Отречение и преемственность в Доме Романовых

Отречение от престола и обеспечение династической преемственности в российском праве.

Несмотря на то, что в России уже более 100 лет существует республиканский строй, вопросы, связанные с историко-правовыми оценками отречения от престола императора Николая II и дальнейшим обеспечением династической преемственности продолжают активно обсуждаться в российском обществе.

Обстоятельства издания актов Николая II от 2 марта 1917 г. и великого князя Михаила Александровича от 3 марта 1917 г. и их правомерность представляют интерес, по крайней мере, для изучения истории государства и права.

Что касается правовых аспектов дальнейшей династической преемственности, то, с одной стороны, в настоящее время и в обозримом будущем предпосылок для восстановления в России монархического строя не наблюдается. В связи с этим многим представляется, что рассмотрение круга проблем, относящихся к наследованию престола и отречению от прав на него, носит чисто теоретический характер. Но, с другой стороны, примеры восстановления монархий в современном мире (в Испании в 1975 г., в Камбодже в 1993 г.) показывают, что полностью исключать такую возможность и в России было бы неправильно. Кроме того, Российский императорский дом Романовых, лишенный политической власти в 1917 г., сохранился на своих исторических правовых основах в качестве исторической институции (1)   и с 1991 г. активно участвует в общественной жизни Российской Федерации (2) . Поэтому вопросы, касающиеся династического права, имеют не только сугубо историческое, но и актуальное значение.

Отречение (лат. abdicatio) в древности в Греции, а затем и в Риме являлось действием, не связанным с проявлением воли личности, а направленным на неё извне. Оно заключалось в том, что отец делал заявление об изгнании сына из семьи и о лишении его отеческого признания и покровительства (3) .

В Средние века под отречением стали понимать добровольный отказ от власти или законных прав на неё; сложение с себя соответствующего титула, сана, должности.

В большинстве случаев слово «отречение» применяется к монархам, вступившим на престол и царствовавшим в течение того или иного времени, а затем сложившим власть. В отношении лиц, не пожелавших  реализовать потенциально принадлежащие им права на престол, чаще используется термин «отказ».

Наиболее яркими примерами отречений от престола во всемирной истории являются сложение с себя верховной власти императором Священной Римской империи Карлом V (1556), королем Франции и Наварры Карлом X (1830), императором Германии Вильгельмом II (1918), императором Австро-Венгрии Карлом I (1918), царем Болгарии Фердинандом I (1918), королем Великобритании Эдуардом VIII (1936), королем Румынии Михаем I (1947). В последнее время имел место ряд отречений монархов,  вызванных не революциями, поражениями в войнах или политическими кризисами, а желанием предоставить возможность своим наследникам вступить на престол в сравнительно молодом возрасте: отречения королев Нидерландов Юлианы (1980) и Беатрисы (2013), короля Бельгийцев Альберта II (2013), короля Испании Хуана-Карлоса I (2014).

В Русском государстве в период правления дома Рюриковичей (862-1598) аналогом отречения являлся отказ от «искания княжения», скрепленный клятвой или принятием монашества. Так, например, великий князь Киевский Игорь II Ольгович, тщетно пытаясь избежать смерти после его пленения в 1146 г., принял монашество с дозволения  Изяслава II Мстиславича.  Отказался от претензий на великое княжение Владимирское Суздальско-Нижегородский князь Дмитрий IV Константинович (1364). В период династического кризиса XV в., порожденного изменением порядка престолонаследия, в 1446 г. был вынужден «целовать крест» в отказе от возвращения к власти великий князь Василий II Тёмный, захваченный в плен  и ослеплённый своим кузеном Дмитрием Шемякой (4)  .

Великий князь Дмитрий Иоаннович, в 1498 г. объявленный наследником своего деда государя всея Руси и великого князя Иоанна III Великого и венчанный в Успенском соборе, в 1502 г. был лишен Иоанном III этого статуса и отправлен в заточение. В данном случае имело место не отречение, а отрешение от прав наследования.

Своеобразной традицией «предсмертного отречения» явилось принятие рядом государей дома Рюриковичей монашества или схимы в последние часы жизни. Достоверно известно о таких пострижениях великого князя Киевского Всеволода II Ольговича; великих князей Владимирских Александра I Невского, Ярослава III Ярославича, Дмитрия I Александровича, Андрея III Александровича, великих князей Владимирских и Московских Иоанна I Калиты, Симеона I Гордого, Иоанна II Красного, Василия III; царей Иоанна IV Грозного и Бориса I Годунова; ряда удельных великих князей. Такого рода «отречения» носили не политико-правовой, а религиозный смысл.

Уникальными являются «отречения» Иоанна IV Грозного в 1565 г. и в 1575 г., которые были не столько реальными отказами от власти, сколько демаршами в  политической борьбе с аристократической оппозицией за укрепление царской власти.

И Борис Годунов в 1598 г.,  и Михаил Романов в 1613 г. призванные соборами на царство на основании ближайшего свойства с угасшим царским домом Рюриковичей, первоначально отказывались от восприятия своих легитимных обязанностей и прав. Но эти отказы носили, скорее, ритуальный характер, и оба они в конечном итоге взошли на престол.

После призвания на царство дома Романовых (1613) имели место два отречения царствовавших императоров (Петра III и Николая II) и несколько отказов от потенциальных прав на престол.

Первым случаем такого рода оказалось клятвенное обещание сына Петра I царевича Алексея Петровича, в котором он изъявлял согласие с манифестом своего отца от 3 февраля 1718 г. о лишении его прав наследования, обещал «того наследства никогда ни в какое время не искать и не желать, и не принимать ни под каким видом» и признал законным наследником престола царевича Петра Петровича (5)  .

5 февраля 1722 Петр I издал именной указ «О праве наследия престолом», в соответствии с которым упразднялся традиционный порядок престолонаследия по праву нисходящего мужского первородства. В 1722-1797 гг. «правительствующий император» мог сам, по своему усмотрению, назначать наследника и отрешать уже назначенного: «кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе» (6)  .

В 1724 г. цесаревна Анна Петровна и ее жених герцог Карл-Фридрих Голштейн-Готторпский заключили брачный договор, по которому оба отказывались от возможных претензий на престол России. При этом сохранялась возможность наследования за их предполагаемым потомством (7)  .

Первое отречение царствующего императора произошло в 1762 г. Петр III, отказавшийся от борьбы за власть со своей супругой императрицей Екатериной Алексеевной, осуществившей переворот, 29 июня 1762 г. (8)    направил ей письмо, в котором признавал свою неспособность к управлению страной и объявил, что «сам в себе беспристрастно и непринужденно», «от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюсь, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства во всю жизнь мою в Российском государстве владеть, ниже оного когда-либо или чрез какую-либо помощь себе искать, во чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелым светом приношу нелицемерно» (9)  .

Эти  отречения состоялись до издания акта о престолонаследии Павла I 5 апреля 1797 г. (10)  , создавшего «точнейший законный порядок, не допускающий уже никаких перетолкований и не оставляющий места никакому выбору между несколькими лицами царствующего дома» (11) .

Следует отметить, что в самом акте императора Павла I отсутствовали какие бы то ни было  указания относительно возможности отречения от престола или от прав на него. Законодательная регламентация данного вопроса стала возможной после появления первого в XIX в. прецедента – отказа цесаревича Константина Павловича.

Цесаревич Константин, являвшийся в силу закона прямым наследником своего бездетного старшего брата Александра I, 14 января 1822 г. направил ему «Грамоту», в которой, ссылаясь на отсутствие дарований, сил и духа «чтоб быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению моему могу иметь право», просил передать это право тому, кому оно принадлежит после него. Это отречение от потенциальных прав было утверждено Александром I в  «Ответной грамоте» от 2 февраля 1822 г. и в «Манифесте, утверждающем отречение от наследия престола его императорского высочества цесаревича и великого князя Константина Павловича и утверждающем наследником его императорское высочество великого князя Николая Павловича» от 16 августа 1823 г. Но обнародование данных актов при жизни Александра I не состоялось. Поэтому манифест не приобрел силу закона, и после кончины августейшего брата 19 ноября 1825 г. цесаревич Константин Павлович (находившийся тогда в Варшаве) был объявлен императором, и ему принесли присягу. Лишь после того, как он в «Грамоте» от 26 ноября 1825 г. подтвердил свой отказ, великий князь Николай Павлович счел для себя возможным вступить на престол (12)  .

  При кодификации законов в царствование Николая I к положениям о престолонаследии, содержащимся в акте 5 апреля 1797 г., были добавлены установления о правилах, связанных с равнородностью или неравнородностью браков членов династии (13)  , и об отречении от прав на престол.

В издании Свода законов Российской империи 1832 г. и в следующих изданиях до 1906 г.  статьи об отречении имели номера 15 и 16, а в Своде основных государственных законов Российской империи в редакции 1906 г. – номера 37 и 38.

Они сформулированы следующим образом:

«При действии правил, выше изображенных о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола» (ст.15/37).

«Отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным» (ст. 16/38).

В XIX в. от своих потенциальных прав на престол отреклись несколько членов Российского императорского дома женского пола перед вступлением в равнородные браки (14) . Великий князь Владимир Александрович в силу фамильного акта  16 августа 1874 года (15)   дал обещание добровольно отречься от своих прав в том случае, если бы его супруга великая княгиня Мария Павловна не приняла православие и отказалась бы принять его при наступлении для Владимира Александровича возможности унаследовать престол (16) .

В ХХ в. от своих потенциальных прав на престол отреклись княжна императорской крови Татиана Константиновна перед вступлением в брак с потомком владетельных князей Мухрани князем Константином Александровичем Багратион-Мухранским (1911) (17)  , княжна императорской крови Ирина Александровна перед вступлением в морганатический брак с князем Ф.Ф. Юсуповым (1914) и, уже после революции 1917 г., княжна императорской крови Екатерина Иоанновна перед вступлением в морганатический брак  с маркизом Р. Фарраче де Виллафореста (1937).

Отречение могло быть только добровольным, но царствующий император имел право поставить его условием для своего соизволения на заключение брака, без которого, в силу статьи 183 ОГЗРИ, брак члена императорского дома являлся незаконным. В каждом конкретном случае император принимал решение о предъявлении или непредъявлении такого условия, исходя из своего видения государственных интересов. У члена императорского дома, которому предъявлялось это условие, оставалась возможность сохранить право престолонаследия, коего его никто не мог лишить помимо его воли, но тогда он должен был отказаться от вступления в данный брак.

Лишение члена императорского дома права престолонаследия помимо его воли и вопреки ей являлось абсолютно незаконным и невозможным при любых обстоятельствах, так как уничтожило бы основополагающий принцип акта о престолонаследии 5 апреля 1797 г. – «дабы наследник был назначен всегда законом самим» (18) . Урожденный член императорского дома, как и любой иной подданный, мог быть подвергнут каким угодно наказаниям, вплоть до смертной казни, но права престолонаследия лишён быть не мог.

Самым драматическими и поэтому наиболее обсуждаемыми стали отречение от престола императора Николая II и отложение восприятия верховной власти великим князем Михаила Александровича в марте 1917 г. На сей раз речь шла не только о царствовании и жизни конкретного монарха и его ближайших наследников, но о судьбе всей династии и самого государственного строя России.

С отречением Николая II связано много противоречивых мнений и мифов. Мы не будем рассматривать явно антинаучные конспирологические версии, отрицающие сам факт отречения или подлинность его текста,  виду их полной беспочвенности. Собственноручные записи в дневнике Николая II (19)   и весь комплекс исторических источников неопровержимо доказывают, что император подписал акт об отречении, и именно в той редакции, которая общеизвестна по современным событиям 1917 г. официальным и по последующим научным публикациям.

Остановимся на оценке актов 2 и 3 марта 1917 г. с точки зрения права.

Как известно, 22 февраля 1917 г. Николай II, являвшийся верховным главнокомандующим, в очередной раз отбыл из Петрограда в Ставку. 23 февраля в столице Российской империи начались волнения, изначально спровоцированные дефицитом хлеба, вскоре переросшие в массовые революционные беспорядки с участием вооруженных новобранцев. Совет министров во главе с князем Н.Д. Голицыным,  командование Петроградским военным округом и городские власти оказались неспособными справиться с ситуацией, а руководство Государственной думы и большая часть её депутатов фактически потакали распространению смуты, намереваясь благодаря ей добиться масштабных политических уступок.

Император получал противоречивые и зачастую недостоверные известия, что препятствовало принятию им решений, адекватных реальной обстановке.
Попытка великих князей Михаила Александровича, Кирилла Владимировича и Павла Александровича достичь компромисса с Государственной думой, чтобы «всячески, всеми способами сохранить Ники  престол» (20)  , путем издания манифеста о «предоставлении конституционного строя» (21)    не увенчалась успехом (22)  .

Николай II, в конце концов, 28 февраля принял решение вернуться в Петроград, но по дороге его поезд был блокирован на станции Дно, и он оказался вынужден направиться в Псков, куда прибыл 1 марта. Там 2 марта он получил телеграммы от большинства командующих фронтами, в которых в разных формах выдвигались требования отречения от престола.

Надеясь предотвратить гражданскую войну в условиях Мировой войны, император подписал акт об отречении, ключевыми словами которого были: «В эти решительные дни в жизни России,  почли мы долгом совести облегчить народу нашему  тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть». 

При этом Николай II заявил: «не  желая расстаться с  любимым  сыном нашим,  мы передаем наследие наше брату нашему великому  князю  Михаилу Александровичу  и  благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными  в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях,  на тех началах,  кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу» (23)  . 

Таким образом, Николай II сложил с себя верховную власть, при этом объявив об устранении из порядка наследования своего прямого наследника и о  передаче права на престол следующему в порядке престолонаследия члену династии, которому заповедал править на началах, вновь установленных «представителями народа в законодательных учреждениях».

Кто-то считает отречение Николая II проявлением величайшего благородства и самопожертвования, а кто-то, наоборот, - малодушия и своего рода дезертирства. И то, и другое является частными мнениями, основанными на чисто субъективном восприятии. Нас же интересует вопрос: имел ли он на всё это законное право?

Самодержавная монархия была правовым государством, а отнюдь не неограниченной тиранией, в которой государь мог делать всё, что ему заблагорассудится. Император являлся  источником закона, но мог отменять и изменять его только в соответствии с законной процедурой, а пока закон действовал, подчинялся ему. Что касается статей о престолонаследии, то они в силу статьи 39 вообще «неприкосновенны», то есть не подлежат изменению даже императором. Для теоретически возможного внесения изменений в эту часть Основных законов, помимо установленных общих для любых прочих законов юридических процедур, необходимо ещё и разрешение от религиозной клятвы, приносимой по достижении династического совершеннолетия и повторяемой государем  затем дважды – при вступлении на престол и при миропомазании в ходе коронования.

Если суммировать критические оценки акта 2 марта 1917 г., подвергающие сомнению или прямо отрицающие его законность и действительность,  можно выделить следующие основные тезисы:

1) Отречение было не добровольным, а вынужденным.

2) Император в принципе не имел права отрекаться, так как в законе не регламентировано отречение от уже воспринятой верховной власти

3) Незаконным является отречение не только за себя, но и за своего наследника.


Первый тезис весом, но он имеет значение в большей степени в сфере морали, чем в области права. Конечно, утверждать, что Николай II отрекся свободно и добровольно, невозможно. На него было оказано сильное давление путем фактического лишения свободы, обмана и массированного психологического воздействия. Но практически все наши действия вынуждены теми или иными обстоятельствами. Строго говоря, признать отречение Николая II незаконным и лишенным юридической силы в связи с его «вынужденностью» можно было бы только в том случае, если бы он сам прямо, чётко и недвусмысленно заявил, что подвергся насилию и не желает исполнять навязанное ему против его воли решение (24)  . Поскольку такого заявления не последовало, данный аргумент представляется, по меньшей мере, дискуссионным.

Второй тезис заслуживает большего внимания. Действительно, в статье 37 буквально идет речь о «лице, имеющем на оный (престол – А.З.) право», а не о лице, уже это право реализовавшем.

Вообще, в России правовые нормы, регламентирующие престолонаследие,  относятся к публичному праву, то есть восприятие верховной власти является, в первую очередь, не правом, а обязанностью.

При Рюриковичах мы еще наблюдаем некоторое смешение в этом вопросе публичного и частного права, как это в особенности свойственно феодальной Европе. Архиепископ Иоанн (Максимович) отметил: «Отношения великого князя к другим князьям были не столько государственно-правовыми, сколько семейно-нравственными» (25)  , и такой же подход касался  взаимоотношений государя и народа. «Русская земля» и власть над нею рассматривались государями из дома Рюриковичей как «отчина и дедина», то есть как достояние, унаследованное от предков, наряду с имущественным владением.

После воцарения дома Годуновых, а особенно в период царствования дома Романовых «идея национального государства освободилась от вотчинно-владельческой формы, в которой постепенно окрепла при Даниловичах (26)  . «Дело государево» становится «делом земским», которое от Бога поручено наследственному носителю власти» (27)  .

Отказ принять унаследованную по закону власть является, с точки зрения публичного права, нежеланием исполнять обязанность, то есть уклонением от своего долга. Но в этом случае имеет место внешнее сходство с наследованием имущества, относящимся к области частного права. Заставить царствовать путем насилия, вопреки воле человека, невозможно в еще большей степени, чем насильственно заставить владеть нежеланной собственностью.

Для принятия власти, являющейся осуществлением воли, необходимо согласие её проявлять. В монархической системе для восшествия на престол необходимо согласие царствовать. Если же такого согласия нет, то навязывание власти является бессмысленным и контрпродуктивным. Кроме того, когда дело касается исполнения функций верховной власти, то заставить принять её просто некому, ибо не существует никакой власти, выше верховной.

Поэтому 37 статья признаёт нежелание царствовать достаточным законным основанием для отречения. Причем не только от права на престол, но и от самого престола. Ведь обладание престолом является осуществлением права на него. Следовательно, отречение от престола является частным проявлением отречения от права на него.

Отречение царствующего императора, действительно, не прописано в законе буквально. Но это не  является значимым аргументом. До отречения цесаревича Константина Павловича, как уже говорилось, в законе не было вообще регламентировано отречение кого бы то ни было, но соответствующие правовые нормы появились, когда возник первый прецедент. По этому пути, вне всякого сомнения,  пошли бы и в том случае, если бы легитимная наследственная монархия в России после событий февраля-марта 1917 г. сохранилась в качестве образа правления. Были бы внесены соответствующие дополнения, регламентирующие процедуру сложения императором с себя верховной власти, правовой статус и титулование отрекшегося монарха.

Право на отречение ограничено условием: оно (право) предоставляется «в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола». Если рассматривать эту формулировку вне контекста, то следовало бы признать эту норму юридической фикцией (часто применяемой в римском праве), призванной подчеркнуть публично-правовой характер законов о престолонаследии. Император, теоретически, может не утвердить отречения своего прямого или потенциального наследника. Но принудить такого члена династии царствовать, если до него дойдет очередь наследования, невозможно. Еще более трудно себе представить, как заставить царствовать императора, принявшего решение сложить с себя верховную власть. 

Смысл и значение условия, предъявляемого статьей 37, становятся понятными, исходя из следующей статьи 38. Чтобы отречение обрело силу закона, необходимо его обнародование и обращение в закон, после чего оно признаётся уже невозвратным. Но кто же может это сделать? С точки зрения Основных законов Российской империи, только верховная власть, то есть следующий законный наследственный император. Отрекающийся монарх продолжает обладать властью до момента обнародования своего отречения, но он уже не может сам обратить его в закон, ибо, как отметил современный исследователь династического права М.А. Александров, «здесь его воля вступила бы в противоречие с его обязанностью. Освободить самого себя от своей же обязанности, и при том посредством полномочий, которые вытекают из этой же обязанности – это было бы верхом юридического абсурда» (28)  .

Царствующий император, непосредственно осуществляющий право на престол, при намерении отречься от него обязан действовать так же, как и наследники потенциальные, предоставляя обращение своей воли в закон своему легитимному наследственному преемнику. Этим обеспечивается непрерывность, присущая  верховной власти по её природе. Отречение от престола юридически допустимо только при наличии законного преемника (29)  . Де факто принудить царствовать отрекшееся лицо, разумеется, невозможно, но, в силу публично-правового принципа, де юре его царствование продолжается до момента восприятия его обязанностей и прав следующим законным монархом, обращающим отречение предшественника в закон (или до смерти отрекшегося, как произошло с Николаем II).

Таким образом, по Основным законам Российской империи император Николай II имел право отречься от престола за себя, но его отречение не обрело законной силы, так как при его жизни не было обращено в закон его преемником.

Что касается исключения из порядка престолонаследия цесаревича Алексея Николаевича, то оно противоречит Основным законам Российской империи и самому смыслу акта 5 апреля 1797 г., являющемуся источником законодательства о престолонаследии – «дабы наследник был назначен всегда законом самим».

Цесаревич Алексей Николаевич мог бы отречься от своих прав на престол только сам лично, и не ранее достижения им династического совершеннолетия, которое для наследника определено в 16 лет (30)   (то есть, не ранее 30 июля/12 августа 1920 г.).

Конечно, в случае, если бы великий князь Михаил Александрович принял престол, и монархия в России сохранилась бы, наверняка были бы установлены новые законодательные «начала»,  легитимизирующие создавшееся положение.

Но отложение принятия верховной власти Михаилом Александровичем создало «перерыв в праве», а дальнейшая эскалация революции сделала обеспечение даже чисто символической правовой преемственности уже совершенно недостижимым. Поэтому оценивать правомерность наследования в Российском императорском доме возможно только на основании соответствующих статей СОГЗРИ 1906 г.

Существует распространенное, но беспочвенное мнение о том, что великий князь Михаил Александрович «отрекся от своих прав на престол». Это не соответствует действительности.

На самом деле, 3 марта 1917 г.  Михаил Александрович по итогам совещания с делегацией Государственной думы подписал акт, согласно которому отложил восприятие верховной власти и заявил, что готов принять ее только в том случае «если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные Законы Государства Российского» (31)  .

Этот акт противоречил установлениям Главы II СОГЗРИ «О порядке наследия престола» и статье 53 ОГЗРИ (32)  , оставляя престол на время вакантным и, тем самым, нарушая принцип непрерывности верховной власти. Однако он не являлся ни «отречением дома Романовых», ни «отречением ЗА дом Романовых», ни даже личным отречением от своих прав великого князя Михаила Александровича. В беспрецедентной революционной ситуации Михаил Александрович счёл за благо предоставить народу право решить, останется ли Россия монархией или станет республикой, но от своих законных наследственных прав и обязанностей в случае сохранения или восстановления монархии он не отрекался.

Точно также не отрекались от своих династических прав и обязанностей прочие великие князья, согласившиеся с позицией Михаила Александровича и подписавшие заявления по формуле, предложенной великим князем Николаем Михайловичем: "Относительно прав наших, в частности и моего на престолонаследие я, горячо любя свою Родину, всецело присоединяюсь к тем мыслям, которые выражены в акте отказа великого князя Михаила Александровича" (33)  .

Революционные потрясения неумолимо вели от частичных нарушений законности к полному попранию права и достигнутых договорённостей. 1 сентября 1917 г. председатель Временного правительства А.Ф. Керенский, не дожидаясь созыва Учредительного собрания, провозгласил республиканский образ правления (34)  . 25 октября 1917 г. Временное правительство было низложено в результате большевистского переворота. Учредительное собрание, начавшее заседать 5/18 января 1918 г. и разогнанное на следующий день большевиками, успело провозгласить Россию федеративной демократической республикой, но это состоялось в отсутствие кворума. А новая коммунистическая власть начала созидать свою собственную легитимность с нуля.

Великий князь Михаил Александрович стал первой среди Романовых жертвой развязанного после Революции террора. Его расстреляли 30 мая/12 июня 1918 г. в окрестностях Перми. 4/17 июля 1918 г. в Екатеринбурге по приговору Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов были казнены Николай II, вся его семья и находившиеся с ними приближенные. Таким образом, всё мужское потомство Александра III (Николай II, цесаревич Алексей и великий князь Михаил) было физически уничтожено, и обязанности и права императоров всероссийских по Основным государственным законам Российской империи перешли в род следующего сына Александра II великого князя Владимира Александровича (1847-1909) – к великому князю Кириллу Владимировичу (1876-1938) (35)  .

Фактически он заявил о вступлении в права преемства сначала 26 июля/8 августа 1922 г., издав в Каннах акт о своем «блюстительстве престола», а затем уже окончательно 31 августа/13 сентября 1924 г., подписав в Кобурге манифест о принятии им титула императора всероссийского в изгнании.

В этих актах Кирилл Владимирович игнорировал факт отречения от престола Николая II.

В  Обращении о «блюстительстве государева престола» великий князь ещё выражал надежду на сохранение жизни Николая II и утверждал, что в этом случае он должен вернуться на престол: «Мы уповаем на то, что жив государь Николай Александрович, и что весть о его убиении распространена теми, для коих его спасение было бы угрозою. Не может наше сердце отказаться от надежды на то, что вернется он, пресветлый, к престолу своему» (36)  .

В манифесте 31 августа/13 сентября 1924 г. (37)   о восприятии Кириллом Владимировичем прав и обязанностей императора констатируется факт мученической кончины Николая II, его сына и родного брата, но не упоминается об актах 2 и 3 марта 1917 г. В письме на имя вдовствующей императрицы Марии Феодоровны, Кирилл I, чтя её материнские чувства, заверял: «Если осуществится чудо, в которое ты веришь, что возлюбленные сыновья твои и внук остались живы, то я первый и немедленно объявлю себя верноподданным моего законного государя и повергну всё, мною содеянное, к его стопам» (38)  .

То есть, Кирилл Владимирович, в полном соответствии с Основными законами Российской империи, не считал отречение Николая II вступившим в законную силу, а обращать его в закон посмертно не видел смысла.

По законам Российской империи до дня своей  казни Николай II юридически оставался легитимным императором, а с 4/17 июля 1918 г. эти обязанности и права перешли к Кириллу Владимировичу, хотя сам он объявил об их принятии лишь спустя 6 лет, в обстоятельствах, исключающих исполнение обязанностей монарха на государственном уровне. В условиях отсутствия в России престола как юридического лица, царственное служение заключается в возглавлении Российского императорского дома как исторической институции и в обеспечении его преемственности на основе системы исторических правовых установлений, духовных ценностей, идейных принципов и социокультурных традиций.

 (1) Подробнее: Закатов А.Н. Социокультурный суверенитет исторических институций: истоки и современность // Ценности и смыслы, 2016, № 1 (41). – С. 36-47.  УДК 321.01
(2) Подробнее: Закатов А.Н. Статус Российского императорского дома Романовых в Российской Федерации. - СПб.: Типография Михаила Фурсова, 2017. - 208 с., ил. ISBN 978-5906804-10-5.

 (3) При этом сын мог сохранить права наследования имущества, если лишение этих прав не было специально оговорено отцом.

(4) Вскоре освобожден от этой клятвы игуменом Кирилло-Белозерского монастыря Трифоном и в 1447 г. вновь занял великокняжеский престол
(5) «Клятвенное обещание» приводится в приложении к  «Манифесту об удалении от наследования престола царевича Алексея Петровича». Законодательство Петра I. – М.: Юридическая литература, 1997. – 880 с. – С. 60

(6) Именной указ «О праве наследия престолом». РГАДА. Ф.2. Оп. 1. Д. 13. Лл. 1-1 об.; Полное собрание законов Российской империи-1 (ПСЗРИ-1). – Т. VII. - № 3893

(7) Что и произошло в 1761 г., когда согласно волеизъявлению скончавшейся императрицы Елисаветы Петровны на престол вступил сын цесаревны Анны Петр III

(8) Здесь и далее даты до 1918 г. указываются по юлианскому календарю

(9) Русский архив. – 1911. -№ 5

(10) «Акт, высочайше утвержденный в день священной коронации его императорского величества и положенный для хранения на престол Успенского собора». ПСЗРИ-1. – Т. XXIV. - № 17910. При кодификации законодательства правила престолонаследия были закреплены в разделе II тома I Свода законов Российской империи 1832, в статьях 3-17. В издании Свода основных государственных законов Российской империи (СОГЗРИ)  1906 года порядок наследования верховной власти содержится в главе II «О порядке наследия престола», в статьях 25-39

11) Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. – СПб,1992. – 680 с. – С. 443

(12) При этом датой вступления на престол Николая I считался день кончины Александра I. См. манифест «О вступлении на престол государя императора Николая Павловича» 12 декабря 1825 г. ПСЗРИ-2. – Т. I, № 1

(13) На основании манифеста «О расторжении брака цесаревича Константина Павловича с великою княгинею Анною Феодоровною и о дополнительном постановлении об императорской фамилии» от 20 марта 1820 г. ПСЗРИ-1 – Т.XXXVII, № 28208

 (14) Великая княжна Ольга Николаевна перед вступлением в брак с наследным принцем Карлом Вюртембергским (буд. Королем Карлом I), великая княжна Анастасия Михайловна перед вступлением в брак с великим герцогом Мекленбург-Шверинским Фридрихом-Францем III (1879).

(15) Думин С.В. Брак великого князя Владимира Александровича и фамильный акт 16 августа 1874 года // Летопись историко-родословного общества в Москве, 2009, - Вып. 14/15 (58/59). – 288 с. – С. 186-199

(16) Этот акт утратил силу, так как великая княгиня Мария Павловна приняла православие в 1908 г. Великий князь Владимир Александрович скончался в 1909 г., при жизни старших его в порядке престолонаследия цесаревича Алексея Николаевича и великого князя Михаила Александровича

(17) Династический статус этого брака до революции не был в полной мере определён; с 1946 г., после издания главой Российского императорского дома великим князем Владимиром Кирилловичем по запросу Испанского королевского дома «Акта о признании царственного достоинства дома Багратионов», признаётся равнородным

(18) Когда под влиянием эмоций, вызванных первоначально негативным отношением к браку великого князя Кирилла Владимировича с великой княгиней Викторией Феодоровной, император Николай II поставил перед специально созванным Особым совещанием вопрос о возможности лишения великого князя прав престолонаследия, в «Мемории» на высочайшее имя, представленной по итогам заседания 29 января 1907 г., было почтительно указано: «устранение хотя бы и преслушного воле монаршей члена императорской фамилии, без его на то согласие, от прав на престолонаследие должно поколебать незыблемость коренного закона Империи о порядке наследия престола. Всякое же прикосновение к твердости этого закона, являющегося основою наследственной монархии, может в будущем сделаться причиною глубоких народных волнений, привести к раздорам в императорском доме и подорвать крепость и силу династического начала» (ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 2138, лл. 119-127 об.)

(19) «2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т[ак] к[ак] с ним борется соц[иал]-дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ; ч[аса] пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии  нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми ] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»  (Дневники императора Николая II. – М.: ORBITA, 1991. – 736 с. - С.625)

(20) Переписка великого князя Павла Александровича с великим князем Кириллом Владимировичем. ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 2098.

(21) «Манифест великих князей». ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 2095, л. 1 об.; ф. 5881, оп. 2, д. 369, лл. 10 - 11

(22) Подробнее: Закатов А.Н. Император Кирилл I в февральские дни 1917 г. - М.: Издательский центр «Новый век», 1998. - 192 с.: илл.;

(23) ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 2101-б, л. 1; Вестник Временного Правительства, 1917, 5 марта, № 1 [46]

(24) Так поступил, например, румынский король Михай I, когда оказался за пределами коммунистической Румынии

(25) Иоанн (Максимович), архиеп. Происхождение закона о престолонаследии в России. – Подольск, 1994. – 80 с. – С.  3-4

(26) Линия династии Рюриковичей, происходящая от князя Московского Даниила Александровича, сумевшая возглавить процесс объединения русских земель в централизованное государство и приобретшая статус царствующего дома

(27) Три века. Исторический сборник под ред. В.В. Каллаша. – М.: Изд. И.Д. Сытина, 1912. – В 6-ти т. – Т. 1. - С. 45

(28) Александров М.А. Отречение от прав на престол по законам Российской империи. http://www.imperialhouse.ru/rus/monograph/articles/3606.html; дата обращения 28 июня 2019 г.

(29) О чем и гласит статья 37

(30) Статья 40 Основных государственных законов Российской империи (ОГЗРИ)

(31) Биржевые Ведомости. - № 16120, 1917, 5 марта.

(32) Статья 53 ОГЗРИ: «По кончине императора наследник его вступает на престол силою самого закона о наследии, присвояющего ему сие право. Вступление на престол императора считается со дня кончины его предшественника». Отречение императора, несомненно, тождественно кончине, так как и в том, и в другом случае происходит «невозвратное» устранение государя от верховной власти

(33) Биржевые Ведомости. № 16134, 1917, 14 марта; ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 1263, л. 3

(34) ГАРФ, ф. 1779. оп. 1. д. 170. л. 13

(35) Подробнее: Закатов А.Н. Становление династии Романовых в изгнании – Исторический вестник. – Т. 3 (150), Романовы: династия и эпоха. – М., 2013, апрель. – 368 с. – С. 208-253; - Т. 6 (153), История -  свидетельница времен. – М., 2013, декабрь. – 312 с. – С. 146-237

(36) Граф Г.К. Августейший блюститель государева престола государь великий князь Кирилл Владимирович. – Мюнхен, 1922. – С. 25-27

(37) Сборник высочайших актов и исторических материалов. Ко дню годовщины издания его императорским величеством государем императором Кириллом I манифеста 31 августа 1924 г. – София: Издание Представительства его императорского величества в Царстве Болгарском, 1925. – 96 с. – С. 19-21

(38) Там же.  – С. 49


Закатов А.Н. Отречение от престола и обеспечение династической преемственности в российском праве // Систематизация законодательства и динамика источников права в исторической ретроспективе (к 370-летию Соборного уложения): сборник научных трудов / под общ. ред. Д.А. Пашенцева, М.В. Залоило. - Москва: Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации: ИНФРА-М, 2020. — 281 с. – С. 100-116; ISBN 978–5–16–016291–1 (ИНФРА-М); УДК [340.13+93/94](470+571)   ББК 67.0:63.3 (2Рос)  С40


ПРИЛОЖЕНИЕ:

Отречение от прав на престол. Статья М.А. Александрова (2013)


М.А. Александров

Отречение от прав на Престол по Законам Российской Империи

Тема, вынесенная в заглавие статьи, может показаться узкоспециальной, однако она затрагивает едва ли не самые основы монархического мировоззрения, т.к. касается осмысления одного из важнейших моментов в истории нашей Монархии и Династии – отречения Императора Николая II и последовавших за этим событий. Их правовое понимание в массовом сознании до сих пор несет на себе неизгладимые следы революционной смуты, что приводит к всевозможным искажениям монархического правосознания, вплоть до пресловутого «земского собора».

Подавляющее большинство монархистов признает отречение Государя недействительным, но причины этому называют самые разнообразные и всегда не те, которые нужно. Здесь и миропомазание, и какая-то мифическая клятва, данная при коронации, и непредусмотренность отречения царствующего Императора в законах, и неверная информированность о положении в столице. Особо «веская» причина – «вынужденность» отречения, как будто не абсолютное большинство наших поступков бывает вынуждено теми или иными обстоятельствами.

Многие люди с монархическими симпатиями, но не желающие обременять себя лишними проблемами, считают, что Николай II так и продолжает царствовать до сих пор, признают себя его «подданными» и чувствуют себя при этом вполне комфортно – такое «царствование» не только никогда не кончится, но и не может причинить никому ни малейшего беспокойства.

Но на таком своеобразном некромонархизме успокаиваются далеко не все. Ведь известно, что Государь передал власть брату – Великому Князю Михаилу Александровичу, который согласился ее принять только если на то будет воля народа, выраженная учредительным собранием. Среди наиболее вдумчивых аналитиков принято тихо радоваться тому, что это собрание будто бы «не успело» решить вопрос о форме государственного устройства. Правда радость эта слегка затуманивается грустью, когда становится известно, что пресловутая «учредилка», несмотря на кратковременность своего существования, прекрасно «успела» провозгласить республику. Какие выводы следуют из этого для монархистов и должны ли они становиться республиканцами – эти вопросы так и остаются непроясненными.

Бывает и хуже – Великий Князь предстает в роли «императора Михаила II». И его полуторадневное «царствование» знаменуется одним славным деянием – он передает власть народу, от которого Романовы будто бы и приняли ее в 1613 году – во временное, надо полагать, пользование. Этот «император», безоговорочно признаваемый республиканцами, сам является порождением глубоко и безнадежно демократического миросозерцания.

Иногда появляется и третий «император» – Алексей Николаевич, который, что интересно, прекрасно совмещается с двумя предыдущими, не исключая ни первого, ни второго.

Впрочем, можно не продолжать. Сказанного вполне достаточно, чтобы стало ясно, что важнейший, переломный момент в судьбах русской монархии, который как никакой другой нуждается в правильном осмыслении, представляет собой в этом отношении подлинные Авгиевы конюшни, расчистке коих давно пора хотя бы положить начало. Попробуем это сделать. Но для нашего, так сказать, архимедова рычага нужно найти твердую точку опоры. Самой надежной такой точкой будут Законы Российской Империи. Посмотрим, что в них говорится на интересующую нас тему.

Вопросу отречения от прав на Престол посвящены две статьи Основных Законов, помещенные в главе «О порядке наследия Престола».

Статьи эти таковы:

«37. При действии правил, выше изображенных о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола.

38. Отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным».

Первое, что ясно из этих статей – это то, что вопросы отречения от прав на Престол регулируются нормами публичного права. Это заставляет вспомнить различие между публичным и частным правом, которое было известно еще в Древнем Риме. Классический римский юрист Ульпиан сформулировал его так: «Публичное право есть то, которое относится к положению Римского государства, частное – которое относится к пользе отдельных лиц».

Если с «пользой отдельных лиц» и так все ясно, то к «положению государства» со стороны его подданных могут относиться только их обязанности. В основе разделения права на эти две области лежит разграничение интересов. Публичное право, в отличие от частного, охраняет интересы государства. Его нормы отличаются от частно-правовых своим характером – они всегда императивные, т.е. повелительные. Важнейшей отраслью публичного права, наряду с финансовым, уголовным, судебным и пр., является право государственное.

В сфере действия частного права, при наследовании лицом какого-либо имущества, было бы очень странно устанавливать специальный закон, предоставляющий человеку право не брать то, что ему принадлежит. В системе же публичного права замещение Престола определенным лицом в установленном порядке представляет собой обязанность перед государством [1. Таким же долгом является царское служение и с религиозной, христианской точки зрения, но этого аспекта мы здесь не касаемся, ограничиваясь исключительно правовой стороной вопроса]. Ее природа в точности такова, как гражданские обязанности подданных, - например, воинская повинность. Освободить от нее может только высшая власть.

Такой подход к вопросам, связанным с престолонаследием, очень характерен именно для русского права, где государственная точка зрения никогда не была замутнена никакими пережитками и чужеродными примесями. В Западной Европе дело обстояло несколько иначе. Сформировавшаяся там в Средние века система отношений, называемых феодальными, отличалась своим всеобъемлющим частно-правовым характером. Земельные пожалования монархов своим вассалам сопровождались известными властными полномочиями, которые также приобретали свойства частного владения [2. Применительно к феодальным отношениям можно говорить именно о частном владении, но ни в коем случае о частной собственности. Здесь уместно напомнить известный афоризм римского права: «Между собственностью и владением нет ничего общего». Можно владеть чем-либо, но не быть законным собственником; можно быть собственником, но не владеть. Разумеется, нечто общее между этими двумя видами отношений все-таки есть. Совпадение собственности и владения – есть оптимальное сочетание. Феодальная «условная собственность» на землю представляет собой своеобразное хроническое право владения, безальтернативное праву собственности в системе нормативных феодальных отношений, но с сильной тенденцией перерождаться в таковое в ходе разложения последних].

Это в свою очередь обратно влияло на сами государственные отношения, которые весьма сильно «приватизировались». Широко известно средневековое определение монарха, как «первого среди равных» - по отношению к его собственным вассалам. Даже ликвидируя феодальную систему, восстанавливая государственные отношения, монархи действовали зачастую теми же феодальными методами, выступая просто в качестве сильнейших владетелей. В деле преобразования феодальных отношений в государственные большую роль сыграло идейное наследие римского публичного права, что привело к становлению т.н. абсолютизма [3. В свою очередь феодалы обращались для обоснования своих интересов к римскому частному праву, позволявшему им смотреть на свои владения, включая живущих на них людей, как на частную собственность. Теория римского абсолютизма в истории европейской монархии сыграла роль далеко не однозначную. Будучи мощным идейным оружием королевской власти в борьбе с конкурентами, она оказала ей плохую услугу в дальнейшем. Римская доктрина, выросшая из республиканско-демократической почвы, смотрела на императорскую власть, как на сумму республиканских полномочий, а на императора, - как на носителя верховной власти народа. Власть эта, как власть силы большинства, была никем и ничем не ограничена, даже никаким божественным законом, но в конечном счете мог возникнуть вопрос: не пора ли вернуть ее законному владельцу – народу, что и произошло впоследствии. Собственное же идейное содержание европейской монархии, выросшей из социального строя и христианской веры, не получило развития и, подавленное римской доктриной, зачахло].

В Германии дело обстояло намного хуже. Там сами феодальные владения преобразовывались в суверенные государства. Смешение частно-правовых начал с публичными стало сущим проклятием немецкого государственного права. Смешения эти могли быть самыми причудливыми. Например, «не допускались завещания, но допускались соглашения» [4. Цитата из книги М.Зызыкина «Царская власть и Закон о Престолонаследии в России». Вышедшая в свет в 1924 году, она до сих пор остается наиболее значительным образцом антилегитимистской литературы. Ничего более серьезного соборники так и не создали. Одна из главных идей этого сочинения такова. Российские законы, касающиеся Престолонаследия и Императорской Фамилии, целиком и полностью «рецепированы» из немецкого права и чтобы правильно понимать российские законы, нужно обращаться к немецким «первоисточникам». Не утруждая себя доказательствами этого постулата, М.Зызыкин предлагает рассматривать наши законы с точки зрения немецкого права со всеми его феодально-средневековыми частно-правовыми пережитками и атавизмами. Иными словами, в российские законы, изначально свободные от всего этого, следует привнести весь тот исторический правовой мусор, от которого само немецкое право не знало куда деваться. В свете этой теории, наш Закон о Престолонаследии и Учреждение об Императорской Фамилии являются, якобы, неким подобием «семейных статутов» германских владетельных домов, в которых вся полнота власти, «если дом перестает царствовать», принадлежит «агнатам дома», т.е. совокупности всех совершеннолетних членов фамилии мужского пола. Эта идейная провокация М.Зызыкина, с соблазном обратить Императорский Дом в «династическую республику» потерпела крах. Члены Царской Фамилии оказались в то время на высоте и абсолютным большинством (за исключением известной одиозной личности [имеется в виду Великий Князь Николай Николаевич Младший, «коленопреклоненно умолявший» Николая II отречься – ред.], с братом и племянником) признали Императора Кирилла. Впоследствии «соборничать» стало просто неприлично, и сам М.Зызыкин расписывался в своей верности Великому Князю Владимиру Кирилловичу. Но затем, в ходе постепенного вымирания и разложения русской эмиграции, эти теории «возродились» и были занесены в постсоветскую Россию, где причисляются некоторыми к «золотому фонду» наследия Русского Зарубежья. Так что опус М. Зызыкина еще ждет подробного критического анализа], хотя и то, и другое – типичные принадлежности частного права. «Семейные статуты» владетельных домов включались со всеми своими «цивилизмами» в основные государственные законы и пр.

В России становление государственных отношений происходило несколько другим путем. Родовое владение Русской землей, соответствующие родовые отношения между членами правящего княжеского рода – подобная архаика исторически предшествовала даже самому разделению права на частное и публичное. Проявления же частно-правовых начал, бывших продуктом разложения этой системы, были тут же использованы (завещание княжеских владений, «купли» Ивана Калиты и пр.) для преобразования родовых отношений в государственные.

Последние отголоски частно-правовых, а то и родовых понятий, еще заметные в правосознании последних Московских Рюриковичей, были окончательно «зачищены» с пресечением этой династии. При призвании на царство Бориса Годунова замещение престола уже рассматривалось как государственное дело, общее для всех «чинов», в котором клан Рюриковичей даже не принимался во внимание в качестве носителя каких-либо прав.

С точки зрения публичного права, отказ принять Престол представляет собой всего лишь нежелание исполнить свою обязанность. Но отношение к правам на Престол имеет одну составляющую, которую на первый взгляд, можно принять за частно-правовую, тем более, что в средневековом правосознании она именно таковой и являлась. Дело в том, что заставить насильно царствовать так же невозможно, как заставить владеть какой-либо собственностью.

По теории римского частного права, для владения необходимо две составляющие: «тело» - фактическое обладание, и «душа» - желание, намерение иметь вещь своею. Вот эта-то «душа» совершенно необходима для принятия верховной власти. Но не следует здесь усматривать какую-то глубокую частно-правовую сущность. Это то же самое желание, согласие, которые необходимы для исполнения всякой государственной, да и общественной должности.

Можно, конечно, принудить к этому силой – в древних демократиях назначали на должности по жребию – но в силу исторической практики это было признано попросту нецелесообразным. Исполнение должности неразрывно связано с проявлением воли, для эффективного ее исполнения непременным условием служит готовность, согласие лица ее исполнять.

Согласие это, конечно, может мотивироваться и долгом, но решающую роль здесь играют как желание, так и способности. Таким образом, для осуществления верховной власти, как исполнения государственной должности, необходимо согласие, т.е. для принятия Престола нужно согласие царствовать.

Это согласие в мире средневековых традиций, где на Престол смотрели как на частное владение, разумелось само собой. Но в системе публичного права вступление на Престол является не только принятием государственной должности, но и обязанностью. Получается, что для исполнения обязанности необходимо согласие. К тому же эта должность состоит ни в чем ином, как в исполнении функции верховной власти – уж к этому-то принудить невозможно никоим образом – власти выше верховной быть не может.

Закон рассматривает эту коллизию в системе публично-правовых отношений и разрешает ее действием присущих ему механизмов. Закон признает нежелание царствовать достаточной причиной для отречения. Но само выражение этого нежелания не создает еще отречения в юридическом смысле. Таковым его делает только обращение в закон.

Рассматривая ст. 38 Основных Законов вне общего контекста, можно подумать, что обращение в закон – это всего лишь одно из двух (наряду с обнародованием) условий невозвратности отречения. Но этим его значение отнюдь не ограничивается. Более того, в системе публичного права только оно и делает отречение юридическим фактом. Яснее всего это видно из ст. 37.

Прежде всего ст. 37 предоставляет право на отречение. Отсюда ясно, что изначально такого права, как чего-то естественного, ни у кого нет. Кроме того, это право ограничивается условием. Не суть важно даже, каково именно это условие; главное в том, что отречение может быть и не разрешено.

Конечно, царствующий Император может не утвердить отречение Наследника, но трудно представить, как можно будет потом заставить его царствовать. Еще труднее вообразить, как можно не позволить отречься лицу, которому уже наступила очередь наследования. Это очень похоже на излюбленный прием римского права – юридическую фикцию – допущение того, чего нет в действительности, но что помогает юридическому акту вернее достичь своего назначения. Ст. 37 достигает этого в полной мере – она ярко рельефно-выпукло демонстрирует публично-правовую природу отношения к праву на Престол в российских законах.

Статьи об отречении были введены Императором Николаем I. До этого ни в каких законоположениях этот вопрос не затрагивался. Нетрудно увидеть, что побудительной причиной его законодательного оформления были обстоятельства, связанные с отречением Цесаревича Константина Павловича.

В истории этого отречения были «проиграны» две возможных в данном случае ситуации. Первая – отречение Наследника, утвержденное царствующим Императором. Александр I обратил его в закон особым манифестом, в котором Наследником был провозглашен следующий в очереди наследования – Великий Князь Николай Павлович. Но документ этот не бы обнародован, и это дало повод Николаю посчитать отречение недействительным, ввиду чего он принес присягу Константину как Императору.

Тем самым он создал вторую ситуацию, в которой Константину пришлось отрекаться во второй раз – уже в качестве лица, к которому непосредственно перешло право престолонаследия. Николай I обратил это отречение в закон своим манифестом о восшествии на Престол, как следующий в очереди на наследования после отрекшегося.

Есть мнение, что Николай I добивался от Константина, если уж тот решил отречься, чтобы он сначала принял Престол, а потом уже отрекся в качестве Императора. Если так, то здесь налицо попытка применения известного приема римского права – создание нового правового статуса путем совершения «мнимого» юридического акта, каковым в данном случае было бы принятие Престола Константином.

Но он своим отказом создал новый прецедент – отречение лица, к которому непосредственно пришло право наследования. В роли верховной власти, обращающей это отречение в закон, выступает здесь следующий в очереди наследования ее обладатель. Здесь интересно наблюдать тот «эмпирический» путь, которым отречение от прав наследования, которое при господстве частно-правовых отношений совершалось в одностороннем порядке, адаптировалось и оформлялось в системе публичного права.

***

По поводу отречения от Престола царствующего Императора принято выражать сомнения в самой его возможности – в виду того, что она не предусмотрена законом. Но до отречения Константина в законе не было ничего сказано об отказе от прав на Престол вообще. Дело здесь, видимо, в традиционном частно-правовом взгляде на вопрос отречения. То, что от владения наследством можно отказаться – это представлялось слишком естественным, чтобы оговаривать это специально.

Понятия, касающиеся отношения к Престолу, будучи пропущены сквозь частно-правовую атмосферу средневековья, настолько пропитались ее духом, что и в контексте развитого государственного права оставались зачастую каким-то нетронутым оазисом, заповедником частно-правовых реликтов, и это привычно воспринималось как норма. Это нашло отражение даже в терминологии. Отношение к Престолу определяется именно как право, а право и обязанность – это понятия диаметрально противоположные.

Но если посмотреть на соотношение прав и обязанностей с государственной точки зрения и вспомнить «монархическую установку права на основе обязанности», о которой писал Л.А.Тихомиров, то мы увидим, что право на Престол прямо вытекает из обязанности его занять.

Частно-правовое содержание имеет и само понятие «отречение». Этот термин определяет собой односторонний акт отказа от принадлежащего владения. Чтобы придать ему юридическую силу в публичном праве, его «обращают в закон», т.е. дополнительным актом сообщают ему публично-правовой статус.

Типичным проявлением частно-правового сознания была реакция Цесаревича Константина на принесенную ему присягу. Дескать, прежде чем присягать, нужно было спросить моего согласия. И возразить на это с точки зрения публичного права очень трудно. Заставить кого-то царствовать без согласия на это и в самом деле невозможно.

Публичное право вынуждено признать нежелание царствовать достаточной причиной для освобождения от такой обязанности и придать ему своими средствами юридическую силу. Так понятия, сформировавшиеся по сильным воздействием частно-правовых воззрений, осваиваются в контексте публичного права. Интересным примером этого как раз и могут служить ст. 37 и 38 наших законов. Нам неизвестно, затрагивался ли этот вопрос в законодательствах других монархий, но очевидно, что большинство из них оставляет его в первозданно-нетронутом виде.

В том, что возможность отречения изначально не была предусмотрена законом, кроме пережитков частно-правового сознания, можно найти и свою публично-правовую логику. Закон устанавливает обязанность, но не средство уклонения от нее. Он как бы ждет соответствующего казуса, чтобы на него отреагировать, но сам такой «негативной» ситуации заранее не моделирует.

Так и отречение Императора от Престола, если бы оно произошло в нормальных условиях, возможно, нашло бы затем отражение в законе. Но, скорее всего, было бы сочтено, что достаточно и тех статей, которые уже есть. Хотя речь в них идет об отречении не от Престола, а от прав на него, но ведь и занимают Престол тоже на основании имеющегося права. Тем самым понятие отречения от прав на Престол включает в себя и отречение от него самого, и второе вполне можно рассматривать как частный случай первого.

Отречение Императора Николая II и в самом деле нельзя признать действительным. И причина этого в том, что оно не было обращено в закон. Регистрация и опубликование его «реформированным Сенатом» имеют отношение разве что к «Российской республике», но к законам Российской Империи – ни малейшего. В свете последних отречение Императора могло быть обращено в закон только верховной властью, а именно – лицом, следующим в очереди наследования, которое заняло бы освободившийся Престол – по прямой аналогии с отречением Цесаревича Константина.

Аналогия здесь, конечно, не полная. В одном случае отрекается царствующий монарх, в другом – лицо, которому непосредственно пришло право наследования, но ни в коем случае не «император Константин I». Но обратить в закон и то, и другое отречение можно только одним, совершенно идентичным образом – манифестом о восшествии на Престол лица, следующего в очереди наследования.

Может возникнуть вопрос: почему Государь, как обладатель верховной власти, не мог сам обратить в закон свою волю? Да потому, что здесь его воля вступила бы в противоречие с его обязанностью. Освободить самого себя от своей же обязанности, и при том посредством полномочий, которые вытекают из этой же обязанности – это было бы верхом юридического абсурда.

Царствующему Императору, как обладателю непосредственного права на Престол, при желании отречься от такового, приходится действовать на общих, так сказать, основаниях с потенциальными носителями этого права по предписаниям ст. 37 и 38, предоставляя обращение своей воли в закон своему преемнику. Этим обеспечивается одно из важнейших свойств верховной власти – ее непрерывность. Отречение Государя от Престола становится возможным только при наличии преемника.

Кроме того, так приобретает реальную силу условие-ограничение ст. 37 («когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола»), которое в других случаях могло бы показаться юридической фикцией. Таким образом, при отсутствии преемника отречение Императора от Престола юридически состояться не может. То есть, если Государь отказывается царствовать, то принудить его к этому, конечно же, невозможно. Но в силу публично-правового принципа, царствование его будет продолжаться de jure до тех пор, пока его законный преемник не примет Престол и не обратит отречение своего предшественника в закон.

Как известно, Император Николай II передал Престол брату – Великому Князю Михаилу Александровичу. По этому поводу совершенно справедливо отмечают, что он не имел права обходить в очереди наследования своего сына. Михаил мог принять власть только в качестве правителя при несовершеннолетнем Императоре Алексее Николаевиче. Но для удобства рассуждений предположим, что следующим в очереди наследования после Государя был бы именно Михаил. Допустим такую юридическую фикцию, тем более, что ее единодушно допустили все участники тех событий.

Итак, Великий Князь Михаил Александрович Престола не принял, но и не отказался от него. Он согласился принять корону только при одном условии: «если такова будет воля народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые Основные Законы Государства Российского». Из этого следует, что другими способами он принять Престол не соглашался. В том числе и по законам Российской Империи – «силою самого закона о наследии».

Здесь уместно напомнить, что Учредительное собрание – ни что иное, как орган демократии, т.е. верховной власти народа. Его идея в том и состоит, что вся полнота власти принадлежит народу, который в лице своих представителей учреждает государственные органы и устанавливает законы. При самодержавной монархии все это делает сам обладатель верховной власти – монарх, а при самодержавии народном, демократии, народ выбирает для этой цели специальных представителей.

Мысль о том, что Учредительное собрание могло бы учредить самодержавную монархию, пренаивна. Это, пожалуй, единственное, чего оно не могло бы учредить, т.к. само является принадлежностью принципиально иного государственного строя, и может действовать только в его рамках. Кроме того, учреждать самодержавную монархию не было никакой необходимости. Она и так давным-давно была учреждена. Единственное, на что могла рассчитывать Династия при «новом строе», - это установление т.н. конституционной монархии, т.е. сохранение института монархии (должности монарха) в рамках парламентской демократии.

Составители текста, подписанного Великим Князем Михаилом Александровичем (В.Д. Набоков и барон Б.Э. Нольде), как о чем-то само собой разумеющемся упомянули и «новые основные законы», которые предполагаемое собрание должно было учредить. Конечно, «старые» законы, в основе которых лежит самодержавная власть монарха, для «новой России» совершенно не годились. К законам Российской Империи все это имеет отношение только в одном пункте: по этим законам Михаил принять Престол отказался.

Шведский республиканец и специалист по русской монархии С. Скотт писал по этому поводу, что если бы Михаил отрекся безоговорочно, то тем самым он уступил бы право на престол следующему в очереди наследования – Великому Князю Кириллу Владимировичу. Но своим условным отказом-согласием Михаил будто бы «выбил корону из-под ног» Кирилла. Оставив в стороне вопрос о местонахождении короны в представлении республиканцев, отметим лишь то, что своим отказом принять Престол по закону, Михаил, в свете того же закона, преподнес корону Кириллу на бархатной подушке с золотыми кистями. Оставалось только придать этому юридический статус.

Этого, как известно, сделано не было. Кирилл Владимирович, наряду с другими совершеннолетними Членами Императорского Дома подписал заявление (составленное Великим Князем Николаем Михайловичем), где были такие слова: «Относительно прав наших и в частности моего на Престолонаследие, я, горячо любя свою Родину, всецело присоединяюсь к тем мыслям, которые выражены в акте отказа Вел. Князя Михаила Александровича».

Разумеется, заявление о присоединении к мыслям заслуживает ту же юридическую квалификацию, как и сами эти мысли, но и это не было обращено в закон, да и сделать это было уже некому [5. Круг лиц, имеющих право на наследование Российского Престола, не ограничивается российскими подданными. Династии Европы полны потомками женских лиц Дома Романовых, имеющими свое место в очереди наследования. Но они вряд ли могли быть чем-либо полезными в ходе описываемых событий. Но и с членами Династии мужского пола все не так просто. Кроме Цесаревича Алексея Николаевича среди них было еще несколько несовершеннолетних. Отречься от своих прав они не могли по причине своей неправоспособности, а их родители и опекуны не только не могли распоряжаться их правами, но и были обязаны их охранять].

При поверхностном взгляде мотивы действий Членов Императорского Дома можно объяснить стремлением сохранить монархию и Династию в новом «правовом поле», в сфере действия «новых основных законов» - тем более, что в заявлении Михаила об этом сказано прямым текстом. Ничего дурного в этом, конечно, нет, но эта проблема находится уже за пределами действия наших «старых» Основных законов, и выходит за рамки рассматриваемой темы.

Если же обратиться к правовым нормам Российской Империи, то в первую очередь мы увидим ряд отречений, но все они будут юридически ничтожны. Следующее, на что нельзя не обратить внимания, - это глубокая лояльность членов Династии к правам своих предшественников в очереди наследования. Никто из них не счел себя вправе лишить старших в очереди, в т.ч. самого Императора Николая II, возможности взять свои отречения назад в могущих измениться в благоприятную сторону обстоятельствах.

Республиканцам, которые считают, что члены царствующих фамилий только тем и занимаются, что выбивают друг у друга из-под ног короны, такой подход может показаться нереальным. Но в истории нашей монархии известен случай, когда два брата – Константин и Николай Павловичи – уступали друг другу Престол в течение 20 дней.

Как бы то ни было, ни одно из отречений 1917 года, не было обращено в закон, т.е. все они остались юридически ничтожными, и царствование Императора Николая II продолжалось de jure до самой его смерти.

Высочайшим Актом, который положил конец революционной смуте если не во всей России, то, по крайней мере, в правосознании остатка верных (в сфере действия Основных законов о преемстве Престола), стал манифест 1924 года, в котором Государь Кирилл Владимирович объявил о принятии на себя принадлежащих ему по закону прав и титула Императора Всероссийского. Об отречении Николая II в этом документе не упоминалось ни единым словом. И это понятно: юридически отречения не существовало, а обращать его в закон посмертно не было никакого смысла.

Единственным мотивом издания Манифеста названо окончательное убеждение в том, что Николая II и следующих за ним в очереди наследования Престола Цесаревича Алексея и Великого Князя Михаила Александровича нет в живых. Из этого следует, что царствование Кирилла Владимировича началось, согласно закону, «со дня кончины его предшественника» (ст. 53).

Эта статья, введенная Императором Николаем I, еще больше обоснована его личным опытом, что даже статьи об отречении. Уступки друг другу короны между ним и Цесаревичем Константином продолжались чуть менее месяца, но в манифесте от 12 декабря 1825 года Николай I днем восшествия на Престол называет 19 ноября – день смерти своего предшественника, Александра I.

В ходе Великой смуты ХХ века «заминка» с престолонаследием продолжалась несколько дольше. О видимой причине этого, названной в манифесте 1924 года, уже говорилось. Но и для того, чтобы осознать должным образом соотношение своих прав и обязанностей тоже нужно было время.

Император Кирилл осознал свои права совершенно в духе законов Империи. Не только как право, но и как долг. Лучше всего сказал об этом он сам: «Я только скажу, что Я, согласно закону, - Всероссийский Император и что Я сознаю свой долг. Я знаю, что придет время, и Россия будет нуждаться в законном Царе. Я требую от всех, чтобы они выполняли свой долг по отношению к Родине, и поэтому Я – первый, который это делаю» [6. «Беседа Государя Императора с английским корреспондентом» помещена в сборнике «Российский зарубежный съезд. 1926 год. Париж. Документы и материалы», М. «Русский путь», 2006, стр. 265-271. Книга представляет собой выпуск №6 серии «Исследования новейшей русской истории» под редакцией А. Солженицына. В предисловии к документу сказано, что беседовал с Государем «видный представитель крупных органов печати г-н Штейнталь», беседа «напечатана во многих газетах Германии, Австрии, Венгрии, Дании, Швеции, Швейцарии и Америки». Приведены архивные данные документа: «Архив Библиотеки-фонда «Русское Зарубежье». Ф. 1. М-255, л. 2. Документ не датирован»].