Атомарный язык времени

Атомарный язык Времени…
             Ufybye ГанинуС.Ю.
«…Когда замыслит нервный ум создать
Неведомые образы,- сначала
Он лепит из простого материала,
Чтоб образу тройную жизнь отдать…
Как ловко бы перо не начертало,
Чтоб мудрый вкус смог лучшее избрать…
Как ловко бы рука не рисовала,
Потребно проб и опытов немало.
И высочайший Гений не прибавит
Песчинки малой…завершит всё то
Что Вам перо рассудку явит…»
                ***
Лицо, скользящее поперек картины проплывает, затем останавливается.
Оно движется справа налево, затем слева направо.
Каждый день она подолгу смотрит в окно.
Она не подозревает, что он знает малейшую её мысль на протяжении всей жизни.
Он слышит голос её разума.
Было бы странно, если бы он мог сидеть за своим столом, в то время, как мое собственное отражение проплывает через раму, образуемую окном его кабинета.
Было бы прекрасно, если бы он мог заставить свое отражение проплыть через раму, образуемую моим окном.
Его дом построен из известняка, и хотя, кажется, что он обветшал, и время начало слегка окрашивать камень, придавая богатый серебристый оттенок его поверхности, по вечерам или в хмурые дни в затенененных местах под карнизом выступают мелкие капли.
Слабо освещенная лестница в доме ведет в его кабинет. Вверху висит лампа с мутным стеклом. У лампы жестяной рефлектор, побуревший от ржавчины и покрытый пылью. Люди, поднимавшиеся по лестнице, повторяют шаги множества других людей, проходивших здесь до них.
Под тяжестью шагов деревянные ступени стерлись, их путь отмечен глубокими выбоинами.
Повернув вправо, можно подойти к его двери, а затем, свернув налево свернуть в темный коридор, набитый всяким хламом.
Старое кресло…
Пустые ящики…
Все это лежит в темноте, ожидая, ног, которые бы ободрались.
Приемная обширна как сарай.
Посредине комнаты стоит стул, на котором покоится всяких хлам: бумаги, старые газеты, старый мундштук, листочки с номерами телефонов посетителей.
Он курит ореховую трубку.
Когда его руки были сжаты, суставы пальцев кажутся некрашеными шариками величиной с грецкий орех, насажанными на стальные стержни.
Один…             
Недуг затянулся, хотя…всё началось с обычной простуды.
Но седьмым чувством этот человек улавливал, - кто-то внимательно следит за ним : откуда-то из-за плеча, сбоку и сверху.
Вселенная не выдала своих тайн?
Всё это время он размещался внутри своего чувства, словно в комнате, уставленной причудливыми вещами. Миг раскалывался и вновь сливался воедино. Эти цветные болванчики исполняли  свою чайную церемонию.
Поздняя осень накрыла город столь густым туманом, что дерево, выросшее по какому-то недоразумению на крыше противоположного дома и в ясные дни недоумевавшее своей гибкостью и исчезающим силуэтом на фоне утекающего дня, теперь скрылось густым молочным отваром тумана.
То ли сон становился явью, толи явь приобретала очертание сна, но от грез становившихся все яснее и яснее ее будто пробудило чье- то легкое прикосновение. Но то был легких ветерок, прорывавшийся сквозь незапертое окно.
В это туманное утро, когда солнце уже последними, тусклыми лучами согревало еще не остывшую землю, на старом и ветхом балконе, где в пыли валялись старые журналы и газеты, а на полках теснились огурцы в тусклых банках, она провела время в раздумьях за сигаретой и чашкой кофе. Дождь внезапно усилился и тягучую песнь его, казалось, уже не остановит не время, не пространство.
Оглянувшись назад, точнее, в ее комнату, на стене можно было увидеть несколько старых гравюр, на которых был изображен один и тот же пейзаж- фонтан на тусклой и забытой площади. Этот пейзаж повторялся в разных ракурсах и при разном освещении, неизменна была пустынная площадь и голуби рядом. Если мы вдруг осмелились вглядеться в серое и пустынное небо над фонтаном, тогда мы вдруг увидели бы размытый силуэт, столь нечетко оформленный, что, скорее всего, приняли бы его за причуды витиеватых облаков или за плод чувствительного воображения.
Ходики на стене бубнили свою обычную песнь: « Будет так. Будет так».
Однажды.
Когда она в задумчивости стояла на балконе, взгляд ее упал на одну из гравюр и силуэт …толи блики света и тени сыграли свою злую шутку… будто приблизился, черты его заострились и приблизившись столь ощутимо оформился…но, нет…он тут же растворился и удалился на прежнее место, где ему и подобало быть.
Она грустила и грусть ее ставшая привычной и размеренной не ранила ее, не причиняла неудобства, а тихой и бережной поволокой окутывала и прижимала к себе, как только мать может прижимать к своей измученной груди больное дитя.
Что необычного, скажете вы в горбоносом силуэте мужчины, жившего вероятно век назад и по воли неизвестного фотографа попавшего на площадь со старым замерзшим фонтаном?
Ведь…Силуэт на гравюре, несомненно, жил своей жизнью и даже иногда позволял себе перемещаться с одной гравюры на другую.
Эти метаморфозы и перемещения мужского силуэта стали до того привычны, и все больше места занимали в мыслях ее, ибо, чем же было их еще занять…ветхие пожелтевшие журналы на старом балконе были прочитаны не единожды и больше не занимали ее воображения.
Поддавшись незнакомому чувству, которое заставило ее обратить внимание на небольшое объявление в пожелтевшей газете, которое в отличие от других было напечатано без вензелей и прочих украшений, она прочла: « Ювелир…»далее следовал адрес ювелирной мастерской, которая, судя по названию улицы, находилась где-то за городом».
Долго она шла по извилистым улицам, буд-то не разбирая дороги. И когда, наконец, взгляд ее упал на одну из вывесок, она прочла прыгающие буквы на медной табличке: « Ювелир и подмастерье», ибо так называлась мастерская, где она собиралась заказать себе серебряный медальон с чернью.
Над дверью ветхого дома, который еще стойко сносил удары дождя, не было ни звонка, ни молоточка, что бы постучать. Она оперлась на косяк, ибо дорога была долгой, но дверь внезапно отворилась, впустив ее в темную прихожую, в которой помещалась витая лестница ведущая куда-то наверх. Телефон в прихожей внезапно зазвонил, внезапно смолк и снова затрещал с такой силой ,что она невольно подняла трубку и услышала старческий голос, принадлежащий, вероятно, мужчине лет шестидесяти, и показавшийся ей столь знакомым…но нет… голос отдаленно напоминал о делах давно минувших дней.
Итак, мужчина попросил ее подождать, ибо у него был посетитель. Прождав около получаса, она увидела, как с лестницы медленно спустился мужчина в черном пальто и наглухо надвинутой на глаза кепки, что трудно было за тенью разглядеть его глаза. На вид ему было чуть меньше сорока. В левой руке он пронес небольшой сверток в серой бумаге и чуть помедлив и не взглянув на нее, вышел через дверь на туманный вечер.
Итак, поднявшись наверх, она долго всматривалась вглубь кабинета, на стенах которого часы в серебряном обрамлении долго и протяжно отстучали свое: « Будет так. Будет так.»
В кресле у старого камина сидел старик и грел у огня руки. Не сразу она заметила, что старик был лишен левой ноги чуть выше колена.
Обычная просьба сделать серебряный медальон и покрыт его чернью не вызвала особенного интереса у старика, занятого своими думами. Заказ должен был быть готов через неделю.
Возвращаясь в тягостных раздумьях, домой, она все думала, почему так тягостно стала ходить по улицам? Как–то неприязненно одиноко. Улицы осязаемо и неприязненно отторгали ее. И она начала избегать улицы, еще не понимая, чего она избегает.
Ибо…ибо….ибо… если бы звёзды упали в море, они бы не, произвели не единого волнения на глади Внеземной Пульсации…  Ты и именно ты ворвался в мою жизнь, и я думаю о тебе, будучи убеждёна в том, что ты вернёшься в мою жизнь...
У будущего есть всегда преимущество
пред всем остальным: оно как- нибудь, да будет.
Если только не кончится прошлое.


Рецензии