По эту сторону молчания. 34. Акчурин уже ждал его

Акчурин звонил Оконникову. Трубку брала Тамара Андреевна. Тот говорил сбивчиво, повторяясь, и поэтому казалось, что глупость, хотя, может быть не только поэтому, но и еще потому, что именно ее, и, со слов Тамары Андреевны, так нес всякую ахинею, и слушать его было скучно и невыносимо. «А я здесь причем?»- говорила она и нажимала на рычаг. В последний раз, когда он позвонил Оконникову на мобильный и предложил встретиться, тот ответил, что можно, хотя этих встреч уже было много, а толку от них никакого.

Оконников опаздывал. Акчурин звонил ему, и было видно, что ему не терпится, почему он и торопил его. Оконников отвечал ему, что будет через десять минут, но троллейбус еле тащился, и в следующий раз это было уже пятнадцать минут.

В троллейбусе было холодно. Холод забирался под одежду. Оконников ежился. Он уже пожалел, что вышел из дома.

На остановке, где он вышел, обычная для этого часа толчея. Нельзя было кого-то не тронуть, не толкнуть, чтоб выбраться из толпы. К тому же, когда подошел троллейбус, все бросились к нему.

Они договорились встретиться возле Дома связи.

Акчурин уже ждал его. Он, видно, провел не один час на улице - нос был красным и слезились глаза. Одет он легко. На нем все та же кожаная куртка, о которой уже говорили, что дорогая, но с чужого плеча, то есть, уже ношеная, хотя по ней и не видно, что старая, но оказалась лишней, и из-за ненужности попала к нему,  дешевые китайские джинсы и серые замшевые ботинки. На голове уродливая кепка.

Как только он увидел Оконникова, то тотчас направился к нему. У него была такая манера: когда он чем-то недоволен, пристально смотреть в лицо, как бы изучая. Но ничего он не изучал. Вот и теперь он смотрел на него исподлобья. И нельзя было понять: то ли он действительно недоволен и сейчас разразится бранью, и он уже знает, за что будет ругать, то ли только ищет, за что уцепиться, чтоб выразить свое возмущение. Так могло показаться. Конечно же, он не будет ругаться. Может, он хотел притвориться страшным (или строгим). У него ничего никогда, из того, что он задумывал, не получалось. Он только крутнул головой вправо и влево, и, плотно сжав губы, выдохнул через нос: «У-у-у», - что могло бы значить и как «ух». Это чтоб ничего не говорить, но было понятно, что он огорчен, или обижен, главным образом из-за того, что не ожидал от него, что тот, всегда такой пунктуальный, опоздает. О дураке можно сказать, что тот разозлен. Но Акчурин был умным, поэтому к нему подошло бы  «раздосадован». Еще немного и Оконников сказал бы, что виноват. Но чего-то не хватило, а поэтому никакого сожаления. Кстати, Акчурин не раз позволял себе опаздывать, а иногда и вовсе не приходил на встречи. Это не могло служить утешительным оправданием для Оконникова, ведь тот не был алкоголиком, а Акчурин – алкоголик, больной человек.

Акчурин вложил пальцы Оконникову в ладонь и тут же забрал их, почти выдернул, так что, тот не успел их пожать.

Оживление на лице вдруг сменилось апатическим настроением, что тут же заметил Оконников, и, конечно, мимо чего не мог пройти, то есть не мог не спросить, что с ним, отчего такой грустный.

-Да, так, - ответил тот. - Ничего. Помнишь, я рассказывал о Свете. Там еще такая история была с криминальной подоплекой. Ведь ее хотели отравить. И отравили. Сестра. Не смейся. По чуть-чуть подсыпала яду в еду. Ну, ладно сестра. Хотя, родной человек. Так нет, она была в сговоре с ее сыном. Если б не я. Я пригрозил прокуратурой. Только после этого от нее отстали. И вот теперь дом продали. А ей купили однокомнатную квартиру.

-Так ты теперь у нее живешь?

-У нее. Только когда трезвый.

-А если не трезвый?

-У матери. Света не любит, когда я пьяный. И к себе не пускает. Говорит, что трезвым могу приходить, а пьяный.

-Хотел спросить, у тебя есть «Детская энциклопедия»? Нет. Могу предложить.

Оконников замялся:
-Наверное, дорого.

-Бесплатно. Понимаешь, это не мои книжки. Светы. Она продала дом. И они лежат там, в сарае.

Оконников ухватился за идею об энциклопедии, но тут Акчурин дал заднюю: начал, мол, там не все книжки: одну он, не разобравшись, что к чему, продал. Он не знал, что там полное издание: зашел, видит книжка – взял и продал.

Оконников не отставал. Тогда Акчурин сказал, что надо спросить у Светы.

-Надо – спроси, - сказал Оконников.

-Хорошо, - согласился тот, и набрал номер телефона своей подружки, - Света, это я. Там, в сарае остались кое-какие книжки. Я подумал, их можно было бы продать. Ты как – не против. Я знаю.
 
Она, наверное, говорила, что дом продан и неудобно, но Акчурину вдруг захотелось, чтоб она согласилась с ним, что глупо оставлять свое, тем более, что можно продать.

Они уже прошли несколько кварталов.

Тут Акчурину позвонили. Он отошел в сторону. И начал в трубку объяснять. Говорил он с жаром, комкая предложения. Собственно, предложений не было. Были словосочетания:
-Мы ведь договаривались, что будут деньги, я заплачу. Да, да! Но как! Это ваше право. Требовать! Я ж непротив. Берите, только у меня ничего нет. Я ж говорю. Вы не слушаете меня. Мне работу предлагают. Да. Хорошо. Звоните.

-Сколько ты должен? – спросил его Акчурин.

-Пять тысяч.

-А брал сколько?

-Зачем тебе?

-Интересно, - сказал он, и тут же осекся, решив, что тот может подумать, что он спрашивает ради праздного интереса, чтоб посмеяться над ним, хотя, почему бы и не посмеяться, ведь это глупость брать кредит, и все-таки нехорошо.

-Одиннадцать тысяч.

-Одиннадцать тысяч! – воскликнул Оконников и не сдержался – рассмеялся. – Ты их никогда не отдашь.

-Отдаю.

-Это из банка звонили?

-Оттуда. Только я им уже говорил, что у меня ничего нет.

-И денег нет. А знаешь что, поезжай в Киев. Там платят за участие в демонстрациях, - посоветовал он и тут же рассмеялся, потому что не мог вообразить, что тот послушается его совета и поедет туда.

Было начало ноября. И ночью примораживало. О том, чтоб ехать куда-то, не могло быть и речи. Но так думал Оконников.


Рецензии