По эту сторону молчания. 46. В тот день

В тот день  Борьки дома не было. Оконников вставил в замок ключ и, провернув его, толкнул дверь. Она открылась. Он вошел. В нетопленной комнате пахло гарью.  На столе чашка с пакетиком чая, в тарелке закоченевшие пельмени, тут же вилка и рассыпанный табак. Открыв задвижку на грубе, он подошел к столу, - «Гринфилд ,- прочитал он вслух. – Неплохо!» - поднял с пола разорванный пакетик с остатками табака и нервно ссыпал его в фужер из зеленого стекла.
    
Через день Борька, весь взлохмаченный, бритый, со свежим цветом лица, сидел за столом боком к нему, ковыряя вилкой пельмени. В плите горел огонь.

-Это те старые? – спросил его Оконников, имея в виду тот день, когда он уже приходил и видел на столе ту же тарелку и те же холодные пельмени.

-Не-э,  новые сварил.
 
Выложив на стол хлеб, бублики, чай, он заглянул в соседнюю комнату: все ли там в порядке, и опять вернулся к столу,  где сел на диванчик между плитой и столом; напротив него на стуле сидел Борька.

-Ты видел, что происходит? – опять спросил его Оконников.

-Я был там.

-В Киеве?

-Да.

-И как там, хэ-хэ, на майдане?

-Ну, как. Ходят грязные, вонючие. Смотрят, вроде, я враг народа и сейчас решают: ударить палкой по голове или подождать, потом как-то, когда настроение будет. Злые, потому что холодно. И еще, потому что не успели опохмелиться. Некоторые под наркотиками. Этих сразу видно: взгляд это само собой (зрачки или расширенные, или же сузились до точки), а еще они, как бы удивившись, когда появляется проблеск сознания, улыбаются тому, что такое возможно, в смысле состояние, и вообще, тому, что и здесь, и «там», одновременно, а они-то думали, что только кайф, оказывается и трудные будни так называемой революции.

-На Грушевского был?

-Я что, дурак. Там была такая себе драчка. Многих из тех, майданных, она напугала. Конечно, не был.

-Когда выехал? Ночью? – не отставал он от него.

-Мы выехали бы раньше. Но долго стояли в центре города. Потом беркут брал госадминистрацию. Так что, где-то в начале пятого.

-Ну, сколько там было человек? – поинтересовался Оконников, потому что не верил в разговоры о тысячах и миллионах.

-Непонятно. Но не очень много. Святецкий сказал, чтоб пустили беркут.

Оконников, вставая с диванчика, бросил:
-Ну, ладно. Я пойду.

Борька, когда тот уже подходил к двери, вдруг, встрепенувшись, заявил:
-Я с тобой.

Часы в комнате показывали 10-03. Оконников вышел во двор и еще ждал Борьку, когда тот оденется. Свежий морозный воздух после жарко натопленной комнаты кружил голову. Он посмотрел на небо - серое, как будто на солнце накинули рядно, и все ж оно чувствовалось, лило свет откуда-то оттуда с небесной вышины. На улице пусто и тихо.  По дороге, чтоб не молчать, потому что уже невыносимо было терпеть гробовую тишину, которая стояла вокруг, Оконников начал с первого, что пришло ему в голову: 
-Как ты думаешь, Янукович их разгонит? – как будто Борька знал. Но рассудил: раз Борька был там, значит знает.

-Конечно, разгонит.

Он посмотрел на него. Откуда такая уверенность. Он, например, сомневался. Разгонит,  если не предадут друзья-товарищи, если военные не перестанут выполнять его приказы. Но все идет к тому, что предадут и те и другие. И потом – приказов нет! Что выполнять?
 
-Чего он ждет? Где приказы?

Навстречу им попался Юра – сосед Фаины Ивановны, мужчина уже в возрасте, и выглядел, как дед (опустился, за собой не следил, всегда неряшливо одет). В этом году он умрет. Все будут говорить, что смерть легкая, потому что накануне сам пожелал: «Вот бы в эту ночь умереть», - и потому что умер и даже не почувствовал, что все – конец, во сне. На похоронах, как и положено покойникам, он будет побрит, причесан, в новеньком, как с иголочки, костюмчике, в белой рубашке, с галстуком. Так почему же перед ямой вырядился, как на свадьбу, а прежде, даже по большим праздникам, все больше в затрапезном виде. И теперь выглядел по-простому буднично. На нем старенькая курточка, мятые в пятнах брюки, сапоги со сбитыми носками. Под мышкой в руке с тряпкой, тряпка, чтоб не порезаться, фанерка и стекло.

-Стекло с госадминистрации? – пошутил Борька и рассмеялся.

Оконников следом за ним расплылся в глупой улыбке:
-Привет.

-Прывэт, - ответил тот. – Нет, это на работе. А вы на митинг? – чтоб не оставаться в накладе, съязвил в свою очередь Юра. – Только что встретил дядю Васю - идет на митинг.

-Нет, мы не по тем делам. Мы больше по библиотекам, барам и ресторанам.

На том и расстались.

О дяде Васе Оконников услышал От Фаины Ивановны, когда она однажды, показав на мужчину в возрасте почему-то с длинными седыми волосами, который шел мимо их дома, что он работает на заводе, где и она работала, к которому, если  пройти пол квартала, повернуть направо, там увидишь посадку, через посадку, железную дорогу, минут пятнадцать-двадцать ходу. Завод уже закрылся, а он все туда ходит. «Какой упорный!» - удивился Оконников. Они встретили Юру как раз напротив дома  дяди Васи, поэтому тот и вспомнил о нем.

Прибавив шагу, они догнали его возле переулка, где тот двухэтажный дом, где жили Лена и Игорь, и куда ходил Оконников. Он только что справил малую нужду на снег и застегивал пуговицы на брюках.

-Правильно, дядя Вася, возле госадминистрации биотуалетов нет, - заметил Борька.

-Это у меня сахар, - смутившись, ответил тот и при этом возился с ширинкой, где пуговица, из вредности ли, скорее всего, что так, а может потому, что тетя Маша не ту пуговицу пришила, и теперь мучайся. – Ты, - обращаясь к Борьке, - на митинг?

-Мне что, делать нечего?

-А почему?

-Мы больше по библиотекам.

-Боря, это ты по библиотекам?

-А что? С сегодняшнего дня.

Когда они, обогнав дядю Васю, ушли далеко вперед, Борька сказал:
-Сахар, а на митинг идет.

Они расстались с Борькой недалеко от дома Оконникова.

-Ты куда теперь? – спросил он Борьку.

-На слепаки.

"Слепаки" - две пятиэтажки для слепых, где во дворе примерно в это время, когда они расстались, из темных подъездов вылезали на свет алкоголики, все Борькины друзья, и собравшись тесной компанией возле стола во дворе обсуждали текущие дела, некоторые сидели, стояли, не произнеся ни слова, как бы ждали, когда же начнут о главном. Но сейчас не о них.   

Тамара Андреевна только пришла из аптеки, еще не сняла пальто, но уже, скинув сапоги, зашла в прихожую:
-Ты представляешь, только что услышала такой разговор. Обе пенсионерки. Одна жалуется: «Так замерзла. Так замерзла. Ты будешь в четыре?». «А как же», - ей отвечает другая. «Я тоже. Ничего не успеваю: в двенадцать возле администрации и потом надо попасть к прокуратуре». «Я тоже замоталась». Я возьми и вмешайся: «Вы ведь за это получаете деньги?» «Какие деньги?!» - возмутилась та первая. «А вы знаете, какая у нас пенсия? Разве можно на нее прожить?» Что это? Они понимают, что делают?

-Наверно, - у Оконникова с Тамарой Андреевной раз от раза возникал, так сказать, мировоззренческий спор: он считал, что люди разные, и вообще среди людей настоящих мало, и поэтому позволял себе оскорбительные выпады в их сторону, причем не щадил ни «хороших» знакомых, ним малознакомых, обзывая из всякими словами, чего Тамара Андреевна не могла терпеть, особенно, известно каких, слов, так как считала, что все - люди. «Ты прочитаешь в интернете глупость и потом пристаешь с ней ко всем: то не такие уши, то неандертальцы», - говорила она. «О неандертальцах не я, - возражал ей Оконников, - а Иванов. Он профессор, академик». «И где он, твой академик», - спрашивала его она, как бы насмехаясь, как бы говоря – он из интернета, что почти то, что из романа. «Ну, и что», - не сдавался Оконников. Такие разговоры обычно заканчивались скандалом, поэтому на этот раз Оконников промолчат. Еще была одна причина, по которой, он решил не ввязываться в спор: ему было лень. А Тамара Андреевна все напирала и напирала. Она хотела, чтоб в этом вопросе была поставлена точка, мол, вот какие они плохие. «Что ж плохие», - согласился Оконников,  и дальше этого не шел. 


Рецензии