Гефсиманский скит в годы безбожия

Гефсиманский скит в годы безбожия

Ситуацию, сложившуюся к февралю 1917 года между Церковью и монархией, фактическая правительница России императрица Александра Федоровна охарактеризовывала так: "Церковь и государство, точно враги, стоят друг против друга; линии церковной и государственной жизни разошлись в разные стороны" [Жевахов, 2007, т. 1, с. 91].
2 марта, когда власть уже перешла в руки Исполнительного комитета Государственной Думы и Совета рабочих и солдатских депутатов, в покоях московского митрополита в Петрограде состоялось частное собрание членов Синода и представителей столичного духовенства. На нем присутствовали митрополиты Киевский Владимир (Богоявленский) и Московский Макарий (Парвицкий-Невский), архиепископы Финляндский Сергий (Страгородский), Новгородский Арсений (Стадницкий), Нижегородский Иоаким (Левицкий) и протопресвитер Александр Дернов, а также настоятель Казанского собора протоиерей Философ Орнатский. Было заслушано прошение об увольнении на покой митрополита Петроградского Питирима (Окнова). Тогда же синодалы признали необходимым немедленно установить связь с Исполнительным комитетом Госдумы. Этот факт дает основание утверждать, что Синод признал новую власть еще до отречения императора Николая II от престола, которое состоялось в ночь со 2 на 3 марта.
Первое после свержения монархии заседание Святейшего Синода под председательством митрополита Киевского Владимира состоялось 4 марта. От лица Временного правительства Владимир Львов объявил на нем о предоставлении Церкви свободы от опеки государства. Члены Синода (за исключением отсутствовавшего митрополита Питирима) выразили искреннюю радость по поводу наступления новой эры в жизни Церкви. В частности, архиепископ Новгородский Арсений говорил о появлении перед Российской Церковью больших перспектив, открывшихся после того, как "революция дала нам (Церкви) свободу от цезарепапизма".
Тогда же из зала заседаний Синода по инициативе обер-прокурора было вынесено царское кресло, которое в глазах иерархов являлось «символом цезарепапизма в Церкви Русской». Знаменательно, что вынести его обер-прокурору помог член Синода митрополит Владимир. Кресло было решено передать в музей. На следующий день Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось»...Во всех храмах империи совершались молебны с возглашением многолетия «Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея».
9 марта Синод обратился с посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий». Послание начиналось так: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ея новом пути». Тем самым фактически Синод признал государственный переворот правомочным и официально провозгласил начало новой государственной жизни России, а революционные события объявил как свершившуюся «волю Божию». (Интересно в этой связи отметить: профессор Петроградской духовной академии Борис Титлинов считал, что это послание «благословило свободную Россию», а генерал Антон Деникин полагал, что тем самым Синод «санкционировал совершившийся переворот».)
В связи с изменившейся формой государственной власти Православная Церковь была поставлена перед необходимостью отражения этого события в богослужебных текстах. В связи с этим перед Церковью встал вопрос: как и какую государственную власть следует поминать в церковных молитвах.
Впервые этот вопрос Синод рассматривал 7 марта 1917 г. Его решением синодальной Комиссии по исправлению богослужебных книг под председательством архиепископа Финляндского Сергия поручалось произвести изменения в богослужебных чинах и молитвах в связи с происшедшей переменой в государственном управлении. Но, не дожидаясь решения этой комиссии, Синод издал определение, по которому всему российскому духовенству предписывалось «во всех случаях за богослужениями вместо поминовения царствовавшего дома возносить моление «о богохранимой державе Российской и благоверном Временном правительстве ея».
Анализ этого определения показывает, что в нем Дом Романовых уже 7 марта был назван «царствовавшим», то есть в прошедшем времени. Важно отметить, что столь решительное отношение к царствующему дому было принято Синодом до созыва Учредительного собрания и при фактическом отсутствии отречения от царского престола великого князя Михаила Александровича. (По роковому стечению обстоятельств в тот же день Временное правительство постановило арестовать отрекшегося императора Николая II и его супругу, что было исполнено 8 марта.)
Таким образом, именно высшее российское духовенство внесло нововведения в содержание богослужебных книг, изменив церковно-монархическое учение о государственной власти. И это несмотря на то, что оно исторически утвердилось в богослужебных книгах Русской Церкви и до марта 1917 г. было созвучно державной триединой формуле «За Веру, Царя и Отечество».
Изменение смысла заключалось в «богословском оправдании» революции, то есть в том, что «всякая власть от Бога»: как царская власть, так и народовластие. Этим в богослужебной практике проводилась мысль, что смена формы власти, как в государстве, так и в Церкви - явление не принципиальное. Вопрос же об «альтернативе» власти, то есть о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и монархией, был Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия... Фактически было утверждено, что смена формы государственной власти и революция - тоже «от Бога».
Таким образом, через несколько дней после начала Февральской революции Российская Церковь перестала быть «монархической», фактически став «республиканской». Не дожидаясь решения Учредительного собрания об образе правления, Синод, повсеместно заменив поминовение царской власти молитвенным поминовением народовластия, провозгласил в богослужебных чинах Россию республикой. (Официально Россия была объявлена Александром Керенским республикой только 1 сентября 1917 г.)
...Вопрос даже о теоретической возможности установления в России хотя бы конституционной монархии официальными органами церковной власти в 1917 г. не рассматривался. Тем самым официальная политика Российской Православной Церкви была с первых чисел марта направлена на приветствие и узаконивание народовластия, то есть демократии.
Итоговый вывод сформулирован так: «Из всего вышеизложенного, духовенство Русской Православной Церкви в целом сыграло важную роль в революционном процессе, направленном на свержение монархии в России. Высшему же органу церковной власти - Святейшему правительствующему Синоду принадлежит особая, одна из ведущих и определяющих ролей в установлении в России народовластия, в свержении института царской власти». 10 марта 1917, газета «Петроградский курьер»:
"Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ее новом пути.

Возлюбленные чада Святой Православной Церкви!
Временное Правительство вступило в управление страной в тяжкую историческую минуту. Враг еще стоит на нашей земле и славной нашей армии предстоят в ближайшем будущем великие усилия. В такое время все верные сыны Родины должны проникнуться общим воодушевлением. Ради миллионов лучших жизней, сложенных на поле брани, ради бесчисленных денежных средств, затраченных Россиею на защиту от врага, ради многих жертв, принесенных для завоевания гражданской свободы, ради спасения ваших собственных семейств, ради счастья Родины оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо Родины, доверьтесь Временному Правительству; все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы.

Святейший Синод усердно молит Всемилостивого Господа, да благословит Он труды и начинания Временного Правительства, да дает ему силу крепость и мудрость, а подчиненных ему сынов Великой Российской державы да управит на путь братской любви, славной защиты Родины от врага и безмятежного мирного устроения.

Смиренный Владимир митрополит киевский Смиренный Макарий митрополит московский Смиренный Сергий архиепископ финляндский Смиренный Тихон архиепископ литовский Смиренный Арсений архиепископ новгородский Смиренный Михаил архиепископ гродненский Смиренный Иоаким архиепископ нижегородский Смиренный Василий архиепископ черниговский Протопресвитер Александр Дернов».

Таким образом, Православная церковь в лице Синода, епископата, приходского, военного и морского духовенства признала свержение монархии как "избавление от гнета" народа и церкви и выразила безусловную поддержку Временному правительству.
Русский историк В. О. Ключевский в речи в Московской духовной академии в конце сентября 1892 г. говорил: 'Духовное влияние преподобного Сергия пережило его земное бытие и перелилось в его имя, которое из исторического воспоминания сделалось вечно деятельным нравственным двигателем и вошло в состав духовного богатства народа... Такие люди становятся для грядущих поколений не просто великими покойниками, а вечными их спутниками, даже путеводителями, и целые века благоговейно твердят их дорогие имена не столько для того, чтобы благодарно почтить их память, сколько для того, чтобы самим не забыть правила, ими завещанного. Таково имя преподобного Сергия...
Ворота Лавры Преподобного затворятся и лампады погаснут над его гробницею только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашим великим строителем земли Русской, как преподобный Сергий'
  Иван Алексеевич Бунин сказал так:
  'Великие слова, ныне ставшие ужасными! Основы разрушены, врата закрыты и лампады погашены. Но без этих лампад не бывать русской земле - и нельзя, преступно служить ее тьме. И дикарь все дробил, все топтал и даже дерзнул на то, чего ужаснулся бы сам дьявол: он вторгся в самые Святая святых своей родины, в место страшного и благословенного таинства, где века почивал величайший Зиждитель и Заступник ее, коснулся раки Преподобного Сергия, гроба, перед коим веками повергались целые сонмы русских душ в самые высокие мгновения их земного существования.'
  Вот как это было.
  В 1916 году в газетах было опубликовано сообщение о пожаре в Троице-Сергиевой Лавре, во время которого сгорели мощи преподобного Сергия. Дело было так: до 1916 года мощи были нетленными. Их обкладывали ватой, которую раздавали верующим в благословение. Случилось так, что гробовой иеромонах не заметил, как в раку попала искра от свечи, и, уходя на обед, он закрыл раку крышкой. Искра эта попала на вату, при малом доступе воздуха вата тлела потихоньку. Когда же пришел с обеда гробовой иеромонах и открыл крышку, при большом притоке воздуха вата вспыхнула и загорелась, сгорели одежды и обгорела сама плоть, остались лишь кости. Это было промыслительно. Нерадивые теплохладные люди, допустившие пожар должны были сами сгореть в надвигающемся на Россию огне. Последовавшие события не оставляют в сём и тени сомнения.
Уже к началу марта 1917 года в Сергиевском посаде на гребне революционных событий появились новые органы власти. Был сформирован демократический Распорядительный комитет, в который вошли представители городского общественного управления: группа коммерсантов во главе с городским головой купцом С.С. Шариковым, профессура Духовной академии, студенты, представители местной интеллигенции, делегаты общественных организаций, потребительских обществ, профессиональных союзов и рабочих.
Почти сразу начала выходить газета «Известия Распорядительного комитета Сергиева посада». Её редактором стал профессор Духовной академии И.В. Попов, а редакция разместилась на ул. Дворянской (ныне Пионерской) «в доме госпожи Антоновой». Позднее редактором назначили представителя знаменитой профессорской семьи прапорщика Ивана Голубцова, в будущем – достаточно известного учёного-историка.
Во главе новой революционной власти встал комиссар Временного правительства земский врач Н.А. Королёв. В ту пору Николай Александрович принадлежал к партии Народной свободы, местную организацию которой он создал в городе в 1906 году. Позднее доктор отошёл от политической деятельности, преспокойно (насколько возможно) переплыл бури 1920-30-х годов и с почестями был похоронен в 1946 году в парке перед своим детищем – Первой городской больницей. Одна из его первых резолюций (от 10 марта) гласила: «Мы охвачены страшной тревогой, не собираются ли некоторые группы противодействовать нашему новому правительству в его работе и тем помешать организовать борьбу с германским абсолютизмом… Кто теперь борется с признанным страной и армией правительством, тот помогает врагу».
26 марта при участии 250-300 чел. рабочих и ремесленников состоялось первое организационное собрание Совета рабочих депутатов. Председателем был некто тов. Серебряков, личность довольно тёмная. Совет рабочих депутатов на первых порах состоял из 34 членов. Товарищем председателя был Каракулин (портной), секретарём М.Н. Чумаков (художник), а товарищами секретаря С.М. Никулин и В.С. Филиппов.
Вскоре карьера «тёмного Серебрякова» закончилась, на его место выбрали поручика Рыбакова. Который, проявив характер, грозил, что если Распорядительный комитет не примет представителей Совета в свой состав, то следует принять репрессивные меры, о характере которых лучше, пожалуй, умолчать.
Тем временем в Сергиевском посаде, кроме бесконечных митингов, появились и другие, реальные проблемы – прежде всего, нехватка продовольствия. Шла Первая мировая война, к Троице стеклось много беженцев, стояли воинские части. В городе был расквартирован 29 запасный пехотный полк, прибывший из Петрограда летом 1916 г. для охраны военных объектов вблизи города.
Первые шаги новой безбожной в большинстве своём уголовной власти касались уничтожения текущей документации городской управы, освобождения арестантов, был проведён обыск в ТСЛ солдатами и офицерами 29 полка.  В 1917 году тиражом 5000 экземпляров было выпущено очередное издание книги С. Нилуса «Близ есть при дверех». В конце февраля тираж, только что отпечатанный в типографии Троице-Сергиевой лавры, был подготовлен к отправке в Москву. Однако 2 марта на станции Сергиево появился вооруженный отряд. Тюки с книгами вытащили из вагонов, сбросили на землю и сожгли. Чудом сохранилось 600 экземпляров, которые поступили из типографии позднее. В июле 1917 года Временное правительство приказало изымать крамольную книгу из магазинов и личных библиотек. Столь пристальное внимание к этой работе было вызвано тем, что в ее составе публиковались Протоколы Сионских мудрецов.
А каковой оказалась судьба владыки Никона! Он был не просто убит. Как пишет в своей книге «Последняя война» священник Александр Круглов, почтенный архиерей, отважный издатель «Сионских протоколов», обезглавленный «большевиками в пенсне», прямо в Троице-Сергиевой лавре и там же похороненный монахами, совершенно определенно стал жертвой ритуала.
Потом состоялся приезд в Сергиевский Посад князя В.Н.Львова, встреча его с членами городского Распорядительного Комитета.
Далее произошло выступление иноков ТСЛ во главе с иеромонахом Смагардом. Было выдвинуто обвинение руководству ТСЛ в несочувствии к Временному правительству.
И это от ИНОКОВ! Вот такой СМРАД творился в их повреждённых мозгах. Великий писатель А.Н. Толстой в романе «Хождение по мукам» так вывел виденных им рясеносцев и их внутренне содержание: «Я прочел огромную массу книг, и этот груз лежал во мне безо всякой системы. Революция освободила меня из монастырской тюрьмы и не слишком ласково швырнула в жизнь. В удостоверении личности, выданном мне одним умнейшим человеком - саратовским начальником районной милиции, у которого я просидел недельки две под арестом, - проставлено им собственноручно: профессия - паразит, образование - лженаучное, убеждения - беспринципный. И вот, Дарья Дмитриевна, когда я очутился с одним мешочком соли в кармане, абсолютно свободный, я понял, что такое чудо жизни. Бесполезные знания, загромождавшие мою память, начали отсеиваться, и многие оказались полезными даже в смысле меновой стоимости" Например - изучение человеческой ладони, или хиромантия, - этой науке, исключительно, я обязан постоянным пополнением моего солевого запаса.»
В Сергиевском Посаде в 1917 году впервые празднуется день основания масонского ордена иллюминатов -1 мая. Правда, в связи с обострением продовольственного вопроса и напряженной социальной обстановкой снят первомайский лозунг Временного правительства – «Без победы нет свободы». Торжества проходят в районе Вознесенской площади. Пришло требование московских рабочих к Святому Синоду удалить из ТСЛ архиепископа Никона и архимандрита Кронида, как приверженцев «старого строя». Московский Совет солдатских депутатов реквизирует типографию ТСЛ из-за отказа наместника Кронида сдать ее Совету в аренду. Реквизиция проводится в присутствии главы городского Распорядительного комитета Н.А.Королева.
Решением местного Продовольственного комитета в обращение были введены карточки. Но это не помогло: в мае в городе начались первые крупные волнения на почве голода. В Управу явилась довольно большая толпа граждан, бурно выражавших своё неудовольствие малым пайком хлеба и пытавшихся завладеть запасным складом. Пришлось поставить к складу военную охрану.
Охрану порядка возложили на военных из расквартированного в городе 29-го пехотного полка. Новые власти объявили его «гарантом демократии». Наместник ТСЛ архимандрит Кронид обратился в комитет 29 пехотного запасного полка с просьбой установить солдатский пост в пустыни Святого Параклита для охраны ее от нападения злоумышленников. Летом настал разгул поджогов и погромов барских усадеб.
«Гарант» патрулировал улицы вместе с наспех созданной «демократической милицией», проводил обыски и задержания неугодных новой власти людей («сатрапы», «германские шпионы», «активные распутинцы» и др.). Судьба полка сложилась печально – в августе 1917 года его расформировали как «полностью морально разложившийся». Местных вольноопределяющихся отпустили по домам, а боевой костяк, включая офицеров, влили в Изюмский стрелковый полк. Большинство их погибло в аду «петлюровщины» на Украине.
Вместо него в Сергиевский посад из Петрограда передислоцировали Офицерскую электротехническую школу – с аполитичными преподавателями, курсантами-эсерами и подразделением обеспечения, насквозь большевистским.
Потом состоялся II Всероссийский съезд представителей от монастырей, который избирает 2- х делегатов на предсоборный Совет и 10 на поместный собор (в том числе и старца Смоленской Зосимовой пустыни иеромонаха Алексия).
В Сергиевский Посад приезжает В.В.Розанов.
После известий о падении Временного правительства курсанты Электрокурсов приняли в Посаде резолюцию о его поддержке. Городская Дума, в свою очередь, выпустила умиротворяющее заявление. Читаем:
«В последние дни среди населения Сергиевского посада в связи с происходящими в столицах событиями распространились слухи, вселяющие беспокойство и тревогу. Городская Дума 29–го сего октября совместно с представителями воинских и гражданских организаций выяснила и объявляет, что слухи эти не имеют оснований. Для большей же безопасности и спокойствия населения Дума и упомянутые организации решили создать Комитет общественной безопасности, который (…) примет все меры по охране имущества и спокойствия граждан».
Большевик Лев Виленский, узнав о резолюции в поддержку Временного правительства немедленно стукнул в Мытищинский Совет рабочих депутатов (большевистский), для большего эффекта слегка приукрасив масштабы происходившего. Установление Советской власти в Сергиевском Посаде прошло почти бескровно. В Лавре попытались сопротивляться какие-то случившиеся там юнкера. Во всяком случае, при археологических раскопках были обнаружены пули и гильзы, относящиеся к началу ХХ века.
Обыватель даже не заметил, что произошло нечто исторически важное, способное круто изменить жизнь каждого гражданина древнего города. В ночь на 15 ноября прибыл небольшой отряд рабочих - красногвардейцев из подмосковного города Мытищи и подразделение солдат большевистски настроенного гарнизона из соседнего города Александрова. Легко разоружив офицеров школы прапорщиков, они заняли административные учреждения города, почту, телеграф и обеспечили необходимый порядок. Сергиевский Посад как бы затаился, ожидая дальнейших событий. Ну, а с отрядом пришло аж целых три коммуниста во главе с товарищем Оскаром Ванхоненом, влившимся в ряды большевиков еще во времена работы на питерском Путиловском заводе.
Троице-Сергиева лавра имела совершенно особое значение, Сергиево-Посадская революционная власть проявила к ней свой интерес задолго до издания Лениным Декрета об отделении Церкви от государства. Еще 9 ноября 1917 г. президиум солдатской секции Московского совета рабочих и солдатских депутатов послал в Сергиевский военно-революционный комитет письмо с предложением не допускать входа в древлехранилища ризницы Троице-Сергиевой лавры и подобные помещения без особого разрешения. 29 ноября 1917 г. Военно-революционный комитет Сергиево-Посадского совета постановил предложить Городской думе избрать комиссию по приему монастырских земель и домов в Сергиевом Посаде. 28 октября 1918 г. Сергиевский ревком издал постановление о регистрации и приеме на учет памятников искусства и старины, не исключая церквей, молитвенных домов и монастырей.
22 октября 1918 г. Московская коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины Народного комиссариата по просвещению поручила комиссару Отдела народного образования при военно-революционном комитете Сергиево-Посадского совета Д. М. Гуревичу образовать Комиссию по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой лавры в составе: Д. М. Гуревича, П. А. Флоренского, Ю. А. Олсуфьева, И. Е. Бондаренко, Н. Д. Протасова, М. В. Боскина и П. Н. Каптерева. Поскольку Н. Д. Протасов и И. Е. Бондаренко являлись сотрудниками Московского отдела по делам музеев, а инициатива приглашения П. А. Флоренского и других лиц из Сергиева Посада исходила также из Московского отдела по делам музеев, можно предполагать, что создание Комиссии по охране Лавры как учреждения местного и подчиняющегося Сергиево-Посадскому ревкому с самого начала замышлялось в качестве временного обходного маневра. 28 октября 1918 г., в 2 часа дня, состоялось 1-е организационное заседание Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры. И. Е. Бондаренко ознакомил собрание с основными целями и задачами Московской коллегии по делам музеев и охраны памятников искусства и старины, с ее деятельностью с апреля по октябрь 1918 г. и зачитал Положение об образовании губернских коллегий. Председателем был выбран комиссар по народному образованию Д. М. Гуревич, товарищем председателя – Ю. А. Олсуфьев, ученым секретарем – П. А. Флоренский. В общих чертах была определена будущая деятельность Троице-Сергиевой комиссии: охрана памятников старины, организация музея, создание музейного фонда, регистрация и описание памятников. Районом действий комиссии признано было считать район революционного комитета Сергиева Посада.
1 ноября 1918 г. И. Е. Бондаренко на заседании Московской коллегии Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины докладывал о Троице-Сергиевой лавре как о хранилище художественных и исторических ценностей, имеющем общегосударственное значение. Коллегия по делам музеев приняла постановление № 2517 от 1 ноября 1918 г., согласно которому Лавра национализировалась, для ее охраны назначалась местная комиссия, перешедшая в прямое подчинение Всероссийской коллегии. Председателем комиссии немного позднее был назначен И. Е. Бондаренко, заведующий VI подотделом (архитектурной и живописной реставрации) Московской коллегии, а комиссаром – Д. М. Гуревич, комиссар электротехнических курсов Военной академии, занявших корпуса Московской духовной академии. В ведении комиссара находилась хозяйственная часть Лавры со всем имуществом, за исключением имущества, имевшего историко-художественное значение. Комиссару также поручалась охрана всех зданий и имуществ, в его непосредственном подчинении находилась воинская часть и сторожа, которые несли наружную и внутреннюю охрану Лавры. Ввиду малочисленности воинской охраны, по согласованию с Отделом по делам музеев, внутреннюю охрану несли 43 монаха, число которых затем постепенно сокращалось. Они же выполняли в качестве рабочих все архитектурно-реставрационные, ремонтные и хозяйственные работы.
Большая часть деятельности Комиссии по охране Лавры состояла в приеме и составлении научных описей историко-художественных памятников. Работа по приему золотых и серебряных предметов была возложена на художника М. В. Боскина, по подготовительной разборке – на Флоренского, по специальному исследованию качества вещей – на эксперта Отдела по делам музеев Ф. Я. Мишукова.
Были взяты под охрану и на учет архив Духовного собора Лавры, библиотеки Троице-Сергиевой лавры, Московской духовной академии, Вифанской семинарии. Флоренский и М. В. Шик приняли музей Московской духовной академии, экспонаты которого были перенесены в помещение Митрополичьих покоев в Вифании. Комиссия по охране Лавры приняла на учет и под охрану памятники Вифанского и Гефсиманского скитов, имений Абрамцево, Мураново, Царь-Дар, сел Благовещенье, Воздвиженье, Подсосенки, Тимофеевское, Шеметовское, деревни Рязанцево, городов Александрова, Переславля-Залесского, Пушкино, Сергиева Посада, Софрино, Хотьково.
1918 год. 2 августа был произведен обыск в подведомственном Лавре Спасо-Вифанском монастыре. В ночь с 17 на 18 августа - одновременно во всех подчиненных Лавре монастырях произведены обыски. С конца августа начался массовый исход братии из Лавры на основании отпускных билетов. 8 сентября - совершено ограбление Покровского собора Хотьковского монастыря: в ночь на 8 сентября неизвестные, взломав оконную решетку храма, похитили украшенный жемчугом, драгоценными камнями и золотом оклад с иконы Толгской Богоматери. 7 октября - на заседании Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР приняты решения об установлении наружной охраны Лавры, о перевозке из Вифанского монастыря художественных ценностей, о составлении описей художественных ценностей Лавры. 9 октября - в Спасо-Вифанском монастыре состоялось общее собрание братии и рабочих 'с целью образования из себя одной совместной трудовой артели'. 19 октября - конфискован весь (36 голов) рогатый скот на ферме Гефсиманского скита. 21 октября - на заседании Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР принято решение о создании Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. 24 октября - Коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР разрешила находившейся в Посаде Электротехнической школе занять помещения Духовной академии, включая и Чертоги. 1 ноября - вышло постановление Совета Народных Комиссаров о национализации Лавры и создании Комиссии по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой Лавры.
1919 год. 5 февраля - в Сергиевом Посаде скончался известный философ В. В. Розанов. По желанию близких он был похоронен на кладбище тогда еще действовавшего Черниговского скита, рядом с могилой своего учителя - писателя, публициста и литературного критика К. Н. Леонтьева, в иночестве Климента.
«...Если же Россия не пойдет ни по пути. естественно вышедшему из прежнего славянофильства, ни по дороге в Рим, указанной Соловьевым, — то она (Россия) распустится сперва очень пошло в либеральном и безцветном все-славянстве; а потом протянет не хуже Франции лет сто, опускаясь быстро все ниже и ниже!... — Как она может погибнуть? Очень легко даже и как Государство. Вообразим себе, что лет через 50 каких-нибудь весь Запад сольется (мало-помалу утомленный новыми европейскими войнами) в ОДНУ либеральную и нигилистическую республику наподобие нынешней Франции… <…> Если к тому времени славяне, только отсталые от общего разрушения, но не глубоко по духу обособленные, со своей стороны не захотят сами слиться с этой Европой, а будут только или конституционным царством, или даже и без конституции, монархией, самодержавной в центре и однообразно-либеральной в общем строе, то республиканская ВСЕ-ЕВРОПА придет в Петербург ли, в Киев ли, и скажет: “Откажитесь от вашей династии или не оставим камня на камне и опустошим всю страну”. И тогда наши Романовы, при своей исторической гуманности и честности, — откажутся сами, быть может, от власти, чтобы спасти народ и страну от крови и опустошения. И мы сольемся с прелестной утилитарной республикой Запада... <…> Хороша будущность! Но если мы будем САМИ СОБОЙ, — то мы в отпор опрокинем со славой НА НИХ всю Азию — даже мусульманскую и языческую и нам придется разве только памятники искусства там спасать».
(К. Н. ЛЕОНТЬЕВ ; И. И. ФУДЕЛЮ 6 июля 1888 года).
В Лазареву субботу 1919 года (то есть накануне предпасхальной Страстной Седмицы) в дверь дома на Дворянской в Сергиевом Посаде постучали. Это к Флоренскому пришла соседка, прихожанка, и рассказала ему об услышанном телефонном разговоре, который её зять вёл с Москвой. Речь в нём шла о готовящемся перед Пасхой глумлением над Мощами Преподобного.
Учительствовавший в Загорске Сергей Алексеевич Волков рассказывал: эта женщина умоляла отца Павла 'что-то сделать', протестовать, обратиться к близкому ему Троцкому, но Флоренский в ответ только отводил глаза в сторону и что-то невразумительно говорил о том, что надо, мол, смириться, что надо молиться. Он говорил об историческом и мистическом значении Преподобного, о том, что вскрытие - не оскорбление, а своего рода новый подвиг для Сергия, который таким образом после своей смерти становится ещё и мучеником. Его собеседница была явно недовольна. Наивная женщина считала, что субъект, обряженный в одеяния православного священника, вступится за русскую Святыню и поможет ему в этом ни много, ни мало, а знакомство с кровавым палачом России - сатанистом Троцким. Поняв свою ошибку, она обратилась к наместнику Лавры Крониду. 4 марта была составлена докладная записка наместника Лавры Архимандрита Кронида с братией о недопустимости вскрытия мощей преподобного Сергия. В ответ на это в конце марта - начале апреля произошел роспуск Московской Духовной академии, помещения которой заняли Электротехнические курсы. Апрель был отмечен закрытием Покровского храма Духовной академии, опечатанного студентами электрокурсов Военно-электрической академии и переводом причта академического храма и прихода в Пятницкую церковь.
Наконец настал страшный день 11 апреля 1919 года - день вскрытия мощей преподобного Сергия Радонежского в Троицком соборе Лавры.
В присутствии президиума и членов местного губернского исполкома, представителей партии коммунистов, членов "технической комиссии по вскрытию мощей", представителей волостей и уездов, врачей доктора медицины Ю. А. Гвоздикова и доктора И. П. Попова, представителей Красной армии, верующих, членов профессиональных союзов и духовенства была разобрана рака с мощами Св. Сергия Радонежского в Троицко-Сергиевской лавре близ Москвы. В 20 час. 50 мин. по приказанию председателя Сергиевского исполкома финна Ванханена один из иеромонахов (Иона) и игумен лавры вынуждены были приступить к кощунственному акту вскрытия мощей одного из наиболее чтимых святых угодников Православной церкви. Те, которые посвятили свою жизнь молитве Преподобному Сергию, должны были во исполнение приказания большевистского комиссара в течение около двух часов собственными руками разбирать покровы и мощи Св. Сергия, который более пятисот лет тому назад благословлял русский народ на борьбу с тяжким татарским игом во имя спасения и объединения. А теперь большевистская власть покусилась на покой святых останков великого молитвенника земли русской, к мощам которого одно столетие за другим стекались со всех концов православного мира миллионы богомольцев для поклонения и благоговейной молитвы. Даже в советской газете "Беднота" проглядывает то возмущение, с которым отнеслись к этому духовенство и народ.
У стен монастыря собралась огромная толпа, а в самом храме, где покоились мощи, шло непрерывное бдение среди богомольцев, спешивших в последний раз приложиться к мощам, повсюду слышались рыдания и возгласы "мы веровали, и будем веровать!", а в это время в пределе храма устанавливался кинематограф, и, несмотря на все протесты, кощунственный акт вскрытия мощей приведен в исполнение. В 22 часа 30 мин. позорное дело было закончено.
Преподобный Сергий, явившийся после вскрытия раки старцу Захарии (схиархимандриту Зосиме), говорил ему, чтобы тот оставил Лавру, и когда отец Захария спросил: 'А как же мощи?', преподобный Сергий сказал ему, что мощи останутся здесь, но благодать отыдет. В своих мемуарах Сергей Иосифович Фудель упоминает о том, что преподобный Сергий явился и старцу отцу Алексию Зосимовскому, последние дни жизни жившему в Загорске. И ему преподобный Сергий сказал, что воля Божия такова, чтобы его мощи оставались в поругании.
А дальше случилось ужасное. Воля Сергия была нарушена. Некий крещёный еврей армянских кровей обряженный в рясу православного священника - П. Флоренский через Успенские ворота прошел в Лавру и направился в келью наместника. О чем говорили они с архимандритом Кронидом, знает только Господь. Может быть, Флоренский, содрогаясь от ужаса, пересказывал подельнику свой сон: 'Видел же я себя в Троицком соборе за богослужением. При этом рака Преподобного Сергия была не на своем месте, а поставлена на солее, вдоль ее края, близко к амвону, и головою именно к амвону. Я же стоял тоже на солее, у ног Преподобного, возле раки. И вот, во время богослужения слышу я, что в раке что[-то] потрескивает и похрустывает. Я обратился к раке и вижу, что мощи Преп[одобного] Сергия словно в менее разрушенном виде, чем были ранее, и что кисти рук его соединены и скреплены иссохшей и потемневшей кожей. Когда же преподается мир, то Преп[одобный] Сергий благословляет народ. Но поднять руки он не может, а благословляет только кистью: руки сложены крестообразно на груди, а Преп[одобный], словно не будучи еще в состоянии развести их, стесненным движением, сгибая руку только у запястья, благословляет народ. И вообще, во время богослужения в раке заметно какое-то движение, словно происходит сближение и срастание костей, как в видении Езекииля. В раке происходит потрескивание - это от движения друг к другу, сближения, срастания костей. Время от времени я поглядываю на раку и вижу, что мощи делаются все сохраннее, хотя цвет их по-прежнему темно-коричневый, а вид совершенно иссохший. И я чувствую, что еще немного - и Преподобный Сергий оживет. А голова? Голова как?' Понятно, что каббалисту и его хозяевам абсолютно не нужно было чуда оживания Сергия. Они трепетали от страха, внимая рассказу Флоренского. Это подтолкнуло их к решительным действиям.
Лишь стены древней обители были свидетелями тайной сатанинской вечери, на которую сошлись члены Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры П.А. Флоренский, Ю.А. Олсуфьев, а также, вероятно, граф В.А. Комаровский, С.П. Мансуров и М.В. Шик. Затем они тайно вошли в Троицкий собор и сотворили 'молитву' у раки с мощами Сергия Радонежского. Далее вскрыли раку и изъяли Честную Главу Преподобного, а на ее место положили якобы череп погребенного в Лавре князя Трубецкого. Чтобы отделить Пречестную голову, заговорщикам НИЧЕГО НЕ НАДО БЫЛО ОТРЕЗАТЬ. Глава лежала отдельно от большей части шейных позвонков. Но Флоренский, взяв церковное копие, отделил Главу от одного шейного позвонка. Так Флоренский исполнил древний еврейский обряд отрезания главы у врага. Главу Преподобного схоронили в ризнице и покинули Лавру, дав обет молчания. Позже Флоренский передал Пречестную голову своему единоверцу и покровителю Троцкому. Троцкий переправил трофей к своим хозяевам в Америку. Там, в Чарльстоуне, на 33 градусе земных параллелей расположен главный масонский храм. Головы врагов - неотъемлемый ритуальный атрибут сатанинских месс, проводимых здесь.
Для запутывания следов Флоренский отдал Олсуфьеву чей - то череп, сказав, что это глава Преподобного. Поверивший Олсуфьев поместил его в дубовый ковчег, который перенёс в свой дом на улице Валовой в Сергиевом Посаде. В 1928 году, когда по городу прокатилась волна арестов, ковчег Олсуфьев закопал у себя в саду. В начале 30-х годов накатилась новая волна арестов, в 1933 году был, наконец, арестован троцкист Флоренский. В посадскую тайну оставшиеся на свободе заговорщики посвятили Павла Александровича Голубцова, ставшего позже архиепископом Новгородским и Старорусским (не препятствовавшим хрущёвскому погрому Православия). Голубцов тайно перенес ковчег из олсуфьевского сада и сокрыл его в окрестностях Николо-Угрешского монастыря под Люберцами. Вскоре Голубцов также был арестован, а из заключения попал на фронт, где служил санитаром. После демобилизации он перенес дубовый ковчег в дом племянницы Олсуфьева Е.П. Васильчиковой. Голубцов хранил ковчег на полке, за книгами; а переносил он из укрытия 'Главу Преподобного' в простой невзрачной сумке, для маскировки завернув ковчег в газету...
  С трепетом говорила Екатерина Павловна о том, как хранила ковчег, поставив на него для конспирации цветочный горшок. В 1946 году Васильчикова возвратила Патриарху Алексию I 'Главу Преподобного', и Патриарх благословил возложить её в раку.
Только в наши дни по крупицам, по разрозненным воспоминаниям удалось воссоздать картину событий восьмидесятилетней давности. Подлинные мощи обладают запахом. Флоренский, когда вёз Троцкому настоящую Главу, чувствовал сильный грозовой запах, как после прошедшего грозового ливня, о чём оставил письменные свидетельства.
  'Мне пришлось, в другой раз, держать в руке часть мощей того же святого, завернутую в несколько плотных шелковых илитонов, увязанную широкой шелковой лентой и заключенную в толстый мешочек от дароносицы. Согретая теплотой руки, часть мощей стала благоухать настолько сильно, что запах ее, опять этот запах не то нарда, не то тополей, не то лозы, прошел чрез все покровы, и рука сама стала настолько пахучей, что в течение часа или двух я боялся обратить на себя внимание этим ароматом, хотя мощей на мне уже не было.'
Все остальные хранители подсунутой им жонглёром черепами 'Главы', нигде не упоминают о запахе. Мне представляется, что хранители все разом не могли быть лишены обоняния. Главное нынешнее доказательство подлинности - царапина - мета от копья. Но никто никогда не проводил никаких исследований этой меты и принадлежности черепа остальной части мощей.
  Вот приметы подлинной Главы, зафиксированные Флоренским:
  'На левой стороне головы виднеется рубчик в виде неполного эллипсиса. На черепе имеются волосы. Темный цвет височных и скуловых частей черепа. Нежная желто-розовая окраска лобной и теменной частей черепа. Происходит благоухание мощей, в частности скуфьи. Происходит характерное впечатление живого тела при прикосновении губами к голове.'
  А вот как описывает мощи, видевший их в 1946 году Александр Храпов, впоследствии архиепископ Михей:
  'Глава была совершенно белой, с высоким благородным лбом...'
  Для нас факт отсутствия исцелений возле мощей после похищения Главы и до настоящего времени вполне красноречивое свидетельство отсутствия Главы Преподобного в раке.
  Про якобы лежащий с мощами череп Трубецкого пишет в своих дневниках за 1929 год М.М.Пришвин:
  '10 июня 1929 года. Идут дожди. Растут травы... Заведующий Сергиевским музеем в Лавре раскопал могилу кн. Трубецкого. Внук покойного Владимир Сергеевич явился к заведующему и сказал: 'Мною подано заявление, могила не беспризорная. Вам это известно?' - 'Известно', - ответил Заведующий. 'Зачем же вы это сделали?' - 'Интересно посмотреть могилу князя. Вы, кажется, беспокоитесь, там ничего не было, кости, сохранился эполет, все опять ссыпали с землей, а череп у меня в кабинете'. - 'Да как же вы смели это сделать?' - 'А что, череп? Вы можете его взять, я сейчас принесу...'. Так постепенно вскрывается черное дело Флоренского.
 
  Под дубом - череп исполина.
  в глазнице черная вода,
  в другой - горючая калина,
  над ним багряная звезда.
  Не знавший цели и покоя,
  бродяга выполз изо рва,
  ударил череп в лоб рукою
  и молвил дерзкие слова:
  - Шатался ты по белу свету,
  земля тряслась, тряслись враги,
  но срок пришел, не дашь ответа,
  удар стерпев от мелюзги.
  Зачем ты вел с богами споры,
  до неба строил города,
  леса растил и двигал горы?
  Нас равно примет пустота...
  И вдруг от края и до края,
  как прежде, землю затрясло.
  И смех из пламенного рая
  донесся гордо и светло:
  - Но все же я в той жизни бренной
  был потрясателем Вселенной,
  а ты, хоть правдой слабых прав,
  и жил и сгинешь ниже трав!
 
  Небезынтересно узнать, кто же такой этот гробокопатель и жонглёр черепами - Флоренский. По национальности он полуеврей - полуармянин. Своё отношение к еврейским кровавым ритуалам, в частности к убиению Андрея Ющинского, он определил так: 'убийство Ющинского - это человеческое жертвоприношение, 'вызов', произведенный 'напоказ всему человечеству' (именно поэтому труп не был устранен, а следы не были стерты). Христианство и иудаизм опирались на веру в 'святость крови', однако лишь таинства иудейской религии требовали кровавой жертвы, которая должна совершаться не символически, а конкретно и с муками.:. Признаюсь, что еврей, вкушающий кровь, мне гораздо ближе не вкушающего... Первые, вкушающие - это евреи, а вторые - жиды. Если б я не был православным священником, а евреем, я бы сам поступил, как Бейлис, т.е. пролил бы кровь Ющинского.'
  Магия для Флоренского - это 'живое общение' человека с живой действительностью (в противоположность науке, занимающейся нанизыванием понятий). Флоренский называет 'магическими машинами' такие произведения человека, в случае которых 'действие на окружающих и изменение в их душевной жизни должен оказать не смысл [подобных произведений], а непосредственная наличность красок и линий'.
  В те годы начала века он готовил к печати свою религиозно-философскую диссертацию 'Столп и утверждение истины', трактующую основные вопросы бытия. Жизнь с другом-мужчиной в квазисемейном и, надо думать, добродетельном союзе служила стержнем, вокруг которого молодой Флоренский строил свое существование. Камуфляжа, скрывающего содомитскую суть его диссертации достаточно много. Посвященная 'Всеблагоуханному и Пречистому Имени Девы и Матери', книга была издана узорчато, напечатана витиеватым 'елизаветинским' шрифтом и даже по своему внешнему виду была неприемлема для тогдашней Академии.
 
  Рожденный женщиной - на женщину клевещет!
  Бичует мать свою на площади бичом,
  И пьяная толпа, ликуя, рукоплещет
  И восторгается уродом-палачом.
  Да будет стыдно вам! Пусть ныне горд и громок
  Крик святотатственно-преступной клеветы! -
  Я верю - близок день! - забудет вас потомок,
  Бесславного труда бесславные листы!
 
   'Столп...' написан в форме двенадцати писем, большинство из которых с острой нежностью адресованы анонимному Другу - по всей видимости, собирательному образу, составленному из Васеньки Гиацинтова и Сергея Троицкого (умершего в 1910 году, с ним Флоренского связывала предыдущая 'дружба-страсть'). Книга достигает эмоциональной кульминации в одиннадцатом письме, озаглавленном 'Дружба'. По Флоренскому, в христианской общине 'предел дробления' - не 'человеческий атом', а 'молекула' - 'пара друзей, являющаяся началом действия, подобно тому, как такой молекулой языческой общины была семья'.
  Поэтому, выставляя эту содомитскую билиберду в качестве магистерской диссертации, Флоренский издал ее в несколько сокращенном виде под заглавием: 'О духовной истине. Опыт православной феодицеи' - без посвящения и аллегорических заставок, заимствованных из редкостного издания Петровского времени 'Символы и эмблемата'. У людей, близко знавших Флоренского, не вызывала сомнения связь его богословия с личным экзистенциальным опытом. В известной статье 'Стилизованное православие' - остро негативной рецензии на 'Столп...' - Бердяев замечает, что 'в письмах о дружбе и ревности - весь пафос книги. В дружбе видит свящ. Флоренский чисто человеческую стихию церковности. О дружбе говорит он много хорошего и красивого, но безмерно далекого от православной действительности, в которой мудрено найти пафос дружбы. Это у священника Флоренского совершенно индивидуально, лирично. Он оправославливает античные чувства.' Что это за 'античные чувства' вполне понятно из переписки с Розановым: 'Античная философия была философией не индивида, и не семьи, и не народа, а философией эсотерического кружка, 'школы', причем строение этой философской ячейки было содомическое, а педерастия являлась одним из главных воспитательных средств.' Флоренский выделяет особую, высшую группу мужчин, склонных к однополому влечению, в которую включает и себя. В таких мужчинах направленность влечения на свой собственный пол вызвана не эффеминизацией, а наоборот - повышенной маскулинностью, и происходит на основании полового подобия, а не различия. Флоренский развивает идею платонической дружбы намного дальше: онтологизируя свой опыт, он предлагает утопическую модель православной общины, единицей которой является не личность или семья, а пара любящих друзей-мужчин.
  Много лет спустя Бердяев вернется к автору 'Столпа...' и его труду в своей философской автобиографии и опять неодобрительно подчеркнет онтологизацию Флоренским своего сугубо индивидуального эмоционального опыта:
  'В своей книге он борется с самим собой, сводит счеты с собственной стихийной натурой. Он как-то сказал в минуту откровенности, что борется с собственной безграничной дионисической стихией. <...> Он был своеобразным платоником и по-своему интерпретировал Платона. Платоновские идеи приобретали у него почти сексуальный характер. Его богословствование было эротическое.'
Свое разочарование и неудовлетворенность Лосев разряжал в ироничных высказываниях о Флоренском: "Флоренский? Я его мало знал. Человек тихий, скромный, ходивший всегда с опущенными глазами. Он имел пять человек детей. То, что он имел пять человек детей, кажется, противоречит отрешенности..." Поскольку их встречи в Сергиевском Посаде приходятся на 20-е годы - время гонений на Церковь, - Лосев решил, что настороженность Флоренского связана с его священством: "Отец Павел был замкнутый, со мной у него не было контакта, боялся меня как светского человека".
  Было нечто монгольское, вернее, восточное во всем типе его лица, особенно в его 'долгом' взгляде из-под полуопущенных век. Взгляд этот падал как-то искоса, скользил по собеседнику и уходил куда-то внутрь.
  Флоренский был платоник. Его лекции по стилю и содержанию не отличались от его печатных трудов. Многим студентам они казались трудными. 'Уж очень он темно говорит и много фактического материала и имен приводит!' В чеканной формулировке Г. Шпета мысль Флоренского - это "псевдофилософия", платоническая метафизика, выдаваемая за христианскую.
  В таком маленьком городке, как Сергиевский Посад, всякая мелочь становится достоянием пересудов. Характерно, что по отношению к Флоренскому о нем лично не ходило никаких рассказов, а те, что были, ограничивались исключительно его мистикой. Серьезные люди спорили о его мистических теориях, но были и такие, кто готов был объявить его теософом и даже чернокнижником, и это было тоже характерно для него. Вот один из таких рассказов.
  Ещё будучи студентом, Флоренский пришел в академический лазарет, чтобы навестить заболевшего товарища. В комнате был ещё один больной, который в это время дремал. Проснувшись на какое-то мгновение, он увидел, что Флоренский сидит не на стуле, а на полу, положив под себя подушку, причем сидит по-турецки, держа на поджатых ногах и раскинутых коленях большую книгу, читает что-то из нее нараспев на непонятном языке, раскачиваясь и закрывая глаза. А его товарищ лежит на постели, вытянувшись без движения. Картина произвела жуткое впечатление на рассказчика. Флоренский безусловно знал, что люди знакомы с таким обвинением евреев в сатанизме, как разговор с дьяволом на заумном языке.
Жил Флоренский на юго-западном склоне Ведьминой горки - географическом и сакральном антиподе холма Маковец, увенчанном Свято Троицкой Сергиевой Лаврой. На Ведьминой горке обычно селилась всякого рода иноверческая баптистская нечисть, находились венерический и туберкулёзный диспансеры.
  Позиция Флоренского, как противника троицы хорошо видна и из следующих его слов: "Троица в Единице и Единица в Троице для рассудка ничего не означает". Говоря о "Троице" Рублева, он так характеризует ее: "Теперь она уже перестала быть одним из изображений лицевого жития, и ее отношение к Мамвре - уже рудимент. Эта икона показывает в поражающем видении Самоё Пресвятую Троицу - новое откровение, хотя и под покровом старых и, несомненно, менее значительных форм".
  Бросается в глаза отход так называемого 'православного священника' от Символа веры. Ведь в Символе четко говорится о том, что каждое из трех Лиц является Богом. Об этом же свидетельствует и практика молитвы. У каббалиста Флоренского есть своё понимание троицы. Это 666.
Позиционируя себя математиком, Флоренский, рассматривая идею Троицы и троичности, каббалистически вывернул её, обильно сдобренную словесной шелухой на путь уничтожения русского населения через сокращение рождаемости, что не преминул указать в своем блестящем отзыве профессор МДА С. С. Глаголев: 'Число три у автора управляет миром. Простейшая семья для него должна состоять из отца, матери и ребенка, который является центром семьи. Если бы на самом деле эта простейшая семья была нормальной семьей, то, по моему подсчету, человечество при самых благоприятных условиях через 900 лет прекратило бы свое существование...'
Математизируя и ипостазируя космос, Флоренский подходит вплотную к гностической эманационной взаимозависимости всего сущего: "Геометрическая точка как символ одинаково репрезентирует и Бога-Отца, и каббалистических персонажей: В онтологии точка Начало, Единица, Бог-Отец, Йот каббалистической философии... Эн-Соф". При том, что Флоренский резко отрицал, скажем, спиритизм, равно как и грубые проявления теософии, он сам неизбежно смещался от христианского умеренного реализма в сторону математизированного неогностического пантеизма, что предопределяло его расхождение с православной традицией. Он предсказывает конец Церкви в ее традиционных формах. В 1933 г. Флоренский заявляет, что православная Церковь скоро вообще существовать не будет, она исчезнет. Вот характеризующий этого 'православного священника' отрывок из письма к В.В. Розанову:
  'Содомизм есть явление столь же присущее человечеству, как и половое влечение. Содомизм коренится в человеческой природе гораздо глубже, нежели это (часто) полагают, хотя выражен он бывает нередко едва заметными для неопытного наблюдения полу-тонами.
  Я не стану решать вопроса, что это: поврежденность ли природы человеческой, или нормальное явление, но я безусловно убежден в универсальности содомии. Во все времена и у всех народов она была весьма распространена и, - самое характерное, - всегда и везде считалась особого рода утонченностью, 'духовностью', чем-то высшим, благородным, или, во всяком случае, вполне дозволенным и, часто, - рекомендуемым.
  Я не понимаю, многоуважаемый Василий Васильевич, как Вы, при Вашем обостренном зрении в этой области, не видите вещей столь бросающихся в глаза. Неужели Вы не чувствуете (Вы!), что весь эллинизм есть содомический цветок, не говоря уже о восточных культурах! Античная философия была философией не индивида, и не семьи, и не народа, а философией эсотерического кружка, 'школы', причем строение этой философской ячейки было содомическое, а педерастия являлась одним из главных воспитательных средств. Чтобы не видеть этого, надо ослепнуть. Недаром Лукиан Самосатский, этот последний отпрыск античной культуры, как нельзя более метко определил сущность античного философствования, как содомию, и содомию, как почву для философствования: 'Львы не совокупляются со львами (т.е. у них нет содомии), потому что они не философствуют'.
  Простите, Василий Васильевич, что мне Вам приходится твердить мысли столь избитые.' Во втором издании 'Людей лунного света' Розанов в качестве специального приложения поместил 'Поправки и дополнения Анонима'. Аноним - отец Павел Флоренский. В своих 'поправках' Аноним возражает одновременно Розанову и Вейнингеру и очерчивает собственную теорию однополого влечения.
  О наличии у Флоренского теории однополой любви свидетельствует сходство между его высказываниями на эту тему в 1909 году, зафиксированными в дневнике его близкого друга Александра Ельчанинова, и детальным развитием тех же самых положений в 'поправках' к книге Розанова, вышедшей четырьмя годами позже. В 1909 году Флоренский только что окончил Московскую Духовную академию и начал преподавать в ней историю философии. В дневниковой записи за 7 июля 1909 года Ельчанинов вспоминает разговор с Флоренским:
  'Я не помню, когда это было; кажется в конце мая <...> Я провожал его на вокзал, где около часу мы ждали поезда. Беседа была длинная, и помню только главное. Мы говорили все о том же равнодушии Павлуши к дамам и его частой влюбленности в молодых людей; мы долго путались в объяснениях, и только в конце П<авел> напал на следующую гипотезу. Мужчина ищет для себя объект достаточно пассивный, чтобы принять его энергию <который бы мог принять его энергию?>. Такими для большинства мужчин будут женщины. Есть натуры не мужественные, которые ищут дополнения в мужественных мужчинах, но есть гипер - мужественные, для которых ж<енское?> слишком слабо, как слаба, положим, подушка для стального ножа. Такие ищут и любят просто мужчин.'
Торжество отца П. Флоренского было бы крахом русской идеи, которую Россия призвана нести в мир. Отец Флоренский явно вступает на путь Великого Инквизитора. "Мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна!" Тайна эта и есть отрицание религиозной свободы. Священническая ряса и смиренно опущенные вниз взоры не спасут от разоблачения этой антихристианской тайны. Он в глубине сердца своего отрекся от тайны Христа: "Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобой, прельщенный и плененный Тобой. Вместо твердого древнего закона, - свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою". И нужно признать большой заслугой отца П. Флоренского, что он ясно ставит перед русским религиозным сознанием выбор двух путей.'
Флоренский говорил глухим, как бы слегка надтреснутым голосом. В его речи были большие паузы, когда он словно бы забывал о собеседнике и, устремив взгляд мимо него, погружался в созерцание своих мыслей или видений. В такие минуты наступала томительная тишина.
С. А. Волков: 'Троцкий приехал в институт, где работал Флоренский, уже достаточно наслышанный о нем. Навстречу второму лицу в государстве вышло все начальство и сотрудники, кроме Флоренского, который постоянно ходил в рясе и не хотел вызывать чувство неловкости ни у своего начальства, ни у приехавшего. Поэтому он и остался в лаборатории. Едва поздоровавшись и окинув взглядом присутствующих, Троцкий спросил: 'А где у вас Флоренский?' За ним тотчас же послали, привели, директор института их познакомил. Сотрудники стояли в зале двумя шеренгами. Едва состоялось представление, Троцкий взял Флоренского под руку и, не обращая больше внимания на присутствующих, пошел между двух рядов стоявших с ним в его лабораторию...
  А вот и еще один рассказ из 1925 года, переданный мне одним из моих учеников.
  Москва, людная улица, на которой приостановлено движение. Проходит комсомольский отряд. В открытом автомобиле, оживленно беседуя и не обращая внимания на происходящее, сидят Троцкий и Флоренский, по своему обыкновению последний в рясе и в скуфье. Троцкий в пенсне, как Мефистофель, и рядом с ним в своем белом подряснике Флоренский. Все ужасались.
Я не оговорился, сказав о близости Флоренского с Троцким. Реальным воплощением интереса наркома к философским идеям бывшего профессора Духовной Академии явилась затребованная им из библиотеки МДА (ставшей тогда филиалом Румянцевского музея) книга средневекового немецкого автора - мистика об... ангелах, которой не оказалось в московских библиотеках.'
Флоренский знал Каббалу в еврейском подлиннике, часто ссылался на ее книги и использовал ее принципы для своих изысканий. Духовная биография Флоренского практически буквально следует сюжету гетевского "Фауста". Даже у эпизода "Погребок Аэурбаха" есть четкая параллель в его судьбе: грех юности Флоренского, о котором сообщают источники, - это склонность к винопитию. Подобно Фаусту, Флоренский пытался найти истину на путях дионисического опыта. Как и Фауст, Флоренский, разочаровавшись в естествознании, обратился к изучению оккультных наук. И как в случае Фауста, мистицизм Флоренского имел не созерцательный, но, в конце концов, практический характер; пафос дела владел Флоренским не в меньшей мере, чем Фаустом. Именно поэтому в своей теории молитвы Флоренский фактически сводит молитву к магическому заклинанию; Церковь же видится ему мистериальным институтом, осуществляющим "производство святынь", а священство - теургией.
Но вернёмся к Гефсиманскому скиту. Именно туда пришли изгнанные из Лавры насельники, ещё недавно певшие осанну безбожному Временному правительству.
10 октября 1919 года Сергиевский исполком постановил: «В виду необходимости в размещении учреждений и общежитий совдепа и военного ведомства, Лавру, как монастырь, ликвидировать, общежитие монахов закрыть, выселив последних в Черниговский монастырь и Гефсиманский скит.
В 1921 году был ликвидирован и Черниговский монастырь, как монашеское общежитие (братия перешла в Гефсиманский скит), с сохранением за монастырем собора Черниговской Божией Матери. Осенью 1922 года был закрыт и собор; вскоре по ходатайству рабочих московского завода «Серп и Молот», чудотворная Черниговская икона Божией. Матери была перенесена в Москву в храм преп. Сергия, что в Рогожской Ямской слободе (недавно возвращен Русской Православной Церкви).
В 1924 году во времена НЭПа, Гефсиманский Скит получил статус «сельскохозяйственной артели» и жил на самообеспечении, фактически не пользуясь подаянием доброхотных жертвователей (их практически и не было; женщины в Скит на богослужения не допускались). В 1928 году была закрыта последняя церковь в Гефсиманском скиту – в честь Успения и Вознесения Божией Матери (храмовой праздник 17(30) августа) (в подклете – нижняя церковь во имя Гефсиманского моления Господа Иисуса Христа, молитвенное воспоминание о котором совершалось в Скиту во время Страстной седмицы) и отдана под клуб глухонемых. Это последнее закрытие и отобрание сопровождалось «разгоном» Скита; Братия его, все еще значительная, разошлась кто куда; последний скитоначальник игумен Израиль умер в ссылке в начале 50-х годов.
В Черниговском монастыре размещались последовательно: тюрьма – колония для «уголовного элемента», интернат для слепых и полуслепых, интернат для инвалидов Отечественной войны, ПТУ-интернат для инвалидов. В соборе Черниговской Божией Матери размещался склад Загорского горпромторга.
Предавшие Православную Веру и Богопомазанника – Русского Царя, на что надеялись пришедшие из Лавры насельники? Божья кара безжалостно перемолола этих обряженных в рясы отступников Веры. Они были жестоко гонимы в 1924 году из Гефсиманского скита, потом частично перешли в Параклитову пустынь, потом в Зосимову пустынь. С 1928 года остатки насельников Лавры 1917 года полностью рассеялись по необъятным русским просторам.
Черниговский лес... Его судьбу невозможно отделить от исторической судьбы северо-восточных окраин Сергиева Посада. Конечно, в первую очередь это преимущественно еловая Исакова роща, в которой красуется Черниговский скит. Был еще Черный бор, начинавшийся на восточной окраине Козьей горки и составлявший северную и северо-восточную часть Черниговского леса, смешанный по составу. Северной его границей являлась железная дорога. В нескольких километрах к востоку от Черниговского монастыря начинался березовый массив, получивший название Подсадки. Правая часть леса, носившая в начале века название Коршуниха, находилась на территории современного микрорайона Ферма и была частично сведена в конце 1920-х, а затем полностью уничтожена уже во второй половине ХХ века.
Конечно же, нам интересно в первую очередь узнать что-то про историю Исаковой рощи — обиталища отшельника Филиппушки и его единомышленников, места уединенных прогулок композитора С. И. Танеева, охотничьих троп М. М. Пришвина. В результате вырубки товарного и топливного леса и освоения значительной части рощи под строительство (Черниговский скит с примыкающими постройками, Киновия и др.) к началу ХХ века площадь леса сократилась до 141 десятины (данные на 1915 г., приведены в статистическом справочнике "Сергиевский уезд Московской губернии", Сергиев, 1925). При этом нужно учитывать, что часть нарушенного лесомассива к востоку от Черниговского скита в начале ХХ века были восстановлена насаждением лиственных деревьев (берез).
Всякое смутное время ХХ века тяжело отражалось на судьбе леса. Газета "Трудовая неделя" 30 августа 1929 года (т. е. 90 лет назад) писала: "Если ехать по шоссе из Посада в Скит, то замечаешь массу высоких свежих пней от беспорядочно срубленных деревьев, имеются целые прогалины, вновь образованные неразумной и хищнической рубкой леса. Лес близ Киновии почти уничтожен набегами хищников из ближайших пригородов Посада...
Хотя и был в 1923 году принят Лесной кодекс РСФСР, пытавшийся ввести в рамки закона использование лесов местного значения. Если с порубщиком-браконьером боролись путем крупных штрафов, записывавшихся как судимость, то действия учреждений (в первую очередь — колонии им. Каляева, расположившейся в стенах закрытого Черниговского скита), выполнение оптовых заказов столичных организаций (Мостопа), а также субботники и воскресники по заготовке топлива, обрушившиеся на несчастный лес зимой с 1931 на 1932 годы, оправданные как идеологически, так и сиюминутной необходимостью ("к зиме не подготовились, а люди не виноваты"), наносили колоссальный ущерб древней чаще. Планировалось даже ее практически полное уничтожение — Гефсиманской артели власти предписали вырубить 200 десятин (218 га) для обращения в сенокос и пашню. Этого не случилось, однако прокуратура поставила невыполнение в вину артельным монахам во время проверок 1927-28 годов.
О чудовищном разладе человека и природы в эти годы писал М. М. Пришвин в своем малоизвестном произведении "Девятая ель", опубликованном в №1 журнала "Октябрь" за 1930 год и более не переиздававшемся:
«Я уверен, что всякую газетную статью, рецензию, даже книгу чисто техническую можно написать, как роман, если поэт постарается в своей творческой личности подыскать точное соответствие факту и согласовать с ним себя самого. С самого начала занятий своих фотографией я заметил, что аппарат идеализирует, прикрываясь фактами, но я учитывал это его тяготение к фактам, мне захотелось использовать фотографию как дисциплину для своего внимания и близости к жизни.
Вскоре после снимка Кончуры аппарат и в области человеческой жизни обманул меня так сильно, что вначале, пока не разобрал, в чем тут дело, я почти готов был самую жизнь признать как обман. Было это в Каляевке, как называется в просторечии дом инвалидов труда с примыкающим к нему исправительным домом имени Каляева. Оба эти учреждения революционной силой внедрились в святая святых старой России – в Черниговский и Гефсиманский скиты, расположенные один возле другого в лесу под самым городом Сергиевым. В один из этих скитов в прежнее время не допускались и женщины. Я чуть-чуть помню это время, возили и меня сюда на поклонение: что-то черное с огоньками. Теперь у мостика через пруд, разделяющий скиты Черниговский и Гефсиманский, стоит вечный милиционер: в исправительном доме живут все, кого только может захватить невод московской ночной облавы: бродяги, проститутки, разного рода деловщина, начиная от самых маленьких, кто ходит на бан, до больших деловых людей, кто на малинку сажает и даже идет по мокрому делу. В одном скиту, Гефсиманском, живут на маленькие пенсии калеки физические, в другом, Черниговском, эти духовные калеки, подлежащие исправлению в мастерских трикотажных, матрацных, сапожных и других. Кто-то, конечно, ходит за ними, умывает, стелет им теплое, чистое, приохочивает к ежедневным достижениям в труде. Мы в городе ничего не хотели знать об этом внутреннем деле скитов. Потому-то разного рода калеки, расползаясь по дорогам, паркам, улицам города днем и ночью, то голодные, то пьяные, возмущали относительный покой нашей жизни. Когда эти физические и нравственные уроды выползали из занятых ими келий монахов, мне всегда казалось: это к нам, на свет, выползают грехи и тайные помыслы когда-то благополучных монахов.
Говорят, большая часть домов самой красивой улицы Сергиева была выстроена монахами для своих любовниц. И вот, прошлой весной на этой самой улице Красюковке двое слепых из Каляевки – он с букетом сирени в руке, она с розой – легли прямо на улице, пьяные, и в грязи, как на мягкой постели, отдались чувству так называемой животной любви. На них в ужасе кричали из окон – им не было стыдно, слепым, они продолжали свое, пока, наконец, их в ярости не начали топтать ногами. Одно время немые на дорогах постоянно стерегли деревенских молочниц. В лесах года три тому назад особенно сильно работали бандиты, душили тоненькими веревочками. Все, конечно, сваливалось на Каляевку. Да и не без того! Вот нынешним летом в скитском лесу нашли женщину, материнская утроба которой была набита стеклом от бутылок. Примерный суд над каляевцами показал нам в этом, для нас таком страшном, событии совершенную простоту: выпили и посмеялись над бесчувственной пьяной женщиной. А сколько утопленниц постоянно находят в скитском пруду и каждый раз при этом говорят о каляевцах!
Сменялись заведующие, дело все улучшалось, где-то внутри, в Каляевке, в ее мастерских мало-помалу все налаживалось, принимало даже в некоторых отношениях отличный вид, но все-таки из тысяч обитателей Каляевки многие до сих пор бродят по городу. Сошлось так удивительно, что именно здесь, у Троицы, Лермонтов когда-то сочинил:
И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Теперь эти страшные нищие “у врат обители святой” больше не протягивали рук, а грозили своими костылями. Воспитанные на жалости к убогим, теснившимся возле церковных стен в смиренном виде, граждане ныне содрогаются, видя бунтующих нищих. Раз калеки пронесли по городу из скита в исполком целый котел каких-то недобросовестных щей и там костылями своими стучали, гремели, пока им не дали каких-то лучших условий питания. Все мы так воспитались на непременном смирении нищих, что и в исполкоме такое нашествие их не понравилось. Особенно трудно было начальнику милиции, потому что каляевцев надо было щадить, а все беззаконники назывались каляевцами. Поди разбери!
И все-таки… поймут ли меня? Всегда мне казалось, что так и надо, что пусть когда-нибудь в этих отличных, прочных, вместительных зданиях скитов среди соснового леса под городом будут санатории, здравницы, детские колонии с просвещением и тому подобное, но прямо после монахов в их кельях пусть некоторое время поживут эти наследники их…
В первый раз я проник сюда с поручением одного ученого исследователя русской литературы, чтобы на кладбище Черниговского скита, превращенного ныне в увеселительный парк исправдома, найти могилы погребенных здесь забытых писателей – Константина Леонтьева и В. В. Розанова. Большая часть памятников лежала на боку; среди них я с большим трудом нашел памятник Константину Леонтьеву и от него уже – по указаниям бывших со мной родственников покойного Розанова, – отсчитав несколько метров, установил место совершенно исчезнувшей с лица земли другой могилы. Это было на пасхальной неделе, и одна бывшая со мной старушка, хорошо знавшая лично не только Розанова, но и Константина Леонтьева, перекрестившись, положила на могилу, по древнему обычаю, красное яйцо, похристосовалась и стала молиться. Какая ирония судьбы! Розанов, поэт древних священных проституток, отдававшихся странникам у стен храмов, теперь покоился возле самого храма, и могилу его окружали не священные, но подающие надежду на исправление проститутки, бывшие воры и разного рода другие преступники. Окружив нас плотной толпой, они смотрели на молящуюся старушку, кто с изумлением, кто с насмешкой, а когда она положила красное яйцо, – я заметил: многие собрались прыгнуть и завладеть им. Еще я обратил в то время внимание на одно очень интересное лицо в толпе, – нельзя было сказать, чтобы лицо этой женщины было особенно красиво, не в этом дело, – лицо было грубоватое, но в раскидистых бровях над строгими глазами было то самое трагическое движение, которым увлекались в больших женщинах поэты всех времен. Я поспешил направить туда свой ручной фотоаппарат, но как раз в этот момент старушка кончила молиться на могиле, отошла; все, кто хотел завладеть яйцом, прыгнули и закрыли интересное лицо женщины. После мне удалось-таки снять ее, и вот я хочу теперь рассказать о том, как обманул меня фотографический аппарат, так сильно обманул, что некоторое время я, как свое, понимал лермонтовское слово о жизни: “такая пустая и глупая шутка!”
(…)
За лето много наснимал я всего в Каляевке и, когда настали осенние вечера, начал проявлять. В темной комнате при красном огоньке я и днем, бывает, работаю, и чуть где-нибудь покажется белая звездочка, спешу заделать ее и покрыть черным асфальтовым лаком. Однажды в толпе снятых мной женщин показалось лицо, встреченное мной на могиле забытых писателей. Спустив моментальный затвор, я, вероятно, не заметил ее, когда снимал, и ушел. Теперь к моей великой радости лицо это появилось в толпе. Я его выделил, сильно увеличил, положил проявленный отпечаток в закрепитель и через установленное время фиксирования открыл белый свет и стал рассматривать интересующее меня лицо девушки. Оно было точно таким, как запомнил я его при первой встрече, только одна черточка возле губ показалась мне подозрительной; мне подумалось: не пристало ли к отпечатку что-нибудь постороннее, и потому я поспешил пустить туда сильную струю воды. Черточка от этого не только смылась, напротив, усилилась, губы, как живые, стали вытягиваться, глаза разъехались, нос провалился… Конечно, очень скоро я понял причину явления – фиксаж остарел, перестал закреплять, отчего белый свет и расправил черты, но все-таки было несколько мгновений, когда я был испуган. И как мог я думать, что завтра же это страшное мгновение воплотится в действительной жизни!»


Рецензии