У деревянных городов короткий век. Из биографии

Жизнь деятельная откладывается в памяти, в фотографиях, в видеозаписях. Натуральнее всего – в автопортретах художников. Ещё более правдоподобно при создании себя как литературного двойника.
Этой биографической повестью я разгрузил свою память, зачерпнув кое-что из закромов детства. Снял напряжение в той части нервных клеток мозга, которые вобрали в себя впечатления лета 1958 года в славном городе Архангельске и в четырёхстах километрах от него - в безвестной деревне Синцовской, Шенкурского района.
Теперь эти «файлы счищены с носителя», а их содержание переведено в тексты, в образы, так или иначе возникающие при чтении. В них я оказался нов даже для самого себя. Никогда бы не подумал! Ну и тип!
Автор.
   
1.ПЯТЬ ОСТАНОВОК НА ТРАМВАЕ
Это было в те времена, когда, входя в трамвай, мама ещё здоровалась с кондукторшей по имени, а мне всегда хотелось дёрнуть за верёвочку над головой этой тёти Вали, Любы, Кати. Верёвочкой они подавала сигнал к отправлению, - обычный колокольчик звенел.
И трамвай был деревянный. И лавочки из реек. И город за окнами тянулся тоже дощатый, бревенчатый, двухэтажный. Ржавые крыши. Облупленные стены. Окна ничуть не больше тех, что были в доме дедушки в деревне, где я родился и жил до школы. Иной раз, конечно, вставало на пути и кирпичное здание, но я только успевал метнуть взгляд под козырёк, а уже опять чередой шли  унылые невзрачные строения. Но я не разочаровывался видами, и не отрывался от окна. Дело было верное. За стадионом обязательно появлялось дивное купеческое жилище, как огромный ларец, украшенный словно бы холмогорской резьбой по кости, и я долго смотрел вслед деревянному чуду
Иногда мне позволялось постоять на задней площадке. Я глядел в окошко на бесконечную широкую асфальтовую полосу без единого автомобиля, - только рельсы змеились, а внизу покачивалась длинная «колбаса» сцепки, - и не переставал удивляться, как же могли на ней умещаться два, а то и три мальчика, и не упасть. Хотелось самому попробовать.
Трамвайчик резво бежал по пустынному проспекту, неизвестно зачем останавливаясь на единственном светофоре у почтамта, а на «Пролетарской» мы выходили.
Дом учительницы музыки стоял за пожарной каланчой, и имел наружную лестницу на второй этаж, заключённую в короб с крышей в виде трамплина. Я невольно прикидывал, мог ли кто-нибудь зимой съехать по ней на лыжах или хотя бы на санках. Неужели никто не пробовал? Ведь будто только для этого и сделано.
Окна квартиры Надежды Романовны смотрели поверх этой горки, но пианино стояло у неё во флигеле, похожем на избушку в три оконца. Мне объяснили, мол, иначе жильцы не соглашались. Учеников у Надежды Романовны было много. Деревянные перекрытия, резонируя, даже усиливали звук. От постоянной игры жить соседям было невыносимо. Жаль, что мне сообщили об этом. Я так и не научился играть форте, полагая, что это причиняет неприятности окружающим. Можно было бы, конечно, набраться отваги, возомнить себя избранником богов, и бить по клавишам на полную мощь, но меня что-то останавливало.
Входя под низкий потолок музыкальной комнатки, я здоровался, не глядя на учительницу. Большой алый бант в волосах Надежды Романовны, как у девочки, всегда смущал меня, смешил, и я старательно отводил глаза в сторону, что несколько огорчало даму.
-Ах, какой скрытный мальчик! - говорила она. - Ну, ничего, ничего. Музыка - великая сила! Гармония всегда служила нравственному возвышению и душевному раскрепощению.
И без перехода обращалась к маме:
-Всё ли у вас благополучно на поприще педагогики, любезная Калерия Иоановна, (именно так, на старинный манер). Надеюсь, пребываете в полном здравии?
Она была не от мира сего, чувствовал я, говорила непонятным языком и поэтому тоже мне было немножко стыдно за неё. Много позже я пойму, что здесь, в крохотном домике, мне посчастливилось слышать язык старой интеллигенции. Да и последующие лет десять жить довелось ещё внахлёст с поколением последних роюриковичей, как я похвалялся потом в дружеских застольях.
А вот мои руки всегда восхищали музыкантшу.
-Это вам не какие-то там сосиски. Это щупальцы осьминога! – перебирая косточки на моих пальцах, плотоядно причмокивала она. – Давайте-ка, милейший, пройдёмся этими пальчиками по гамме си-бемоль-минор. Ну-ка! Раз-два-три-четыре…
Во время моего музицирования женщины вели светский разговор. Толковали о крахе брака какой-то актрисы местного театра – с пониманием и сочувствием, как достойном ответе на измены мужа. Восхищались работой шляпного мастера-надомника и осуждали фининспекцию за его преследование. Пробегая пальцами по клавишам, я узнавал также, что зубной врач Пацевич совсем недорого взял с мамы за две пломбы. А в магазине Интерклуба моряков она за баснословные деньги купила пару капроновых чулок только входящих тогда в моду.
За гаммами следовали пьесы, отделка их звучания по частям, прогоны от начала до конца и снова прокручивание нескольких тактов как на заезженной пластинке.
Заканчивался урок скучнейшим нотным диктантом, после чего мы, все трое, ещё пили чай за ширмой. Конфеты-подушечки в розетке с трудом отковыривались ложечкой от комка. Затем мы с мамой опять садились на трамвай и ехали домой. 
После уроков музыки мне позволялось погулять во дворе, чтобы снять стресс, как говорила мама. Я пулей выскакивал из подъезда и занимал место на канате «гигантских шагов» посреди двора. Какой-нибудь взрослый парень раскручивал карусель, доской упираясь в канат. Было жутко. Стресс снимался стрессом.
Вот однажды с высоты такого полёта я и увидел Васю.
Мальчик вышел из кабины полуторки, привезшей мебель. И пока грузчики перетаскивали вещи в подъезд, не без зависти смотрел на нас, крутившихся вокруг столба. На мальчике был длинный, почти до колен, свитер и линялые матерчатые кеды. Скудное облачение с избытком восполняли чёрные кудрявые волосы, блестящие на солнце.
Я видел, как к нему подошли наши дворовые заводилы и один из них подёргал приезжего за густые кудри. Началась потасовка, и новенький отмахивался умело, выстоял, так что один из зачинщиков потом даже одобрительно хлопнул его по плечу.
Я выскользнул из карусельной петли, и встал неподалёку от мальчика с восхищением глядя на него.
Он подошёл, протянул руку.
Пожатие оказалось таким сильным, что я, кажется, даже покраснел от удовольствия.
2.ТЕПЕРЬ О ГЛАВНОМ. ДА, - О ЛЮБВИ.
С появлением Васи в моей размеренной жизни произошло чудо. Да и сама жизнь, её чувственная, сердечная составляющая, можно сказать, началась у меня с этого знакомства. Открылся целый мир, который мог бы и не возникнуть, и который народился только благодаря нашей встрече. Под взглядом Васи я как бы начал видеть себя со стороны, узнавать каков я: или по презрительной ухмылке Васи, или по тычку кулаком, или по взрыву смеха над промашкой.
Я стал отражаться в Васе как в зеркале, а глядя в зеркало настоящее, настенное – с амальгамой изнутри, – скашивал глаза, чтобы походить на друга, досадовал на свои пшеничные волосы и даже пытался чернилами подкрасить пряди «под Васю», не зная потом как объяснить маме эти художества.
По вечерам я непременно провожал Васю до крыльца. Очарование было так сильно, что перед сном, словно молитву, я проговаривал фамилию друга, это таинственное «Михай». С утра опять мчался к его крыльцу и сидел на ступенях в предвкушении встречи.
Не удивительно, что привязанность доброго ангела скоро переросла в привязчивость, стала тяготить моего нового соседа. Вася принялся всячески увиливать от встреч, обзавёлся другим оруженосцем, даже пригрозил трёпкой, если не отстану, и однажды чуть не довёл дело до драки, – в боевой стойке наскакивал, обзывал трусом. От этого ужаса, не в силах вступить в битву с обожаемым человеком, я убежал домой и вернулся с полными карманами мятных пряников.
Вася пожирал пряники вдохновенно, с блеском в раскосых глазах, долго обсасывал пальцы, даже мизинцы. А я любовался им, ликовал, и по праву кормящего позволил себе нежно коснуться щеки Васи, счищая сахарную пудру. После чего эта моя рука, столь часто отбивавшаяся от ласк взрослых родных, теперь, как бы в отмщение и «аз»-воздаяние, уже на себя приняла яростный удар.
Что-то роковое принесла мне эта любовь. Я стал часто плакать по малейшему поводу. Рыдал, когда Вася обзывал меня девчонкой. Запирался в своей комнате на ключ и бил кулаками по подушке на кровати, представляя в ней себя.
3. ПРОРОК В РВАНЫХ ШТАНИШКАХ ИЛИ ЧИСТАЯ ДУША – ЛУЧШЕЕ ЖИЛИЩЕ ДЛЯ БОГА
В свои младые лета я представлял собой довольно дикое существо. Никакие наставления взрослых не стоили для меня одного взгляда дерзновенного друга. Меня восхищала разбойничья натура Васи, его беспризорная вольность. Нож всегда оттягивал карман Васиных штанов. Тонкие детские пальцы были прижжены окурками. Но ничто не могло унять в этом мужественном разбойнике приступов пряничного жора, и когда даровые пряники заканчивались, то он шёл к ларьку на трамвайной остановке и плющил нос в витрине, морщился будто от зубной боли, готовый разбить стекло, нагрести сладостей и бежать, как доверительно шептал мне.
И я тоже прикидывал, достанет ли рука до выставочной вазы, если сунуть в щель и схватить, пока ларёшница тётя Нэля набирает из бочки солёных огурцов.
Никакая сила не могла бы тогда остановить мою руку, ибо даже первое представление о Боге тоже было вскоре получено мной от Васи, там у ларька с этими злополучными «мятными по рубль семьдесят». Само это слово «Бог» снизошло на меня, нет, точнее сказать, слетело с потрескавшихся губ Васи.
Когда не солоно хлебавши мы удалялись от торговой точки, Вася усмотрел приметы угрызения совести в моей склонённой голове, и покровительственно обронил:
-Украл да попался – сам виноват. А не попался – Бог дал.
Этот «Бог» раскатом грома поколебал тогда моё сердце. Я будто удар в лоб получил, до звона в ушах на всю жизнь. Именно таким образом снизошла на меня Благая весть. Вася великодушно поделился со мной знанием высшей тайны. Наша дружба скрепилась на небесах. Но – не прошло и нескольких минут, как в маленьком пророке восстал суровый эгоист.
Вернувшись во двор, мы залезли на сарай, и Вася принялся выстругивать саблю. У меня ножа не было, и от нечего делать я запел, замурлыкал, это частенько со мной случалось:
-Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня...
В этом месте Вася больно ударил меня локтем:
-Не пой!
И разъяснил:
-Это моя песня!
Моё сознание всё-таки ещё не окончательно было подавлено этим странным заявлением и у меня хватило смелости спросить:
-А если на пластинке?
-На пластинке не считается, - великодушно заявил мой друг.
Вовсе осмелевший я выпалил:
-Я ещё и на пианино её могу!
Присвоить песню игранную, записанную нотами Вася видимо не отважился.
Остриё деревянной сабли остановилось в сантиметре от моего лица.
Испуг в моих глазах был сочтён приемлемой платой за мою пианистическую независимость...
4.МАЛЕНЬКИЕ МУЖЧИНЫ И БОЛЬШИЕ ЖЕНЩИНЫ
На меня никогда не повышали голос в семье. Потом в компаниях я часто похвалялся: «Знаете, я никогда не застревал в лифтах. И ещё – родители на меня ни разу не накричали!..»
От любви я захлёбывался. Бабушке чаще всего удавалось поймать внучка. Она вжимала меня в своё большое мягкое тело и причитала: «Былиночка ты наша бесценная...»
Эту былиночку, птенчика, ягодку, голубушку, единственного наследника в семье, я терпеть не мог. Плотский двойник был противен мне, и при первой возможности я выскальзывал из своей генетической оболочки на свободу.
Если чьи-то ласки и восхитили бы меня, так это тёти Азы, васиной мамы. Когда она проходила по двору– как по сцене, с вызовом, в ореоле силы и страсти, гулко подбивая коленями длинный подол, – от дуновений вокруг неё у меня перехватывало дыхание. Я глядел на неё раскрыв рот. Насмешка в её глазах ничуть не унижала, а как бы даже ещё и поощряла оторопь маленького мужчины. И я со сладким ужасом ждал от неё хотя бы подзатыльника, об уховёртке и мечтать не смел. Подобными нежностями тётя Аза могла осчастливливать только родного Васю. Узнав о провинности, хватала за ухо, волокла домой, любовно цедя сквозь зубы «з-зараз-за». А я, увы, был мальчик из чужой семьи, иногда приходящий гостем сына в её квартиру.
Это был если и не храм, то уж точно молельня – комната тёти Азы (слова будуар я ещё не знал). Голова кружилась в хрустальных изломах трельяжа – в зеркалах узких створчатых, нанизанных на оси, и в круглых как у автомобилей. В отсутствии тёти Азы дозволялось мне включать лампы на штырях, и висячие. И перебирать флаконы. Трогать пробочки, притёртые из стекла, винтовые золочёные, бумажные в виде панамок, перетянутых разноцветными ниточками.
Все эти драгоценности я обонял так же вожделенно, как Вася ящик с машинкой для набивки папиросных гильз у меня дома. С такой же собачьей серьёзностью я вынюхивал сладкие ароматы, и чихал от пудры марки «Чайка». Млел под действием благовоний. Пошатываясь, стоял перед афишей во всю стену. С глянцевого листа глядела на меня тётя Аза в тюрбане с лентами-завязками. Широкие рукава парчового платья кольцом были возведены над её головой, и сверху, словно нимб, сверкал бубен.
Но особенно неодолимой магией обладала для меня гитара тёти Азы с розовым бантом и с обильной инкрустацией вокруг отверстия в деке. Только я прикасался, так и остановиться не мог. Перебирал заворожённо. Струны пели, звенели, гудели.
Однажды сквозь эту какофонию я услышал за спиной голос тёти Азы:
-Ну что, Ван Клиберн, хочешь научиться?..
Я приходил к ней после школы со своей новенькой только что купленной гитарой.
Мы усаживались на стульях напротив друг друга. Иногда она подходила ко мне со спины и брала в горсть мою ладонь с тыльной стороны, чтобы «поставить пальцы». Я чувствовал её мягкость, (совсем не как у бабушки), на шее и на плече, и забывал обо всём. Пальцы деревенели, не попадали на струны. Она легонько по касательной ударяла меня по голове, смеялась, и оставшееся время урока играла сама для меня...   
4.ТАЙНА КУЛИС ИЛИ НЕ ПО СЕНЬКЕ ШАПКА
За первым же поворотом лестницы была сорвана бабочка с шеи и сунута в карман. Возня с пуговицами жилетки длилась два пролёта. А в холле надо было ещё успеть подоткнуть полы жилетки, чтобы на крыльцо вырваться в пиджаке нараспашку, – как у Васи.
Городской театр был в двух минутах ходьбы, на набережной, и представлял собой четверик взорванной когда-то церкви, облепленный вестибюлем, складом реквизита и репетиционными.
Мы зашли со служебного входа.
Через столярный цех, по узкой лестнице на балкончик осветителя я взобрался один, – Васю в таких случаях всегда подкармливали в буфете как своего, театрального.
Спектакль начался. Над головой стали угрожающе двигаться бочки прожекторов. Лицо моё становилось то синим, то жёлтым, то фиолетовым. Лицо, как и сама душа, переливалось под песню цыганки на сцене. Я даже не пытался вычленить слова, они казались ещё более старомодными и глупыми, чем в у пианистки Надежды Романовны. Хватало и того, что сам голос певицы, эти грудные колебания её тела спелёнывали меня  до удушья, до слёз.
На сцене пела и танцевала вовсе не моя соседка по дому, и не тётя Аза, и не Васина мама, и даже не та, что отвешивала мне любовные подзатыльники при ошибках гитарного музицирования, а существо из сновидения.
В антракте я, не помня себя, следом за Васей весело выколотил долгую дробь каблуками по звонким железным ступенькам, пробежал по коридору с артистическими уборными, и с разгона влетел в гримёрку «заслуженной артистки...», как успел прочитать на табличке. Казалось, всю комнатку загородила передо мной спина в военном кителе, а моя богиня глядела на меня из-за плеча с золотым погоном. Она взмахнула наклеенными ресницами и пропела:
-Приве-е-е-т, Ван Кли-и-и-берн!
И помахала рукой откуда-то из подмышки офицера.
Я сказал «здрасьте», когда Вася уже вытягивал меня за рукав обратно в коридор. 
Эта сцена с объятиями обожаемой дамы стала для меня продолжением спектакля с моим участием и всего-то.       Микроскопический мужчина во мне и помыслить не мог об обладании этим прекрасным существом с алым ртом и неимоверно высокими бровями на белом лице.
И на следующий день с гитарой в охапке как ни в чём не бывало я позвонил в дверь, пахнущую «Шипром». Лицо моё сияло в ожидании чудесного явления.
Дверь приоткрылась наполовину, и любимое существо с распущенными черными волосами и в кимоно, виновато улыбаясь, сообщило мне:
-Гринечка, сегодня урока не будет. 
И прежде, чем дверь закрылась, я успел ещё увидеть за порогом чёрные трубы офицерских сапог, и на вешалке плащ с металлическими пуговицами.
В женском голосе прозвучала жалость, отчего сознание измены выразилось для меня вполне определённо.
Я долго, нога за ногу, спускался со второго этажа.
Истуканом стоял на крыльце.
От сараев из компании местной шпаны меня позвал Вася. Незнакомый парень забрал гитару и запел тюремную песню.
Взамен гитары я получил сигарету, первую в жизни.
Урок табакокурения оказался удручающе прост. «Скажи «ап-те-ка» на вдохе с дымом». Я последовал совету, и уплыл в нирвану, как смеясь сказал кто-то из старших курильщиков.
6.КОММЕРЦИЯ - ДЕЛО СЕРЬЁЗНОЕ, А ДЫХАНИЕ СМЕРТИ - ВЕТЕРОК В ЖАРКИЙ ДЕНЬ
-Хлеб кончился! - крикнула продавщица.
С чеком в руке я вышел из магазина и по пути домой   пустил невостребованную бумажку по ветру. Птичкой-синичкой упорхнул денежный эквивалент в вихрях проезжающих машин.
Взрослые дома кручинились: какой непрактичный! Как будет жить?
А Вася, наоборот, был крайне сообразительным. Ему захотелось покурить, а шёл дождь, и чинарики у ларька оказались размокшие. Он вдруг заклацал зубами передо мной, будто бы затрясся в ознобе, и уговаривать его пришлось не долго. Через минуту у себя на кухне я уже поил его горячим чаем. Ещё минута, и Вася в кабинете моего папы ловко управлялся с машинкой для набивания папиросных гильз. Никелированное устройство это напоминало теперешний стэплер. Хлоп, и – прикуривай. Звяк, дзинь, – и на рубахе Васи засверкали ещё и отцовские медали, найденные в коробочке.
С дымящей папиросой в зубах Вася выпячивал грудь перед зеркалом и вертел в руках серебряный рубль, тоже оказавшийся в коробочке. По ободку тяжёлой монеты тянулась надпись: «чiстаго серебра 4 золотнiка», а на лицевой стороне был выбит имперский орёл.
-Гриха, гляди! Одна голова ворует, а другая на стрёме!
 После чего оставалось ещё Васе пренебрежительно назвать монету куском железа, годным лишь для переплавки. (Туда ей и дорога, ибо – всё царское подлежит обязательному уничтожению! Иначе тюрьма). И подвести итог:
«В ларьке такие отоваривают. Что, не знал? Ну, ты даёшь! Всему городу известно! За эту штуку, знаешь, столько пряников нам отвалят!..»
...В своём гнезде на крыше сарая мы поглощали сладкую выпечку из кулька.
В Васе, оказывается, жил ещё и домостроевец. Он строго следил за очерёдностью. Сам поедал стремительно и меня вынуждал.
Вася, видимо, чутьём понимал, что счастье несовершенно до тех пор, пока не поделился им с другим. Он восходил на пик наслаждения. А я, хотя и давился, но ел, чтобы не огорчить добытчика.
Спасение для меня пришло с зовом васиной мамы. Она кликала своего «разбойника» певуче, по-оперному.
Своим вокалом она заявляла заодно и о собственном высоком положении среди соседок, но Васю не удивить было красотами фиоритуры, он умчался на голос мамы не мешкая ни секунды во избежание совсем не артистической трёпки за непослушание.
Поздно, поздно пришло для меня спасение! Воздух над сараями ещё колебался от мощного контральто тёти Азы, а меня уже рвало. Живот словно проткнули раскалённым шампуром, нанизали как цыплёнка, - меня скорчило и не отпустило. Жгло, выжигало напрочь все внутренности. Я стонал и плакал от жалости к себе, к своей так рано обрывающейся жизни. Ни о каких изжогах я ещё понятие не имел, а боль стиснула так, что ни вздохнуть, ни позвать на помощь.
Очнулся я, потный и бледный, от курлыканья голубей.
Сизари клевали пряники.
Вася вернулся и шуганул птиц.
Голуби пролетели низко.   
Перья на крыльях тонко свистели. Птицы словно смахнули с меня страх смерти и, жизнь снова открылась во всей своей бесконечности.
Я услышал, как Вася выговаривал мне за недогляд. Сообщал, во сколько обошлась нам покупка в переводе на рубли. Делил сумму на количество пряников в кульке и, попорченные голубями, вычитал из моей доли.
7. АНТИЦИКЛОН ИЗ МОСКВЫ, ИЛИ ГОРБАТОГО И МОГИЛА НЕ ИСПРАВИТ
У меня было две мамы. Тётя Клава выпросила меня: «Пусть он будет и мой сыночек, Калерия! - так по семейному преданию прозвучало однажды над моей колыбелью. И мама согласилась подсластить вдовье послевоенное одиночество тёти.
Она привозила с собой всю Москву, – с вуалью на плюшевой шляпке. С запахом копчёностей из скрипучего кожаного чемодана. Зефиры весело толкались в коробке.    От подаренного свитера пахло фабрикой «Красная заря». Каким-то столичным был даже стук каблуков тётиных туфлей по дощатым мостовым этого северного приморского города. А маленькая бородавка на щеке казалась меткой высшей касты, – тётин офис, как бы сказали теперь, находился где-то недалеко от Кремля, и мама за глаза называла её министершей.
С появлением тёти в нашей семье словно бы образовывалась область высокого давления. Бабушка поджимала руки под грудью, чтобы ненароком не погладить меня, не приласкать. Мама предательски исчезала из поля зрения в своей комнате за кандидатской. А папа, наоборот, к моей досаде, слишком часто оказывался рядом. Папе было почему-то очень интересно, как его сестра с помощью привезённой в подарок готовальни учит меня черчению. Все ждали от меня успехов в освоении циркулей, рейсфедеров и транспортиров. Прочили мне инженерное будущее, как повелось в семье. Слово «династия» часто   звучало в доме, и в нём слышался мне звон рыцарских мечей.
Урок тёти начался.
Я повёл карандаш остриём вперёд, - запустил кораблик по листу. Нос кораблика вспорол гладь бумаги как набежавшую волну и зарылся под листом.
От досады тётя сделалась холодная как сталь в готовальне. А папа над моей головой разочарованно хмыкнул и, не желая быть свидетелем дальнейших неудач неука, ушёл курить в свой кабинет.
Резкими, нервными движениями тётя поменяла испорченный лист. На этот раз в захвате её ладони (под управлением опытного капитана) кораблик пошёл задним ходом, по всем правилам. Однако, рейс опять выдался коротким и снова закончился катастрофой. Невольно желая, я выворачивал свою руку из тётиной, и теперь уже не бумага прорвалась, а сломался грифель. 
Моё нерадение обсуждали за семейным обедом. Во всеобщем молчании тётя говорила о пагубе потакания. Все страдали. Тётя горше всех. 
Папа удивлялся:
-Это ведь так просто, Григорий! Вести карандаш назад!
 И для наглядности пальцем чертил по столу.
-Кажется в прошлый приезд я добилась от него правильного положения карандаша, и вот не прошло и двух месяцев, как опять...- сокрушалась тётя.
Бабушка обещала «проследить». Я из своей комнаты в щёлку подглядывал за взрослыми, в ожидании приговора. И прыгнул в постель, когда увидел бабушку шедшую подоткнуть одеяло, поцеловать и прошептать молитву над притворщиком. 
Я долго не мог уснуть. На столе в свете луны фетровая коробочка готовальни казалась мне гробиком. И потом снились великаны на железных ходулях...
Провожали тётю с сознанием общей вины. Она говорила:
-Надо твёрже и настойчивее! В роду Орловых всегда почитался культ техники!
 Это была шпилька в сторону мамы номер один, преподавателя литературы, и к тому же большой любительницы игры на пианино. В ответ на этот скрытый укор в уголках губ мамы появилось что-то от Джоконды.
На прощальной фотографии у паровоза улыбалась, кажется, только птичка в гнёздышке на тётиной шляпке.   Остальные выглядели строго. А я и вовсе морщился.
Всю жизнь меня толкала под локоть неведомая сила противоречия. И почерк у меня выработался с наклоном влево. И штрихи мимолётных рисунков на полях конспектов по сопромату напоминали колючки дикобраза. И страницы самих конспектов были изранены остриями ручек и карандашей.
Врождённый недостаток обернулся достоинством, когда с технического факультета я перешёл на художественный. На первой же выставке заметили «оригинальный мазок молодого живописца». Дотошный зоил с помощью лупы исследовал полотно и пришёл к заключению, что «искрящаяся фактура картины Григория Орлова есть результат применения им необычной техники – коротко обрезанной кистью тычком вперёд...»   
8. ЛЮБОВНЫЕ ПИСЬМА НАДО ЧИТАТЬ С ВЫРАЖЕНИЕМ
У дверей комнаты с трельяжем я задержал дыхание, и сквозь облако благовоний тёти Азы проскочил на кухню ныром, с закрытыми глазами: не хотелось опять увидеть что-нибудь вроде офицерской фуражки или портупеи.
На кухне из кастрюли руками поочерёдно с Васей мы вытаскивали пряди серых, холодных макарон, разлепляли на трубочки и, задрав головы, погружали в себя словно шпагоглотатели.
-Вась, а Вась, а где у тебя папа? - спросил я.
Вася словно ждал этого вопроса, - умчался к себе в комнату и вернулся с письмом- треугольником военного времени. Такие фронтовые послания я находил и в шкатулке у своей мамы. Жёлтая, рыхлая бумага с мусоринками в волоконцах. Бледные чернила. Запах тления... Но бумага в руках Васи была ещё даже и на сгибах не обмятая. И буквы на ней были выведены старательным ученическим почерком «с нажимом».
-Ну, чего зыришь. Читай! - приказал Вася.
-А ты сам?
-Я уже наизусть выучил.
Я начал:
-Азинька! Я вижу, ты решила твёрдо. Я знаю, что моё приставание для тебя боль. Но, Азинька, слишком страшно то, что случилось со мной…
Перерыв в чтении и мой удивлённый взгляд был встречен Васей с досадой.
-Ну!
Я стал читать дальше, замечая, как с каждым произнесённым словом на лице Васи набирались отнюдь не детские морщины и складки. А при следующих словах из письма он даже зубами скрипнул, будто бы эти слова к нему относились.
Я прочитал:
-Столь тяжело мне не было никогда!
А Вася ещё и кулаком хватил по днищу кастрюли.
-Ну!
Я продолжил:
-Раньше, прогоняемый тобою, я верил во встречу. Теперь чувствую, что меня отодрали с мясом...
Это «отодрали с мясом» я прочитывал долго, по складам, в несколько заходов, - потому, наверное, и запомнилось на всю жизнь.
-Эй, чего ты тянешь! - не выдержал заминки Вася.
Театр был у него в крови. Он уткнулся лицом в сжатые кулаки и от нетерпения сдавленным голосом сам продолжил декламировать по памяти:
-...Теперь чувствую, что меня о-то-дра-ли с мя-сом. Чувствую всем своим существом…
Вася на стуле покачивался на пределе страдания.
-Всё, всё, о чем я прежде думал с удовольствием, сейчас не имеет никакой цены!.. -выдавил из себя Вася, и закончил в изнеможении:
-И все-таки я прошу простить меня! Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь, и в расставании сам виноват.
Сглотнув спазм в горле, Вася обмяк без сил.
Некоторое время ещё были слышны частые щелчки капель из крана и писк электросчётчика в коридоре. Потом Вася отшвырнул кастрюлю, бросился в туалет и заперся там.
Я знал эту привычку друга избывать горячку в уединении и терпеливо ждал, со всех сторон рассматривая странное письмо...
Прошло несколько дней.
Мы сидели на брёвнах и выгибали фигурки зверей из алюминиевой проволоки. Во двор вкатывался хлипкий грузовичок с кабиной из фанеры и с фарами на носу как пенсне старушки. Вася вдруг сорвался с места и спрятался за поленницей сдавленно шепча:
-Отец приехал!
Из кабины вышел красивый мужчина. Он закурил и привалился к борту машины. Одет он был по моде тех лет во всё чрезмерно широкое – на нём была мягкая белая шляпа, длинный бежевый пыльник на подкладных плечах, а брюки у земли ниспадали на лаковые ботинки.
Два грузчика, спрыгнув из кузова, вошли в подъезд, и через некоторое время вынесли оттуда пианино с бронзовыми канделябрами на передке – неоспоримая примета старинного «Zimmеrman» в комнате тёти Азы.
Они уехали.
…Отгрохочет камнепад лет. Утихнут сотрясения эпох в разломах бытия. Кажется, навсегда исчезнет для меня этот день в сонме других, пока однажды в своей пенсионерской праздности перебирая книги в домашней библиотеке, я не наткнусь на эти слова «отодрали с мясом» в письмах Маяковского к Лиле Брик. (У меня был заказ на иллюстрации буклета о их любви). И в мгновение ока по порталу времени я буду перенесён в один из летних дней 1958 года. Увижу себя слушающим декламацию пылкого мальчика на кухне в квартире большого деревянного дома-билдинга с множеством эркеров, террас и балконов – такие строили (складывали из брусьев) только на русском севере. «Да ведь то письмо было подложное! – невольно воскликну я. - Вася изготовил его для собственного утешения. Он сам уверовал в красивую любовь отца с матерью. И мне лапшу (то есть макароны) на уши навешивал талантливо. И письмо сложил в виде треугольника. Всё правильно. Военная романтика тех лет!..»
9. ПОЦЕЛУИ МЫСЛЕННЫЕ, ВОЗДУШНЫЕ И ВОДНЫЕ
Губы учительницы дрожали от гнева. Она была из тех, кто ещё при государе-императоре институт благородных девиц заканчивали, и в последние лет пятнадцать имела дело только или с мальчиками, или с девочками, а в этом году получила смешанный класс, и вот вам, пожалуйста! Начинается!
-Ты, оглох, Орлов? Я спрашиваю, что такое общий знаменатель?
-Да у него зуб болит, Софья Львовна! – это Вася принял удар на себя.
Теперь уже на Васю обратила свой гнев учительница. Выпустила пар, и что есть силы застучала мелом по доске, объясняя урок.
Что же такого на этот раз случилось со мной, после чего я опять стал «плохим»?
А случился всего лишь пушок меж косичками на затылке у Нины Скалкиной. Если подуть, колыхался как одуванчиковый. На эти «воздушные поцелуи» девочка оборачивалась и сердито сверкала глазами. А я не унимался. Придумал ещё по звонку вырываться из класса и занимать позицию у бачка с водой. Опережая Нину, бросался наперерез, делал глоток и отскакивал в сторону.
Девочка губами припадала к алюминиевой кружке, на ободке ещё тёплой от касания моих губ. Но и такие «водные поцелуи», хотя и более осязаемые нежели воздушные, скоро тоже перестали меня впечатлять.
Требовалось более чувственное продолжение. И на перемене в пустом классе я старательно вывел на листке тетради: «Нина, давай дружить», после чего отважно засунул послание в парту девочки.
Ударил звонок. Дети повалили в класс. И Нина, с её косичками и пухом по кружевному воротничку, стала разрастаться, удушливым облаком накрывать то, что было мною, - натуральным хлипким Гришей в вельветовой курточке с октябрятским значком.
Она приблизилась - взрывная волна накатила на меня.
Она обнаружила записку - я оглох.
Она подняла руку.
-Что тебе, Скалкина? - спросила Софья Львовна.
Я ещё видел, как Нина подбежала к учительнице и сунула ей в руку мою записку, после чего в голове у меня зашумело, будто в радиоприёмнике «Победа» на длинных волнах в папином кабинете. Я оказался в какой-то вате и больше ничего не видел и не слышал.
Оторопь с меня стряхнул коронный удар Васи локтем в бок и те самые слова:
«Да у него зуб болит, Софья Львовна!..»
После школы по дороге домой Вася спросил у меня с издёвкой:
-Ты чего, в Скалкину втрескался?
-Откуда ты взял!
-Ха! Об этом уже весь класс знает.
-Враки всё!
-Дурак! Она же хромая. Она в ботинок деревяшку подкладывает. (Вася признался во вранье из ревности лишь много лет спустя).
-Неправда!- огрызнулся я.
-Сам видел в раздевалке.
-Врёшь!
-Ну, давай, давай!
Вася отбросил портфель и принял боксёрскую стойку.
Вызов мною принят не был.
Вечером в своей комнате я срисовывал в альбом розу с почтовой открытки, когда у папы в кабинете раздался телефонный звонок. От плохих предчувствий у меня похолодело внутри. Карандаш словно наткнулся на преграду, а роза исчезла в пелене перед глазами.
После этого телефонного разговора в квартире стали часто хлопать двери. Это мама взволнованно ходила по комнатам. Иногда она останавливалась на пороге у моей комнаты и подолгу смотрела мне в спину. Я вынужденно оборачивался.
-Да, мам?
Во взгляде мамы было что-то паническое, как и у Софьи Львовны, и у Нины Скалкиной, и вообще у всех девочек сегодня в классе.
Папа поглядывал на меня пристально, с интересом, после чего хмыкал и уходил курить.
На кухне у бабушки необычно сильно гремела посуда.
Скоро из кабинета папы стали доноситься голоса и обрывки слов:
-…Животная природа...и попробуй убедить меня в каком-то там божественном начале любви, - прорывался папин голос.
-…Тупость эта ваша мужская, - едва не кричала мама.
-…Даже ваша красота не оправдание…
-…Примитивные материалисты…
-…Восторженные фантазёрки…
К счастью, пришлось изведать мне в этот день лишь удушающих объятий бабушки. Она шептала со слезой: «Рисуй, голубушка, рисуй. Бог с тобой. Это ничего».
А мудрствующие родители, обнаружив в сыночке признаки падшего ангела, на первый раз решили не «принимать мер», хотя об этом и просила их по телефону учительница.
Как-нибудь само рассосётся, подумали они. Совсем ведь ребёнок ещё.
А гормоны, между тем, набирали силу.
10.КТО ЛУЧШЕ, МАЛЬЧИКИ ИЛИ ДЕВОЧКИ?
Я не успевал осознавать происходящее со мной. Моё положение усложнялось ещё и тем, что девочки, впервые в тот год попав в школу вместе с мальчиками, быстрее осваивались благодаря своей природной женской солидарности. Тогда как мальчики, по своей природе, были каждый сам по себе. И девочки громили их по одиночке – лучшими отметками, послушностью, близостью к власти учительницы-женщины. Это было унизительно для мальчиков.
По своей влюбчивости я один из первых пал под действием красоты девочек, и в этом случае инстинктивно чувствовал справедливость своего подчинённого, мужского, положения. Лично готов был находиться в тени этих блистательных существ и ценил приятность общения с ними. Но уже напоказ учтиво открывать дверь перед девочкой для меня было невозможно. И чтобы не ущемлять своё самолюбие, я тогда просто старался не сближаться с особой в юбочке на пороге школы, или забегая далеко вперёд, или притормаживая.
Для меня невозможно было также нести портфель девочки, провожая её домой, как это ловко проделывал Вася.
Даже в пору влюблённости в Нину Скалкину я и не подумал броситься поднимать обронённую ею однажды промокашку, чувствуя, однако, что надо бы.
Такая вот неясная атмосфера морального давления на существа в брюках, и на меня в том числе, постепенно сгущалась. Электричество накапливалось в воздухе. Разрядка наступила в день прививок.
Всем классом мы подошли к медкабинету и встали вдоль стен. Мальчики геройствовали. Вася откалывал шуточки:
-Девки, а вам что больше нравится, уколы или когда кровь берут?
Бантичные существа бледнели от одного слова «кровь» и обзывали Васю идиотом.
Вышла медсестра. Вася не дал ей слова сказать.
-Можно, я первый!
И тут прозвучало роковое:
-Нет! Первыми идут девочки!
Вася принялся театрально аплодировать высоко поднятыми руками и трубно выдувать губами «Марш славянки». А я вскипал от вопиющей несправедливости.
Я зло отбрыкивался от приставаний Васи, пытавшегося втянуть меня в шутливую игру с проводами девочек на войну. И потом на клеёнчатой кушетке пришлось медсестре ещё долго хлопать меня по тому месту, куда она целилась иглой, чтобы расслабить сведённые злобой мышцы.
От ярости я не помнил, как дошёл до дому. В прихожей швырнул портфель, с маху уселся на банкетку и дрожащим от ненависти голосом прорычал:
-Почему! Девочки! Прошли! Вперёд!?
Не сразу родители дознались о причине, взбесившей меня. Позже оказалось, пустив девочек вперёд, медсестра: лишила меня возможности первым броситься на вражеские штыки, как истинному рыцарю; презрела выверенное веками право очерёдности, соблюдавшееся даже в магазине, независимо от того, мальчик ты или девочка; попрала право девочек на отказ от привилегии, ибо они вовсе не хотели быть в авангарде экзекуции...
-Надо что-то делать, Павел! – шептала испуганная мама.
У папы, в глубокой задумчивости, гасла папироса...
Папа был человеком практической, производственной сметки и не нашёл ничего лучше, как прибегнуть к входящей в моду социальной инженерии.
Решено было меня феминизировать. Ввести мальчика в «культурную девичью среду».
Ко времени пришёлся день рождения дочки папиного зама. 
10.В МАЛИННИКЕ ПЧЁЛЫ ЖАЛЯТ ОСОБЕННО БОЛЬНО
Расстояние от подъезда к машине по двору я преодолел броском, тенью - в берете, в вельветовых бриджах и в башмаках с медными застёжками - то ли клоун, то ли паж – посмешище для дворовой вольницы у столба с канатами гигантских шагов, - и шторку на окне служебной папиной «Эмки» дёрг, - кажется не заметили.
Девичий визг оглушил меня при вручении имениннице коробки цветных карандашей «Erich Krauze» и альбома с «каменной» бумагой.
Это был птичий базар.
Неумолчный грай.
Мелькали банты – на поясках, на шеях, на волосах.
Змеились ленты, колыхались паутины кружев.
Пуговички, брошки, бахрома. Сборки и оборки, вытачки и вспушки...
Именинница с манерами аристократки на правах примы завладела мной, хвастаясь перед подружками. Мне было лестно, и я незаметно присматривался к ней, готовясь вполне отдаться её власти. Но как только разглядел у неё тот же пробор на голове, от самого лба, что и у Нины Скалкиной, так и сник. Притворился занятым рассматриванием конфетных фантиков для игры на столе.
Я стоял в одиночестве, и никто из девочек не спешил подойти и заговорить со мной. Они видели во мне чуждый элемент, большинство вообще не интересовались ещё мальчиками и не понимали, зачем «этот» нужен тут.
Они бы пылко отнеслись и к собаке, и к кошке, но я своим присутствием озадачивал их.
Постепенно от некоторых всё-таки повеяло теплом. Пусть и вскользь, но стали доставать меня их сигнальные улыбки. И словно кто-то фонариком высветил девочку без волос, наголо остриженную девочку! - в тот миг, когда и глаза этой девочки с круглой, кукольной головкой тоже остановились на мне, прежде чем её поглотила волна неугомонных подружек, кинувшихся к пианино.
Именинница заиграла «Собачий вальс». Музыка подхлестнула, девочки закружились и потащили меня танцевать. Захваченный этой стихией, из самой её глубины, я мельком увидел маму в дверном проёме. Она помахала мне рукой и исчезла, предательски оставив погибать в пучине девичьей выучки.
Девочки так затормошили меня, я так разозлился, что вдруг во всю силу протаранил их головой вперёд и бросился в кресло с полукруглыми лапами. Опасно, едва не до переворота, раскачался – не подступись – мелькая белыми шёлковыми чулками и бирюзовыми пуговками на застёжках бридж.
Девочки только пуще завизжали и в несколько рук остановили опасный размах.
Разрезвились, почувствовали потребность в моём обществе, облепили меня и стали предлагать игры: ручеёк, каравай, фанты... Величественно помолчав, я остановился на жмурках!
Девичья масса роем переносилась из угла в угол комнаты, пищала и вскрикивала. У меня был абсолютный слух, и я мог различать их по дыханию, по шагам, по шороху платьев. Я в полуметре замирал перед именинницей, перед её напыщенностью, и разворачивался, принимая её досаду спиной. Передо мной возникала дышащая пустота какого-то робкого создания и я опять менял слепой курс. Слышалось непривлекательное подсмаркивание, или пространство передо мной отвердевало в испуганном молчании, - тоже мимо.
С завязанными глазами, как бы не видимый и для других, я без стеснения намеренно искал девочку без волос. И я бы нашёл и, под покровом маски, смело схватил её, если бы не новая гостья.
Вопреки сосредоточенности жмурок, все вдруг взвопили в единогласном восторге.
Я сорвал повязку и увидел, как резвушки скучились вокруг новой гостьи с большой говорящей куклой в руках. И одна только девочка с головкой шариком, вдали от всех тихонько наигрывала что-то на пианино. Я стал подвигаться к ней. Головка у неё была даже с виду крепкая как орех. Эта стриженная под машинку головка, опушённая дымчатой порослью, неумолимо притягивала взгляд. Вроде бы я очень осторожно приближался к ней, и рассматривал её боковым зрением незаметно, но оказалось, что девочка давно увидела меня, и я смутился, когда она сказала, не оборачиваясь и не переставая касаться клавиш:
-Это после болезни.
И у меня возникло такое чувство, будто теперь уже она водила в игре с завязанными глазами, настигла меня и поймала.
Весь вечер я старался не потерять её из виду. Это было не трудно. Между украшенными пушистыми головками её обнажённая маячила как воздушный шарик. В моих ушах назойливо звучал мотивчик, только что игранный ею. Что-то знакомое из Баха. Ноты никем не были востребованы, по-прежнему лежали на пюпитре. Я глянул на обложку альбома. Это оказалась «Хрестоматия для фортепиано. 4 класс». Я и номер раскрытой страницы запомнил.
Во всё продолжение праздника я следил за ней издалека, оставаясь грустным и рассеянным. Таким меня и домой отвезли.
Мама скорее всего понимала, - с ребёнком что-то произошло, но не расспрашивала, не торопила события.
Лишь через несколько дней обмолвилась с папой:
-Он стал как будто мягче.
 По своему обыкновению папа лишь недоверчиво усмехнулся.
11.БЫЛА ТАКАЯ ПЕСЕНКА: «ТЕНЬ ТВОЕЙ УЛЫБКИ…»
В школе перед мной вместо кудряшек Нины Скалкиной маячил теперь стриженый затылок будущего физика-ядерщика. Нина посчитала опасным для себя оставаться на своём старом месте и попросилась пересесть, хотя бояться ей было теперь нечего. Все промокашки в моих тетрадях были уже изрисованы головками без волос, как у игрушечных пупсиков.
Эта стриженая незнакомка никак не забывалась, хотя я даже имени её не узнал. Только фортепьянная пьеса из учебника. В завалах нот у меня нашёлся такой же. Я открыл на нужной странице и для начала пробежал глазами по чёрному бисеру. В конце страницы показалось что-то подходящее. Я присел на банкетку, уложил пальцы на клавиши, и нажал несильно, боясь ошибиться. Попадание было точным, звук в звук.
Не один день я довольствовался таким музыкальным общением с незнакомкой. Я был единым целым с ней в настроении энергичного подъёмы композитора двухсотлетней давности. По сути, в вечности.
«Мне больше ничего и не нужно было. – думал я, вспоминая потом свою первую влюблённость. – Идеальное чувство! Абсолютная чистота помыслов». Однако, ангел-то мой был, всё-таки во плоти. Однажды в трамвае по пути на урок музыки повеяло  на меня духами как у тёти Азы. А голова будущего термоядерщика впереди на парте, наверное, распространила некое поле рациональности. Ибо в какой-то момент лирический дурман в моей головы схлынул и включились мозги. «Она же где-то близко, может быть, на соседней улице! – пронеслось в уме». И меня прямо-таки озарило счастьем предстоящего поиска...
В тот же день после уроков я не стал дожидаться пока Вася покурит со старшеклассниками за кочегаркой, а ринулся в сторону центра города безо всякого плана, на одном порыве. Но, ещё не доходя до перекрёстка, услышал, (будто камнем в спину):
-Гриха, стоять!..
Воссоединение с Васей сопровождалось допросом с пристрастием и двумя традиционными ударами кулака в грудь, хотя и болезненными, но вполне ещё терпимыми.
Остаток дня опять прошёл под властью Васи, как обычно, в поисках чинариков у ларька, в слушании блатных песен за поленницами, в катании на «гигантах».
И сначала по моему виду невозможно было заметить, что самозабвенное следование капризам друга миновало во мне стадию равнодушного послушания. Душа кипела несогласием. Я не мог смотреть ему в глаза. То и дело отставал. Задумывался не ко времени.
-Ты чего, больной что ли? – почуяв недоброе, спросил Вася.
Ответа от меня не последовало, какая-то сила отрывала меня от друга. и как бы в подтверждение диагноза, я, «больной», без слов стал удаляться в сторону своего подъезда.
-Смотри, пожалеешь! - тоже было послано камнем в спину.
Только в подъезде я выпрямился и расправил плечи. 
Я сам удивлялся переменам в себе.
Если раньше дома я как бы отбывал наказание между гулянками во дворе с Васей, то сегодня расхаживал по комнатам улыбчивый и будто бы сонный, без всякого сожаления о дворовой вольнице. Квартира опять, как и до знакомства с Васей, стала для меня желанным убежищем.
Меня опьяняла своя смелость при разрыве с Васей. Вопреки видимой внешней отрешённости, я испытывал прилив сил. И вечером под напором какой-то неопределённой внутренней собранности совершенно неожиданно для себя спросил у мамы:
-А где живёт та девочка, у которой мы были на именинах?
Мама не стала спрашивать, зачем мне нужен адрес, но я сам пояснил:
-У неё много интересных нот.
Хотя ноты были только предлогом. Нужда состояла совсем в другом.
12. ЧТОБЫ ПОНРАВИТЬСЯ НАВЕРНЯКА, НУЖНО СТАТЬ КЛОУНОМ
Я тотчас собрался, получил деньги на трамвай, и вскоре уже давил на кнопку звонка в доме на набережной с милиционером на входе.
Распахнулась дверь, и я переступил порог как  черту кулис на сцене, оказавшись в светлой прихожей с высоким потолком. Пространство было ново, ничем не напоминало моё неловкое пребывание в нём в тот вечер именин. Сейчас и сам я другим внедрялся в это пространство, перевоплощённо, по-лицедейски, со сладчайшей, масляной улыбкой на своём приятном личике, вполне сознавая собственную миловидность. А после того, как услыхал там, в комнатах, сдавленный шёпот встретившей меня домработницы: "К Танечке мальчик пришёл", - и вовсе осмелел.
Видимо не часто к Танечке приходили мальчики, потому что в доме всё сразу заговорило, задвигалось. Может быть, это было даже впервые, когда «к Танечке пришёл мальчик». Это был первый «мальчик». Великое событие для молодой особы. Но какой же лукавый пришёл мальчик! Ибо вовсе не Танечка ему была нужна. Он, низко павший в коварстве своём, намеревался лишь попользоваться ею для выведывания имени той круглоголовой незнакомки, а в лучшем случае – и адреса.
Для начала я попросил разрешения порыться в нотах.
«Ах, какой милый друг появился у нашей девочки, - наверняка опять подумали взрослые в этом доме.
Я долго морочил голову Танечке расспросами о её музыкальных пристрастиях и потом как бы между делом сказал:
-Тогда на дне рождения одна девочка играла здесь одну пьеску.
-Какая девочка? – удивилась Таня. И тотчас вспомнила. – А! Это Ленка!
-Да, да! Стрижка у неё ещё такая…
-Она из моего класса. У неё белокровие было. В Москве лечилась.
-А ты в какой школе учищься? - ввернул я весьма ловко.
-В девятнадцатой.
Прежде чем отпустить восвояси, меня, «жениха», ещё напоили чаем, а нотные альбомы завернули в газету «Правда Севера» и перевязали шпагатом.
Вдохновлённый успехом, я терпеливо, по-светски, перенёс все эти побочные хлопоты и, сев на трамвай, намеренно проехал на две остановки дальше своей.
Я долго ходил по дворам и переулкам возле девятнадцатой школы, надеясь на волне удачи тотчас и встретить девочку с белой кровью, как я определил для себя (она представлялась мне прозрачной, какой-то хрустальной). Вернулся я домой с большим опозданием, объяснив это затянувшимся гостеванием «у Тани» с совместным музицированием, на радость маме и бабушке, - они это заслужили.
Мама шепнула папе: «Заинтересовался приличным знакомством. Взрослеет прямо на глазах».
А бабушка улучила момент и крепко поцеловала меня в макушку.
Пианино больше не притягивало меня. Пакет с нотами от нерасчётливого броска завалился за этот музыкальный ящик, и я даже не заметил его исчезновения.
Я пробовал читать, лёжа на кровати в своей комнате и не мог понять, как же мне могли нравиться эти рассказы о разной лесной живности.
Втискивал руки в боксёрские перчатки и прицеливался к кожаной груше, но сегодня от одного только вида этого жалкого, увядшего от частых избиений мешочка с конским волосом, у меня обвисали руки. Я бродил по квартире, забыв снять перчатки, в каком-то забытьи, пока папа не сказал: «Спарринг-партнёра ищешь? Могу составить компанию».
Даже отделку рисунка розы на «каменной бумаге», на которой обычный цветной карандаш оставлял сочную, жирную черту как фломастер, (преимущества этого дивного инструмента доведётся изведать мне лишь спустя многие годы), пришлось отложить по причине полного упадка творческих сил.
Я откинулся на спинку стула, и застыл с мечтательной улыбкой на лице. В полусне я увидел себя под тёплым дождём, вода на губах была солоноватая. Чья-то рука отёрла моё лицо до суха и задержалась на щеке – нежная и горячая...
Спасаясь от дождя, «мы с ней» стояли в подъезде и говорили о чём-то новом для себя, а потом оказались в парке с каруселями и ели сахарную вату на палочках…
Сладостное видение оборвалось криком Васи под окном:
-Гриха, выходи!
Но вместо того, чтобы откликнуться и бежать к другу, я, не вставая со стула, кусочком промокашки принялся затирать слишком резкие штрихи в изгибах лепестков розы на рисунке, переводить в полутона.
-Гри-иха-а!
Я с удивлением ощутил в себе непроницаемость для голоса Васи
-Я знаю, ты дома!
На моём лице, должно быть, появилась высокомерная ухмылка и я продолжал трудиться над рисунком.
Даже когда в стекло ударил камушек, я лишь инстинктивно вжал голову в плечи, а дела не бросил.
Во мне, любимце семьи, верном сподвижнике Васи возник теперь ещё какой-то третий, тайный, человек.
Я пошёл гулять во двор с Васей, как сообщил бабушке, а выскочил из парадного подъезда, чтобы миновать и Васю, и двор, - обманул и предал с лёгким сердцем, и Васю, и бабушку, снова оказавшись на остановке трамвая за углом.
13. ЗА ЧИСТЫМИ ОКНАМИ ГРЯЗЬ НЕ ЖИВЁТ
Без копейки денег в карманах на этот раз я был преисполнен желания осуществить свою давнюю мечту, во что бы то ни стало – проехаться на «колбасе», и ждал трамвай с весёлой отвагой в сердце.
Притворялся (ещё один обман) вежливым, пропуская вперёд всех желающих, а как только трамвай тронулся, смело вскочил верхом на трубу сзади вагона и вцепился в бампер.
После первого стартового рывка я едва не свалился со своего насеста, и в другой бы раз, наверное, испугавшись, отказался от опасной затеи, но сегодня мной управлял совсем другой человек, и я только крепче прижался грудью к доскам обшивки.
Какая-то женщина с криком бросилась вдогонку, чтобы стащить меня, но не успела, и осталась стоять, прикрыв рот ладонью.
Сверху из трамвайного окна изумлённо глядел на меня мальчик.
Матрос с тротуара вскинул кулак в знак дружеской поддержки и полного взаимопонимания.
Выскочила из двора и с лаем кинулась за мной собака. А я только крепче обнимал корму.
На остановке вагоновожатая поставила трамвай на тормоз и побежала в хвост состава по доносу кого-то из пассажиров, чтобы не брать грех на душу за несчастье на вверенном ей средстве передвижения. Совпало так, что и мне на этой остановке пора было переходить на пеший ход. Я успел увильнуть от захвата вагоновожатой, приняв проклятья спиной, и скрылся во дворах.
Началось моё погружение вглубь деревянных домов и домишек. Протискивание между поленниц и заборов. Восхождение по терриконам «швырка» - отходов лесозаводов. Прыжки с сараев.
Я внедрялся в жилищную плоть этого квартала, чуя близость девочки со стриженой головкой, словно пробирался сквозь чащобу на зов сирены. Жадно, будто парфюм на трельяже тети Азы, вдыхал запах дёгтя на руинах канатной фабрики, распинывал оставшуюся после колки дров щепу под ногами - как вороха палых листьев золотой осени, пробегал палочкой по частоколу заборов.
Вечерело. В окнах зажигался свет. Шторы, прозрачный тюль перекрывали вид комнат и людей в них, а что касается кухонь, то лишь немногие из них были с белыми полотняными занавесками на веревочках. Большинство оставались открытыми для любопытных взглядов, - и я мог видеть занятых готовкой ужина женщин, и мужчин, ожидавших подачи на стол. Мелькали и детские головки. С моих губ то и дело слетало робкое: «Лена», не иначе как тайный зов.
Я шёл по деревянным мосткам вдоль домов, а представлял себя приехавшим сюда на блестящем мотоцикле, как Алька Павлов на своём «Минске» к Зинке Зыковой в нашем дворе на Сенной, - красавцем с коком «под Элвиса» и в башмаках на манке-толстенной белой подошве. Моя правая рука на воображаемом руле дергалась, как бы подкручивая рукоятку газа, мотоцикл ревел, как зверь во время гона (сравнение грубоватое для влюблённого мальчика, пришедшее мне в голову, кончено, уже в зрелые годы при воспоминании о том дне)
14. ЗА ЯСНЫМИ ДНЯМИ ИДУТ НЕНАСТНЫЕ
Домой по вечернему городу я вернулся пешком.
Бабушка спросила:
-Ты где был, Гринюшка?
-Гулял.
-Вася сколько раз приходил, а тебя всё нет и нет. Я уж места себе не находила.
-Надо было. По делам ходил.
-Ну, ну. Я ничего. Я так. Пришёл и ладно. Садись, покушай.
-Не хочу!
В своей комнате я плотно, с хлопком, закрыл дверь за собой и повалился на кушетку.
Сначала перед моими глазами, как в отражении на воде, зыбились окна домов улицы Якорной. Потом промчался мотоцикл, и красиво, с заносом, затормозил на перекрёстке, где хрустальные девочки водили хоровод под музыку ксилофонов из «Щелкунчика». Они змейкой устремились к мотоциклу, и все уместились на багажнике. Весёлая повозка умчались в небо, усыпанное такими же, как девочки, хрустальными звёздами…
Я спал так крепко, что не слышал, как меня раздела бабушка. Среди ночи не разбудил меня даже звук разбитого окна, - кто-то кинул камень. Только утром я увидел фанерку в окне. В пояснение случившегося бабушка сердито ворчала, перемежая добрые слова, обращённые  ко мне, с такими как гопники и охальники, шаромыжники и шалопаи, адресованные бог знает кому.
С ранцем за плечами я обогнул дом и пошёл вдоль деревянной стены обычным своим путём в школу, краем глаза пробегая по вензелям и росписям на брусьях, вернее выжигам (увеличительным стеклом по дереву). Взгляд зацепился за свежее творение. Угольно черные канавки на стене были глубоки, даже издалека читалось отчётливо: «грихап…р». Именно так. Прописными. Без пробела и тире. Видимо не до грамматики было резчику-выжигателю. Не иначе, ещё и страсть человека сжигала.
От слитности написания смысл лозунга не сразу дошёл до меня. Пока я втискивался в трамвай и в давке меня как бы стремились отделить от ранца, но лямки выдержали, может быть, ещё и потому, что я вывалился из вагона спиной вперёд. Пока отвоёвывал место в школьной раздевалке, пока пробирался в толчее по коридору.
Лишь в классе, в начала урока, я вспомнил об этой надписи и сразу подумал на Васю, потому что его, к тому же, не обнаружилось рядом на парте. Зазвучал в памяти любимый клич Васи при игре мячом в вышибалу: «Получай, фашист, гранату!» Бросок мяча у Васи был всегда яростным, явным было желание ударить как можно больнее. Так и с этим выжженным словом…
(«Я мог понять тогда, что все люди мстят за измену, - или причинением ответной боли, или презрением, - думал я, не раз в последствии возвращаясь к этому случаю. – Бывало, и сам давал сдачи, и был жесток, но никак не мог допустить, чтобы орудием мести стала клевета. И ладно бы ещё Вася припечатал меня каким-нибудь матерным словом, давно истёртым до бессмыслицы, но «п…р» уже тогда не было для меня пустым звуком. Тем более, что именно Вася объяснил мне, что это значит.
Теперь-то я знаю, что никакого отношения ко мне это свойство некоторых особей мужского пола не имело. И до утра того рокового дня слово это пребывало где-то на обочине сознания. Но вот упало на сердце и заставило прямо там на уроке русского языка задуматься о собственной мужской природе. Может быть, и в самом деле со мной что-то не так?
Конечно, Вася имел право по-своему расценить мои нежные манеры, к примеру, моё желание счистить с его щеки следы от пряничной сахарной пудры, влюбленное разглядывание его кудрей с явным желанием потрогать их, вечную готовность к подчинению. Но не явная ли моя тяга к девочкам вообще, решительное предпочтение конкретной девочки со стриженой головкой говорили о моей нормальности? А столь яростная реакция на мой уход из поля влияния Васи не вызывала ли как раз подозрение именно в его болезненной потребности в мальчике возле себя, - девчонки отвращали его. Может быть, именно в нём и таилось некое зыбкое начало, жестоко оскорблённое моей явной натуральностью сначала при влюблённости в Нину Скалкину, а потом ещё и моими поисками этой таинственной Лены?»)…
Над моей головой раздался голос учительницы:
-Орлов? Что-то я не вижу твоего дружка? Где он?
-Не знаю, - еле слышно вымолвил я.
-После уроков проведай.
-Хорошо.
-А сейчас иди к доске и пиши под диктовку: «С камушка на камушек порхал воробышек…»
15.МУТЬ В РОДНИКОВОЙ СТРУЕ. У КРАСИВЫХ МАЛЬЧИКОВ СВОИ ТАЙНЫ.
Из школы я добирался кружным путём, дальними дворами. Вдоль своего дома крался воровски вплотную к стене, чтобы не увидели из окон. А в подъезде проскочил на этаж выше и юркнул под чердачную лестницу.
Оббитая кожей дверь родной квартиры показалась теперь воротами в ад. Я решил, что все во дворе, и родители в том числе, уже прочитали позорную надпись, и там, в пространстве любимой квартиры теперь уготован мне суровый суд и жестокая казнь. Я представлял, как при виде меня мама побледнеет и без сил упадёт в кресло. У папы жутко заскрипят зубы. А бабушка демонстративно разорвёт подаренный мной рисунок чайки над морем.  Мерзавец! Негодяй! Позор всей семьи! Вон из дома!..
Я готов был поверить в свою неправильность, и подтверждения вроде бы находились.
Сидя сейчас в своём укромном углу на ранце и уткнув подбородок в колени, я вспоминал, как Серёжа Онегин постоянно захватывал меня во время игры в стритбол, получал фол, но не отпускал, а в углу площадки тискал меня. «Ах, какого поросёночка откормили, - шептал он со слюной во рту. – Бабушка тебе на завтрак наверное яичко варит». Со стороны казалось, что мы просто боремся шутя, возимся как бывает у мальчишек, и на глазах у посторонних Серёжа не переступал черты, в конце концов отпускал.
Дурак, что с него возьмёшь? - думал обычно я, поправляя одежду. На том и заканчивались игривые нападки. Но однажды мне пришлось совсем туго.
Будучи крайне доверчивым, я тогда попался на уловку Серёжи, который в совершенной дружеской простоте попросил меня помочь «колун наточить». Я ещё не знал, что колуны вообще никогда не точат в отличие от топоров. Я вошёл в семейный сарай Серёжи с топчаном для летних ночёвок, взялся за рукоять наждака и раскрутил, ожидая весёлых искр из-под лезвия, а великовозрастный отрок с признаками мутации бурно растущей плоти вдруг сгрёб меня в охапку и поволок на топчан. И хотя и на этот раз всё закончилось лишь отчаянной борьбой, моими слезами и моим успешным побегом из ловушки, и забылось бы опять, если бы сегодня мне не было публично объявлено о моём негодяйстве – крупно выжжено на стене!
Я преувеличивал действенность написанного слова.
Был поражён словом, сбит с толку и подавлен.
16.В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ НА ЗАКАТЕ
Мне, уже который час сидящему под лестницей, приспичило, как говорила бабушка о малой нужде. И страх «набуровить в штаны» оказался сильнее возможного наказания за мнимую порочность.
Я позвонил в дверь.
Бабушка встретила меня по обыкновению ласково, стала зазывать на обед. Значит, ничего ещё не знает! У меня от радости, вот именно что дыхание спёрло. Я слова не мог вымолвить в ответ. Оттуалетился по-быстрому, схватил увеличительное стекло и, пользуясь последними лучами солнца, дрожащей от волнения рукой перекрестил все буквы в позорной надписи на стене до неузнаваемости, можно сказать, выжег калёным железом.
Вместе с опустившимся за сараи солнцем, с угасанием дня, улеглась и буря в моей душе. Я вспомнил о наказе учительницы и пошёл на поиски Васи.
Не видать было Васи ни во дворе, ни на задворках. Я поднялся к нему на этаж, остановился перед дверью его квартиры и принюхался. На этот раз запах духов тёти Азы (микс) перебивался испарениями стирки с трупным запахом хозяйственного мыла – (сравнение, пришедшее ко мне, конечно же, тоже гораздо позже). А сама тётя Аза, открыв дверь на мой звонок, явилась передо мной в мокром переднике и с чалмой из вафельного полотенца на голове. И на вопрос, дома ли Вася, с досадой выкрикнула:
-В милиции твой Вася!
17. МАНЯЩИЙ СВЕТ КИТАЙСКИХ ФОНАРИКОВ
Весь двор уже гудел о происшествии, ибо не только Вася, но ещё несколько парней было затолкано в камеру предварительного заключения как раз в то самое время, когда я переживал свои страхи в подъезде под лестницей. Будь иначе, и мне бы пришлось познать вкус ломтя чёрного хлеба с горкой сахарного песка - рацион всякого задержанного в подвале старинных Гостиных дворов на набережной. Несчастье обошло меня стороной. Теперь я слонялся по двору в одиночестве и слышал, как матери юных арестантов, собравшись у столба с канатами гигантских шагов, гадали о причине попадания своих отроков за решётку. Каких-только предположений не высказывалось на этом токовище, а я  точно знал за что.
Ещё вчера вечером среди поленниц, в непролазных дебрях сараев я сидел вместе с отчаянными дворовыми вожаками, замышлявшими дерзкий налёт. Старшие пускали сигарету по кругу, и мне тоже позволяли курнуть в свою очередь. Разговор вёлся о круглых китайских электрических фонариках, только что появившихся в магазине культтоваров, и планировалось обзавестись одним на всех. «Взять на шару».
План был такой. Двое подходят к прилавку с разных концов. Один просит посмотреть фонарик, разглядывает диковинку, а другой издалека напористо требует от продавщицы срочно показать какую-нибудь другую безделушку. Она отвлекается. В этот момент застрельщик передаёт «китайца» за спину подельнику. А тот ещё и следующему, который и выносит вещицу за порог магазина. Потом «шара» просто разбегается.
Так задумывалось. Надо сказать, что никаких охранников тогда в магазинах не было. И несколько подобных краж сошли с рук. Но сегодня на беду начинающих налётчиков мимо проходил морской патруль, и «шару» взяли с поличным прямо у магазина.
К вечеру отпустили.
Во двор арестанты проникали через щель в заборе у помойки, и словно выводок крыс, на полусогнутых, горбясь, утекали в деревянные катакомбы с материнских глаз долой.
Сидели тихо, так что я не сразу обнаружил их в завалах брёвен и поленьев. Карманы парней были опустошены в милиции, и принесённая мной папироса из папиных запасов обрадовала и возбудила.
Шок отпустил. Происшествие вспоминали с шутками, просто давились от смеха. Вася был в ударе. В лицах представлял как Борька Туманов вопил с другого конца прилавка: «Заводную лягушку мне покажите!». «Жабу с моторчиком, - передразнивал сейчас Вася.
И потом ещё изобразил испуг Валерки Красова, уронившего фонарик при виде патруля. И вопли Генки Аксакова с заломленной за спину рукой.
Заразившись весельем друга, я подыграл Васе, тоже скорчил рожу и закатил глаза, визжа и дёргаясь в судорогах. И тут же получил от Васи отработанный удар локтем в бок.
-Заткнись, п…р! Твоё место у параши! Вали отсюда.
Это «п…р», произнесённое Васей смачно вслух,  взорвало меня.
Всегда покладистый и терпеливый, сейчас я, как бы сказала бабушка, ополумел, и, не помня себя от гнева, ударил Васю в грудь. На секунду он оторопел, что в глазах парней могло быть сочтено за слабость. И он поспешил ответно «врезать», хотя и теперь ещё не смог ударить меня в лицо, смазал. Но я уже без раздумий приложился ему в ухо со всего размаха.
Он бросился в открытую, тараном, головой вперёд, отчего я, не устояв, рухнул спиной на землю.
Мы сцепились в клубок и яростно молотили друг друга. У обоих потекла кровь из носа, после чего настал тот момент в любой драке, когда зрителей перестаёт возбуждать сопение двух обезумевших особей.
Старший в компании, Женька Васильев, изгнанный из общества парней довоенного рождения за хромоту, и обретший власть среди нас, малолеток, расцепил дерущихся, что оказалось не трудно. Мы уморились. Одежда была в опилках, лица в грязи. Стояли понуро и тяжело дышали.
Я ждал от дворовых друзей хоть какой-то похвалы за достойный отпор (ведь Вася первый начал), но все молчали угрюмо и поглядывали на меня как на врага. Оставляли в предателях. А Васе сказали как своему, верному законам шары:
-Давай, лягушка, садись. Вот курни.
Я утёр под носом (смыл оскорбление кровью), и на четвереньках пополз из убежища через прорытый ход, ожидая пинка на прощание, - но обошлось.
Двор наш, как бы от злых ветров и всяческих веяний защищённый с двух сторон крыльями трёхэтажного деревянного дома, встретил меня враждебной пустынностью. Не оказалось ни одного места в этом родном когда-то пространстве, где бы теперь сохранилась хотя бы капелька моего счастливого детства, - я присел на лавочку – отчего только прибавилось горести и одиночества. Взялся за канат гигантских шагов – руки ослабли, словно по ним ток пробежал. Столбом позора показалось само это толстое, залощённое детскими ладонями бревно.
Изнемогая от потрясений, скоро я опять обнаружил себя в своём подъезде под лестницей, - вырубился, как бы сказали во дворе, свесив голову на поджатые колени.
Неизвестно, сколько бы я так просидел, если бы отец не пошёл выгуливать Жучку, нашу пегую дворняжку, вымоленную мной у родителей слёзными клятвами в вечной любви и уходе (такую же в тот год запустили в космос), а через неделю забытую, оставленную на попечение взрослых.
Шустрая собачка на поводке заскулила, тревожно взлаяла и поволокла папу под лестницу.
Увидав меня, он не нашёл ничего лучшего, как сказать:
-Спишь? Но кажется, для этого у тебя отдельная комната имеется.
-Я так…Я сейчас…Только на минутку…-залепетал я и, провожаемый испуганным взглядом собаки, скрылся под защиту тяжелой двери родной квартиры номер пять.
Ночью я увидел себя во сне стоящим над бурной рекой. Под моими ногами ломоть подмытого берега стал оплывать, дёрн дал трещину, и я едва успел отпрыгнуть на твёрдое. Но и эта часть берега начала проваливаться. Я побежал прочь от реки, а травянистый луг за мной всё рвался и рвался вдогонку.
18.ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ В ЧЁРНО-БЕЛОМ ИСПОЛНЕНИИ
Так вышло, что после «махаловки» за поленницей наша пылкая детская дружба с Васей осталась в прошлом, а началась дружба мужская. Я перестал превозносить друга, а Вася помыкать мной. Даже заметив однажды, как я рисовал на промокашке девичью головку, Вася теперь не скривился в ехидной улыбке, а спросил вполне серьёзно:
-Ты чего, опять втрескался?
Я улыбнулся бесстрашно, и на перемене поведал Васе всю историю.
И когда потом, сказавшись больным, отпросился с последнего урока и отправился к девятнадцатой школе на поиски Лены, то Вася не взбесился от ревности, как прежде, а только усмехнулся.
В ранце у меня лежал отцовский фотоаппарат.
Недалеко от входа в девятнадцатую школу я спрятался за газетным киоском, взвёл затвор новенького хромированного «ФЭДа» и твёрже встал на ноги.
Я подстерёг её в толпе детей и нажал на спуск фотоаппарата, когда она держала косынку за концы и складывала кромку – мало что простоволосая (волос вообще не было), но как бы даже и вовсе обнажённая. Глаза, распахнутые в удивлённой улыбке, одни расширенные глаза - и больше ничего.
В весеннем воздухе шторка в фотоаппарате щёлкнула звонко, как выстрел стартового пистолета.
И старт был бурный.
-Зачем! Кто тебя просил! Не надо меня фотографировать! Это просто кошмар какой-то! - чуть не с кулачками обрушилась она на меня. Наскакивала, но дотронуться не решалась.
Всплески эмоций среди детей дело привычное, никто не обратил на нас особого внимания.
-Хорошо, хорошо! - защищаясь от нападок выставленной вперёд ладонью, успокаивал я её. –Ну, хочешь, сейчас всю плёнку засвечу? В куски порву...
Ей хватило и моих горячих извинений, во время которых она уверенно признала во мне мальчика с завязанными глазами, едва не схватившего её тогда, на именинах.
А я забыл о всякой мужской гордости. В один миг превратился в презренного девчоночьего угодника и попросил позволения поднести портфель.
Она не сразу дала, а посмотрела на меня подозрительно.
-Я знаю, тебя Лена зовут, - сказал я.
После чего она портфель всё-таки передала.
Ручка портфеля была тёплой от её ладони. Это тепло разливалось по всему телу, и я млел от удовольствия.
-А меня Гриша зовут.
-Я знаю.
«Откуда? – подумал я.
Она только улыбнулась таинственно и поторопилась заговорить о постороннем, перепрыгивая через щели на асфальте как при игре в классы.
Поглядывая на неё сбоку, я отмечал, что косынку она подвязала в спешке слишком туго и розовые щёчки вздёрнулись под самые глаза. А глаза были такие же большие и голубые, как и горошины на косынке.
Фотоаппарат я держал в свободной руке наготове, и не утерпел, - опять щёлкнул навскидку, уже готовый к нападкам, но на этот раз обошлось.
Во всей округе эта девятнадцатая школа была единственным добротным зданием, выстроенным когда-то из кирпичей взорванного неподалёку монастыря. Далее до Мхов улицу выстраивали деревяшки, всё понижаясь и хирея. Лена остановилась у домика с палисадником и протянула руку за своим портфелем.
Получилась заминка.
Я медлил, озадаченный видом ветхого жилища. Что общего могло быть там на празднике дня рождения у этой стриженой девочки из «шанхая» с благополучной именинницей Таней, охраняемой милиционером в парадном?
Видимо, она поняла о чём я думаю, вырвала портфель из моих руки и скрылась за воротами, сердито грохнув кольцом-щеколдой.
Домой явился я убитый горем, чуть не плача. Мне казалось, я потерял её навсегда. Увернувшись от объятий бабушки, зашёл в чулан и запер за собой дверь на крючок.
Я проявлял плёнку, мыл под струёй воды, нетерпеливо рассматривая ещё мокрую. В ожидании просушки бил по боксёрской груше, бросался на кушетку лицом вниз. Пока наконец, сидя в темноте под красной лампой и грея руки на кожухе фото-увеличителя, не увидел свою девочку в ванночке – она появлялась из тумана, из небыли, становилась всё явственнее, - я всё ниже и ниже склонялся над изображением, - а она как бы наплывала на меня, - я погружал в животворящую жидкость кончики пальцев и касался снимка, - раствор волновался, изображение размывалось. И сама девочка со своей нелепой стрижкой становилась похожей на солдатика – сына полка, (дочери), и косынка в её руках колыхалась словно флажок регулировщицы у Бранденбургских ворот, (эта картинка из журнала висела вставленной в рамку в кабинете папы). 
Во все последующие дни теперь под разными вымышленными предлогами я срывался с последних уроков и ждал её у будочки «Союзпечать». Она не помнила обиды, да и не было за что, а я в благодарность за отходчивость готов был упиваться воспоминанием об её негодующем хлопке дверьми, - лишь бы она была рядом.
Я встречал её после школы и провожал недели две изо дня в день, и осмелился пригласить на первое настоящее свидание, только когда мне стал знаком на этом маршруте всякий пролом в дощатом тротуаре, каждая шляпка торчавшего гвоздя.
19.ДЕВИЧИЙ АЛЬБОМ. ХРОНИКА СОЗРЕВАНИЯ
На свидание она пришла с мамой, чего я не ожидал. Сюрприз готовился для неё одной – две контрамарки в театр, добытые Васей у тёти Азы.
Ситуация разрешилась просто. Мы смотрели спектакль с балкончика осветителя. А её мама сторожила дочку на скамейке в сквере. И после спектакля, (это был утренник), пригласила меня на чай. 
Я не знал, как по ходу пристроиться к дамам, и на всякий случай держался немного позади. Некоторое время это нравилось Ольге Степановне, она с улыбкой оглядывалась на меня, но потом как бы сжалилась и, приобняв за спину, поставила между собой и дочкой.
Домик Лены за высоким забором был совсем не видим с улицы, а, за воротами, и вовсе оказался похожим на избушку древнего старика Ивана Дмитриевича в моей деревне, где я родился и рос до школы. Я бывал у старика в гостях, там даже стульев не водилось - печь стол, лавки по стенам, вот и вся мебель. Зато в домик Лены я зашёл как в расписной терем - всюду половики, скатерти, кружева. Даже стеклярусная штора отделяла уголок девочки от общей комнаты.
Лена увела меня за эту звенящую занавеску и усадила на свою узенькую кроватку, совсем детскую, даже ещё с рейкой для сетки.
Девичий мир объял меня.
На полочке передо мной располагался целый зверинец матерчатых, лоскутных, вязаных животных. Овечка из куска настоящей белой шерсти. Выводок мышей из солдатского сукна и с нитяными хвостиками. Бумажный зайчик, склеенный по выкройке из журнала «Мурзилка». Лошадка с неимоверно толстыми ногами. «Тяжеловоз, - подумал я, знающий толк в колхозных конях.
В первую минуту я с недоверием и какой-то подозрительностью оглядывал эту нелепую, на мой взгляд, выставку. Куда я попал?
Ничего подобного не водилось в моей комнате, и у моих друзей. Даже свои рисунки я не развешивал по стенам напоказ. Как-то не приходило в голову вытащить их из папки и приколоть к обоям, а вот теперь подумалось, почему же я не сделал этого раньше, - не для посторонних, а для себя, ради украшения места обитания. Пока что в моей комнате можно было бы увидеть только предметы, отражающие только грубость и воинственность мальчишеских устремлений: деревянную саблю, кожаную грушу для битья, железный обруч от бочки и палку – погонялку…
Лена предложила посмотреть её альбом, после чего девичий мир не только объял меня, но и притиснулся плечом к плечу.
К тому времени на голове Лены как-то незаметно для меня оказалась уже цветастая косынка вместо беретика, в котором она сидела в театре. Альбом на её коленях (для рисования писчебумажной фабрики «Светоч») лежал распухший от наклеек и засушенных цветков. Она открыла его словно сокровищницу, с торжественностью преодолев некоторое смущение.
На первой странице я увидел вырезанную из цветной открытки «Алёнушку» на камне у озера и под ней вопросительную надпись с завитушками:
«КОГДА НАСТУПАЕТ ЛЮБОВЬ?»
Внизу под этой строкой был пришит нитками за стебель засушенный василёк. И больше ничего не было.
Зато на следующей странице покоился целый пучок желтоватых колосков, в деревне у меня называемых «боркун-трава» и на свободном пространстве листа было выведено в ответ на предыдущий вопрос:
«Любовь начинается в четвёртом классе…»
И добавлено криво, наспех:
«Только детская…Из класса в класс всё взрослеет. А вообще она наступает со школьной скамьи…»
Внизу страницы строгим устоявшимся почерком человека, несомненно более старшего поколения было начертано:
«ДЕВОЧКИ, ЛЮБОВЬ НАСТУПАЕТ В 18 ЛЕТ!!!!»
Оспаривалось это утверждение у альбомного корешка поперёк листа красным карандашом крупными печатными буквами и с непреклонностью:
«ЛЮБОВЬ НАСТУПАЕТ ТОГДА, КОГДА ЗАХОЧЕШЬ!!!»
Ветерок от перевёрнутых листов производил на меня такое же действие, как проявление фотографии Лены в ванночке с раствором. Я духовно наполнялся. Лицо моё раскраснелось как над кастрюлькой с горячей картошкой во время домашнего лечения. («Тогда я тоже как будто исцелялся от недуга, - от маеты затянувшегося детства, - вспоминая потом об этих минутах, думал я)
От красочных наклеек и пучков разных трав в альбоме веяло на меня деревней, сенокосом и целительством. (Ворожеёй, колдуньей всегда представлялась мне и моя горбатая деревенская бабушка в клети среди множества таких же пучков зверобоя, алтея, багульника). И в этой маленькой девочке Лене тоже, казалось мне, зрели какие-то сверхъестественные силы. Более того, судя по толщине альбома и множеству записей разными почерками можно было предположить, что в этих картонных обложках запечатлены ещё и мнения каких-то заговорщиц, протоколы их заседаний на предмет познания высшей тайны.
Следующая страница хранила для истории стенограмму дебатов по вопросу: «ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?»
Этот заголовок был написан крупно, размашисто и в несколько цветов.
Одно мнение было таким:
 «Любовь, это когда ты говоришь мальчику, что тебе нравится его рубашка, и он потом носит её каждый день».
Далее юные умы усложняли задачу и вопрошали:
«Чем отличается фальшивая любовь от настоящей?»
Отвечали в лицах:
«Фальшивая любовь говорит, как прекрасны снежинки на твоей голове. А настоящая любовь говорит: дура, надень шапку!»
Мысль улетала несколько в сторону и появлялось такое заявление:
«А вообще-то, настоящая любовь, это когда твоя собака лижет тебе лицо даже если ты её оставила одну на весь день».
Предварительный итог обсуждения был подведён решительным высказыванием особы, видимо уже пожившей и пострадавшей.
«Любовь, - это шесть букв, которые приносят много мук!»
На тему «счастье» тоже было зафиксировано немало пылких высказываний, но меня больше всего поразило следующее:
«Счастье - это когда в доме много детей и мать – героиня»…
Долго шипел примус, потом потянуло запахом кофе, и Ольга Семёновна пригласила нас за стол, назвав меня по имени.
Стол был круглый. Скатерть с бахромой до пола. Бахрома свисала и с абажура. А свет лампочки отражался на боку никелированного кофейника с курком для открывания на крышке.
Ольга Семёновна спросила:
-Гриша, вы будете чёрный или с молоком?
От этого «вы» я расцвёл и возомнил себя взрослым. Ах, как бы ловко я на глазах у дам управился с машинкой для набивания папирос! Как блеснул бы манерами бывалого мужчины!..
Но моё важничанье сыграла со мной злую шутку. Потянувшись за печеньем, я нечаянно опрокинул чашку кофе. И пока Ольга Семёновна ликвидировала последствия, я сидел с закрытыми глазами и думал с отчаянием: «Всё! Это конец!..»
Хотя если что-то и заканчивалось тем вечером, так только моё детство.


Рецензии
И у детства время короткое. Попытался мысленно нарисовать картину своей жизни.

На левой стороне полотна краски солнечные, радостные, мазки тёплые, трава зелёная-презелёная, небеса потрясающе-прозрачные, тишь, гладь и покой буквально осязаются; затем фон начинает блёкнуть, всё больше оттенков серого; на правой стороне – что-то тёмно-мутное с еле видимыми светлыми пятнышками.

Мрачновато получилось. Впрочем, рисовать я не умею. Увы, ещё один жизненный минус.

Разбередили, Александр, воспоминания. Словно на машине времени вернулся в лучезарную эпоху детства. Родной деревянный город выплывает из тумана, улицы со скрипящими под ногами мостовыми и тротуарами, запах дыма из топящихся печей, звуки дребезжащего трамвая, бегущие, управляющие одноосными колесницами из обручей бочек, одетые в рваньё (с нашей колокольни) дети. Идём с двоюродным братом мимо огромной девятнадцатой школы к его маме. Она торгует газировкой на деревянном речном вокзале. Выпили по два стакана бьющей в нос шипучки. «Больно добро» - резюмирует недавно прибывший из деревни брат. Он находит бычки, садимся на бревно у реки, брат набивает обрезок газеты табаком, закуривает. По Двине плывут чумазые буксиры, белые пригородные теплоходы, огромные, солидно басящие морские суда. Больно добро!

Узнаваем, осязаем, слышим родной город в вашей повести. Как и находящиеся в начале пути её герои. Память сердца у вас изумительная.
Благодарю! Жду продолжения.

С почтением,

Александр Чашев   27.12.2020 16:43     Заявить о нарушении