Даждь нам днесь. Глава 2. Роман

ГЛАВА ВТОРАЯ. РОМАН

Вечерние косые лучи красноватого светила мягко били в лицо. Над гладью залива лениво парили чайки, в тщетной надежде выследить мелкую рыбёшку. Водная гладь была пуста, все косяки ушли от берега в ожидании шторма. Ни облака на вечернем небе, даже странно, что такой ясный вечер сулит бурю. Дождей не было неделю. А лето уже клонилось к осени. Где-то гораздо южнее август в этом году дождлив и прохладен, но здесь, отогреваемый мягким дыханием Балтики, он ещё по-летнему приветлив.

Роман сидела у костра и вглядывался в бескрайний простор Финского залива, думая о том, как стремительно промелькнула его странная жизнь. О том, что она неумолимо клонится к закату, точно красное солнышко, что через час начнёт утопать в мокрую пелену горизонта. О том, что не довелось ему ни посадить дерево, откладывая это дело до лучших времён, которые никогда не настанут, ни вырастить сына, так и не зачатого им с любимой женщиной, ни построить дом, довольствуясь жизнью в доме родительском. Кажется, только вчера он, молодой и горячий вёл под венец свою возлюбленную, и жизнь сулила ослепительную радость, а уже всё осталось позади, за спиной. Прежде огромный, влекущий, наполненный притягательными звуками и запахами мир сузился до маленького личного пространства, в которое он помещён не по своей воле и пределы которого отделены от окружающего мироздания непроницаемой прозрачной стенкой. Молодой учёный с первых шагов оказался под покровом секретности, и проникнуть сквозь его завесу не имел права даже самый близкий человек. Шли годы, покров этот только тяжелел, укреплялся, и вот он уже не прыщавый юноша, а зрелый муж, и даже – более того! – муж стареющий, и ничего уже не исправишь.

А так хотелось иной судьбы...

Осознавший с ранней юности своё призвание, Роман до встречи с Верой испытывал только три настоящие страсти: к науке, к музыке и к собиранию грибов. Когда в его жизни появилась эта кроткая, умеющая быть одновременно незаметной и при этом занимать все мысли мужчины женщина, он был уже готов аскетически посвятить себя избранной науке, оставив любые помышления о прекрасной половине. Но она появилась, и это было чудо! Один лишь взгляд тёплых серых глаз, и сердце у молодого аспиранта зашлось. Однако, хотя и принято считать, что мужчина любит глазами, не тот первый взгляд на суженую сыграл решающую роль... Она умела слушать и слышать! Оказывается, это такая насущная потребность для мужчины! О, как она умела слушать! Начав общаться с нею, Роман впервые в жизни осознал, насколько ему не достаёт этого. Он всегда был малоразговорчив; если уж приспичивало что-нибудь сказать, он предпочитал петь – брал гитару и пел... Только с Верой он научился говорить. Казалось бы, что в том особенного? Все говорят: передавая оплату в общественном транспорте и здороваясь с соседями, общаясь с продавцами в магазине и оппонируя на защите диссертации. Но вся эта «дежурная» речь не имеет отношения к подлинной жизни человеческой души и ума – когда задушевно разговариваешь с близким человеком о самом важном, всё в мире преображается... Всё-таки правы были древние мудрецы, изрекшие «Вначале было Слово»! Правильно сказали. Слово – это и звуки, которыми поют друг дружке души в час свидания, и буквы, которые запечатлеваются на скрижалях, и чувства, переполняющие существо человеческое, и мысли, творящие чудеса...

Роман поёжился – лёгкое дуновение прохлады с Залива напомнило о том, что пора подбросить дровишек в костёр. Ещё ночь коротать здесь под открытым небом, прежде чем можно будет тронуться в путь на рассвете. Случившееся с ним не вмещалось в прокрустово ложе логики, и для приемлемой попытки объяснения произошедшего и происходящего с того рокового дня, когда судьба уготовила ему расставание с Верой, требовалось применить какие-то совсем иные навыки мышления, которых у него, учёного до сих пор не было. С того памятного дня, когда он в последний раз вышел из дому, минуло чуть меньше года, но каждый новый день только усугублял ощущение безвозвратности потери – ему не суждено вернуться ни при каком раскладе. А расклад ещё надлежало проанализировать, дабы понять, как такое вообще могло с ним случиться. Для Веры, как и для почти всех в этом мире, он был без вести пропавшим. Объявись он сразу, как всё случилось, он перечеркнул бы не только свою жизнь, но и, возможно, жизнь любимой женщины, с которой прожил лучшие годы своей жизни. А на это он никогда бы не пошёл. Когда заместитель по режиму выдвинул ультиматум, и стало ясно, что идти против этого безлицего служаки – всё равно, что идти против всей Системы в одиночку, не оставалось ничего иного, кроме как принять сделанное им предложение. За всё свою безупречную службу вплоть до выхода на пенсию не имея ни разу замечания, сразу напороться на причастность к Государственной Измене, а именно так они будут это трактовать, Роман не мог. Тут даже пуля в лоб не поможет – потеря имени и чести страшнее потери жизни. Поэтому он согласился исчезнуть, и этот подлец зам-по-режиму единственный на свете человек, который точно знает, что Роман не умер. Оставшись один, с новыми документами, в роли БОМЖа, Роман, конечно же не питал иллюзий в отношении своего будущего – раскрутить всю цепочку лжи и ловушек, которую вокруг него выстроили, он едва ли сможет. Но он точно знал, что хотя бы имя его останется не запятнанным, и ни Веру никто не тронет, ни дома её не лишат.

Сегодня он провёл день в блужданиях по берегу Финского Залива потому, что не может до завтра появиться в своём новом жилище. После того, как судьба его столь трагически переломилась, он мог бы действительно исчезнуть, раствориться в разноликой массе бродяг, нищих, опустившихся людей, которыми переполнена современная Россия. И может быть, так и случилось бы, если бы он опустил руки, сломался; но не таков он был доктор биологии Роман Игоревич Залужный, старший научный сотрудник секретной лаборатории, приписанной к НИИ Гриппа, но никогда не входившей в его состав. Не прошло и месяца бродяжничества, как точный аналитический расчёт привёл его в полуразвалившуюся дачу на берегу Залива. Перебрав с десяток разных адресов близкой локации, он нашёл то, чего искал – дельцу, в лихие девяностые завладевшему этой непрезентабельной, но очень важной для него недвижимостью, требовался в качестве сторожа именно такой, как Роман, человек – умный, пенсионного возраста, но достаточно крепкий, молчаливый, одинокий, желательно без крова над головой, готовый приглядывать за хибарой за очень малые денежки и не сующий нос в чужие дела. Ну так и ладно: крыша и хлеб насущный теперь есть, а большего пока и не надо, там видно будет... Вот только жаль, что хозяин попросил его на три дня поболтаться где-нибудь, потому что ему нужно провести в домике на берегу какую-то встречу с глазу на глаз. Что ж, и такие моменты были проговорены с самого начала, и возникающее кратковременное неудобство было для Романа приемлемым, ведь лучшего всё равно никто БОМЖу не предложит…

Он глядел на закат и вспоминал...

Всё началось в августе 1991 года, за пять дней до позорного ГКЧП. С утра в кабинет Залужного пожаловал Панкратьев. Полковника госбезопасности Панкратьева за глаза называли Бегемотом – из-за внешнего сходства, прежде всего, но и не в последнюю очередь из-за недвусмысленной ассоциации с булгаковским персонажем из «Мастера и Маргариты». Точно так же, как шкодливый котище из свиты Воланда, Бегемот Панкратьев оставлял после каждого своего появления следы разгрома: в лучшем случае рассыпавшиеся со стола бумаги, но бывало и похлеще; а если учесть специфику лаборатории, имевшей дело с опасными биологическими материалами, то все научные сотрудники и лаборанты трепетали, едва громоздкая фигура полковника появлялась в дверях. К счастью, Бегемот появлялся где-нибудь вне пространства своего кабинета на первом этаже крайне редко, и всякое появление означало, что случилось нечто из ряда вон выходящее, и скоро начнутся неприятности. Панкратьев втиснулся в дверной проём, с ходу зацепив каблуком отошедший на пару миллиметров плинтус, тот жалобно пискнул, переламываясь посередине, и потянул проложенный под ним тонкий проводок телефонного кабеля, из-за чего кабинет остался без телефонной связи, что выяснилось несколько позднее. Роман привстал из-за стола, приветствуя незваного гостя. И это было известным нарушением субординации, ибо по воинскому званию, должности и статусу Панкратьев был тем лицом, приветствовать которого полагалось по стойке «смирно», но Роман не жаловал Бегемота и только делал вид, что выполняет требования этикета. К слову сказать, полковник не настаивал на его выполнении, тем более, что почти весь штат вверенной его попечениям лаборатории состоял из гражданских лиц, на которых требования воинских уставов не распространялись. Однако и он, в ответ, не жаловал «товарищей учёных», не упуская случая чем-нибудь подпортить их «сладкую жизнь». Благо, возможностей у него для этого хватало. Была бы на то команда, он любого из сотрудников мог запросто упечь на нары. Накопать на любого из них нарушений по соблюдению секретности, по соблюдению дисциплины, техники безопасности при обращении с биологическими материалами, по ведению лабораторных и клинических журналов можно легко. В прежние годы, когда он был ещё не в такой должности и всего лишь майором, он безо всякого трепета гонял на ковёр профессоров и академиков, если только возникало малейшее подозрение. Но 1991 год стоял на дворе – от былой чёткости и дисциплины не осталось и следа, во всём чувствовалось смрадное дыхание разложения, и это нервировало полковника, но сделать с этим что-нибудь было выше его сил. Оттого его настроение в последнее время было всегда подавленным.
 – Ну что, интеллигенция! – глухо проворчал он вместо приветствия, обращаясь не столько к Залужному, сколько в неопределённое пространство. Впрочем, кроме Романа в кабинете находилось ещё трое, и возможно, полковник так обратился ко всем сразу, только не глядел ни на кого, – Ещё не всё разбазарили?
 – А мы и не на базаре, – с деланной улыбкой непонимания ответил Роман.
 – Ладно, какая разница! – вяло махнул пухлой рукой Бегемот, и этим движением немедленно отправил на пол задетый им табель-календарь со стены, – Скоро всё это вообще не будет иметь никакого значения, товарищи. Или вам больше нравится «господа»?
 – Меня больше устраивает обращение по имени-отчеству – Роман Игоревич.
 – Молод ещё, – выдохнул Бегемот, – Значит, так! Вам, Залужный, и всей Вашей гоп-шараге даётся два часа. Всю документацию по проекту «Корона», включая выписки из журналов измерений ко мне на стол. Копий не оставлять. Вопросы?
 – Один вопрос. Проект закрывают?
 – Чудак-человек! А ещё доктор наук! Лабораторию расформировывают. Приказ сверху.
 – А мы? А мои лаборанты?
 – Без работы не останетесь. Это уж точно, – отчего-то ухмыльнулся Бегемот и, развернувшись, отчего на пол полетела стопка бумаг со стеллажа, вразвалочку пошёл на выход.

…Приказ вышел накануне «Лебединого озера» по всем каналам. Страна задохнулась в самоубийственном экстазе, но это доктора наук Залужного уже не интересовало. В последний день в институте, в котором прошли самые интересные и самые, пожалуй, счастливые годы его жизни, он, окончательно нарушая всякие писаные и неписаные правила, собрал всех своих немногочисленных подчинённых в своём кабинете, выставив на стол водку и огурцы, точно какой-нибудь пролетарий из предместья, а не представитель научной элиты страны. Прощальный обед выглядел поминками. Пили, не чокаясь, тостов не произносили; на душе у всех кошки скреблись. Когда последние капли легли в гранёные стаканчики, распускающий своих подчинённых руководитель произнёс единственный спич:
 – Мы все служили своей стране. Мы все верили в то, что наши разработки помогут уберечь сотни, а может быть, и тысячи жизней. Мы считали себя бойцами на передовой линии фронта бесконечной войны за здоровье человечества. И эта война велась против нас безо всяких правил. Когда в опасном строю сплотились слепые силы неразумного зла, простейшие шестерёнки живой и полуживой природы, что всегда пожирали живое, с теми наделёнными интеллектом существами, которые по недоразумению считаются людьми. Против нас разрабатывалось самое страшное оружие. Страшней ядерного и термоядерного. Но наша лаборатория, наш НИИ в ряду других таких же никому, кроме узкого круга лиц не известных, всегда стояли на страже – на каждое новое оружие мы ковали свой щит. И нам не стыдно смотреть людям в глаза. Но нас предали. Нас продали. Тем самым нашим врагам, которые теперь не остановятся ни перед чем. Я не знаю, сколько ещё отмеряно каждому из нас. Но мой вам совет, друзья мои, товарищи, похороните глубоко в своей памяти всё, чем вы занимались все эти годы, если получится, исчезните надолго из поля зрения. В деревню, в глушь, в БОМЖи. Я не знаю, куда. Потому что не исключено, что вскоре после расформирования нас начнут поодиночке отлавливать. Кого-то перевербуют. Кого-то ликвидируют. С сегодняшнего момента мы больше не солдаты своей страны. Да и страны-то, похоже, скоро у нас не будет. Всё…
И выпил залпом. Стоя.
 – Он рехнулся? Что он несёт? – тихо проворчал один из младших научных сотрудников Вася Репейников, оглядываясь по сторонам. Но выпил…
Пройдёт всего два месяца, и Васю Репейникова насмерть собьёт грузовик, якобы не вписавшийся в поворот. Но лишь через десятилетие Роман узнает об этом. Никого из своих подчинённых он больше не увидит никогда. Ни случайно, ни нарочно. Впрочем, уже в тот день 22 августа Залужный принял для себя решение прервать все контакты. Он догадывался, что любой контакт может стать смертельно опасным. Ах, как это было тяжело! Ведь тесный коллектив одержимых наукой единомышленников – это не «гоп-шарага», как обозвал её Бегемот, а островок настоящей дружбы. А её, эту самую дружбу теперь надлежало перерубить. Тяжесть принятого решения давила пуще пудовой гири на плечах, и чтобы хоть отчасти заглушить боль, Роман неделю пил беспробудно. Жена только вздыхала, но ни слова укора не сорвалось с её уст, ни единого осуждающего взгляда, но только сочувственные вздохи и тепло присутствия...

А вскоре они пребрались на дачу, доставшуюся от родителей. Залужный твёрдо держал данное себе слово не искать никаких контактов с прежним миром. Добротный дом в деревне отныне станет их с Верой последним приютом на свете, и отсюда его никто не выкурит.

Соседями были весьма разномастные люди: красавец художник из авангардистов, чья шевелюра не вмещалась ни в какую шляпу, отчего даже зимой он ходил с непокрытой головой, пара отставников военных, оттрубивших свой век в войсках и оттого напрочь потерявших способность воспринимать волю и прятавшихся ото всех за своими заборами, и несколько семей местного деревенского населения, и в колхозные-то времена не барствовашие, а нынче-то и вовсе перебивавшиеся с хлеба на воду и поэтому не имевшие интереса ни к чему, кроме поисков средств к существованию. Знали бы они, что спустя всего пару лет их нынешнее житьё-бытьё покажется катанием сыра в масле.

Перезимовав первую зиму, Роман сделал ряд практических выводов. Печка печкой, но утепления стен никто не отменит. Он отметил все слабые в отношении теплоизоляции места и с ранней весны принялся за ремонт. Так за ремонтом прошли вся весна, лето и осень. Памятуя о зимних сугробах прошлого года, он поднял крыльцо, сделал заново отсыпку дорожки к воротам, а также приобрёл маленькое чудо уборочной техники – приспособление вроде мощного пылесоса, которое разметало снег на пару метров влево от себя. Зимой 1992-1993 годов это чудо очень помогло, потому что снега было ещё больше, и лопатой бы не управился. За истекший год дачного отшельничества Роман и Вера настолько привыкли к размеренной и уединенной жизни в деревянном доме, что о возвращении в город и думать перестали. А в городе творилось невесть что. Безработными в одночасье стали все подруги жены. Про своих сослуживцев Роман вообще ничего сказать не мог. Но по рассказам соседа художника, регулярно выезжавшего в город по делам, знал, что все заняты торговлей: длинные ряды стихийных барахолок выстроились на всех свободных пространствах, и люди с утра до ночи занимались только тем, что продавали что-то, либо покупали. Театры и кинозалы опустели. Концертные залы домов и дворцов культуры позакрывались, и на их месте возникли непонятные конторы, которые, похоже, занимались всё тою же торговлей Офицеры-отставники если и отзывались о городских новостях, то только со злобными матерными присказками, а чаще воздерживались от этой темы, так что волосатый художник был единственным поставщиком новостей из города. Надо сказать, весьма специфическим поставщиком. Всё, что вызывало в Романе и его жене неприязнь, раздражение и отвращение, вызывало у того восторг. С упоением описывал он открытие новых банков, арт-салонов, ночных клубов со стриптизёршами и казино. Смаковал и криминальные новости, будто это спортивные сводки. Общались они нечасто, но, следуя старому правилу «не избегать соседей и поддерживать с ними контакт», Залужный никогда не уходил от разговоров, хоть и не слишком поддерживал их

Вера пристрастилась к изготовлению всяких сувениров. Поначалу это было чистой воды хобби, приятное времяпрепровождение за рукоделием, но довольно скоро оно стало и дополнительным источником дохода. В стране всеобщей торговли быстро нашёлся спрос и на её безделушки…

Они прожили душа в душу пятнадцать лет. Поссорились один раз. Причиной было нежелание Залужного обзаводиться детьми. Как почти всякая женщина, Вера, конечно же, хотела детей. Но зная то, что знал он, Доктор биологических наук Залужный не мог себе позволить стать отцом маленького человека, которому не сможет оставить в наследство ничего, кроме возможных наследственных генетических заболеваний и постоянной угрозы расплачиваться всей жизнью за невольные грехи отца…

…Солнце погрузилось в залив наполовину, окрасив место своего погружения кровавым заревом. Костёр разгорелся и давал достаточно тепла, чтобы чувствовать себя в этот августовские вечер вполне комфортно. Ещё две-три закладки, и жарких углей хватит до утра: можно будет несколько часов подремать. За год без малого жизни в качестве бродяги Роман приучился к полуночному образу существования: днём, когда тепло, всегда есть возможность немного отдохнуть, а ночью надо бодрствовать. В первые два месяца скитаний ему пришлось нелегко – приходилось доказывать своё право на жизнь в столкновениях с себе подобными, у которых, оказывается, давно уже поделены все тёплые места даже далеко за пределами города. Но найдя место сторожа лачуги на берегу, он, можно сказать, вытянул счастливый билет; дело шло к зиме, и ещё неизвестно, какой она будет, а её надо бы пережить, а тут – и крыша над головой, и кое-какие средства, а то, что изредка по воле хозяина надо освобождать жилище на несколько дней, конечно, неприятно, но всё-таки терпимо. За всё время, что Залужный прожил на берегу Залива, нынче всего второй раз хозяин воспользовался этим своим неприятным правом; обычно его приезд никак не обременял Романа – он просто перебирался из домика в утлую, но тёплую пристройку, в которой хозяин хранил рыболовные снасти, лодку и редко используемые вещи. Не страдая излишним любопытством, Роман тем не менее выяснил, причём совершенно случайно, ненароком подсмотрев, как хозяин однажды наводил порядок в пристройке перед тем, как отправиться на рыбалку, что среди вещей, упакованных в здоровенные сундуки, есть несколько стволов оружия, приборы ночного видения и ещё куча различной оптики. Что ж, думал он, у «новых русских» свои забавы – может, он охотник. Хозяин не заметил цепкого взгляда своего сторожа, а Залужный никак не выдал своего знания, и взаимоотношения между ними с того момента никак не изменились. В конце концов, какое БОМЖу дело до того, какую рухлядь держит в доме его благодетель… Но для себя Роман сделал ещё один вывод: человек, пустивший его в свою хибару, может быть не только удачей для него, но и большой опасностью – надо будет ещё подумать, как выстраивать отношения дальше и не поискать ли на будущий год местечка попроще…

…В конце января 99-го года Роман впервые столкнулся с одним таким человеком. Когда местный участковый вторгся в его ставшую размеренной жизнь с недвусмысленным «приветом из прошлого», с которым Залужный, как он надеялся, полностью распрощался, именно такой же тип из «новых русских» расписывал ему детали предстоящей «командировки», настолько не стесняясь присутствия милицейского чина, что стало ясно – тот уже в курсе, кто таков Залужный и как за ним надо присматривать. Много раз потом прокручивая в голове всю эту поначалу казавшуюся немыслимой сцену инструктажа, Роман придёт к выводу, что его наивная вера в то, что раз он свалил из города и прервал все прежние контакты, то и от него навсегда отстали, есть вера безосновательная – ему дали передышку, а теперь снова берут в оборот. Отсюда, как понял бывший научный работник, и вальяжность участкового, порой граничащая с хамством, и абсолютная уверенность в том, что каждое получаемое задание Залужный выполнит, даже не пытаясь отказаться. Другое дело, что в прежние годы у всей строго секретной работы Залужного и его подчинённых, коллег и начальства над ними был один вполне понятный заказчик и поручитель – Великая Советская Держава. Теперь же и приблизительный контур возможного заказчика угадывался с трудом, и сама специфика работы – наездом, урывками, в качестве гастролирующего консультанта – выглядела совсем не по-государственному. А уж то, как оплачивались эти частные заказы, могло означать какую угодно мерзость вплоть до частных военных компаний иностранного государства. Впрочем, иностранцами в одночасье оказались даже те, с кем ещё недавно в одних структурах сталкивались: этот тип из «новых русских» явно был не столько русским, сколько малороссийским – хоть он и не представился по фамилии, назвавшись Иваном Артёмовичем, но и выговор у него был полтавский, и несколько раз он обратился к Роману по фамилии, как-то особо любовно смакуя её украинское происхождение, произнося нараспев «Залу-у-ужный». В общем, с первой же встречи Роман понял, что от него просто так не отстанут, и периодически придётся ездить на эти вызовы – лишь бы Веруню в оборот не взяли. Он дал согласие, поставив чёткое условие;
 – Моя жена не в курсе деталей моей работы. И должна оставаться не в курсе.
 – Странные отношения, – буркнул участковый, а Иван Артёмович одобрительно кивнул:
 – Нас это вполне устраивает, Залу-у-ужный…

В НИИ, где Роман Игоревич много лет вёл научную работу, существовала жёсткая субординация, ясная иерархия, и каждый занимающий ту или иную ступень иерархической лестницы, и внешне и внутренне в полной мере ей соответствовал. Единственный кадр, не вполне вписывавшийся в стройный ряд, был Бегемот, однако само существование такого исключения в целом парадоксально подтвекрждало общее правило, согласно которому каждый находится на своём месте соответственно уровню компетенции, знаний, заслуг и меры ответственности. Так, переводя на чёткие язык военной иерархии, место старшего научного сотрудника и руководителя Лаборатории Резистентности Антител Романа Игоревича Залужного соответствовало воинскому званию подполковника и должности заместителя командира батальона. Бегемот в звании полковника был фигурой особенной – в его задачи входило висеть дамокловым мечом надо всеми, напоминая самим фактом своего незримого присутствия, что все они носители служебной и государственной тайны, и в случае чего могут поплатиться за её разглашение. Собственно, от этого неуклюжего существа более ничего не требовалось. И когда лабораторию расформировывали, именно ему на руки сдавали все документы, именно он ходил опечатывать все склады с образцами биологических культур, многие из которых, хранясь в герметичных колбах за семью печатями, могли стоить жизни целого мегаполиса. Отлаженный механизм работы в закрытом НИИ был понятен. Теперь же всё в мире перемешалось, и такие, как Бегемот, могли оказаться научными руководителями какого-нибудь направления, ничегошеньки не понимая в науке, а такие, как Иван Артёмович, стоять над ними непосредственными начальниками. Мир рехнулся. Людей такого типа нельзя на пушечный выстрел подпускать к руководству чем-либо. Но ведь руководят же! И как! Рыжий жулик, некогда приторговывавший тюльпанами из оранжереи, возглавляет энергетическое ведомство. А средней руки контрразведчик возглавил целую страну. Ещё лет двадцать назад такое не приснилось бы и в ужасном сне. Теперь же это стало обыденной реальностью, как обнажённая натура на всех каналах ТВ. Понятное дело, что результаты многолетних исследований расформированной лаборатории и разогнанного НИИ никуда не исчезли, просто ими распоряжаются теперь совсем другие люди, не Держава. И эти люди расставляют управлять процессами не очень умных, зато наглых и энергичных людей, которые способны своей наглостью и энергией продавить в их интересах любое сопротивление… Думал ли Залужный сопротивляться?..

Двадцать «командировок» за двенадцать лет. Много это или мало? Одни длились день, другие затягивались на неделю. У каждой был свой специфический душок. В одних Залужный получал доступ к части тех материалов, к созданию которых имел непосредственное отношение, и на краткий миг даже возникала иллюзия возобновления полноценной научной работы. В других он имел дело только с бумагами, вычитывал и правил тексты, сверял цифры, выносил вердикты. А одной из поездок довелось ему побывать аж в далёком Мелитополе, в котором, оказывается, по-прежнему функционировала очень сходная по профилю с его бывшей действующая лаборатория, а руководил ею долговязый и сухопарый субъект неопределённого возраста и гражданства по фамилии Шмитцельбаум, с которым состоялся странный диалог:
 – Залужный, у Вас ведь нету детей?
 – А у Вас? – вопросом на вопрос ответил Роман, которого поднятая тема покоробила
 – Меня не интересуют ни женщины, ни дети. Таких, как мы, относят к высшему слою человеческого сообщества.
 – А если по-русски, то Вы гомосексуалист? – хмыкнул Залужный, пристально рассматривая собеседника. Его это нимало не смутило, и он промолвил:
 – Не переживайте. Вы как сексуальный партнёр меня не интересуете.
 – Тогда к чему Ваш вопрос? – без улыбки спросил Роман, хотя его так и распирало желание рассмеяться.
 – Мы с Вами учёные. Вы помогаете мне разбираться в некоторых проблемах. Возможно, я смогу помочь Вам.
 – Откровенно говоря, мне не вполне понятно, о каких проблемах речь.
 – Видите ли, Залужный, если для меня с моей ориентацией отсутствие детей не составляет никакой проблемы, то для Вас, в особенности для Вашей жены это может быть таковой.
Роман нервно закашлялся. Потом прошёлся взад и вперёд, после чего спросил:
 – И что Вы мне хотите предложить?
 – Медицинский эксперимент! – воскликнул Шмитцельбаум и, резко поднявшись со своего места, заговорил с жаром, активно жестикулируя и подходя всё ближе к собеседнику, – Поймите, проблемы резистентности, которыми Вы занимались, это в значительной степени будущее микробиологии. Невосприимчивость некоторых организмов к вирусным атакам в периоды больших эпидемий до сих пор относили к отклонениям, чуть ли не к уродствам, а за выявлением факторов, формирующих это уродство, будущее. Вы не просто так занимались этой проблематикой. Вы сами относитесь к числу резистентных существ, и Вам необходимо дать наследство с таким же устойчивым партнёром. Я не имею чести знать Вашу жену, но, если она по некоторым параметрам не подойдёт, Вам надо соглашаться на спаривание с другой подходящей кандидатурой. Возможна процедура ЭКО, но она может повредить чистоте эксперимента. Вы меня понимаете?
 – Откровенно говоря, нет, – чувствуя, что теряет самообладание, отвечал доктор биологических наук сумасшедшему учёному с чудовищной фамилией, предлагавшему ему принять участие в кощунственном эксперименте, попахивающем евгеникой.
 – Не понимает он, – раздражённо выкрикнул Шмитцельбаум и прибавил решительно, – Всё Вы прекрасно понимаете…

Как такое могло случиться, Роман не мог себе объяснить и годы спустя. Но он согласился принять участие в безумном эксперименте. Точно сухопарый педераст затуманил его разум. Не прошло и суток после странного разговора, как Шмитцельбаум представил друг другу доктора Романа Игоревича Залужного и референта внешнеэкономического отдела Мелитопольского филиала института экспериментальной биологии Оксану Тимофеевну Брусковец. Стремительно закручивавшаяся интрига имела целью только одно продолжение – собственно Продолжение Рода. Но противоестественное, долженствующее стать не результатом взаимной любви, а следствием научного расчёта…

…Стемнело. Смена времени суток отозвалась языками прохладного бриза, лижущего ноги и плечи. Но костёр не давал этом бризу завладеть маленьким пространством, в котором примостился человек. Только бы не дождик ночью! Тягучий и долгий питерский дождик мог затопить все усилия Романа по созданию минимального уюта на предстоящую ночь. Небо было ясным, но август на берегу Финского залива переменчив. Как же уютно было бы сейчас рядом с Верой сидеть у печки в родительском доме! Роман резко встряхнулся, отгоняя от себя мысль о любимой женщине. От такой мысли можно расслабиться, потерять бдительность, и тогда беда. Нельзя! Он поправил догоравшее в костре поленце, выпустив в чернеющее небо сноп оранжевых искр, и переключи свои мысли в другое русло. Интересно, что за встречи проводит хозяин в своей хибаре…

 – Я не понимаю, что делаю! – восклицал Роман. Оксана равнодушно взирала на него. Совершённое ими не вызывало особенных чувств, словно не она с позавчерашнего дня начала вынашивать новую жизнь. Словно не она согласилась на эксперимент, попирающий все традиционные представления о морали. Гораздо больше нравственной стороны дела её волновали научные вопросы. И даже не своё участие, а отдалённый результат, который виделся ей никак не меньше, чем всемирно-историческим. Она спокойно вставила реплику:
 – Что ты так распереживался!  Я понимаю, если бы я, но ты...
 – Ладно. Допустим, это вопрос чисто научный. Но ведь это жизнь… Эх! Как ты не понимаешь?
 – Ну, жизнь. Одной больше, одной меньше. Но если результат окажется тем, на который рассчитывает профессор, это же Нобелевка, как минимум…
 – Я вообще не понял, как ему удалось меня уболтать. Меня!!! Какой-то Шмитцельбаум сумел совратить самого Залужного … Дурдом какой-то!
 – Роман, – улыбнулась Оксана, – ты считаешь, что жене изменил?
 – А ты так не считаешь! – огрызнулся он не то вопросительно, нее то утвердительно. И после недолгой паузы прибавил: – У меня нет детей… Это было осознанное решение… Я слишком хорошо понял, как устроен мир. А теперь, понимаешь ли, заделал зародыша в целях науки. А я не хочу. Не хочу я бросать свою душу к подножию науки!..
 – Не хочет он… А несколько дней назад хотел? Или тогда, скажешь, не понимал, какое дело тебе предлагают. А не кажется ли тебе, что ты просто струсил?
 – Не кажется.
 – Скажи ещё, что тебе не понравилось… со мной работать, – насмешливым тоном примолвила Брусковец и фыркнула, как кошка, – Ладно, герой-любовник, если через несколько лет буду получать Нобелевскую премию по медицине, о тебе умолчу…

Оксана Брусковец больше не появлялась в его жизни. Когда Залужный вернулся домой, на свою любимую дачу, он на несколько дней погрузился в плотницкие работы, заставляя себя физическим трудом выжечь из памяти всякое ощущение присутствия в его жизни какой бы то ни было ещё женщины кроме Веры. По её глазам, по её тону, по её поведению, жестам он никак не мог понять, почувствовала она, что за беда приключилась с ним, а иначе, как бедой он не мог назвать сам себе случившееся грехопадение, или не догадывается. За эти дни они перемолвились друг с другом всего несколькими словами. Впрочем, утешал сам себя Роман, Вера вполне привыкла к его немногословию и замкнутости, и вряд ли именно по этой причине заподозрила что-нибудь, хотя, как он вполне отчётливо понимал, женщины видят и чувствуют те вещи, мимо которых мужчины пройдут с лёгкостью, и – как знать! – не будет ли с этого его возвращение родной дом для него чем-то вроде тюремной камеры, надзирателем за которой будет жена...

…Роман пошевелил алые уголья в ещё жарком, но уже прогоревшем костре и почувствовал, что предательский холодок всё же касается спины. Ночь будет холодной и, возможно сырой. Наверняка под утро на прибрежную полосу опустится тяжёлый туман. Хорошо, что в самой сердцевине костра Роман уложил обрубок большого смолёного бревна – оно будет давать тепло ещё часов шесть. Август есть август. Даже самый мягкий и приветливый, он подкрадывается со своими холодными объятиями по ночам. Пока они с Верой жили семьёй в родительском доме, дрова и печь были его полной вотчиной. За годы работы, как он сам себя изредка называл, «семейным истопником», или, как иногда шутя его называла Вера, «хранителем огня», он изучил все секреты эффективной топки. Это оказалось не менее тонкой наукой, чем его проклятая микробиология, и сейчас, готовясь провести холодную ночь у костра, он мысленно хвалил себя за то, что был прилежным учеником, постигая её премудрость, а также за то, что частью науки успел поделиться с Верой – словно чувствовал, что когда-то ей предстоит использовать её без него. Хранить огонь было делом важным, но и приятным. Каждый разведённый огонь не походил один на другой, у каждого был свой норов, свои особенности, но все они вместе напоминали о чём-то давным-давно забытом, родом то ли из детства, то ли из глубин генетической памяти, хранившей в своих потаённых кладовых родовые обычаи древнейших предков. Да, одно дело печка, другое костёр, но природа огня, объединяющая эти два священных для всякого северного человека источника жизни, была едина, хоть и многообразна. Волны тепла не только согревали тело, но и проникали в самую душу, делая жизнь в постоянном общении с духами тепла, света и радости наполненной высшими смыслами. С мыслью о том, что сегодня ночью он точно не замёрзнет, роман погрузился в чуткий сон, готовый прерваться в любой момент, если что-нибудь станет угрожать – привычка бродяги, возникшая у него буквально за месяц скитаний. Ему приснился старик финн, сложивший печку в родительском доме, которого въяви Роман едва помнил. Финн курил длинную трубку и вполголоса напевал какую-то одновременно простую и диковинную мелодию. Словно вызванная из небытия этой мелодией в облаке табачного дыма возникла мама. Она слегка светилась сизым светом и улыбалась, глядя на спящего сына. Роман чувствовал себя одновременно маленьким мальчиком, которому отчаянно хочется спрятать лицо на груди у мамы, и дряхлым старцем, дожившим в свои дремучие годы до того, что он способен видеть призраков. Он во сне точно знал, что мамы давно нет, да и финна нет в живых ещё более лет, но он их видел, чувствовал их присутствие, и от этого ему во сне становилось всё тревожнее. Бодрствующей частью своего мозга учёный Залужный попытался определить, не означает ли этот тревожный и одновременно манящий сон того, что костёр погас, побережье погрузилось в холодный липкий туман, и он попросту медленно замерзает. Но остальная часть мозга, прикованная дивным сновидением к себе, не давала команды на пробуждение. И с чего бы тогда пробуждаться! Мама грустно так улыбалась, глядя на него, покачивала головой и молчала … Роман проснулся со вскриком. Светало, залив был плотно залит молоком тумана, но еле тлеющий костёр ещё давал достаточно тепла, чтобы прикорнувший возле него человек не замёрз; однако холодно было очень – зуб на зуб не попадал… Нужно было срочно начать двигаться, и желательно очень активно.

Похороны матери Роман помнил от первой до последней секунды. Столько раз прокручивал он это докучное воспоминание в своей голове, точно смакуя собственную тоску. И в доме, в котором мама провела последние годы своей жизни, он не смел появиться. Но когда, приняв волевое решение круто переменить жизнь, он переехал с женой в этот дом, воспоминания о похоронах перестали посещать его. Будто мама уже и не умерла, а где-то временно отсутствует, и вот-вот воротится. Чтобы прогнать и это ощущение, с первого дня в доме Роман начал многое в нём переделывать и перестраивать. Небольшой перепланировке подвергся первый этаж, более решительной – второй. Но печь он трогать не решился. Это чудо как будто вмещало в себя образ печника финна. Пару раз Роману всерьёз казалось, что финн реально присутствует где-то рядом. Веру этими ощущениями он не тревожил, полагая, что мужчина должен сам справляться со своими переживаниями – на то и мужчина. А ещё чертовски не любил он всякой мистики. Наука, которой он посвятил свою жизнь, была куда фантастичнее любой мистики, какую могли бы сочинить в бреду горячие головы. Сталкиваясь по роду научных занятий с необъяснимыми вещами вроде сбывающихся прорицаний на фоне аутоиммунных поражений мозга, проявлений телегонии через поколение или синхронных мутаций в не сообщающихся между собой разделённых километрами колониях культуры бактерий, Роман навсегда утратил интерес к досужей фантастике. Вопросы же взаимодействия религиозно-мистического и рационально-научного начал мышления для него не существовали – всё это было одно единое нечто, которое дерзнувший познать непознаваемое человек попробовал осмыслить и столкнулся с тем, что, как сказано было ещё много веков назад, чем больше он узнаёт, тем больше понимает, что ничего не знает…

Воздух над заливом сделался похожим на матовое стекло. Такое однажды уже было в конце августа 2006 года. Так же, как нынче, ранним утром, с рассветом на водную гладь упали подобные ледяным глыбам или кускам строительного пенопласта комья плотного тумана, начав медленно растекаться в ровный слой, укрывающий поверхность воды. Это казалось немыслимым – какою-то сверхъестественною театральной бутафорией из спектакля о приключениях инопланетян. Тогда это природное чудо продлилось полчаса, не более. Едва солнечный диск оторвался от невидимого в густом тумане горизонта, фантастические угловаты блоки стали словно плавиться, делаться сначала вязкими, точно патока, теряя формы, потом менять цвет с ярко белого на серый – под цвет воды Финского залива, постепенно растворяясь в ней. Через каких-то сорок минут от кускового тумана не осталось ничего. Сейчас похожие куски сгустившейся холодной воды были плохо различимы сквозь матовую завесу менее плотного, но более влажного тумана, воздух был неравномерно наполнен холодным паром и совершенно неподвижен. Прошло уже много больше времени, а картина не менялась, даже светлее не стало. Будто солнышко передумало восходить над землёй, предоставив стихии воды управлять всем миром по своему усмотрению
 – Мужчина, – прорезал ватную тишину туманного утра незнакомый женский голос. Кого ещё занесло на берег залива в такой час? Роман повернул голову в сторону голоса, ощутив тупую боль – шея во сне явно затекла, но в сизой пелене не увидел даже силуэта; зато услышал: – Да, я к Вам обращаюсь, не вертите головой. Всё равно не увидите меня, пока я не решу показаться, – в тоне незнакомки сквозила явная насмешка.
 – И кто Вам сказал, что я жажду кого-то разглядеть? Кто Вы?
В туманной мгле произошло некоторое движение. Возле того места, где вечером был виден ствол старой липы, а сейчас висела непроглядная туманная марь, влажный воздух несколько сгустился, и в нём стали еле различимы очертания человеческой фигуры. 
 – Считайте меня незнакомкой. Как у Блока, – фигура двинулась в его сторону, окончательно материализуясь и приобретая очертания невысокой девушки с распущенными волосами, одетой в тёплый джинсовый костюм, в вязаной шерстяной шапочке и с длинным шарфом, обмотанным вокруг шеи, – Вы разрешите погреться возле Вашего костра?
 – Ну, если это пепелище Вы называете костром…
 – Отчего же, вполне ещё костёр, – проговорила девушка, присаживаясь на поваленное бревно, на котором, свернувшись в не самой удобной позе, Роман провёл предыдущую ночь. Он отметил, что она очень молода, привлекательна, но отмечена какой-то неизгладимой печатью странности. Роман невольно поёжился, вспомнив Веру, и пробормотал:
 – Видать, Вы совсем продрогли, если готовы с утра пораньше греться возле остывших угольков с незнакомым мужчиной. А вдруг я уголовник? Маньяк?
 – Вы не маньяк и не уголовник, – равнодушно зевнула девушка и протянула руки к угасшему костру, всё ещё источавшему достаточно тепла, чтобы погреть озябшие руки. Она посидела так с минуту молча, вероятно, дожидаясь каких-то его слов, но так и не дождавшись, вдруг усмехнулась и, повернув к нему своё странно знакомое лицо, примолвила: – Это судьба.
 – Что именно? – в тоне Романа сквозило плохо скрываемое недовольство. Но девушку точно и не волновало, как относится к её появлению странный бродяга, к которому она зачем-то подошла. Она повертела ладошками над угасшим костром и сказала просто:
 – Вы мне понравились. Сегодня я должна была либо умереть, либо встретить судьбу. Всю ночь я бродила в полном одиночестве по берегу, видела, как одна за другой гаснут звёзды – это их застилало туманом, потом видела вот это утреннее чудо – куски белой воды на поверхности серой воды. Какая-то фантастика!
 – Да уж, – пробурчал Роман, еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить незнакомке, чтобы она проваливала куда подальше. Но та, не обращая никакого внимания на его плохо скрываемое растущее раздражение, продолжала:
 – …и вдруг увидела Вас… Нет, увидеть в этом тумане я ничего не могла. Это называется иначе: я Вас почувствовала. Еле уловимая струйка тепла, слабый аромат дымка от костра, смешанный с Вашим неповторимым запахом, привели меня сюда.
 – Кто Вам сказал, что я с радостью приму Ваше общество? Я вообще-то одиночка.
 – Я тоже, – живо отозвалась незнакомка и, как показалось Роману, улыбнулась. Впрочем, в туманном полусвете разобрать выражение лица было проблематично, да он и не приглядывался особо – его начинал тяготить этот нежданный контакт, не для того он пустился в бега, порвав все связи с миром, сделавшись бродягой, даже оставив любимую женщину, чтобы подпускать к себе молоденькую дурёху, от которой неизвестно чего ждать.
 – Но мне это не интересно, – проворчал он, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на откровенное хамство. Девушка не смутилась и продолжала:
 – Но я действительно должна была сегодня умереть. Я так решила. Ещё вчера мне ничего не хотелось, я порвала с прежней жизнью, меня никто не будет искать, разве только тело в воде поищут некоторое время… но потом… потом, как это обычно и бывает, запишут в пропавшие без вести. Вы же знаете, сейчас много таких, никто их не ищут – ну, был человек, и нету – что с того! Я ушла из дому навсегда и решила покончить со всем этим… ну, Вы понимаете…
 – Нет, не понимаю! – отрезал Роман жёстко, но его рык не остановил исповедь – незнакомка продолжала со всё большим воодушевлением:
 – И я загадала… Просто я должна было всё додумать прежде чем… Я решила, что покончу с собой утром, с восходом солнца. А оно не взошло Нет, Вы понимаете? Солнце сегодня не взошло!
 – Не понимаю, – почти застонал Роман, которому с каждым словом незнакомки становилось всё невыносимее слушать её голос, а она невозмутимо продолжала:
 – Да как же! Разве Вы не видите, что творится? Такого никогда не бывало…
 – Бывало уже, – перебил надоедливую исповедницу Залужный, но это не могло её остановить. Она продолжала со всё большим воодушевлением:
 – А я говорю, не бывало! Такого, чтобы и солнце не встало, и незнакомый мужчина на берегу… Я так загадала: если встречу Вас до того, как… Ну, в общем, до того, как мысли в моей голове закончатся и мне останется только войти в холодную воду навсегда…
 – Послушайте, сумасшедшая! – вскрикнул Роман, – Похоже, мысли в Вашей голове никогда не закончатся, – на эти слова девушка отозвалась заливистым смехом, который в облепившей собеседников ватной туманной сырости прозвучал не так радостно, как издевательски. Роман вскинул на незваную гостью полные раздражения взгляд и продолжил, – Кроме того, любезная, утопиться в этом месте Финского залива в такую погоду Вам бы, ну, никак не удалось.
 – Это почему же! – воскликнула девушка и внезапно прильнула к Роману, обхватив его шею дрожащими от холода руками, на что Роман сначала попытался машинально отстраниться, а потом замер, уловив исходящий от неё тонкий аромат, опять показавшийся ему смутно знакомым. Она по-своему истолковала его движение и продолжила, не размыкая рук: – Вы не понимаете! Такие встречи не бывают случайными. Я же не спрашивая Вас, кто Вы, что делаете здесь один в такое время. Если на пустынном берегу в самое неприветливое время года и суток встречаются два человека, стоящие на краю бездны, значит это судьба.
 – Да послушайте, Вы! – закричал Залужный, но крик его увяз в тумане, не пролетев и десятка метров, – Кто Вам сказал, что я на краю бездны??? Вы – ещё может быть, но я-то вовсе нет! Я обычный бродяга, каких полным-полно в нашей обездоленной стране. Когда-то я был успешный научный работник, у меня была жена, дом, любимая работа. Теперь я никто, но я не пропащий и ни на каком краю бездны не стою. Я ещё выкарабкаюсь…
Роман осёкся. Вот, не хотел он ничего о себе говорить. И кому?! Первой встречной дурочке в джинсовом костюмчике, возомнившей невесть что о себе! Стоило городить весь этот огород с исчезновением, вычёркиваться из общества, рвать все связи, подготавливая себе возможный путь к новой жизни – с новым именем, новой биографией-легендой, желательно с новыми документами, чтобы вот так нелепо обозначить незнакомой девушке своё всё ещё присутствие в мире, который он твёрдо решил навсегда отринуть! Но разве не такое же решение приняла она? Когда ушла из дома, когда приняла решение покончить счёты с жизнью таким тяжёлым способом, как утопление в холодном заливе… Тьфу, ты пропасть! Ему-то какое дело до этой бесноватой?!  Ну, не собирается же он приближать её к себе, делать из неё свою спутницу в скитаниях, которым ещё неизвестно сколько времени предстоит быть! Его ни в каком случае не устраивали постоянные спутники, а тем более, спутницы, да ещё такие молодые! Девушка прижалась к нему, слабо подрагивая всем телом не то от холода, не то от нервного возбуждения, а может, и от того, и от другого, и молчала. Словно давала ему додумать свою мысль так же, как дала себе целую ночь для додумывания своих прежде. Чем ступить в смертные воды. В этой паузе, прервавшей сбивчивый диалог, было что-то странное. Как ни гнал Роман от себя эту мысль, но она с необъяснимой настойчивостью стучалась в его голову вновь и вновь: незнакомка каким-то образом ему знакома, что-то неведомое связывает его с нею, и её появление на пустынном берегу холодного Финского залива – никакая не случайность, из тех, что ткут прихотливый узор предопределённости, а суровая и жёсткая закономерность.
 – Кто же ты такая? Как тебя зовут? Откуда ты свалилась на мою голову? – выдохнул Залужный, мягко отстраняя от себя девушку, с тем чтобы разглядеть её черты повнимательнее.
 – Кто я? – повторила она в задумчивости и примолвила, – Если это имеет значение, то я Оксана.
 – Оксана??! – заорал Роман и застыл в оцепенении.
 – Какой Вы странный, – протянула девушка и добавила: – Я не спрашивала, как зовут Вас. Но если Вы захотите представиться, не буду так волноваться. Даже если я угадаю Ваше имя… Ведь такое тоже может случиться. А мы с Вами столько пережили за эту ночь! А давайте попробуем! Хотите, я буду звать Вас Рома?
 – О, Боже! – простонал Залужный и закрыл глаза…

…Обо всякой войне заранее известно тем, кому положено знать. Роман побывал на трёх. Для большей части населения все три были неожиданностью, большим или меньшим неудобством, для некоторых – большим горем, но так или иначе мало понятным стихийным бедствием, по чьему-то злому умыслу охватившему вовлечённые в них народы. Первая из трёх – афганская для начинающего свой научный путь микробиолога, подписавшего кучу документов о неразглашении тайны, стала событием переломным в жизни. Он прибыл в Кабул за месяц до её начала, уже осведомлённый о том, что она неизбежна. В его задачу входил сбор специфических данных о возможностях и рисках применения бактериологического оружия теми силами в этой грядущей войне, которые реально располагали соответствующими возможностями – США, СССР, Израиль и Пакистан. За полгода до роковой командировки Залужный тщательно изучал литературу и документацию по разработкам, проводимых перечисленными странами, ещё не ведая, зачем получил такое странное задание. Но, привыкший не задавать лишних вопросов тем, кто не любит на них отвечать, Роман уже через полмесяца изучения материалов, понял, куда и откуда ветер дует, и начал готовиться к войне. В первую очередь, уделять повышенное внимание собственной физической подготовке, включая элементарные навыки боевых искусств. Именно тогда он увлёкся занятиями каратэ, которые, к счастью для него, в боевых условиях ему не пригодились. Могучая держава, конечно, могла и умела жертвовать своими мелкими винтиками во имя достижения больших политических целей, но не была в 1979 году ещё столь дурна, чтобы разбрасываться мозгами. Накануне отправки «за речку», как называли командировки в Афганистан в Особом отделе, Залужный прошёл подробный инструктаж, на котором ему строго-настрого было предписано избегать любых конфликтных ситуаций и рисков. Он поступал в распоряжение капитана Глыбы, которому надлежало обеспечивать молодому учёному полную безопасность, и, как выяснилось уже на месте, капитан КГБ с выразительной фамилией, нимало не соотносящейся с его тщедушным с виду обликом, блестяще справлялся с подобными задачами. За месяц в Кабуле Залужный в сопровождении четырёх бойцов из Аппарата Советника при посольстве, переодетых в гражданскую одежду и изображающих молодых коммивояжёров, и одного офицера арабской внешности изъездил весь город вдоль и поперёк, снимая пробы воды и почвы, вступая несколько раз в санкционированные контакты с медиками из Кабульского Университета, оказавшимися удивительно симпатичными людьми, прекрасно говорящими по-русски и по-английски и охотно отвечавшими на любые вопросы, несколько раз внимательно осматривая многолюдные столичные базары от Майванда до Тёплого Стана, дважды посетив стратегически важный перевал Саланг с тоннелем, через который непрерывным потоком шли машины с севера на юг и с юга на север. Он не переставая изучал детали быта, одежды местного населения, столь не похожего на всех, с кем ему до сих пор доводилось видеться, запечатлевал в своей памяти удивительные красоты южной страны – от разноцветных гор до устремлённых ввысь минаретов, от шумных пестроликих базаров до изысканно утончённых ослепительных красавиц студенток Университета, совершенно не похожих на привычное представление о женщине востока – огненно рыжих, зеленоглазых, одетых в изысканного кроя тёмно-синие длинные платья с белоснежным газовым шарфиком, небрежно перекинутым через плечо. Он совмещал работу с наблюдениями путешественника, время от времени чувствуя себя Афанасием Никитиным, прокладывающим свой путь из варяг в греки. Все данные полевых наблюдений и лабораторных исследований каждый вечер тщательно заносились им в специальный журнал, который передавался после внесения очередной записи на хранение капитану Глыбе, и, поскольку записей было много, носили они достаточно разрозненный характер, сам молодой учёный едва ли смог бы воспользоваться ими в целом, если бы не его память. Уже по возвращении домой в самый канун Нового 1980 года Залужный за три вечера восстановил по памяти значительный по объёму массив из той информации, которую наработал по заданию Особого отдела, и сделал для себя неутешительные выводы. Во-первых, война точно должна была начаться очень скоро, буквально со дня на день. Во-вторых, применение в ней запрещённых видов оружия было гарантировано – оказалось, что даже у некоторых командиров царандоя имелись в наличие припасённые на случай образцы холеры, вируса гепатита и штаммы тифа. Сама мысль, что ужасы, известные ему лишь из специальной научной литературы и немногочисленных художественных антиутопий, могут оказаться реальностью для тысяч и тысяч граждан родной страны, казалась дикой и кощунственной. Но это была жестокая реальность, от которой не отмахнёшься. Залужный не мог знать наверняка, но догадывался, что из собранных им и наверняка не только им одним данных будут сделаны выводы. И они были сделаны. Уже с 1 января всем военнослужащим и гражданским специалистам, отправляемым из СССР на начавшуюся под новый год войну, в обязательном порядке ставили укол гамма-глобулина, а гарнизонный кабульский госпиталь был срочно укомплектован необходимым оборудованием и медикаментами в таком объёме, что зарази сейчас миллионный город чумой, и он справится…
Второй войной Залужного была Чеченская. Это было уже другое время, другая страна, и он уже не в статусе сотрудника секретной лаборатории, а выведенный за штат в ранге официального пенсионера матёрый специалист с большим опытом, которому не нужно уже самолично ползать по полю, собирая в пробирки материал – для этого есть «молодое мясо». Но провести четыре дня на войне пришлось. Требовалось оперативно скоординировать работу нескольких групп, которые просто не знали о существовании друг друга и о стоящей перед ними в целом задаче, а она была не из лёгких – прибывшие на джихад арабские инструктора были снабжены биологическим оружием нового поколения, целиком синтезированного при помощи генной инженерии. Отставший от новейших достижений науки массово убивать друг друга доктор биологических наук едва ли был полезен в плане предотвращения удара в случае его нанесения, но за ним был, как оказалось, непререкаемый авторитет в некоторых кругах, и само его присутствие могло заметно остудить многие горячие головы по ту сторону. Роман никогда не интересовался своей славой такого рода, и это сделанное им открытие в те четыре дня, многое перевернуло в его душе. Именно тогда он принял окончательное решение выйти из игры, как только представится случай. И если уж детей не дал Бог, то хотя бы спокойная старость вдвоём с любимой женой должна была стать спасительным островком на его пути к неизбежному и для всех, увы, общему итогу…
Но выйти из игры, не оказавшись на войне в третий раз, было не суждено. Трёхдневный кавказский пожар, развязанный бесноватым Саакашвили, бывший для всех громом среди ясного неба, не был неожиданностью ни для тогдашнего местоблюстителя и главнокомандующего, в тот момент пребывающего далеко от Родины на Открытии Олимпийских игр, ни для кураторов лаборатории Залужного. Вероятнее всего, как думал Залужный, развязывание самоубийственной агрессии было неожиданностью для агрессора – этот политический актёр, бедолага Саакашвили, вероятно, считал себя исторической фигурой, упиваясь отведённой ему ролью, искренне полагая, что исполняет своё предназначение, а не играет другими людьми прописанную ему роль, действуя по чужим правилам. Специальные лаборатории развернулись за несколько месяцев до начала военных действий, имели укомплектованный штат, чёткие инструкции и были оснащены по последнему слову науки и техники всем необходимым, как для ведения наступательных действий в биологическом конфликте, так и для защиты населения в случае такой атаки. И что самое противное, с чем душа Романа никак не могла смириться, что эти зловещие центры взаимных истребительных действий были развёрнуты противоборствующими силами с обеих сторон. Почему? Зачем?

…Вернувшись из самой тяжёлой своей командировки, Роман окончательно принял решение выйти из игры любой ценой. Не думал он, что цена окажется столь высокой. Почему? За что?
 – Я тебя никогда не спрашивала об этом, –  часто стучал в уши тихий голос Веры, – но мне сейчас важно знать. Скажи, то, чем ты занимаешься, как-то связано с оружием?
Как он испугался тогда, услышав этот её вопрос! Ему бы сказать всё прямо тогда же, собравшись с духом, взять свою половинку в верные союзники, да и осуществить задуманное немедля – но вдвоём. А он растерялся и отвечал общими словами, мол, мир так устроен, что почти всё, чем занимаются умные люди, так или иначе имеет отношение к оружию.
В этой жизни всё убивает, что не тем концом пристёгнуто…

…Итак, Оксана! Опять это имя! Да ещё и «с приветом». Весь трудно создлававшийся план постепенной реконструкции жизни с Верой, над которым Залужный размышлял все месяца своего анонимного скитания по свету, летел к чертям. Если эта девочка сейчас к нему прилипнет, то...
 – Допустим, что я разрешу меня так называть, – сквозь зубы процедил Роман, – Но с чего ты взяла, что обстоятельств, столкнувшие нас, не есть просто случайность?
 – Роман, – снова прижимаясь к нему, ворковала незнакомка, – Но Вы же сами не верите в это. Только что говорили мне, что Вы учёный, а говорите про какие-то случайности. На свете нет ничего случайного.
 – Господи, да откуда же ты взялась на мою голову!
 – Вам некуда идти, мне некуда возвращаться, нас свела судьба. Неужели не понятно?
 – Да какая, к чёрту судьба! Ты мне в дочери годишься. Что я с тобой буду делать?
 – А почему со мною нужно что-то делать? – словно постепенно погружаясь в дремоту, проговорила девушка, и Задлужный с силой оторвал её от себя, встряхнул за плечи и скомандовал:
 – Проснись немедленно! Тебе сколько лет?
Девушка, назвавшаяся роковым для него именем Оксана, внимательно посмотрела ему прямо в глаза, точно в первый раз увидела, и спросила:
 – А это разве имеет значение?
 – Имеет! А если ты несовершеннолетняя? Мне статья ни к чему…
 – Ну, во-первых, совершеннолетняя. Во-вторых, Вы сами-то верите в то, что сейчас сказали? Какая статья? Для бродяги, даже если он большой учёный, не предусмотрено статей. Неужели не понятно?
 – О, горе мне, горе! А если тебя твои родственники хватятся, родители?
Оксана отрицательно помотала головой, не переставая всматриваться в глаза своего спасителя. Он сокрушённо вздохнул:
 – Ладно, я… Тёртый калач, и подготовка какая-никакая имеется. Да и возраст у меня – не тебе чета… Но ты-то! Ты-то… Вот свалилась мне на голову… Я веду размеренную жизнь одинокого бродяги, мне не нужно ни крыши постоянной над головой, ни спутника рядом…
 – Ну, это, положим, Вы, Роман, всё привираете. И жильё у Вас сейчас есть. Просто временно Вы его покинули. И в спутник… Точнее, в спутнице Вы нуждаетесь.
 – Послушай, Оксана! – Роман скривился, произнося это имя, – Ну, или как там тебя... Ты молодая взбалмошная девица, которой пришло в голову морочить меня. Я тебе наскучу уже через несколько часов, едва ты немного придёшь в себя. Сама подумай: ведь это же какой-то театр абсурда…
 – А жизнь, она полна абсурда. Например, вот у тебя есть женщина... Не спорь, я знаю. У человека в твоём возрасте не может не быть женщины. Только она бросила тебя… Или ты её. Это не так важно. Поэтому ты и здесь, один. Спутник с чистой душой нужен всякому страннику.
 – А ты как раз девушка с чистой душой! – съёрничал Залужный и прикусил губу, потому что на глаза девушки внезапно навернулись слёзы. Этого ещё не хватало! Чего-чего, а женских слёз он переносить не мог. За все годы семейной жизни Вера лишь пару раз показывала ему, что она в принципе умеет плакать. И он за это ей весьма благодарен. Вот у Оксаны Брусковец этот безотказный женский инструмент был всегда наготове. Чёрт возьми! Зачем он о ней вспомнил! Ах, ну, да! Её тоже звали Оксана.
 – Вы просто ничего не знаете обо мне, а если бы знали, не говорили бы так. Но я Вас не сужу, Вам очень тяжело сейчас. Вот я чуть-чуть соберусь с силами и расскажу Вам о себе всю правду – вот тогда и говорите. Только не сейчас, чуть позже, а то мне надо набраться сил, которых у меня пока нет. Но прошу Вас, Роман, не прогоняйте меня. От судьбы ведь всё равно не уйдёшь! Вот Пер Гюнт бегал, бегал от своей судьбы столько лет, а она его всё-таки настигла...

Видения самого, пожалуй, счастливого дня, прожитого с Верой, захлестнули Романа, и он впервые за много месяцев потерял самообладание. «Пер Гюнта» и Фортепианный концерт Грига в филармоническом зале, ужин в ресторане, лёгкость и полнота жизни – как это всё бесконечно далеко теперь! И какая-то сопливая девчонка, назвавшаяся меркзим именем, смеет ему напоминать об этом дне?!. Роман вскочил, оттолкнув Оксану так, что она повалилась на песок. Он кричал, топал ногами, размахивал руками. С его уст слетали проклятия – столь же злые, сколь и бессмысленные. Девушка лежала на песке, не пытаясь подняться, выслушивала его каскад и, похоже, улыбалась. Это было невыносимо. Наконец, Залужный угомонился. Ему стало неловко за свою выходку. Он протянул незнакомке руку, та взялась за неё, поднялась, отряхнула песок со своей джинсовой куртки, а потом кротко молвила:
 – Я Вас понимаю, это нелегко. Однако поверьте, что ничуть не легче уже попрощаться с жизнью, отведя ей последние полчаса, и вдруг встретить того единственного, который может к ней вернуть. Можно сказать, с того света.
 – Ладно, проехали, – махнул рукой Роман. А у самого на душе кошки скреблись. Эта странная девица в который раз подряд попадала ему в больные места, даже не задумываясь об этом. И объяснения этому нет.

…Тоже мне, Сольвейг!..

Образ Пера Гюнта Роман безотчётно считал своим альтер-эго. Сам себе он в этом никогда не признавался. Просто это ощущение не подымалось на уровень осознанности. Жизнь, такая, какой она сложилась у него, стала для него привычной, хоть приятного в ней было немного. Любимая когда-то наука вызывала ожесточённое отвращение. Но отказаться от неё до конца, исторгнув из своего существа всё, с нею связанное, он не мог, ибо эта наука была неотъемлемой частью его личности. Выбрав путь затворника со своей женой, он бросил, в известном смысле, вызов миру, но в большей мере это оказался вызов самому себе. И когда уединение вдвоём было бесцеремонно нарушено, он не принял бой, а подчинился обстоятельствам. Та часть внутри его естества, которая осталась накрепко привязана мозговой горячкой к науке, с её азартом, с её озарениями, шепнула остальным частям его «Я», что отказываться нельзя. Вера чувствовала его дискомфорт, но никак не могла нащупать ключика, чтобы отпереть дверь к спасению. В последние годы семейной жизни он из молчаливого работящего домохозяина постепенно превратился в волка-одиночку, рядом с которым не его любимая волчица, а. только мысль о ней. И хотя он почти всё своё время посвящал ей, было в этом что-то от добровольно принятого обета, который так хочется нарушить. Да они сбежали из безумного мира в свой мирок, но двери в мир Залужный не прикрыл окончательно. И вот результат.

Смутно пробивавшее себе дорогу сквозь пелену тумана солнце вдруг прострелило его завесу. Сразу стало тепло. Изменились краски, звуки. Казавшееся мучительным и тревожным разом как-то стало казаться обыденным и не стоящим внимания. Новый день вступал в свои права. Девушка рядом, которую теперь он смог вполне разглядеть, перестала казаться ему чем-то тревожащим. Мало ли, какие встречи бывают на дороге! Если ей так важно что-то рассказать первому встречному, пускай расскажет. «Это же ни чему меня не обяжет! – подумал Роман, – А то едва не сошёл с ума на ровном месте».
 – Ну, что ж, Оксана, поведай мне свои тайны, – протянул Роман и отметил, что при свете дневного светила произнесение неприятного для него имени, связанного с гнусными обстоятельствами одной из командировок, не причиняет ему ни малейшего раздражения, и он может спокойно озвучивать его. Однако, почему всё-таки она назвалась именно так? – Скажи, а ты действительно Оксана или это придумала?
 – Странно, что это Вас беспокоит, – улыбнулась девушка, и Роман с некоторым удивлением отметил, что у неё весьма привлекательная улыбка.
 – Ну, отчего же! – стараясь придать своему голосу максимум дружелюбия, вздохнул Роман, – Я готов пояснить.
 – Не нужно, – с живостью возразила девушка, – Я и так знаю, что с этим именем у Вас связаны неприятные… Как Вам кажется, неприятные, воспоминания.
 – Ты часом не шпионить ко мне приставлена?
 – Нет... Точнее, не в том смысле, к какому Вы, Роман, привыкли. Вы считаете, что главная Ваша задача запутать следы, чтобы никакой враг не смог вычислить, где точно Вы находитесь… Но с теми людьми, от которых Вы сбежали, такое не проходит… Вы же сами знаете. Если захотят найдут – хоть из-под земли…

…Последняя рабочая поездка доктора биологических наук Романа Залужного была снова в Мелитополь. В тот год ещё не до конца порушенные связи между украинскими и российскими специалистами в особых областях знаний о мире ещё продолжали питать заполошный энтузиазм, ещё выделялось финансирование секретных исследований, ещё проводились совместные конференции в Киевском Институте Мозга, избранном в качестве базы для обкатки самых радикальных медицинских и биологических изысканий. Но во всём уже чувствовалась нависшая угроза, Особые отделы двух стран вели себя странно, и прежнего понимания общих задач между специалистами уже не было. Узнав лишь в аэропорту, куда на сей раз ему предстоит направиться, Залужный испытал неприятное чувство: неужели ему вновь предстоит встреча с Шмитцельбаумом и Брусковец?  Столько времени прошло, и никто не напоминал ему о странном эксперименте по выведению нового человека путём контрольной случки двух научных работников, как однажды окрестил он про себя случившееся, – и вновь Мелитополь…
Худшие предчувствия Романа оправдались сразу. В гостиничном номере, куда его отвёз армейского типа УАЗик, его ожидали именно эти два человека.
  – Поздравляю, коллега, –.  Вместо приветствия холодно промолвила Оксана, не вставая с кресла, когда на пороге появился он, – Наш отпрыск чувствует себя прекрасно.
  – Всё-таки родила, – хмуро отозвался Роман и прошёл в номер, стараясь не глядеть никому в глаза, пока не уймётся предательская дрожь в руках.
  – Ну, а с чего бы ей не родить, – с иронической ухмылкой подхватил Шмитцельбаум, – От здорового семени произрастает здоровый плод. Чистая наука, и ничего личного.
  – Понимаю, –  почти про себя проговорил Залужный, начав распаковывать чемодан, стоя спиной к собеседникам, – Надеюсь, не за этим меня вызвали.
В ответ раздался дружный смех. Роман разложил вещи на полках, неспешно, с толком, понимая, что сейчас ему надлежит максимально держать паузу. Так прошло минуты две. Покончив с вещами и полностью совладав с собой, Залужный, наконец, развернулся к незваным гостям и спросил:
  – Так чем обязан?
  – Ничего себе! – воскликнула Брусковец, –  Ему сообщают о наличии у него сына, а он даже не поинтересуется…
  – Какого сына?! – по складам отчеканил Роман, –   Лично у меня детей нет, а за генетический материал, предоставленный мною с научной целью, нести ответственность я не буду.
  – О, о! Не будет он, –  недовольным тоном проговорила женщина, с которой он несколько лет назад будто под гипнозом провёл ночь с целью зачатия.
  –  Впрочем довольно лирики, – деловито заметил Шмитцельбаум, –   И давайте к ребёнку, то есть к делу.
  – Интересно, – с деланным хладнокровием произнёс Залужный и уселся за столик напротив ненавистной ему пары, –  Значит, всё же именно этот ребёнок цель моей командировки? А как вам удалось под такую тему выбить средства? Впрочем, на Украине сейчас и не такое может быть...
  – В Украине! – поправила Брусковец, но прибывший из России учёный повторил с нажимом:
  – На Украине.
  – Это не принципиально, господа, – миролюбиво заключил Шмитцельбаум и загадочно улыбнулся, – Вы, русские, вечно цепляетесь к мелочам.
  – Вам ли, немцам, не знать, что дьявол кроется в деталях? – отпарировал доктор наук и тут же добавил: – Но к делу значит к делу! Итак, я вас внимательно слушаю…

Сейчас назвавшаяся Оксаной девушка разбередила в натренированной душе Залужного что-то такое, о чём он запрещал себе думать. С тех пор, как он покинул свой мир, став пропавшим без вести, всё, что связано с прошлым, с его именами, кроме одного имени – Вера, – было им наглухо заблокировано. Но сегодня всё изменилось. Эта девушка обладала непонятным свойством вынимать из потаённых глубин его души самые подзапретные движения. Уголья остыли, а утреннее солнышко, едва распечатавшее пелену тумана, ещё не начало греть. Однако, глядя на странную собеседницу, Залужный ощущал, что его бросает в жар…

…Роману Игоревичу Залужному пришлось-таки познакомиться с мальчиком, являвшимся его генетическим сыном. Выяснилось, что это входило в план его командировки, а само рождение этого человека было не просто блажью безумного профессора и странной женщины, возомнившей о Нобелевке, но частью государственного задания – хотя, к чёрту, какого государства? России? Украины? Германии? Или, может, Объединённых Арабских Эмиратов? Или Израиля?
 – Вы всё правильно сделали, – ровным тоном тараторил лаборант, глядя Залужному в переносицу, – Отказаться от такого предложения нельзя… Сами понимаете, такая комбинация генов, как у Вас и у Брусковец… Роман Игоревич, это очень серьёзно, очень серьёзно. Наши многолетние усилия…
  –Да ладно Вам! – отмахнулся Роман, – Я уже давно не институтка нежного возраста. Если так нужно науке, значит, так тому и быть. Только вот что я хотел бы знать, уважаемый, какого чёрта понадобилась эта романтическая гадость, если в наше время существуют методы ЭКО, а?
–  То, что делается в пробирке одно, а живьём… Неужели я должен объяснять?
  – Что ж, главное, что у меня нет никаких обязательств перед…
  – Что Вы! Что Вы! Исключительно перед наукой. Вы всё сделали правильно, – я несмотря на восклицательный смысл в словах, тем же ровным тоном перебил Залужного лаборант.
 – Могу ли я с этого момента считать свою миссию выполненной?
 – Ну, как Вам сказать… В общем, да, но… Вы в каком смысле?
 – Как в каком? В современном обществе принято считать, если мужчина оставил женщину с ребёнком… – начал Залужный и получил немедленный ответ.
 – Что Вы! Что Вы! Как можно? Это чистый эксперимент… Какие могут быть обязательства? Разве только о неразглашении… Но Вы и так в подписке…
 – Тогда примите от меня рапорт о прекращении участия в любых исследованиях по данной тематике, – невозмутимо произнёс Залужный, протягивая листок, исписанный мелким убористым почерком, каким он обычно заполнял журналы лабораторных работ. Лаборант, в чьи полномочия никак не входило принятие подобных документов, несколько смутился и переспросил:
 – Вы уверены, что именно я должен взять у Вас рапорт?
 – Вы найдёте возможность передать его по инстанциям.
 – А почему не Вы сами? – почему-то краснея, спросил лаборант.
 – Мало ли что может со мной случиться, – уклончиво отвечал Залужный. У него уже созрел план дальнейших действий. Он понимал, что этот рапорт сам по себе ничего не изменит, что от него не отстанут, если он сам не найдёт неожиданного для Системы и экстравагантного способа «соскочить», как однажды назвал такой уход его бывший научный руководитель, внезапно оставивший сей мир в самом расцвете своей карьеры.
 – Да что Вы! Нет, если Вы не хотите лично, я, конечно, понимаю. Я же не могу… Но вообще-то, такое иногда практикуется… Дело в том, что служба… Но я Вам ничего не говорил, строго между нами. Вы меня понимаете?
 – Да как не понять! – улыбнулся Роман, – Так Вы передадите мой рапорт?
 – ладно, ладно, – забормотал лаборант, вполне справедливо полагая, что впереди его ожидает масса неприятностей.
 – Вот и славно… Я вообще-то устал, как тысяча бурлаков на Волге. Программа моих работ выполнена… Я надеюсь, полностью выполнена. Так что теперь я отправлюсь к себе в номер и буду готовиться к отъезду. Командировочные я получил, билет у меня в кармане.
 – Вы хотите отдохнуть перед отъездом? В котором часу за Вами заехать?
 – Ну, Вы знаете время отправления поезда. Я буду готов. На сборы мне нужно будет пять минут. Так что прощевайте.
 – Всего доброго, Роман Игоревич.
Залужный покидал кабинет, точно зная, что через три часа, когда за ним приедет шофёр, никого в номере не застанет, зато обнаружит следы борьбы и похищения. Ещё через пять минут будет поднята на ноги служба безопасности и полиция. Но доктора биологических наук Романа Залужного найти не удастся. Ни через пять часов, ни через десять. Он будет объявлен пропавшим без вести, а службы безопасности начнут отрабатывать тему с похищением учёного, и, может быть, распутывание клубка возможных мотивов и интересов приведёт их к Оксане Брусковец и произведённому ею на свет от него мальчишке, и как знать, может его исчезновение спишут на неё, и тогда из категории пропавших без вести он перейдёт в категорию погибших, а она вместе со своим байстрюком загремят куда подальше и выпадут из эксперимента. Эх, мечты, мечты!

С той поры минул почти год. Почти прошло лето. Первое лето без дома, без жены, без своих документов, с чужим именем и выдуманной биографией, в роли бродяги. Дни сменялись днями – одинаковые и беспросветные. Будто и не было на свете доктора Залужного, его любимой жены Веры Залужной, их крепкого дома, его секретной работы, в первые годы такой захватывающей и интересной, а в последние становившейся всё более тягостной, пока, наконец, не опротивела она совсем, ничего прежнего не было. Будто ничего в мире не было. Бесконечная и бесцветная жизнь подчинилась одной единственной цели – выждать время, после чего объявиться перед Верой, забрать её и вдвоём исчезнуть уже окончательно – для новой жизни где-нибудь в другом конце света. Но сегодняшнее появление взбалмошной девчонки Оксаны ломало все планы, грозило перевернуть всё с ног на голову. И самое страшное, что она уже запустила свои невидимые щупальца в его сознание. Ведь откуда-то она знала, что его зовут роман, что у него есть жена, с которой он расстался. Правда, вынужденно. Но невелика разница же. И ещё это имя. Почему именно Оксана? Кто послал её? Слова о том, что он прячется не от тех, от кого должен прятаться, просто испугали. Ещё пара месяцев, и Роман Залужный официально будет признан умершим. Или как там? Без тела нет дела! А Вера вряд ли организует розыски. Да и как?

 – Ладно, Оксана, – подытожил Роман, – Будем считать, что на какое-то время ты можешь меня сопровождать, раз такое дело. Ночь прошла, слава Богу. А в  народе недаром говорят, что утро вечера мудренее.


Рецензии