульта, и комната ожила. Потрескиванию дров в растопленной печке ответили вечно свежие мелодии Грига из «Пер Гюнта». Вера любила эту музыку за её искреннюю простоту. Такой музыки мало на свете. Только человек с чистой душой, не запятнанной нераскаянным грехом, мог создавать такие мелодии. В них отражалось небо, как в студёной глади скандинавских озёр.

В 2010 году они с Романом впервые за много лет вдвоём покинули дачу, ставшую родным домом. В тот день они выбрались на концерт филармонии. В программе были три сюиты из «Пер Гюнта» и Фортепианный концерт. Солировала какая-то московская знаменитость, и зал был переполнен. Билеты им достались по случаю. Сосед художник устроил. Выход в свет был огромным событием в их жизни, и готовились они к нему несколько дней. Примеряли костюмы и платья, подбирали украшения и парфюм, строили планы, куда пойдут после концерта, обзванивая рестораны и кафе. Наконец, всё было подготовлено, и исполненные счастья и торжественной важности, они выехали в город на такси. Потом был концерт, в котором всё было прекрасно за исключением публики. Народ за два десятилетия отвык от высокого стиля поведения. В партере встречались молодые люди в джинсах, свитерах, девушки с неряшливо распущенными волосами. В фойе перед началом программы и в антракте некоторые разговаривали громко, активно жестикулировали, точно пришли не в филармонию, а на дискотеку. А по ходу самого концерта не только периодически хлопали между частями сюиты, но и даже громко перешёптывались во время исполнения музыки. Впрочем, эти досадные человеческие пятна не смогли затмить солнечного блеска, источаемого музыкой. Живое звучание оркестра в изумительной акустике парадного зала, отвечающего каждой ноте, насытило самое существо супругов мощной энергией, и выходили они из филармонии переполненные чувствами и радостью. А окончанием вечера стал изысканный ужин в небольшом ресторанчике.

…Вот какие светлые воспоминания пронеслись в голове Веры с первыми звуками «Песни Сольвейг»…

Пер Гюнт всю свою жизнь бежал от своего предназначения в погоне за призрачными успехами, иллюзорной славой, ложными богатствами. А когда всё достигнутое им оказалось грудой разбитых черепков у ног единственной женщины, которая могла бы стать по-настоящему смыслом его существования, что-либо начинать заново было уже поздно. Просто невозможно. Большая Кривда уже готовилась предъявить прошедшему свой никчёмный путь человеку магическую ложку, в которой всё его существо будет переплавлено для отлития в новые формы. Возможно, более совершенные. Памятный филармонический концерт из музыки великого норвежца был последним совместным выходом в свет супругов-затворников. Роман от героя драмы Ибсена и музыки Грига отличался всё-таки существенно: он не бежал от Веры в поисках чего-то, на чём можно самоутвердиться. Он уединился с нею. Но что-то внутри него было подточено. Вера чувствовала это, и никак не могла нащупать, что именно. В последние годы всё чаще она приходила к выводу, что червоточинка в душе мужа – результат его секретной научной работы. И хотя он уже два десятилетия почти всё своё время посвящает единственной женщине, время от времени сполохи этого горящего глубоко внутри огня прорывались наружу. А главное, мир – этот безумный, безумный, безумный мир, от которого они сбежали в 1991 году, не окончательно отстал от него. Вот он и ездит куда-то примерно раз в полгода, а по возвращении долго не находит себе места.
Последняя отлучка из дому случилась ровно через год, день-в-день после памятного вечера с музыкой Грига. Так же внезапно, как и все остальные. Но только с совершенно другим исходом…

К ужину Вера разогрела себе на печке сырников, которые напекла накануне. Рома любил сырники. И жена часто их пекла ему. Сама она была к ним скорее равнодушна. Но с тех пор, как его не стало рядом, она перенесла на это простое кулинарное изделие часть той нежности, которая предназначалась на этом свете только одному человеку – мужу. Когда бывало грустно, сырничный ужин помогал развеять грусть. Когда, что случалось значительно реже, она чему-нибудь радовалась, Вера словно разделяла эту радость с любимым блюдом мужа. Однажды такое случилось настолько явственно и ярко после удачной продажи партии сувениров и похвалы Сергея, что Вера, любовавшаяся в тот момент своими сырниками прежде, чем приступить к их поеданию, неожиданно едва не поперхнулась. «Это же чистой воды безумие! – подумала она, – Кажется, я начинаю сходить с ума. Как там было у Карло Гоцци? Любовь к трём апельсинам… Вот-вот! А у меня любовь с сырниками. Пора прекращать это!». Однако прекратить тайные взаимоотношения с собственным кулинарным изделием Вере не удалось. Напротив, она стала после этого самонаблюдения выпекать их чаще и ещё откровеннее вступать с ними с отношения. Со стороны это могло и впрямь выглядеть маленьким филиалом большого сумасшедшего дома: хозяйка у плиты вслух разговаривает с продуктами, а потом, когда со сковородки выходят готовые блюда, подолгу смотрит на них, улыбается им и тоже иной раз примолвит им что-нибудь прежде, чем отправить в рот. Но Веру её открытие за собой такого чудачества больше не пугало, а, напротив, забавляло. В конце концов, у одинокой женщины на старости лет не может не быть каких-нибудь чудачеств. Так пускай же эти чудачества будут такими же милыми, как и безопасными!

…Наутро после отъезда Ромы по какому-то телевизионному каналу в новостях сообщили о смерти известного пианиста. Вполуха внимавшая новостям Вера не сразу сообразила, отчего из всего потока информации в её мозгу отпечаталась именно эта новость. Лишь спустя пару часов она поняла, что речь шла о том самом музыканте, в чьём исполнении год назад они с мужем слушали в филармонии Фортепианный концерт Эдварда Грига. И снова, как три года назад, совпадение новости с личными событиями произвело на женщину сильнейшее впечатление: сердце у неё гулко заколотилось, руки задрожали так, что она едва не выронила вазу, которую в этот момент переставляла на другое место. Семейный поход в филармонию, который был ровно год назад – музыка Грига, которая с детства была для неё чем-то судьбоносным, меняющим события – вчерашний очередной отъезд мужа – сегодняшняя смерть музыканта, которого ровно год назад они слушали…
Последовавшие трое суток стали для Веры кошмаром. Всё валилось из рук. Мысль ни на чём не могла сосредоточиться. Нараставшее с каждым часом тревожное предчувствие было тем страшней, чем необъяснимее. Никаких оснований считать эту поездку Ромы опаснее, чем поездка августа 2008 года, когда, судя по косвенным признакам, он всё же был именно в Осетии, где разразилась война, не было и быть не могло. Но сердцем Вера чуяла: что-то случилось. На третью ночь без мужа ей приснился странный сон. Будто бредёт она по берегу озера, а навстречу ей бежит её любимый муж. Но, как это бывает только во сне, он бежит навстречу, а расстояние между ними не сокращается, он ещё довольно далеко, но она отчётливо видит каждую морщинку на его лице и слышит каждый его вздох. Он бежит и на бегу кричит ей: «Если скажут, что я умер, не верь! Слышишь? Не верь! Я просто вышел за пробирками…» «Какие пробирки?! – в полном отчаянии кричит Вера и видит, как на берегу, у самой кромки воды маленький мальчик лет шести лепит из влажного песка фигуры, а в качестве формочек использует химическую посуду». Вере становится страшно: на каждой колбочке, реторте, пробирке, склянке, мензурке стоит маркировка «Беречь от детей», а он, знай, сидит себе один без присмотра и играет всем этим. Вера делает шаг к ребёнку, чтобы прервать его опасные игры, и в этот миг упускает из виду бегущего к ней мужа. Когда же она вновь бросает в его сторону взгляд, его уже там нет. Нет и ребёнка. А есть большая мохнатая собака со старческими человечьими глазами. И химической посуды нет, а есть обглоданные кости. Много костей. И среди них, кажется, есть человеческие. В этот миг Вера просыпается в холодном поту, её всю трясёт, а по подоконнику стучат крылья заблудившегося лесного воробья…

С аппетитом поедая любимые Ромой сырники, Вера впервые за долгое время позволила себе впустить в сознание это страшное воспоминание почти годовалой давности. С тех пор, как она осталась одна, память о тех днях была заблокирована ею самою. Но сегодня что-то изменилось. Дождик за окном обратился в докучливую морось. Прогревшийся дымоход умолк и уголья перестали потрескивать. Всё смолкло, и в наступившей тишине отчётливее проступили образы прошлого…

…На четвёртый день в час пополудни в дверь негромко постучался участковый. Измождённая тревогой неизвестности и дурными предчувствиями женщина открыла дверь с тем невероятно противоречивым чувством облегчения, которое посещает всякий раз при получении печального известия, которого ты долго ждал.
 – Вера, – я, собственно, к Вам.
 – Я поняла. Проходите, – прошелестела хозяйка дома, впуская служивого. Тот помялся в дверях, снял фуражку и, виновато потупясь, переступил порог.
 – Ваш муж Роман… Как бы Вам сказать… В общем, мы пока точно не знаем. Но он… В общем, это… Он пропал.
 – Как пропал? Он уехал в командировку! – не повышая тона, воскликнула внутренним голосом Вера, – Вы же сами…
 – Да я знаю, что сам… с усам… – перебил участковый, – А можно, я пройду и присяду?
 – Да проходите уже! – посторонилась женщина. Участковый прошел в комнату, сел на краешек стула, продолжая теребить в руках снятую фуражку и не подымая глаз.
 – Дело в том, Вера, что у меня приказ. Я не могу… В общем, Вы понимаете, что служба Вашего мужа.
 – Да какая, к чёрту, служба! – наконец поддала Вера и всплеснула руками, – Выдумали тоже. Пенсионера в покое оставить не могут.
 – У этих ребят пенсии не бывает… Да и вообще, скоро, может, её для всех отменят. Стариков многовато стало, – пробормотал нечто совсем уже несусветное участковый и осёкся. Посмотрел исподлобья на Веру, потом резко встал со стула, выпрямился как по стойке «смирно» и словно отрапортовал ей:
 – Ваш муж, Вера Аркадьевна, Роман Игоревич Залужный числится пропавшим без вести при исполнении государственного задания. Возможно, его взяли в плен. Но это только предположения. Варианты могут быть разными. От Вас требуется дать подписку о неразглашении. И если он вдруг объявится, немедленно доложите нам.
 – Кому это ВАМ? – отделяя каждое слово, переспросила Вера, чувствуя, как медленный мороз сползает по спине от затылка к поясу.
 – Ну, мне, то есть… В органы, в общем… Вот расписка. Пожалуйста, – последнее слово участковый протянул жалостливо, просяще, точно нашкодивший мальчишка, а не доблестный страж при исполнении. Вера молча поставила втограф на листке, даже не вчитываясь в его содержание. Всё в мире потеряло смысл и значения. Единственного, любимого, самого важного в её жизни человека больше нет рядом. Одно утешение, одна слабая надежда осталась – может, жив ещё, коротает где-то часы в заточении. Немыслимое свершилось!

С той поры минул почти год. Наступило лето. Первое лето без мужа, с которым прожили три десятилетия душа в душу. Дни сменялись днями – одинаковые и беспросветные. Будто и не включали по утрам лампочку солнышка, не украшали зимнею порой все стёжки и дорожки белой скатертью, хрустко отзывающейся под ногами на каждый шаг, не звенели апрельскими ручьями, взламывающими почерневший наст, неся весёлые воды вниз, к озеру, не наполняли ветра чарующим ароматом набухающих липких почек, от которого в прежние годы всякий раз голова слегка кружилась. Будто ничего в мире не было. Бесконечная и бессмысленная жизнь превратилась в один бесцветный миг, застывший во времени и пространстве. И сегодняшний дождик, весь день колотивший по кровле и бухающий гулкими каплями на отмостку, стал первым событием, хоть немного включившим сознание. Вера впервые начала вспоминать, начала думать, и впервые почти за год к ней пришла простая, незатейливая и даже пошленькая мысль, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается, и надо в неё как-то входить. Недаром в старину вдовы держали траур год, после которого продолжать оплакивать ушедшую половину во многих местах считалось даже неприличным. Да, но это те вдовы, у которых подрастали дети, внуки. А она-то совсем одна. И уже останется в одиночестве столько, сколько ей отмеряно ещё пожить на этом свете. Хотя, почему вдова? Кто сказал, что его нет? За прошедшие месяцы так и не нашли ни тела, ни подтверждения смерти. Рома официально считается пропавшим без вести. А вот искали ли? И вообще, чёрт возьми, что же у него за служба такая, что можно вот так взять да пропасть в командировке! Надо будет самой попробовать организовать розыски. А вдруг то, чего не могут органы официальные, сможет отчаявшаяся женщина?

Ночью дождь стих. Выглянули звёзды. Потянул северный ветерок, и резко похолодало. На траву легли первые серебряные нити ранних заморозков. В природе что-то переменилось. Завтра, на ясную голову надо будет обдумать, с чего начать поиски, к кому обратиться. Ах, как беспечно она прожила с мужем, даже не вдаваясь в подробности его работы! Что она вообще о ней знала?.. Ну, ничего! Придётся восстанавливать по крупицам. Утро вечера мудренее.


Рецензии