Возвращение домой - 6. 1

Глава 6. Гномья круговерть.

   Павел открыл глаза. Дощатый, обитый вагонкой потолок. Он зажмурился и сладко потянулся - все оказалось сном! Иногда тревожным, иногда просто кошмарным, но сном... Он на даче у бабушки. Сейчас бабушка войдет в комнату, широко раскроет шторы и весело крикнет: "Красота-то какая! Эй, рыцарь печального образа! Не пора ли тебе покинуть сладостные объятия Морфея и отправиться на поиски приключений?" А по комнате немедленно расползется аромат свежеиспеченных оладий и какао.

    Раздался странный скребущий звук, и Павел почувствовал, как куда-то проваливается и застревает в какой-то весьма неудобной позе. Он тут же открыл глаза и в изумлении огляделся по сторонам. Кошмар продолжался: он все еще был в том загадочном "ином мире", куда его затащил Эммануил Леонидович, и это вовсе не была его комната на бабушкиной даче. Хотя, надо признать, для кошмара эта комната была довольно миленькой: голубые в белых цветочках стены, маленькие окошки с прозрачными занавесками, в углу нечто, напоминающее старинный комод, покрытый белой кружевной салфеткой, на которой стояли маленькие глиняные фигурки. Сам же он, как оказалось, лежал поперек нескольких сдвинутых друг к другу кроватей. Это их маленькие ножки, не выдержав его "потягушек", издали тот странный звук, когда кровати расползлись в разные стороны и теперь он сидел на полу, провалившись в образовавшуюся между ними дыру. Павел поспешил выбраться из западни и больно ударился о потолок. Он оказался довольно низким. Еще и эти крохотные кровати... Павел озадаченно почесал ушибленный затылок.

    "Ни дать, ни взять - Белоснежка и семь гномов!" - грустно усмехнулся он про себя и тут же в ужасе принялся ощупывать себя и осматривать. Кто его знает, что могло произойти с ним в этом странном мире! Но, кажется, все было в порядке - он был самим собой.

      Стоять, все время склонив голову, было не удобно, поэтому он сел прямо на пол, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, что с ним произошло. Голова трещала, как будто он вчера предавался непомерным возлияниям, а на самой макушке красовалась здоровенная шишка. Он аккуратно потрогал ее. Вряд ли это был результат его знакомства с потолком - в данный момент у него болел затылок, да и не могла такая огромная шишка появится от такого, в общем-то, несильного удара.

    Течение его мысли прервал осторожный стук.

    - Да-да!

    Павел встрепенулся: "Интересно, кто сейчас войдет в эту дверь?"

    В образовавшуюся щель просунулось круглое, розовощекое лицо, обрамленное белыми волнистыми волосами, убранными назад. При виде Павла бледно голубые глаза распахнулись, а пухлые розовые губы расползлись в широкой улыбке.

    - Проснулся, касатик! - радостно проговорила пришедшая, широко открывая дверь и входя в комнату. По началу Павел принял ее за девочку, но, присмотревшись, понял, что это была просто очень маленькая старушка. Он сидел на полу, а ее голова едва доставала ему до плеча.

Белые волосы были седыми, а когда она улыбалась, вокруг рта и глаз явственно проступали глубокие морщины.

     - Ох и напугал же ты нас всех! - все так же радостно сообщила она. - Ну, давай завтракать-то, спускайся! Там уже все заждались тебя. Ждем рассказа: кто ты, откуда к нам пожаловал? Давай, не задерживайся, а я-то побегу, всем расскажу, что ты проснулся, касатик! Да, - обернулась она уже в дверях. - И при выходе-то там поосторожнее: вчера перила сняли, когда затаскивали тебя.

     Она ушла. Павел все так же в недоумении еще какое-то время сидел на полу, потом все-таки встал, осторожно подошел к двери и выглянул наружу. За дверью тянулась длинная галерея, оканчивающаяся лестницей. На лестнице перила были, отсутствовали они именно на галерее. Внизу стоял стол, накрытый белой скатертью и буквально ломился от всяких вкусностей, аромат которых наполнял воздух, у Павла закружилась голова. За столом сидели такие же девочки-старушки, как и та, что навестила его, и широко улыбались ему, задрав головы. Павел представил себе, как эти маленькие старушки поднимали его до уровня галереи, затаскивали в комнату и укладывали на сдвинутые кровати. Ему стало до слез стыдно и обидно. Что же он такое натворил? Где он был? Что с ним произошло? Почему он ничего не может вспомнить?

    - Ну, спускайся, касатик! - крикнула ему давешняя старушка и, как доброму старому приятелю, помахала рукой. - Не бойся. Помост-то крепкий. Выдержит.

      Павел, низко наклонив голову, протиснулся в дверь и вышел на галерею. Стараясь ступать, как можно, осторожнее, спустился вниз. Его усадили на широкую крепкую лавку, которая все же жалобно скрипнула, когда он опустился на нее. Старушки захихикали. Павел смутился. Одна из них, строго посмотрела на своих товарок, и они примолкли. Она была, наверное, самой старшей: не такой румяной и круглолицей, как другие. Ее седые волосы, тщательно убранные под большой белый чепец, еще хранили былую кучерявость. Глаза были строгими, но лучистыми, приятного орехового цвета. Павел подумал, что когда-то она, наверное, была красавицей. Теперь же крупные морщины залегли вокруг глаз и рта, пролегли по всему высокому, чуть тронутому пигментными пятнами лбу.

    - Анна, - неожиданно мягким приятным голосом представилась она. Павел чуть не упал от неожиданности - странно было услышать здесь такое родное, такое знакомое имя! Не даром первой его мыслью, после того, как он проснулся, была мысль о бабушке - она тоже носила имя Анна! Анна Михайловна.

    - Банна, - тут же представилась старушка слева.

    - Ванна, - донеслось следом.

    - Данна - отозвалась его знакомая.

      Еще трех звали: Алла, Балла и Валла.

       Как позже узнал Павел первые четыре были сестрами, как и три последние. У него опять возникла неприятная ассоциация с "Белоснежкой и семью гномами" только на этот раз несколько в ином варианте.
 
      Он без утайки рассказал им обо всех своих приключениях, не забыв упомянуть об Изабелле и ее отце, которых должен был выручить. Старушки слушали его, подперев руками румяные щечки, и то и дело сочувственно вскрикивали и качали головами. Павел благоразумно пропустил момент где и как он добыл лекарства для Йети и честно признался, что совсем не помнит, как оказался в их гостеприимном доме.

   - Да здесь как раз ничего интересного! - отозвалась то ли Балла, то ли Валла (Павел еще не совсем запомнил, кто есть кто). - У мальчиков в шахте часто обвалы случаются. Там под обвалом они тебя и раскопали. Вот только как тебя занесло к ним в шахту?

    Этого Павел не знал и растерянно развел руками.

   - Ну, ничего! Со временем-то вспомнишь, пожалуй, - подбодрила его Данна. - Но ты кушай, кушай, касатик!

    Надо ли говорить, что во время рассказа Павел не отказывал себе в угощении, а добросердечные старушки то и дело подливали ему какой-то приторно сладкий горячий напиток, похожий на чай со сгущенным молоком и подкладывали на его тарелку разные кушанья, так что к окончанию своего повествования он с ужасом осознал, что уже не в силах вылезти из-за стола.

     Поняв, что больше не услышат от него ничего интересного, старушки дружно поднялись и каждая принялась заниматься своим делом, которым, вероятно, постоянно занималась в этом доме не протяжении многих лет. Одна убирала со стола, другая подметала пол, третья уже наливала в таз горячую воду, чтобы приступить к мытью посуды. Их быт и уклад жизни ничем не отличался от жизни их сверстниц в его родном мире, но, может быть, за исключением того, что те уже давно вовсю пользовались водопроводом.

     Четверо других притащили откуда-то перила, молотки и лестницы и явно собирались приступить к ремонту своего помещения. Этого Павел, конечно, никак не мог допустить. Ему все же удалось подняться из-за стола и он уверенно предложил свою помощь. Старушки переглянулись, но возражать не стали. Благодаря своему росту и силе, Павел поднял перила на надлежащую высоту. Старушки, взобравшиеся на галерею, подхватили их, удерживая в нужном положении. Павел приставил гвоздь, размахнулся... Нет, он не ударил себя по пальцу, как, вероятно, все и ожидали - вернее, он не просто ударил себя по пальцу, а от силы удара умудрился потерять равновесие, нелепо замахал руками и, увлекаемый весом молотка, полетел вниз.

    Три сестры, хлопотавшие по хозяйству, побросали свои дела и кинулись к нему. Четверо, что сидели на галерее, подняли перила наверх и присоединились к подружкам. Его деловито ощупали, похлопали по щекам, пока он не замотал головой, заглянули в глаза, перевязали распухший палец, принесли пакет со льдом и строго велели, пока лежать и не шевелиться. После этого все вернулись к своим делам. Двое деловито мыли посуду в большом тазу, третья вытирала ее и расставляла по полкам небольшого шкафа в углу, а четверо, разделившись по парам, быстро и ловко прибивали перила.

    Павел не стал особо сопротивляться. Во-первых страшно ныл палец, голова раскалывалась, теперь к ней еще прибавилась боль в спине, а, во-вторых, он понял, что совсем не приспособлен к домашнему труду. Как-то так получилось, что за всю свою жизнь он ни разу не забивал гвоздей, не сверлил стен, не говоря уже о починке каких-то сложных приборов. "Зато я умею "чинить" людей", - утешал он себя, но легче ему от этого не становилось.

     Живописно раскинув руки, Павел лежал на полу и думал: "Как так получилось, что эти маленькие старушки так ловко справляются не только с традиционно женской работой, но и мужской? Кто они? Амазонки волшебного мира? Или все их сказки лгут, и гномы на самом деле женщины и вот сейчас, переделав все домашние дела, они возьмут в руки кирки и отправятся в шахту?" Конечно, после умных, трудолюбивых Йети, оказавшихся лысыми, Павел уже ничему бы не удивился.

      "Впрочем, нет, - вспомнил он. - Они говорили что-то про "мальчиков", откопавших его в шахте". Наверное, следовало прямо в лоб так и спросить: "А вы кто?", но ему это казалось несколько неудобным. Как сказала бы его бабушка... (Право слово, находясь среди такого количества старушек, он никак не мог перестать думать о собственной бабушке!) Ну, так вот, как сказала бы его бабушка: "Врожденная интеллигентность - вещь, конечно, хорошая, но не всегда удобная".

    Исподтишка он продолжал разглядывать хозяек дома. Все они выглядели необыкновенно чистеньким, аккуратными: в белых блузках с широкими рукавами, собранными у запястья и завязанными маленькими бантиками, в широких длинных юбках разных цветов, из-под которых выглядывали только кончики их темных башмаков. Ходили они тихо, из чего Павел сделал вывод, что башмаки были сделаны из какого-то очень мягкого материала. Волосы у всех были седыми, но лишь еще одна, как и Анна, прятала их под чепчиком. У Данны и еще у двух они были стянуты на шее в большой крепкий узел, а еще двое были коротко подстрижены и во время разговора за столом то и дело кокетливо заправляли за ушко выбившиеся пряди. Кажется, это были Банна и Ванна.

   Боль постепенно отпустила, и Павел уже хотел встать и снова предложить свою помощь, но понял, что все дела оказались сделаны. Он потихоньку поднялся и перебрался на лавку.

   - Ну, как ты, касатик? - подскочила к нему Данна. - Оклемался?

   - Да-а-а... Что-то не везет тебе у нас, -  проговорила Анна, подходя с другой стороны.

    - Ничего страшного, - виновато проговорил Павел. - Напоили, накормили, спасли - спасибо вам огромное, а теперь, наверное, пойду я. Пора и честь знать!

    - Куда ж это ты пойдешь? Да после такой травмы? Да после падения? Как можно так относиться к своему здоровью? И жизни! - заголосили все семеро одновременно, Павел с трудом разбирал кто из них что говорил.

   - Да все со мною хорошо... Я ведь сам врач... э-э-э... лекарь... колдун немного, - оправдывался он. - Идти мне надо! Дело ведь срочное... Мне Эмануи... э-э-э... Эммилен велел до дня летнего солнцестояния успеть... - отбивался он от старушек.

     Услышав имя Эммилена, все разом замолчали.

   - А ты не говорил, что с Эммиленом знаком, - подозрительно оглядывая его, проговорила Анна.

   - Да как-то к слову не пришлось, - скромно признался Павел.

   "Вот сейчас они скажут, что он их самый большой друг и с почестями проводят меня до самого дворца", - самодовольно улыбаясь про себя подумал он. Однако старушки не спешили рассыпаться в восторгах, а лишь хмуро молчали.

   - Ванна, - наконец прервала это тягостное молчание Анна. - Пойди-ка проверь целы ли самоцветы, что с последней продажи выручили, а то не ровен час, стянул кто... - и она выразительно посмотрела на Павла.

     Он чуть не задохнулся от возмущения.

   - Я?! - воскликнул он. - Вы это меня имеете в виду? Да как я мог?.. Да я у вас на виду...

   - Если бы мы знали, что ты друг этого сорванца!.. - презрительно проговорил кто-то из троицы Алла-Балла-Валла.

   - Сорванца... - удивленно пролепетал Павел. - Да Эммануил Леонидович... то есть Эммилен.. Он солидный уважаемый человек! Ученый! Хирург с мировым именем...

    - Ой, не знаю, что за мудреные слова ты тут говоришь, - прервала его Анна. - Только сорванец - он и есть сорванец! И все прочие вокруг него сорванцы, а, значит, нет вам ни веры нашей, ни доверия! А ну-ка, девочки! - она махнула рукой своим подружкам. - В погреб его, чтоб не повадно было честных гномелл обманывать!

     Старушки дружно загомонили, обступили его и стали куда-то активно толкать и тащить. В шуме голосов Павел с трудом разбирал:

    - Ишь в доверие втерся! За столом за нашим сидел! Душещипательные сказки рассказывал!

      Он пытался сопротивляться, но как он мог сопротивляться пожилым женщинам! В конце концов его проволокли по какой-то лестнице вниз, втолкнули в темный подвал и закрыли дверь с единственным зарешеченным окном. В полном недоумении Павел плюхнулся на земляной пол и закрыл руками голову.

     Время тянулось, как караван сонных верблюдов по выжженной пустыни бытия. Сколько прошло? Час? Два? Десять? Павел приподнял рукав толстовки и посмотрел на свои швейцарские часы. Они добросовестно отсчитывали время, но было ли это время мира, в котором он находился? С его часами уже давно творилось что-то неладное. Павел заметил это еще у Йети. Он пытался использовать часы для подсчета частоты пульса, но, похоже, даже с этим они перестали справляться: иногда секундная стрелка зависала, как будто задумавшись, а потом вдруг внезапно начинала идти назад. Что теперь показывали его часы? По какому времени они жили? Вполне вероятно, что здесь они действительно начали жить. Своей собственной, независимой ни от какого времени жизнью. И теперь это было лишь просто дорогим украшением - напоминанием о доме...

     "Интересно, сколько мне здесь сидеть за преступления Эммануила Леонидовича?" - грустно подумал он, но потом одернул себя: "Не все же время на его былых заслугах выезжать! Надо и самому что-то из себя значить... А как "значить" сидя в погребе?.. Ой-ой-ой-ой-ой... И что же такого мог натворить здесь Эммануил Леонидович, если его до сих пор так не любят?"

     За свое время пребывания в этом волшебном мире Павел уже так много всего узнал о своем любимом педагоге и потенциальном родственнике. Одни называли его вором и предателем, другие другом и благодетелем, третьи - вон - сорванцом! Видно бурная молодость была у великого хирурга.

      "И что же теперь делать? - размышлял Павел. - Попытаться отсюда выбраться или дождаться, когда его решат выпустить. Только вот неизвестно: выпустить-то выпустят, но отпустят ли? Вдруг заставят что-то отрабатывать, а то еще и казнить решат... Кто знает, какие у них здесь порядки!"

      Павел передернул плечами, отгоняя от себя страшные мысли.

      "А такие, вроде, милые старушенции были..." - с тоской подумал он и тут услышал, как кто-то тихонько поскребся в дверь.

     Осторожно, чтобы не стукнуться головой о потолок, который здесь был еще ниже, чем в спальне, Павел на корточках подобрался к двери и выглянул в зарешеченное окно.

     У двери, прикрывая рукой свечу, которой она освещала себе путь, стояла Данна.

     - Ты слышь, касатик? Не серчай на нас, - она вздохнула. - Я-то понимаю, что ты-то ни в чем не виноват... только все равно посидеть придется. Там, наверху сейчас отец с братьями решают, что с тобой делать.

    - Да за что?!  - в отчаянии недоуменно воскликнул Павел. - Я, вообще, не могу себе представить, чтобы Э...Эммилен сделал что-либо настолько плохое, чтобы на него долгие годы так злиться, что меня за его проступок под замок посадить! Сорванец... Сорванец - это же не вор, не предатель, не убийца какой! Что же он такого сделал?!

   - Так что сорванец сделать может? - удивленно посмотрела на него сквозь пламя Данна. - Свадьбу нашу сорвал...

   - Чью свадьбу? - не понял Павел.

   - Да нашу же! - рассердилась его непонятливости Данна. - Мою, Анны, Банны и Ванны и еще у нас одна сестра была... Она с килмулисом сбежала. Счастливая... - Данна протяжно вздохнула, а потом важно, как будто говоря о том, что ее сестра стала премьер-министром Великобритании, сообщила:

   - В бане где-то живет! Банщица!

   - Ух, ты... - неопределенно протянул Павел, понимая, что от него ждут, по меньшей мере, восхищения. - А как сорвал? - вернул он разговор в более интересное ему русло.

   - Понятно как! - хмыкнула Данна, но поняв, что Павлу совсем ничего не понятно, объяснила:

   - Камни зарочные спер и на елку повесил!

    Павел все еще ничего не понимал, и она раздраженно сказала:

   - Экий ты необразованный, касатик! И чему тебя только в какадемии твоей учили!

   - Академии, - смущенно поправил Павел.

   - Вот-вот! - продолжала Данна. - Зарочные камни невесты дарят жениху, давая зарок любить его и хранить ему верность до конца дней своих.

    - А что, снять их с елки и отдать женихам нельзя было? - снова удивился Павел.

    - Жениху, - на этот раз поправила его Данна. - Не женихам, а жениху. Нас сразу всех за одного выдают...

   - Как это?... - Павел от удивления сел прямо на пол, потеряв из виду свою собеседницу.

   - Как-как! - снова рассердилась Данна. - А где на всех женихов-то набраться? Настоящих-то гномов раз, два и обчелся... А так, если золота хватает - бери всех!

  - А как же любовь?.. - растерянно проговорил Павел и осекся.

  - Любовь-то... - снова неопределенно хмыкнула Данна.

   И замолчала. Павел тоже молчал, обдумывая услышанное. Смешно! Когда он согласился жениться на Изабелле, он даже не думал о любви, а ведь его никто не принуждал... И невест вокруг хватало... Почему же сейчас здесь, в этом чуждом ему мире он начал задумываться о любви? Об их взаимоотношениях с Изабеллой?.. При мысли о ней ему снова стало тревожно и не уютно: как там она? Необходимо спасти ее из этого страшного мира, где дочерей скопом отдают одному мужу, и вернуть домой, а там они все еще раз хорошенько обсудят и, если она... Павел сердито махнул головой. "Первым делом ее надо спасти!" - строго сказал он себе.

  - Эй, Данна! - шепотом позвал он, снова подползая на корточках к двери.- Ты еще здесь?

  Он выглянул в зарешеченное окно. Она сидела в самом углу, прижавшись спиной к стене и тихо плакала, свет свечи подрагивал на стене.

  - Не плачь, - попросил Павел. - Может, я что-нибудь смогу сделать для тебя?

   Она подняла к нему мокрое от слез лицо и отрицательно покачала головой.

  - Нет... для меня уже поздно что-либо делать, - тихо проговорила она, потом поднялась и отерла слезы. - Там в дальнем углу есть солома, - сказала она. - А я тебе еще вот - пледик принесла. Завернись в него - все не так холодно будет... И булочки... Поешь что ли?

    Павел благодарно кивнул. Она просунула в отверстие решетки угол шерстяного одеяла, Павел с трудом вытащил его, потом по одной передала пять маленьких булочек. Павел поблагодарил старушку, завернулся в плед и пошел искать солому. Самые разные мысли роились в его голове. Он быстро отыскал то, что искал и с удовольствием сел, вытянув затекшие ноги и надкусив одну из булочек.

   На соломенной подстилке было довольно мягко, булочки показались ему невероятно вкусными. Павел свернулся калачиком и сам не заметил, как уснул.

       Давно он так хорошо и сладко не спал. Павел открыл глаза. Дощатый, обитый вагонкой потолок. Он зажмурился и сладко потянулся - все оказалось сном!..

       Стоп! Павел вскочил и тут же стукнулся о низкий потолок. Что это?

       В дверь осторожно постучали.

       - Да-да... - неуверенно проговорил Павел. Дверь приоткрылась.

       - Проснулся, касатик?

      Данна заглянула в образовавшуюся щель. Павел медленно опустился на пол.

     -  Ох и напугал же ты нас всех! - радостно сообщила Данна, входя в комнату. - Ну, давай завтракать-то, спускайся! Там уже все заждались тебя. Ждем рассказа твоего: кто ты, откуда к нам пожаловал? Давай, не задерживайся, а я-то побегу, всем расскажу, что ты проснулся, касатик! Да, - она обернулась в дверях. - И при выходе-то там поосторожнее: вчера перила сняли, когда затаскивали тебя.

       Она ушла. Павел схватился за голову. Что это? Ему приснился вещий сон? Он осторожно поднялся и выглянул за дверь: уже знакомая ему галерея, лестница в конце и старушки, сидящие за столом, накрытым белой скатертью. Он медленно обвел взглядом собравшуюся за столом компанию: он знал их всех! Анна и Алла в белых чепчиках, Банна и Ванна с короткими седыми кудряшками, вечно вылезающими из-за ушей. Данна, Балла и Валла с тугими узлами седых волос, уложенными на шее.

     "Сейчас Данна помашет рукой и скажет, что помост крепкий", - подумал Павел.

      - Ну, спускайся, касатик! - крикнула Данна, помахав ему рукой. - Не бойся. Помост-то крепкий. Выдержит.

        Как в тумане, он медленно спустился по лестнице, сел на предложенное ему место. Скамейка скрипнула, старушки захихикали, Анна строго посмотрела на них. Ел он мало и рассеянно. Очень внимательно следил за тем, что говорил. "Только не упоминай имени Эммилен", - каждый раз напоминал он себе. Имя своего учителя, Эммануила Леонидовича, он тоже на всякий случай называть не стал, просто сказал: "Отец моей девушки", и подумав немного, добавил: "Которую я люблю". Гномеллам, похоже, это понравилось, они одобрительно зашушукались. Прошлый раз он сказал как-то иначе. "Значит, можно что-то менять", - подумал Павел.

      После завтрака он встал из-за стола и сам предложил гномеллам помощь в возвращении перил на свое место. Они также, как и в прошлый раз переглянулись, но согласились. На этот раз он действовал очень осторожно - вспомнил давно забытые наставления школьного трудовика, который вопреки сложившемуся стереотипу вовсе не был опустившимся типом, спивающимся из-за неудавшейся жизни и карьеры.

     Вадим Степанович, так его звали, напротив очень любил свою профессию, прекрасно понимал детей и пытался учить их, а не просто гнобил за то, что "у них руки не оттуда растут". Именно благодаря ему, Павел окончил школу, так и не сколотив ни одной табуретки. "Ну, что с тобой делать, Лагутин! - вздыхал Вадим Степаныч. - Может, из тебя ученый какой выйдет или писатель, будут потом вспоминать меня недобрым словом, говорить, что какой-то трудовик портил ему жизнь! Сиди вот слушай внимательно, потом конспект по теории напишешь, презентацию сделаешь и тест по технике безопасности сдашь - получишь свою оценку за четверть. А молоток убери и не трогай пока. Придет время, и с ним справишься, а пока убери от греха подальше - не хватает нам еще несчастных случаев на уроке!"

     Павел взвесил в руке молоток - даже для него он выглядел совсем не игрушкой. "И как только эти старенькие гномеллы умудрялись справляться с ним?" - снова удивился он, вспомнив свой сон. Ну уж если они справлялись, то он тоже должен!

    "Сначала чуть стукни, совсем слегка - наживи, - говорил Вадим Степаныч. - Потом чуть посильнее, примерься, посмотри, как гвоздь входит в дерево - ровно ли? А потом уже забивай, не бойся!"

     Павел стукнул один раз - наживил. Потом еще и еще... Когда гвоздь по шляпку ушел в основание перил, он испытал небывалую радость - может! Он может забивать гвозди!

    С перилами было покончено. Павел со счастливой улыбкой оглядел свою работу. Гномеллы тоже улыбались.

    "Теперь уходи! - приказал себе Павел. - И не вздумай упомянуть имя Эммануила Леонидовича - тьфу ты! - Эммилена".

    - Мне, пожалуй, пора, - неуверенно начал он, внимательно следя за реакцией хозяек дома. - Надо невесту свою спасать...

    - Ну, надо, так надо... - разочарованно развела руками Анна, остальные гномеллы тоже выглядели погрустневшими. У Павла сжалось сердце - каждый раз, когда он уезжал с дачи, бабушка смотрела на него такими же печальными глазами, а он этого не замечал! "Когда вернусь, - пообещал он себе. - Проведу у нее весь отпуск!" "Если вернусь..." - неожиданно мелькнуло где-то на уровне подсознания. Он отбросил от себя непрошенные мысли и потянулся за своей курткой, которую заметил на крючке у двери, еще когда только спустился вниз.

   - Да тебе, касатик, надо продуктов в дорогу собрать! - спохватилась Данна. - Путь-то поди неблизкий!

      Гномеллы засуетились. Одна уже тащила мягкие булочки, вторая плотно завязывала крынку с молоком (или чем-то очень похожим на него), третья собирала ему в дорогу то ли фрукты, то ли овощи, четвертая принялась мыть одни и чистить другие, пятая... В глазах у него зарябило от быстро перемещающихся по дому хозяек. Данна уже несла откуда-то взявшийся большой белый мешок, торопливо объясняя на ходу:

     - Твой-то, эльфийский мешочек выкинуть пришлось - одни нитки остались!

       Павел поспешно ощупал задний карман - шкатулка с огнем была на месте. Как все-таки хорошо, что он переложил ее.

     - Там на крылечке еще деревяшки какие-то, что с тобой были, - продолжала, меж тем Данна. - Нужны ли они-то тебе, нет?

      Они вышли на крыльцо.  Павел окинул печальным взглядом то, что осталось от его лыж. Вряд ли они еще могут пригодиться! В долине снега нет. Теперь только на своих двоих. Насколько он помнил путь, описанный Энимом, сейчас ему предстояло пройти через лес к озеру, потом перебраться на другую сторону, а там снова подниматься в горы, но уже не до ледников.

      Павел спустился с крыльца и посмотрел на дом. Беленький, чистенький под крышей, покрытой красной черепицей с голубыми ставнями, выкрашенными в такой же цвет оконными рамами и резным крылечком под красной крышей. Он выглядел таким милым и аккуратным, словно сошел со страниц детских сказок, что в детстве читала ему бабушка. Бабушка... Теперь семь бабушек стояли на крыльце и грустно смотрели на него. Он заметил в их руках лопаты.

      - А это зачем? - невольно вырвалось у него.

      - Так весна же, - пожала плечами Анна. - Вот проводим тебя и будем землю копать.

     Павел оглядел большой двор, обнесенный голубым штакетником, аккуратные выложенные камнями дорожки разбегались от крыльца в разные стороны. Дальше темнели горы.

      - А лес где? - удивился Павел. - Мне лес нужен...

      - А лес - это с другой стороны, касатик, - поспешно пояснила Данна, беря его за руку.

     Они обошли вокруг дома. Если передний двор показался Павлу большим, то пространство за домом оказалось просто огромным - где-то далеко, почти на линии горизонта виднелись макушки деревьев.

      - Вот это все хозяйство наше! - гордо пояснила Данна. - Вскопаем, засеем, посадим, что надо...

     - И все вы? - удивился Павел.

     - А нам помогать некому, - сухо проговорила Анна. - На выселках мы. Сами справляться должны.

       Павел открыл было рот, чтобы задать новый вопрос, но увидел, как кто-то за спиной Анны (то ли Балла, то ли Валла) изо всех сил знаками показывает ему, чтобы он молчал.

     - Ну, вот что, - Павел уверенно передал мешок Данне. - Я, конечно. тороплюсь, но, думаю найду пару дней, чтобы помочь вам.

       Старушки заулыбались, неуверенно поглядывая на Анну. Она тоже смягчилась.

      - Что ж, - сказала она. - Помоги, сделай милость.

      - А мешочек-то твой, - подскочила к нему Данна. - Мешочек я в погреб пока уберу, чтоб не испортилось ничего. Ты не переживай! Грызунов-то у нас нет, да я вот и домовому-то накажу, чтоб приглядел, если что.

      "Вот теперь моему мешку сидеть в погребе", - не весело усмехнулся про себя Павел.

        Позже, прокопав уже несколько рядов, когда Данна принесла ему кувшин с водой, он поинтересовался, что значит "на выселках". Старушка только вздохнула.

     - Я бы обиделась, коли ты местный был, касатик, - сказала она, глядя куда-то вдаль. - А так объясню тебе, чтобы знал какой темы с гномами-то, а тем более с гномеллами касаться нельзя.

       Она немного помолчала, поправила волосы, которые теперь были перевязаны платком. Павел терпеливо ждал. Данна вздохнула и, посмотрев ему прямо в глаза сказала просто:

     - Изгои мы среди гномов, - и опять замолчала.

      Павел чувствовал, что, если сейчас он задаст еще какой-нибудь вопрос, то никогда не получит на него ответа. Наверное, ей очень хотелось, чтобы он так сделал, но Павел молчал. Данна снова вздохнула и продолжила:

    - У нас ведь у гномов как? Если ты мужчина - тебе одна дорога: в шахту. Каменья добывать, золото. За золото жен можно получить, они тебе каменья в дом принесут, деток родят, которые в шахту пойдут, еще больше золота и камней добудут. А если ты девочкой уродилась, то решить должна: то ли в шахту пойдешь и со временем гномом станешь, то ли замуж пойдешь. Мы в свое время в шахту не пошли, а со свадьбой не получилось... Вот на выселки и попали - сами себя обеспечивать должны. Отец, братья иногда приходят, но чтобы камни там или золота дали - ни-ни! Продукты у нас покупают, соседей присылают - тем и живем.

    - А золото-то вам всем зачем? Камни? - удивился Павел.

    Данна вытаращила на него глаза, как будто только что увидела перед собой чудо чудное.

    - А как это гному-то да без золота? - удивилась она. - Без камней? У каждого порядочного гнома оно в подвале лежать должно и камни тоже. Золото - оно всегда пригодиться может!

    - Да на что?! - не понимал Павел. - Если у вас все есть: и дом, и хозяйство, продукты. На что вам золото тратить?

    - Золото не тратят, - сердито проговорила Данна. - Золото должно быть! Не понимаешь ты ничего - нечего и спрашивать-то, - ворчливо заключила она и пошла копать на свой участок.

       Пообедали в тишине. Все были уставшими. Потом снова копали. Вечером гномеллы пошли в баню, предварительно выгнав оттуда килмулиса.

     - Вишь: проходимец - подглядывать начал! - пояснила одна из сестер.

     Килмулис в виде сгустков пара долго витал по трапезной, как называли сестры большое помещение внизу. Павел с интересом поглядывал на него. Потом тому тоже, видно, стало интересно. Он материализовался и, подсев на скамью к Павлу, пожаловался:

     - Надо больно подглядывать! Я свое дело сделал - баньку протопил, воду согрел и лежу себе в уголке никого не трогаю! Лишь за огоньком в печи слежу, чтоб не потух... А они эвон: "Подглядывать!" Тьфу - плюнул он струей горячего пара в угол. - Было бы там на что посмотреть... Вот и пусть теперь не жалуются, коли вода остынет али огонь погаснет!

      Павел с интересом разглядывал собеседника: невысок, коренаст, с белыми взлохмаченными кучерявыми волосами и округлой густой бородой. Глаза настолько светлые и прозрачные, что кажется сквозь них можно увидеть противоположную стену. Он был босиком в широких, похожих на льняные, штанах и такой же рубахе, подвязанной плетеной веревочкой. Завязался разговор. Павел вкратце поведал ему о себе, тот рассказал о собственном житье-бытье. Вскоре они уже вели себя так, как будто были знакомы всю жизнь.

      Банька была что надо! Килмулис лично прошелся по спине Павла хорошим пахучим веничком, окатил его ледяной водой. Павел, завернувшись в большую мохнатую простыню с удовольствием вдыхал пьянящий еловый аромат, он напомнил ему дом, Новый год, подарки, мечты о будущем. Подумать только: встречая очередной Новый год, Павел и помыслить не мог, что он принесет ему: встречу с Изабеллой, это таинственное приключение...

     - Где-то далеко витаешь ты в мыслях своих, мил человек? - неожиданно услышал он голос килмулиса над самым своим ухом и почувствовал, как к еловому аромату добавился ядреный, пряный и немного мятный запах. - На-ка вот, испей! Апосля баньки - ух! - как хорошо идет.

     Он протянул Павлу большую крынку, покрытую мелкими бисеринками влаги. Павел не стал спорить и в несколько глотков осушил душистый напиток. Он мягко заструился по пищеводу, одаряя тело свежестью и приятной расслабленностью.

      - Ну, как? - поинтересовался килмулис, с интересом глядя на собеседника.

      - Хорошо пошло! - выдохнул Павел и весело посмотрел на банщика.

      - Это братишка мой старшой изобрел, - похвастался килмулис. - Мастак был всякие штуки придумывать... Ну, посиди-ка пока! А я одежу твою в порядок приведу - в миг чистая станет.

      Павел посмотрел ему вслед. Конечно, ему хотелось спросить, где сейчас его брат, но почему-то он был уверен, что здесь все не так просто, и этот вопрос может не понравиться его собеседнику. Впрочем, он и так догадывался, что знает ответ на этот вопрос.

     Разомлев от выпитого напитка, от тепла и пара, Павел потихоньку задремал, а потом и вовсе уснул.

     Павел открыл глаза. Дощатый, обитый вагонкой потолок.

    "Наверное, я отключился в бане, устав с непривычки, и меня перенесли наверх, - подумал он. - Зачем? Помнится мы договаривались, что я останусь спать в бане, а старушки снова займут свою спальню..."

     Он потянулся и вновь провалился в дыру между разъехавшимися кроватями. Выругался. Стал подниматься, но тут же вспомнил про низкий потолок и вовремя наклонил голову. Удивился, что полностью одет в свою старую, уже довольно сильно пропахшую потом одежду. "А обещал, что чистая станет!" - хмыкнул он, вспомнив килмулиса.

     Раздался стук в дверь.

    - Да-да! - весело откликнулся Павел.

     В щели приоткрытой двери показалось румяное лицо Данны.

     - Проснулся, касатик!

      "Сейчас она скажет, что я напугал их и позовет завтракать", - мелькнуло в голове у Павла.

          -  Ох и напугал же ты нас всех! - радостно сообщила Данна, входя в комнату. - Ну, давай завтракать-то, спускайся! Там уже все заждались тебя. Ждем рассказа твоего: кто ты, откуда к нам пожаловал? Давай, не задерживайся, а я-то побегу, всем расскажу, что ты проснулся, касатик! Да, - она обернулась в дверях. - И при выходе-то там поосторожнее: вчера перила сняли, когда затаскивали тебя.

       Павел буквально плюхнулся на пол.

     "Да что это за "День сурка" какой-то?!" - он схватился за голову. - "Что? Что надо сделать, чтобы выбраться из этой чертовой петли времени?!"

      Завтрак проходил как-то нервно. Павел почти ничего не ел, рассеянно отвечал на вопросы, гномеллы удивленно переглядывались и разочарованно пожимали плечами. Павел сосредоточенно думал, в конце концов вскочил, торопливо поблагодарил гномелл за гостеприимство и, схватив свою куртку, выскочил за дверь, обежал вокруг дома и по одной из каменных дорожек, разделяющих ряды будущих посадок, кинулся к виднеющимся на горизонте макушкам деревьев.

     Перескочив через невысокий забор, окружавший владения его знакомых, Павел увидел небольшую проселочную дорогу, тянувшуюся вдоль леса. Сразу за дорогой, как будто выскочив из круга своих подруг, стояла одинокая ель. Ветки ее были опущены, почерневшая хвоя толстым ковром устилала землю вокруг ствола. Дерево погибало, лишь еще где-то у самой вершины проглядывали здоровые, зеленые ветви.

    Павел бросил сочувствующий взгляд на одинокое дерево и углубился в лес. Здесь было сумрачно и прохладно. Он не надеялся найти тропу или дорогу, но решил просто двигаться все время прямо, стараясь не забрести уж в совсем глухие заросли и не провалиться в какую-нибудь заросшую травой яму. Какие-то отрывочные сведения из школьной программы еще оставались в его голове, по которым выходило, что путь его лежал на восток, а это означало, что сначала надо было идти навстречу солнцу, а потом позволить ему светить себе в спину. Он так и поступил, хотя иногда солнце скрывалось за высокими макушками деревьев или пряталось за облаками, но он упрямо шел все дальше и дальше, уходя от этого странного дома, попавшего в ловушку времени, из которой не было выхода.

     Чувство вины сначала терзало его, призывая вернуться и разобраться, но он убеждал себя, что ничего не сможет сделать, что Изабелла нуждается в его помощи ничуть ни меньше, чем эти старые гномеллы, что, скорее всего, они сами виноваты в своей беде, а потому пусть сами и разбираются.

    Иногда ему казалось, что кто-то наблюдает за ним из-за деревьев, иногда он явно слышал шум и какую-то возню в кустах, но списывал это на излишнюю паранойю или просто на активность местной живности.

    Солнце послушно перевалило зенит где-то над его головой и закатилось. Еще какое-то время он упорно шел вперед, но потом, решив, что в сумерках вполне может сбиться с пути, отыскал кучу старых веток и прелых листьев, вырыл яму, подстелил куртку, спрятался в груде сухих веток и попытался уснуть.

    Ему снилась Изабелла. Она плакала и звала на помощь, а он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, его голос не слушался его, он беспомощно мог только наблюдать за происходящим, не в силах что-либо сделать.

     Павел проснулся с ужасной головной болью. Открыл глаза и дико закричал, увидев над своей головой все тот же обитый вагонкой потолок.

    На его крик прибежала Данна, верно, она уже поднималась по лестнице и оказалась ближе всех. Беспомощно хлопая своими голубыми глазами, пролепетала:

   - Проснулся, касатик?

    За ее спиной выстроились Анна, Банна, Ванна... Кто там еще? Они озабоченно переглядывались и качали головами. Он увидел... Нет, скорее почувствовал, как в рот ему сунули ложку с какой-то пахучей жидкостью. Он проглотил - ему было все равно: пусть отравят, пусть его организм не справится с местными успокоительными средствами, пусть...

      Мысли заволокло туманом. Бабушка склонилась над ним.

       - Как твои мельницы, рыцарь?...

       - Что ж ты нас так пугаешь, касатик?

        Нет... это не бабушка - Данна. Она совсем не похожа на его бабушку. Никто не похож. Разве что только Анна... Немного. А вот и она... Он глухо застонал и попытался подняться. Сразу все кинулись к нему и четырнадцать рук с силой уложили его обратно.

       - Что я должен сделать?.. Что?.. - беспомощно пробормотал он.

       - Лежи, лежи, - поспешно сказала Анна, вытягивая вперед руку, как бы пресекая все его поползновения встать. - Тебе лежать надо! Эва, как тебя приложило...

       Кто-то положил ему на голову холодную тряпку, кто-то снова сунул в рот то странное пахучее лекарство, от которого мысли путались и хотелось спать...

       Этой ночью он видел свою бабушку. Он как будто наблюдал за ней со стороны. Вот она готовит завтрак, накрывает его салфеткой и, взяв бидон для молока и сумку на колесиках, уходит на рынок. Приходит обратно, разгружает покупки, моет посуду. (Посуду, что он оставил прямо на столе). Моет полы, пылесосит ковер в гостиной, стирает пыль, выпалывает сорняки, подвязывает ветки яблок и слив, обрезает цветы, готовит обед, моет посуду, чистит овощи, режет мясо, готовит ужин, поливает сад и огород, снова моет посуду... Видения все убыстрялись, наслаивались одно на другое... Бабушка двигалась все быстрее и быстрее, каждый день выполняя одни и то же, одно и то же... И вот это уже не бабушка... Огромная белка с такими же седыми, чуть волнистыми волосами, как у его бабушки крутит и крутит огромное колесо. Колесо катится...

           Павел открыл глаза. Дощатый, обитый вагонкой потолок. Он с облегчением выдохнул - это был просто кошмарный сон. Теперь он точно знал, что надо делать, чтобы избавиться от этого кошмара, вырваться из этой жуткой петли, про которую в его мире так любят снимать разные фильмы.

        Он осторожно, чтобы не провалиться между кроватей встал, помня о низком потолке, и поспешил к двери. Резко открыл ее. Данна чуть не упала от неожиданности.

        - Проснулся, касатик?

        - Проснулся, бабуля! - весело ответил Павел, сбегая по ступеням лестницы.
       Она что-то еще хотела сказать, но осеклась и в изумлении посмотрела на своих сестер и подружек. Те только пожали плечами.

       Потирая руки, Павел плюхнулся на лавку и сам первый рассмеялся от ее жалобного всхлипа. Он весело рассказывал старушкам о своих приключениях, не забывая что-то приукрашивать, а что-то опускать. Не переставая, хвалил их стряпню и первым выскочил из-за стола, убрал посуду, попросил принести лестницу и инструменты. Быстро прибил перила. Помог Валле убрать посуду в шкаф. Потом радостно объявил, что не прочь чего-нибудь покопать и поинтересовался, не могут ли они предоставить ему такую возможность.

      Копал он, как трактор, не жалея сил и рук, стараясь не отдыхать до самого обеда. После обеда вызвался помочь Алле мыть посуду, рассказывал смешные истории, гномеллы улыбались, недоуменно переглядывались, но чувствовалось, что его поведение хоть и казалось им странным, но было по-своему приятно. После обеда он снова копал, потом чинил забор, красил штакетник, таскал воду из колодца, который находился у самого подножия горы - килмулису тоже надо было помочь: старик как никак.

       Вечером после бани, устроившись на полке, он слушал неспешный рассказ килмуллиса о своем житье-бытье, прихлебывал из большой крынки волшебный напиток его брата и радостно думал о том, что завтра все должно кончиться.


Рецензии
«Золото не тратят, золото должно быть!» - очень понравилось!😊

Ульяна Кукушкина   06.11.2020 22:54     Заявить о нарушении
Рада, что Вы поняли, о чем я ;)

Регина Сервус   08.11.2020 01:05   Заявить о нарушении