Отрицательно настроенный элемент. Часть I

Анастасия Головкина

 


ОТРИЦАТЕЛЬНО

НАСТРОЕННЫЙ

ЭЛЕМЕНТ




ЧАСТЬ I




«Отрицательно настроенный элемент» – социально-психологический роман с элементами детектива. Действие разворачивается в среде деятелей самиздата, живущих в культурном провинциальном городе СССР. На дворе 1975 год. В стране действует государственная монополия на СМИ. Любые попытки независимого распространения информации опасны сами по себе. Но вихрь драматических событий, внезапно ворвавшийся в жизнь героев, обнажает еще более сложные социальные противоречия и задает сюжету совершенно неожиданное направление.
(в редакции от 15.01.2021 г.)
© 2021 Анастасия Головкина






































Глава 1

Гудели… гудели и клокотали пробуждающиеся весенние звуки. Апрель безумствовал, разливаясь громадными лужами прямо посреди мостовой, ручьями тёк вдоль тротуаров, багровыми штрихами резал пепельно-голубое небо, еще по-зимнему бледное и холодное.
Мерно чеканя шаг, Долганов шел по Ремесленному валу мимо добротно отреставрированных старинных зданий. Одет он был как-то нарочито невзрачно, словно специально хотел подчеркнуть свое безразличие ко всему внешнему. Но, несмотря на это, его облик сразу обращал на себя внимание. Худоба и густые волосы до плеч создавали впечатление поэтической натуры, но в то же время во всех его движениях ощущалась точность, симметрия и внутренняя мобилизация какого-то почти военного свойства.

Когда наш герой проходил мимо входа в магазин «Культтовары», двое немолодых мужчин с портфелями, стоящих под козырьком автобусной остановки на противоположной стороне улицы, проводили его глазами.
– Долганов… – прокомментировал первый с какой-то особой многозначительностью.
– Сын генерала? – уточнил второй.
Первый столь же многозначительно кивнул.
– Кажется, он юрист? Адвокатом работает? – продолжал расспрашивать второй.
Собеседник поглядел на него таинственным взглядом, в котором явно просматривалось жгучее нетерпение, какое подчас охватывает завзятых разносчиков сплетен при встрече с потенциальным слушателем.
– А вы что… ничего не знаете?
– А что такое? Я в ваших краях уже лет пять как не был…
Выдержав интригующую паузу, первый чуть наклонился к уху второго и принялся что-то энергично ему нашептывать.

А Долганов тем временем свернул в арку громоздкого здания эпохи «излишеств в архитектуре», над которой белым по красному кумачу было выведено:

1945 – 1975

Двор – квадратный, сквозной. Миниатюрные балкончики над окнами высоких первых этажей кокетливо подаются вперед своими изогнутыми формами. Но их легкие, парящие силуэты искажены всевозможным содержимым, загромождающим их скудную площадь: лыжи, санки, велосипед колесом кверху, плотные ряды влажного белья на веревках, горшки для цветов. И всё помещается, для всего практичный хозяин нашел место. Прерывисто погромыхивают кабинки лифтов, курсирующие вверх и вниз в приставных наружных шахтах, обтянутых металлической сеткой. Откуда-то сверху доносится жужжание дрели, сливаясь с другими умиротворяющими звуками городского быта, столь привычными для горожанина.
И из этого тихого уголка, сделав еще пару шагов, вы попадаете на Большую рыночную площадь – ядро старого города, где с утра до позднего вечера не иссякают потоки гуляющих.
Щелкают фотоаппараты, фиксируя золоченые купола, порталы, скульптуры на фасадах, мелкие башенки и плетеные ограды. Немецкие туристы столпились возле парадного входа в Центральную библиотеку и по команде юной гидши усердно вращают головами.

Проходя мимо, Долганов неодобрительно покосился в их сторону, не выражая и тени гостеприимства.

В Узорном переулке часть домов перетянута строительными лесами. С тех пор как Околицк стал одним из пунктов самых популярных экскурсионных маршрутов, тема «масштабной реставрации» не сходит со страниц областных газет. Время от времени где-то возникают ограждения с указателями обхода; для местных жителей это стало привычным неудобством.
Долганов петлял дворами еще минут семь, демонстрируя хорошее знание местности, и, наконец, оказался на улице Анны Алексеевой, с южной стороны отделявшей старый город от ближайших окраин.
Антураж здесь был уже не такой живописный: ветхие деревянные домишки, грязные бараки, разбитые урны. Но по-своему жизнь кипела и здесь.
Из широко распахнутых окон рюмочной то и дело высовывались посетители, извергая клубы табачного дыма. Аппетитно пахло солянкой. Звучали громкие голоса, хохот, звон посуды и ругань поварих. А возле входа, переминаясь с ноги на ногу, стояли трое мужиков – в ватниках и кепках, с папиросами в зубах. Надутые от пива и недовольства жизнью, они шныряли глазами по сторонам, безнадежно ища хоть каких-нибудь новых впечатлений. Увидев Долганова, все трое насторожились. Лицо незнакомца выражало совсем не то, что их собственные лица, и видел он явно не то, что видят они, а нечто совсем другое, им неведомое и непонятное…
Подозрительное любопытство с налетом зависти овладело разом всей компанией скучающих наблюдателей.
– Слышь, ты...тилиденция... закурить не найдется?
– Да ладно, пусть живет…

Не обратив внимания, Долганов проследовал дальше. Вдали показалась очередь, которая тянулась вдоль стены и сворачивала за угол. Безразлично глядя перед собой и слегка покачиваясь, люди продвигались вперед мелкими шажками. Иногда очередь останавливалась надолго, и люди стояли молча, с обреченной покорностью.
– Это что, всё за хлебом? – спросил Долганов молодую женщину в платке.
– Да не, это в бакалею. Гречку дают, ядрицу, два кило в руки. А хлеб это ты вон тудыкася, – махнула она в сторону угла. – Там у них очередь другая.
– Да в хлебном тоже полно, – добавил кто-то из впередистоящих. – Конфеты шоколадные выбросили, а очередь одна.

Долганов приблизился к углу и остановился. Две очереди стояли по правую сторону улицы, завершаясь далеко впереди, возле желтого двухэтажного здания, маленькая дверца которого была придавлена тяжелыми буквами:

ЛЕНИН С НАМИ!

Долганов взглянул на часы. Поразмыслил. И повернул назад.

Когда он приближался к рюмочной, мужиков было уже не трое, а пятеро, и количество алкоголя в их крови тоже заметно увеличилось.
– Слышь, ученый, теорему расскажи!
От взрыва дружного гогота собеседники аж закачались. Один из них, сраженный столь острым юмором, даже прослезился. Но Долганов по-прежнему воспринимал их не столько как угрозу, сколько как помеху. Не говоря ни слова, он снова спокойно прошел мимо. Но тут из компании выделился одутловатый приземистый мужик и, догнав его, грубо схватил за рукав.
– Не уважаешь, да?
Долганов не сопротивлялся, а лишь небрежно покосился в сторону оппонента.
– Руку убери.
Вдруг на его лице, выражавшем задумчивое спокойствие, появились грубоватые оттенки. Глаза зловеще заблестели и вонзились в мужика, приковав его к месту, словно не глаза смотрят на него, а два пулеметных дула.
Мужик оторопел и машинально разжал руку. В ожидании развязки компания умолкла. Не зная, как лучше выйти из сложившегося положения, мужик спросил с кривой ухмылкой:
– А ты… не Максимов твоя фамилия?
– Нет.
Мужик глупо усмехнулся.
– А то у нас Максимов один работал – на тебя похож. Поммастера в пятом цеху… Максим … Ладно… ни к чему тебе… – пробормотал он и, стараясь придать своему облику максимальную решительность, побрел обратно.
Долганов провожал его тем же взглядом, пока тот не вернулся на прежнее место. И только в этот момент Долганов заметил, что кто-то внимательно наблюдает за ним, высунувшись из окна рюмочной.
Лицо показалось Долганову незнакомым и в то же время много раз виденным: широкие скулы, сухая сероватая кожа… Это был довольно-таки типичный житель рабочего района. Лишь одна деталь приковывала к себе внимание: над правой бровью у него был свежий шрам в виде красноватой вмятины. Потягивая папиросу и щурясь от дыма, незнакомец разглядывал Долганова с пристальным интересом.
Долганов задумчиво нахмурился, еще раз сурово взглянул на докучливую компанию и не торопясь двинулся дальше.


Глава 2

В подъезде было тепло и тихо. Миновав несколько лестничных маршей, Долганов остановился возле двери с дерматиновой обивкой и нажал кнопку звонка.
Сироткин отворил дверь и, приветливо улыбаясь, приглашающе отстранился. Это был седой господин в очках, худой, морщинистый, с тёплым и открытым взглядом.
– Ну, здравствуй, Вячеслав Игнатич, – заговорил он с покровительственной доброжелательностью. – Дай-ка я на тебя погляжу… А ты всё такой же –  серьезный молодой человек… Ну, проходи, проходи... Сейчас мы с тобой чайник поставим...
Чуть шаркающей старческой походкой Сироткин проследовал на кухню, подошел к плите и чиркнул спичкой.
– Во-о-от… Ну как ты? Давно не виделись…
– Хорошо. Спасибо.

Долганов занял место у стола.

– В Околицке девятнадцать часов, – зажурчал на стене репродуктор. – Передаем последние известия. Сегодня в тринадцать часов на Площади Красных Комиссаров состоялось торжественное открытие монумента «Красный меч», заложенного в честь 30-летия победы над фашизмом. С поздравительной речью выступил первый секретарь Околицкого обкома КПСС Сергей Геннадьевич Павленко… Дорогие товарищи! В этот торжественный день…

– Да-а-а… – покачал головой Сироткин, усаживаясь напротив Долганова. – Сколько у нас в этом году юбилеев совпало… тридцать лет победы, сорок лет юрфаку и… отцу твоему шестьдесят пять стукнуло…
Сироткин вопросительно поглядел на Долганова и осторожно спросил:
– А… ты с ним…
– Нет, – отрезал Долганов, не дождавшись окончания вопроса.
Сироткин улыбнулся мягко и искренно, с долей неловкости, но постепенно его улыбка начала обретать официально-слащавый оттенок.
– А я хочу тебя поздравить, Слава. Обком направил ходатайство… В общем, твой отец… без пяти минут Герой Социалистического Труда!
Долганов встретил эту новость равнодушным недоумением.
– На его месте я бы отказался от этой начетнической формальности – присуждение награды к юбилею. Такой порядок награждения обесценивает значение всех этих званий.
Лицо Сироткина смялось и обрело невнятное выражение. Он смущенно прокашлялся. Повисла напряженная пауза, разбавляемая пафосными выкриками первого секретаря Павленко, доносившимися из репродуктора.
Положение спас чайник, который сосредоточенно засопел и заклокотал, извергая пар. Сироткин с готовностью поднялся и, выключив плиту, подошел к буфету.
– Ну вот, сейчас мы с тобой чайку попьем. Варенье любишь? Варенье у нас… вишневое… Печеньице бери. Да, сахар, сахар! Ну, сам положи тогда, сколько тебе…
Расставив на столе угощение, Сироткин уселся на прежнее место. Долганов неохотно поднес чашку к губам. Какое-то время пили молча. Сироткин то и дело запускал руку в блюдо с печеньем.

– В этом замечательном произведении искусства, – восторженно восклицал Павленко,  – воплотилась не только память героям-победителям! Перед нами встает весь славный путь борьбы и труда, избранный нашим народом во главе с Компартией! Мы видим непревзойденную мощь нашей промышленности! Высшие достижения нашей науки и техники! В руках этого красноармейца – неиссякаемая жизненная сила единственного в мире строя, дающего человеку подлинную свободу творчества и созидания!

Сироткин повернул ручку и приглушил звук.
– Так вот… о чем я хочу с тобой поговорить… – начал он. – Отец у тебя, сам понимаешь… Семья должна соответствовать… Знаешь, по молодости всякое бывает… Молодость есть молодость… Тот инцидент должен быть просто забыт. Когда никому не нужно, лучше всего просто забыть. Ты вернешься в адвокатуру, будешь трудиться по специальности. Всё пойдет своим чередом. И всем будет спокойнее. И отцу, и тебе, и нам…
Долганов поставил чашку на блюдце, явно желая высказать возражение, но Сироткин его опередил:
– Слава. Твой отец очень уважаемый человек. Его в разные места приглашают. Вот недавно была встреча в одном молодежном коллективе. Так хорошо о войне рассказывал, о послевоенном времени… А спросили его о детях, и он запнулся. Ну разве это дело? Речь ведь о чести семьи идет. О фамилии Долгановых!

В репродукторе грохнули аплодисменты.

Сироткин еще убавил звук и продолжил уговаривающим тоном:
– Слава, ну… я ведь не говорю, чтобы ты там что-то… Все хотят просто забыть. Главное теперь, чтобы и ты был готов всё это забыть и жить дальше полноценной трудовой жизнью.
Долганов обратил на Сироткина прямой взгляд, в котором сквозила сухая ирония.
– Илья Николаич… Я плохо понимаю намеки… Что значит в данном контексте «просто забыть»? Меня уволили с определенной формулировкой…
Сироткин отвел глаза и кисло поморщился.
– Ну, тут, конечно, надо… какие-то ошибки признать надо… Конечно… Ты ведь и сам должен понимать… Антисоветская агитация – это особо опасное государственное преступление. На таких процессах адвокат обязан отмежеваться от взглядов своего подзащитного. А ты – требуешь для него оправдания и чуть ли не слова солидарности с ним высказываешь! Это возбудило внимание буржуазной прессы, появилась статья, где они с ног на голову всё перевернули. А ты не только опровержение писать отказался, но и не дал однозначной оценки тому, что твоя речь была использована буржуазной пропагандой. Как коммунист я не могу одобрить такое поведение. Но время прошло… Писать опровержение всё равно уже неактуально… Собственно... остался только один вопрос... Твоя речь попала за рубеж, а в твоем ближнем окружении есть лица, которые общаются с иностранными корреспондентами. Этот момент требует полной ясности. В общем, процедура такая. Идешь в Президиум коллегии адвокатов с заявлением о пересмотре твоего дисциплинарного дела. Объясняться ни с кем не надо, всё согласовано. А вот уже на заседании Президиума, когда будут рассматривать твое заявление, там – да, там уже нужно будет как-то более определенно обозначить свою гражданскую позицию…
– Подобный разговор уже состоялся два года назад. И закончился моим увольнением.
– Ну, ты же никак не выявил свою гражданскую позицию. Слава, ну, ты же адвокат, от тебя люди зависят! Ну, скажи ты в ясных выражениях, что ты – советский человек, что тебе можно доверить судьбы других советских людей! Твоя речь была использована буржуазной пропагандой во вред нашей родине. Просто скажи о своем отношении к этому. Содержание речи уже никто с тобой обсуждать не будет. Просто скажи, что ты сожалеешь, что твоя речь была использована буржуазной пропагандой. Или ты не сожалеешь? Ты очень рад этому, может быть? У этих иностранных журналистов здесь есть пособники, которые передали им сведения об этом процессе. Ну, дай ты однозначную оценку их действиям!
Лицо Долганова, и без того малоподвижное, совсем окаменело.
– Мне нечего добавить к тому, что я сказал два года назад: в этой статье нет лжи, а свободное распространение информации гарантировано нашей Конституцией.
Сироткин с досадой ударил себя по колену.
– Ну что ты за человек! Тебе навстречу идут! А ты и полшага навстречу сделать не хочешь!
– Не я вывел обсуждение моей речи за рамки профессиональной дискуссии. И судью, и прокурора моя речь вполне устроила. Но члены Президиума коллегии пошли на поводу у нашего партийного начальства…
– Слава!
– Пошли на поводу. И согласились на мое исключение из-за событий, которые произошли вне зала суда и никак не характеризуют мои профессиональные качества. Не мне здесь нужно сожалеть и пересматривать свои представления о профессиональном долге.
Сироткин безнадежно вздохнул.
– Значит, нет?
– Нет.
Долганов поднялся.
– А отец пусть говорит, что его сын умер. Мне он именно так и сказал. Спасибо за чай. Всего хорошего.


Глава 3

Когда Долганов вышел на улицу, уже надвигались сумерки, на землю падали мелкие холодные капли, не то дождь, не то снег… Свирепо ухнул ветер, и голые ветви деревьев, трепеща, наклонились.
Долганов поднял ворот пальто и быстро зашагал пустыми дворами.
В сумеречной дымке обозначились две округлые женские фигуры. Сцепив рукава муфтой, они, поеживаясь от холода, торопливо семенили через двор.
– Ходила сегодня в отдел учета, а там опять нету никого, никто ничего не знает. Куда ж идти-то теперь насчет квартиры?
– А я слыхала, на тридцать лет победы всем дадут…
– Да ладно!
– А что? К юбилею-то…

Ветер проглотил голоса и завыл унылым, замогильным воем, но вдруг осекся, словно нечто еще более свирепое и неумолимое сдавило ему глотку. Лишь жалобный писк и глухие стенания неслись вслед Долганову, когда он свернул в арку.

Окна рюмочной были плотно закрыты, свет – погашен. Возле двери какой-то мужик пытался поднять с земли приятеля, но тот совсем не подавал признаков жизни.
– Слышь, парень, – окликнул мужик Долганова, – помоги, а?
Долганов остановился. Подойдя к месту действия, он узнал в спящем того самого оппонента, который не так давно норовил выяснить с ним отношения, а в его спутнике – любопытного незнакомца со шрамом над правой бровью, наблюдавшего их полемику из окна питейного заведения.
Заметив, что Долганов пристально смотрит на него, мужик несколько смутился.
– Там во дворе лавка есть… – пробормотал он. – Мне бы его туда как-нибудь… Я бы не стал с ним возиться, да жену жалко. Почки у него больные. В том году он слег, так она его еле выходила. А у них – трое…
Долганов машинально поглядел по сторонам.
– А где он живет? Может, лучше его домой отвести?
Мужик почесал затылок.
– Домой – эт можно… Недалеко тут … Да тока буйный он бывает…
– Ничего. С нами не разгуляется. Как его зовут?
– Вовка. Вовка Шубин.
Долганов наклонился и принялся интенсивно тереть спящему уши.
– Поднимайся, Владимир! Домой пора!
Вовка вопросительно заревел и слегка приоткрыл глаза. Тут же его подхватили с двух сторон и, поставив на ноги, потащили вдоль улицы.
Какое-то время Вовка шумно икал и, еле переставляя ноги, бессмысленно таращил глаза. Но на повороте с улицы Анны Алексеевой на улицу Юных Ленинцев он решил разглядеть своих попутчиков. Покосился влево – что-то знакомое… Покосился вправо – что за диво? Опять этот ухарь – волчьи глазищи!
– Ты хто? – спросил Вовка с некоторым испугом.
Долганов не ответил. Вовка обратил взгляд на другого сопровождающего.
– Вась… ты его знаешь?
– Не-а. Не знаю.
Вовка коварно ухмыльнулся.
– А я зна-а-аю. Это – он! Рабочий класс не уважает! Не уважаешь? Вот спроси его! Не уважа-а-ает!
Высказавшись, Вовка тут же потерял интерес к теме и самозабвенно тряхнул головой.
– Ой вы се-е-ени маисени! Сени но-о-овые маи!
– Сюда! – скомандовал Василий, и процессия свернула за угол деревянного барака.
Не выдержав такого резкого маневра, Вовка страдальчески закряхтел, и обильный поток содержимого его желудка брызнул прямо на Долганова.
– Чёрт!
Долганов отстранился, озадаченно разглядывая мутновато-жёлтые узоры на своем пальто.
– Ай ты, срань какая! – проворчал Василий, оттаскивая Вовку к обочине.
Держа его, кряхтящего и харкающего, в полусогнутом состоянии, Василий виновато поглядывал на Долганова.
– Далеко еще? – спокойно спросил тот.
– Да не, пришли уже. Второй подъезд. Вон тот, где фонарь мигает.

В глубине полумрака послышался женский голос – усталый и взволнованный:
– Никак моего привели… Ну ты что, опять наклюкался?!
– Уди, змеюка! – рявкнул Вовка, пытаясь спрятаться за спину Василия.

Из темноты вынырнула растрепанная женщина в телогрейке нараспашку.
 – Ой, Вась, ты, что ль? – удивилась она и тут же настороженно покосилась в сторону Долганова. – Здрасьте… А это что у вас? Это он вам, что ль? Ну, зараза! А что обещал-то?! Что обещал?! Вась! Давай его сюды, пусть уж дома блюет! И вы – пойдемте. Там у нас помоем. Простите, ради Христа. Ох, наказанье какое...

Долганов с Василием уже привычным движением подхватили Вовку под руки и потащили к подъезду. После акта очищения желудка Вовка, почувствовав некоторый прилив сил, заревел во всё горло:
– Сени но-о-овые, клено-о-овые, решо-о-очетые!

В окнах, то тут, то там, появлялись силуэты любопытных.

– Решо-о-очетые! – горланил Вовка, упираясь. – А он… рабочий класс не уважает! Вот спроси его! Не уважа-а-ает!


Глава 4

Дождь утих. Окна в бараках погасли. И лишь одинокий фонарь возле второго подъезда продолжал мигать, бросая на мокрый асфальт скупые лучи.
Один за другим Долганов с Василием вышли из подъезда, закурили и быстрым шагом двинулись в сторону улицы. Долганов держался так, словно они уже простились, и не обращал на своего спутника никакого внимания. Василий же, наоборот, с любопытством поглядывал на Долганова, раздумывая, как лучше начать разговор.
– А я тебя знаю… – наконец, заговорил он.
Долганов вопросительно покосился в его сторону.
– Ты – адвокат… Я тебя видел, когда Ваньку судили Воронцова. Помнишь Ваньку-то?
– Помню… – ответил Долганов с некоторой грустью. – Я всех помню…
Василий оживился.
– Вот и он тебя помнит. Это, говорит, настоящий адвокат. Он – интересы твои защищает. Сходить бы к нему, да что я ему скажу? Стеснительный…
– А ты его откуда знаешь?
– Дак я ж тоже камышовский. Его изба у станции стоит. Мамаша его там живет. А наша – в том конце, где пруд…  А сейчас ты кого защищаешь? Или нельзя говорить? Служебная тайна?
– У меня теперь другая служба…
– Не адвокат уже?
– Нет.
– И что ж ты делаешь?
– Охраняю социалистическую собственность… Сутки через трое…
Василий растерянно захлопал глазами.
– За что ж тебя так?
Ничего не ответив, Долганов едва заметно повел бровями, как нередко он инстинктивно делал, когда слова казались ему излишними. Разговор прервался, но Василий явно сделал для себя какие-то выводы. Теперь он смотрел на Долганова не просто с любопытством, а вполне осмысленно и определенно. Казалось, его интерес к Долганову, до сего момента не вполне понятный ему самому, наконец, обрел ясные очертания.
– А я это… почитать люблю… – заявил Василий с таинственностью в голосе.
Долганов безучастно покачал головой.
– Серьезные книги читаю… – выразительно добавил Василий.
Долганов вновь ничего не ответил.
Выдержав паузу, Василий осторожно спросил:
– А у тебя… нет ли чего почитать?
Долганов несколько насторожился.
– А что тебя интересует?
– Ну, мне такое… посерьезнее…
– Посерьезнее… Ну, а тематика-то какая?
Василий остановился и, устремив мечтательный взгляд куда-то вдаль, ответил, торжественно понизив голос:
– Про то, какой жизнь быть должна…
– А-а-а… Ну тогда могу порекомендовать собрание сочинений Ленина. Там как раз про это.
Василий обиженно надулся.
– Ты, может, думаешь, я неграмотный какой?
Взяв Долганова за плечо, Василий притянул его к себе и тихо шепнул ему на ухо:
– Я Авторханова читал… Технологию власти…
Долганов потрясенно замер.
– Зачем тебе это?
– Учение писать хочу… чтоб каждый мужик понять мог… А то у этих больно мудрёно… Кто не учивши, тот и не разберет. Я разобрал тока потому, что воля у меня к этому… Вот я и хочу написать так, чтоб каждый мужик права свои понял…
Долганов глядел на Василия серьезно, с некоторой тревогой, как на маленького ребенка, схватившего в руки спички.
– Какие права ты собираешься разъяснять и зачем?
Василий удивленно выкатил глаза.
– Как это зачем?! Адвокатом работал, а еще спрашиваешь! Когда прав своих не знаешь, так вот оно и выходит…
– Что выходит?
Василий напряженно нахмурился, пытаясь собраться с мыслями.
– Да вот хоть это… Обещали одно, а на деле вышло другое… Когда нас на завод нанимали, говорили, в городе снабжение… А какое тут снабжение? Очереди полкилометра. Говорили, квартиры дадут через пять лет. Уж три раза по пять лет прошло, а нас всё гоняют: начальник цеха – в профсоюз, профсоюз – к директору, директор – в отдел учета, а в отделе учета только руками разводят…

Из-за угла барака, стоящего справа, гуляющей походкой вышли Гошка с Власом: оба невысокие, крепкого сложения. Казалось, в чертах лица тоже было какое-то сходство. Нередко их принимали за братьев. Но на самом деле это было лишь сходство мимики, какое встречается у людей, поддерживающих постоянный и тесный контакт. Услышав слова Василия, Гошка легонько толкнул Власа локтем, и оба насмешливо заулыбались с какой-то странной готовностью. Видимо, подобные выступления Василия уже не раз имели место и получили признание публики как своего рода бесплатный спектакль.

– А директор говорит, ничего я вам не должен! – распалялся Василий. – Договор мне тычет: ну где у вас тут жилплощадь? Они всегда так: на словах обещают, а как срок придет, говорят, нигде не написано. А как план сдавать, так с тебя три шкуры сдерут. Иди, работай, хоть в праздник, хоть в будень… В газету хотел написать, шоб все знали. Да разве ж туда напишешь? Один у нас написал. Инженер Константин Егорыч. Так за ним скора помаш приехала…

Гошка с Власом уже еле сдерживались, чтобы не рассмеяться в голос.

– А вот это, думаешь, у меня что? – продолжал Василий, указывая на шрам над бровью. – Подрался, думаешь? А вот и нет! Это на меня кусок упал в раздевалке… У нас там штукатурка кусками валится. Я им давно говорю, вот свалится кому-нибудь на голову… А они – ничего. На ремонт денег нет, вот и весь сказ. Молочную кухню открыть обещали, помещение выделили. А потом туда контора какая-то въехала. А мы так и таскаемся аж на Пулемётчиков…
– Ладно, – перебил Долганов. – Какую конкретно проблему ты хотел бы сейчас решить?
– А шо тут решишь, когда все молчат? Один я ничего не решу. Потому я и говорю, учение писать надо! Права разъяснять!
Долганов повел глазами с усталой иронией.
– Учение – это не ко мне. Я – юрист, а не проповедник. Но если есть какие-то основания для правового спора, я готов помочь в его разрешении. Сейчас ты обозначил несколько проблем. Они лежат в разной плоскости и решаются разными путями. Выбери то, что считаешь наиболее актуальным, и я скажу, какие тут возможны перспективы. Когда определишься, Воронцов знает, где меня искать.
Долганов уже было собрался уходить, но задержался и, обратив на Василия строгий взгляд, тихо проговорил, внушительно впечатывая каждое слово:
 – Борьба за права дает результат, только когда она направлена на конкретную цель. А просто разъяснять права – не имеет смысла. На большинство людей абстрактные разговоры о правах не производят никакого впечатления. Так ты не решишь ни одной вашей общей проблемы, но зато создашь массу новых проблем для себя лично.
Долганов развернулся и деловым шагом двинулся в сторону улицы. Гошка с Власом провожали его любопытным взглядом.
– А это кто такой? – спросил Влас.
Василий уныло потупился и, ничего не ответив, побрел куда-то в глубь района.


Глава 5

Домой Долганов вернулся около десяти. Привычно звеня ключами, он отпер дверь и вошел в совершенно темный коридор. Видимо, бабушка уже уснула. Расстегнув пальто, Долганов уже было повесил его на вешалку, как вдруг заметил, что из-под двери его комнаты сочится слабая струйка света. Машинально повесив пальто, Долганов отворил дверь и… удивленно замер. У стола, небрежно закинув ногу на ногу, сидел Медунин, читая книгу при свете настольной лампы. Волнистые светло-каштановые волосы с золотистым отливом закрывали его гладко выбритые щеки. От него исходил какой-то парфюмерный запах, который Долганову показался вульгарным и приторным. Увидев Долганова, Медунин прохладно улыбнулся и осторожно проговорил:
– Фаина Романовна сказала, что ты скоро вернешься, и любезно предложила мне подождать.
Удивление на лице Долганова сменилось презрительным скепсисом. Хозяйской походкой он не спеша двинулся прямо на гостя. Решив, что ему что-то нужно у стола, Медунин поспешно поднялся и отошел вправо. Но Долганов не притронулся ни к одному ящику и ничего не взял. Он развернулся и поглядел на гостя в упор, словно отбрасывая его к двери. Медунин покосился на стоящий у стены топчан, но сесть на него не решился.
Так они и остались стоять друг напротив друга.
– В чем дело? – сухо спросил Долганов.
– У тебя есть Уголовный кодекс двадцать шестого года?  – невозмутимо ответил Медунин вопросом на вопрос, как бы не замечая этих пространственных манипуляций. – Хотел посмотреть формулировки пятьдесят восьмых статей. Сейчас мы составляем обращение в защиту Мурашкина…
– Сталиниста?
– Какая разница? Не важно, каких убеждений он придерживается. Важно, что его за это судят. Мы выступаем не в защиту сталинизма, а в защиту свободы убеждений. Так у тебя есть Кодекс…
– Нет. Для тебя у меня ничего нет.
Медунин поглядел на Долганова с недоуменной пристальностью.
– Прости, но я не понимаю… Пусть мы в чем-то не согласны, но зачем противостоять друг другу там, где мы на самом деле солидарны?
– И в чем же мы, по-твоему, солидарны?
– В самом главном: свобода слова и другие права человека.
Долганов зло усмехнулся.
– Свобода слова… Для меня свобода слова – это говорить с народом, а для тебя – лепить жареные факты для цээрушных газетёнок! С тех пор, как ты связался с этой иностранной шушерой, у нас нет ничего общего и быть не может! Даже родина у нас теперь – разная!

Медунин стоял в нерешительности. Ему не хотелось заканчивать разговор на такой ноте, но в то же время он не видел смысла его продолжать. Что ни скажи, тебя либо передернут, либо обсмеют.
Но уходить оплеванным ему тоже не хотелось, и он решил высказать ответную любезность. Раздумывая, как ударить побольнее, он неприязненно разглядывал Долганова, ядовито кривя губы.
– Значит... привлекать иностранных корреспондентов – это предательство родины? А пропаганда капитализма – это как?
Долганов вопросительно нахмурился.
– Это ты о чем?
– О твоем журнале... Или он уже не твой? Ты там ничего не решаешь?
Долганов растерянно молчал. Его собеседник явно всколыхнул в нем какие-то глубоко запрятанные сомнения…

Так и не получив ответа, Медунин мягко улыбнулся и, не прощаясь, вышел.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Долганов подозрительно огляделся по сторонам, словно в комнате всё еще присутствовал кто-то посторонний. Так оно и было. Наглый парфюмерный запах облепил всё вокруг и даже не думал уходить. Долганов раздраженно распахнул окно настежь, и влажный ночной воздух хлынул в комнату, неумолимо поглощая эту приторную наглость.

В коридоре послышались спокойные и неспешные шаги Фаины Романовны.

– Слава, ты дома? – спросила она сонным голосом. – Что это был за стук?

Долганов отворил дверь. В байковом халате бабушка стояла перед настенным зеркалом, поправляя бигуди, выглядывающие из-под чепчика. Боковая лампа с голубым абажуром освещала ее лицо правильной овальной формы, на котором, несмотря на глубокие морщины, прорисовывались черты игривой женственности.
– Ты не звонил? – спросила она, увидев в зеркале отражение внука. – Я отключила телефон, уж прости меня… Сегодня просто какой-то бум! Особенно тебя добивался этот незадачливый стажер… Валентин...
Но Долганов как будто ее не слышал.
– Почему этот тип сидел у меня в комнате? – недовольно спросил он.
Продолжая глядеть на отражение внука в зеркале, Фаина Романовна удивленно вскинула брови.
– Кто? Саша?
– Я же говорил тебе, во что он превратился!
Пожав плечами, Фаина Романовна медленно двинулась в сторону кухни.
– Не надо впутывать меня в свои ссоры, – сухо проговорила она. – Тем более, что я твое мнение не разделяю. Ну, общается с иностранцами… Что, иностранцы, не люди, что ли?
Долганов молча включил телефон в розетку.
Оказавшись на кухне, Фаина Романовна достала из шкафчика банку с молотым кофе.
– Ой, господи, боже… – пробормотала она, открывая крышку. – Погода изменилась, и опять давление упало… Таблеточку приняла, что-то немного поделала, и опять сплю…

Тоненькие язычки пламени задрожали на конфорке.

Понимая, что бабушка еще что-то хочет ему сказать, Долганов подошел к двери кухни и прислонился к косяку, выжидательно переплетя руки.
– Да... – вновь заговорила бабушка, ставя турку на плиту. – Возможно, именно эта статья тебе больше всего навредила... стала последней каплей... Но я уверена, Саша хотел как лучше... Конечно, он не должен был передавать за границу какие-то статьи о тебе без твоего согласия... 
– А дело вовсе не в этом конкретном случае. Просто с некоторых пор Медунин начал вести себя как человек ангажированный...
Бабушка глубоко вздохнула, задумчиво наблюдая динамику содержимого турки, на поверхности которого уже наметились первые пузырьки.
– Ну а даже если и так… Почему человек не может работать в зарубежной газете? В конце концов, благодаря всем этим голосам у нас есть возможность получать еще какую-то информацию. Значит, кто-то должен делать и это, – заключила она, снимая турку с плиты.
Долганов презрительно усмехнулся.
– Кто-то должен… Работать на КГБ, ЦРУ и НТС тоже, видимо, кто-то должен. Но им не место в нашем доме.

Раздался телефонный звонок, и Долганов пропал в коридоре.

– Ну вот… пошло-поехало… – пробормотала бабушка с некоторым недовольством, наливая кофе в чашку.

– Слушаю, – донесся из коридора голос Долганова. – Да, Валентин, я прочел…   Дело действительно небезнадежное. Во-первых, мне непонятно, откуда взялась неоднократность. Партия же была одна… А что у него в показаниях? Именно это он и говорит: отобрал шестнадцать штук, спрятал в гараже, а потом выносил. Это один эпизод хищения…
Отхлебывая кофе мелкими глотками, Фаина Романовна с грустью слушала, с каким увлечением Долганов обсуждает подробности какого-то уголовного дела, защитником по которому будет выступать другой адвокат…
– Какую бы цену он ни заломил, это не спекуляция, – продолжал Долганов. – Спекуляция предполагает скупку, а он аккумуляторы – украл… Сослаться можно на постановление Верховного суда шестьдесят третьего года… Да. Там выделен именно этот момент, что даже в случае завышения цены сбыт похищенного не образует состава спекуляции… Номер, к сожалению, не помню. Шестьдесят третий год. Август или сентябрь… Да не за что. Звоните. Спокойной ночи.
Когда Долганов повесил трубку и направился к себе в комнату, Фаина Романовна, чуть поразмыслив, последовала за ним.
– Знаешь… – заговорила она, опускаясь на топчан. – Илья Николаич мне тоже звонил… Позавчера…
Долганов, который в этот момент искал что-то в верхнем ящике стола, прервал свои поиски и обернулся.
– Я не хотела с тобой говорить, пока сама для себя не решу, как я к этому отношусь… Насколько я понимаю, писать опровержение в газету уже не нужно. Нужно только осудить сам факт передачи сведений за границу. Но ты ведь и вправду это осуждаешь. Так может, не такая уж это жертва, если ты заявишь об этом официально?
– Я бы заявил об этом официально, если бы у нас не было репрессий против свободы слова. Но пока продолжаются репрессии, я не стану официально осуждать никакие проявления свободы слова, даже если лично для меня они неприемлемы. Для свободы слова не должно быть никаких преград, кроме нравственных.
– Так может, ты так и напишешь? Что прежде не хотел публично осуждать передачу сведений, потому что считал, что это вопрос этический…
– А теперь понял, что надо всё-таки осуждать…
Фаина Романовна задумалась и сокрушенно покачала головой.
– Ну да…Так тоже нельзя, конечно… Просто мне показалось, они сами поняли, что перегнули палку, и сейчас ищут какой-то выход…
– Они поняли только одно: что это может испортить имидж свадебного генерала.
Бабушка недовольно поморщилась.
– Всё-таки не надо так… У него серьезные боевые ранения…
Достав какую-то бумагу, Долганов задвинул ящик.
– Но теперь он превратился в номенклатурную куклу! Он ведь даже слушать меня не стал, повторяя какую-то чушь, что своим поведением на процессе я сделал себя пособником государственного преступника. В общем, что в обкоме сказали, то и повторял.
Услышав телефонный звонок, Долганов вышел за дверь, и тут же из коридора донесся его совершенно спокойный голос. Значит, опять о работе. Долганов был страшно нетерпим, когда дело касалось убеждений, но профессиональные вопросы всегда обсуждал с редкостным бесстрастием.
Фаина Романовна осторожно поднялась, вышла в коридор и неторопливо зашагала в сторону своей комнаты.
– Хорошо, – говорил Долганов в трубку. – Пусть продолжает в том же духе. Постарайтесь, чтобы всё это было в протоколе. Когда судья увидит, что возражений на его незаконные действия становится слишком много, настроение у него может измениться… Я понимаю, безграмотен, но считать он умеет: раз возражение, два, три…

Удалившись к себе в комнату, Фаина Романовна притворила за собой дверь и окинула печальным взглядом лежавшие на столе большие стопки фотографий. В тот день она начала приводить в порядок семейный фотоархив. Накопленные десятилетиями снимки хранились в больших почтовых конвертах без всякой системы, на некоторых даже не было даты…
Фаина Романовна опустилась на стул возле стола, надела очки и принялась вдумчиво разглядывать снимки.

Сорок шестой год. Игнатий и Вера стоят возле въезда на мост, еще не до конца восстановленный после бомбежки. Он – рослый и плечистый, с волевой осанкой, в военной форме. Она – хрупкая девочка в простеньком платьишке. На его фоне она кажется совсем крошечной. Такие разные…
Игнатий не знал сомнений, считая себя абсолютным властелином не только своей собственной жизни, но и жизни всех своих близких. Как могла выдержать это Вера, столь чуткая и внимательная к людям, привыкшая уважать волю и желания других? Удивительно, но они прожили вместе больше двадцати лет! Вплоть до Вериной кончины…

Несовместимость супругов стала очевидной уже в первые месяцы семейной жизни. Вера болезненно воспринимала несправедливость, которую, как ей казалось, Игнатий часто допускал в отношениях с подчиненными в военной академии, где он занимал должность начальника командно-штабного факультета.
Вера всегда принимала сторону гонимых, осуждая мужа за вздорность и своевластие. Споры мгновенно перерастали в шумные ссоры, после которых супруги молча сидели на тёмной кухне, скованные какой-то мучительной привязанностью.
В такой обстановке росли дети…
Наташа была точной копией матери, как будто никакого отца у нее и не было. А Слава… он был похож на них обоих. Он унаследовал и властный нрав отца и гуманность матери. Но эти два противоположных начала не дали в его характере синтеза. Они существовали как бы параллельно, нередко становясь причиной мучительной внутренней борьбы.
Детей Вера считала главным смыслом своей жизни, но ссоры с мужем отбирали слишком много сил, из-за чего она часто казалась сухой и безучастной. Чувство ненужности сплотило брата и сестру. Они были двойняшками, но Слава ощущал себя старше. Он видел, что ссоры родителей Наташа переживает гораздо острее, чем он, и старался, как мог, ее утешить. Он рано научился готовить, считая, что должен уметь накормить себя и сестру. Он старался учиться лучше ее, чтобы быть способным прийти ей на помощь. А когда Наташа училась во вторую смену, Слава всегда встречал ее после занятий. Их постоянными спутниками были книги из огромной бабушкиной библиотеки. У них были общие надежды, общие мечты. Даже в период ранней юности они почти не отдалились.
Семейные ссоры перемежались совместными выездами на какие-то светские мероприятия, где собиралась местная партийная элита. Помимо празднования официальных дат партийные деятели любили просто собраться с семьями у кого-нибудь на даче. Мужчины отправлялись куда-то «на рыбалку», захватив с собой спиртное, а дамы толклись на участке, обсуждая новинки кинематографа, погоду на черноморских курортах и ассортимент европейских универмагов. Эти поездки страшно тяготили Веру, но отказаться не всегда получалось. Наташа и Слава разделяли чувства матери. Обстановка на этих сборищах казалась им лживой и неестественной, а с детьми партийных работников у них не получалось никакого контакта. Они были как будто не из этой жизни…

Фаина Романовна продолжала медленно перебирать фотографии.

Пятьдесят шестой год. Любопытный снимок. Маленький Слава играет в настольный теннис с обаятельным молодым человеком спортивного сложения. Это – Павленко, нынешний первый секретарь… Но в те годы он занимал какой-то незначительный пост в горисполкоме и искал у Долганова-старшего всяческого покровительства.
Фотография неважная. Сквозь туман прорисовывается белозубая улыбка Павленко. Кажется, он искренне увлечен игрой. Она пробудила в нем какую-то детскую непосредственность, которую он не пытается сдерживать. Слава получился совсем плохо. Лицо затуманено. Но, судя по динамичному взмаху его руки, он играет с азартом… 
А это – тоже где-то за городом. Кругом деревья… Отец с сыном стоят чуть поодаль друг от друга. Оба очень серьезные. Нет ни одного снимка, где бы они тепло обнимались, улыбались. Всегда между ними какая-то напряженная дистанция.
Так было и в жизни. Когда Игнатий хотел о чем-то поговорить со Славой, они садились за стол друг напротив друга. Всё было как-то очень официально, натянуто… При этом Игнатий достаточно часто изобретал какие-то совместные с сыном развлечения, но это больше напоминало выполнение плана: сходили в поход, съездили на озеро, посетили Владимир и Суздаль… 
Но других отношений Слава не знал, принимая их как данность. В его духовную жизнь отец не вмешивался, – она просто мало его интересовала, – а в быту они вполне ладили.
Когда детям исполнилось тринадцать, Игнатий начал подумывать об их будущем. Для Славы он, конечно, прочил военную карьеру, а дочь хотел видеть врачом. Эти образы – мужчины в форме и женщины в белом халате – не покидали его со времен войны…
Сказано – сделано. Слава был просто поставлен перед фактом: после восьмого класса его отдают в военное училище. И каким же было удивление Игнатия, когда сын жестко отрезал: «Нет». Никогда прежде он не слышал от сына такого «нет». Бывало «еще нет» или «уже нет», но вот так чтоб «совсем нет» – такого никогда не было! Никакие доводы относительно значения армии, угрозы империалистического нашествия не производили на Славу никакого впечатления. Не в силах объяснить свой протест он лишь повторял: «Нет. Не хочу. Не пойду». Когда же терпение Игнатия лопнуло, и он заявил, что это не обсуждается, Слава просто ушел из дому. Только на шестые сутки он объявился у бабушки – бледный, похудевший. Где он был всё это время? После серии Вериных истерик, изнурительных для обоих супругов, Игнатий отступил. Но с тех пор их отношения со Славой в корне изменились. Заподозрив в сыне что-то очень неладное, он начал придирчиво следить за каждым его шагом: «Куда пошел? Кто звонил? Что читаешь?»
Слава отстаивал свою автономию. Как правило, он просто не отвечал, считая это самым простым и красноречивым способом прекратить ненужные разговоры. Но иногда высказывал возражения, называя вопросы отца «посягательством на его частную жизнь». Всё чаще в его речах проскальзывали суждения, которые Игнатий определил для себя как «антисоветские». Обстановка в семье накалялась до предела.
Вера стала жаловаться на сердце.
Небольшая передышка наступила, когда Слава решил поступать на юридический. Представив себе МВД и прокуратуру, Игнатий с облегчением вздохнул: «Ну, что ж… Они хоть и не военные, но тоже родину защищают. Преступник – это ведь наш внутренний враг… Всё-таки там дисциплина: люди в погонах… Глядишь, и в партию вступит…» Игнатий ходил с высоко поднятой головой: «Сын на юридическом учится. Следователем будет или прокурором…»
После второго курса Слава перешел на вечернее и поступил в юридическую консультацию помощником адвоката, решив, что практическая деятельность под руководством опытного юриста важнее аудиторных часов. Игнатий поначалу недооценил этот шаг, решив, что парень просто хочет финансовой независимости, а на серьезную работу студентов не берут. Но спустя два года Слава получил статус адвоката и заявил, что это и было его профессиональной целью: стать защитником. Дом опять затрясло от скандалов. «Да кто он такой, защитник этот? – орал Игнатий. – На что он нужен? Я еще понимаю – преступления расследовать. А это что за работа – преступников защищать?! Может, еще сам воровать пойдешь?!»
Это стало крахом семьи. Конфликты вспыхивали уже по любому поводу, а иногда оппоненты просто выискивали, к чему бы придраться, желая выплеснуть накопившееся раздражение. Каждый норовил оставить последнее слово за собой. Из-за этого самые ничтожные споры тянулись неделями, заставляя оппонентов вновь и вновь возвращаться к предмету разногласий. День начинался с одного скандала, заканчивался другим. Самым взрывоопасным моментом стали некогда тихие вечерние застолья, на которых по заведенной традиции присутствовала вся семья.
Желая поскорее вырваться из родительского гнезда, Наташа, закрыв глаза, сказала «да» первому встречному и укатила в Москву.
Вера совсем ослабела и сгорела за несколько месяцев. После ее смерти Слава переехал к бабушке, оставив отца одного в огромной четырехкомнатной квартире…

На тумбочке возле кровати тихо тикал будильник. Из коридора доносился спокойный голос Долганова. Убрав в альбом последнюю фотографию, Фаина Романовна взяла со стола ручку.
– Сороковые-пятидесятые...  – заключила она с бесстрастием исследователя.

Звонки прекратились только в половине первого, и Долганов, наконец, прочно засел у себя в комнате. Убирая в стол бумаги, он вдруг обернулся и поглядел на то место, где стоял Медунин, словно тот его окликнул. Так простоял он какое-то время, задумчиво опустив глаза, затем открыл правую тумбу стола и достал из нижнего ящика толстую стопку машинописных страниц.

Теоретико-дискуссионный журнал

ЗАВОДЬ

№ 3/74

Частная собственность и частная инициатива

№ 1/75

К теории рыночных отношений

О конкуренции

Листая страницы, Долганов остановился на статье, которая предназначалась для одного из ближайших номеров. Машинописный текст был испещрен пометками на полях, сделанными карандашом.

Герберт Спенсер. От свободы к рабству
(из цикла антисоциалистических эссе)

Расположившись на топчане, Долганов погрузился в чтение.

... многие противники свободной конкуренции странным образом не замечают порожденные ею бесчисленные блага. Они забывают, что большинство продуктов и приспособлений, отличающих цивилизованное общество от первобытного...

Долганов брезгливо поморщился и перевернул несколько страниц.

... Помимо контролирующих органов, которые необходимы и в нашем обществе для обеспечения национальной безопасности, общественного порядка и защиты граждан, социалистической системе потребуется еще и административный аппарат, регулирующий все сферы производства и распределения...

... Как только общая социалистическая система будет установлена, жизнь трудящихся полностью окажется во власти огромной, разветвленной и централизованной корпорации чиновников, произвольно использующих любые формы принуждения в интересах системы (а по сути, в своих личных интересах), и в конечном счете такая система превратится в чиновничью олигархию, уникальную по масштабам тирании...

Долганов отложил бумаги в сторону резким, отвергающим движением. Нет, дальше так продолжаться не может! Завтра же этому будет положен конец!

Часы показывали четверть второго.
Убрав бумаги на место, Долганов погасил настольную лампу, быстро разделся, лег на топчан и зажег ночник. Он взял с тумбочки книгу и, открыв ее где-то на середине, достал оттуда небольшую фотографию. Бережно держа за края, он поднес ее к свету, и вдруг его лицо – хмурое и суровое –  начало разглаживаться, на щеках появился юношеский румянец, в глазах заиграли тёплые огоньки.
В лёгком ситцевом платье она стояла у ветхого забора, позади которого виднелся деревянный домик. Едва заметно улыбаясь, она смотрела на него задумчивым, таинственным взором, слегка наклонив голову, обрамленную ореолом волнистых черных волос. Хотя на самом деле они были рыжие. Огненно-рыжие, чёрт возьми! Как сочные осенние листья в лучах заходящего солнца… Полжизни сжирают эти черно-белые фотографии! Ну, разве такие у нее глаза? Нет! Они – темно-зеленые, ясные, глубокие… А здесь лишь слабый контур этих глаз…
Долганов старательно дорисовывал ее образ, придирчиво вглядываясь в каждую мельчайшую деталь, пока глаза его сами собой не начали смыкаться. Тогда он вновь заложил фотографию в книгу, погасил ночник и сразу погрузился в сон.
Но и там, в глубинах сновидения, она не покидала его. Он слышал ее притягательный грудной смех. Она пряталась от него в густых зарослях, а как только он ее находил, она тут же, смеясь, исчезала. И вот он увидел ее посреди поля, в просторных одеждах блуждающих темных оттенков. Заметив его, она лукаво улыбнулась и взмахнула руками. Широкие рукава вздулись на ветру точно крылья, и она полетела над полем, поднимаясь всё выше и выше.
Ветер шумел, солнце слепило глаза, а высоко в небе кружился клочок темной ткани и рыжий локон…


Глава 6

Почти такая же, как в его снах, Соня сидела у окна в зале кафе. Только вместо озорного веселья на ее лице была грусть и тревога. Она неохотно помешивала ложечкой сахар в чашке чая. На стоящем рядом блюдце лежали два больших бисквита, к которым она явно не собиралась притрагиваться. Сидя напротив нее, Люда с аппетитом уплетала свою порцию, поглядывая на подругу с участливым беспокойством.
– Съешь хоть что-нибудь! Ну, нельзя же так!
Соня улыбнулась. Но не столько словам подруги, сколько своим собственным мыслям. Она положила ложечку на блюдце и мечтательно поглядела в окно.
– Сегодня я его увижу… Господи! Как медленно тянется время!
Люда перестала жевать и обрела серьезный вид.
– Мне кажется, не стоит затевать объяснения в гостях, где полно народу.  Серьезно поговорить всё равно не получится, но зато останется неприятный осадок, что все это видели.
– Нет-нет, я не буду объясняться! Мне только увидеть его глаза… И я всё пойму…
Люда пожала плечами.
– Не понимаю, зачем нужно было вообще ждать этой встречи. Встречу можно назначить самой, если ты считаешь, что нужны еще какие-то объяснения.
– Мне было легче писать… Я ждала ответа… Но его всё не было и не было. А время шло…
– Он не отвечает на твои письма. Разве это не достаточно красноречиво?
Соня сжала губы и отрицательно помотала головой.
– Он меня любит.
– Когда любят, берут в охапку и не отпускают.
– Но он же вбил себе в голову, что не имеет права связывать себя с кем-то из-за этих своих обстоятельств…
Люда отмахнулась.
– Ой, знаешь, это даже не оригинально. Когда мужик не хочет жениться, он всегда найдет кучу отговорок: слишком рано, слишком поздно, слишком неожиданно, слишком опасно...

Люда помрачнела и поглядела в окно с умудренным прищуром.
–  Уж я-то знаю... Я ведь тоже через всё это прошла…
Немного помолчав, Соня осторожно спросила:
– Ты о Жене?
Люда ничего не ответила, продолжая глядеть в окно.
– Но ты ведь сама его оттолкнула! – вновь заговорила Соня. – А он тебя до сих пор любит! Честно говоря, у меня в голове не укладывается! Ты оттолкнула человека, который тебя любит, потом этот откровенно фиктивный брак…
Выражение умудренной печали не сходило с Людиного лица.
– Ну, общие цели – сближают. Если бы я жила сейчас с родителями, я бы не могла заниматься всеми этими делами... А Лёне как раз комнату обещали, если он женится...
– Ну, если уж на то пошло, у Жени тоже есть какие-то условия…
– Но он-то не собирался на мне жениться! Смотрел только на меня печальным взором, с эдакой байроновской тоской…
– Ему нужно было просто дать время! Если бы ты проявила хоть каплю терпения… Но ты побежала скорее расписываться с Перекоповым!
– Да. Я не дала времени ни ему, ни себе. Потому что слишком дорого могла бы обойтись ошибка. Женя хорош как товарищ. А как мужик он совершенно несерьезный. Сколько у него было этих увлечений: и до меня, и после меня, и даже на фоне меня. А нас ведь тогда уже связывало нечто другое… Сейчас мы просто товарищи, и его похождения меня не касаются. А если бы мы были вместе, думаешь, легко бы мне было делать с ним что-то совместное на фоне его измен? Да я бы просто всё бросила и осталась вообще ни с чем. Нет. Уж лучше иметь верного товарища, чем мужа-бабника.
– Ну, вот видишь? Ты сама так решила. Заклеймила его бабником и отбросила! А еще говоришь, мы с тобой похожи! Я от Долганова никогда не откажусь! Я буду ждать. Даже если на это уйдет вся жизнь!

Люда хотела что-то возразить, но передумала и перевела взгляд на часы, висевшие над входом в зал.
– Без двадцати только… Может, пройдемся? Смотри, погода какая!

Подруги поднялись. Украдкой Люда поглядела вниз на свои ноги в сиреневых брюках-суперклёш от бедра и тщательно подобранных им в тон новых туфлях на платформе и высоком каблуке.
Соня восхищенно улыбнулась.
– Нет, в самом деле, потрясающе смотрится! У тебя удивительная способность создавать ансамбли!
Люда тоже улыбнулась, но казалось, она всё еще чем-то недовольна. Из-за формы бровей, лихой дугой идущих вверх от переносицы к вискам, ее взгляд постоянно казался слегка сердитым.

Подруги вышли из кафе, и город хлынул на них гудящим потоком. Солнце пекло почти по-летнему, с крыш текло ручьями, прохожие, спеша, прыгали из стороны в сторону, огибая лужи.
Сделав несколько шагов, девушки свернули в арку и, перейдя улицу, оказались в начале Липовой аллеи. Гул остался далеко позади, лишь редкие машины неспешно проезжали мимо. Пели птицы. Медленным шагом подруги двинулись вдоль мокрых скамеек и переполненных урн.

– А еще я хочу такую юбочку, в мелкую клетку, а-ля шотландская… – увлеченно говорила Люда. – Я видела в одном каталоге: мини-юбка и огромные такие платформы… Так оригинально смотрится! Значит, платформы, под них гольфы до колена, мини в шотландскую клетку, а сюда… – Люда обвела руками верхнюю часть своего силуэта. – А сюда – рубашку такую облегающую или водолазку…
Соня покосилась на Люду с насмешливой подозрительностью.
– И что, ты будешь в таком ходить? Мини и… платформы…
– А что? В дружественной Польше уже все так ходят.
– Ну, не знаю… Как клоуны какие-то… гольфы, платформы… Я еще понимаю платформы с джинсами или с клешами. Но платформы с мини…

Вдруг Соня прервалась, глядя куда-то вправо.
– А вот и он…  Еще одна случайная встреча…

На противоположной стороне улицы стоял Трифонов. В зеленовато-черном пальто с желтыми пуговицами в два ряда, напоминавшем дореволюционный вицмундир, он был как будто выдернут из другой эпохи. Это впечатление усиливалось еще и тем, что стоял он прямо посреди тротуара, не обращая внимания на прохожих, вынужденных его обходить.
Пристально глядя на подруг с едва различимой улыбкой, он сделал над головой такой жест, будто снимает шляпу.
Соня весело рассмеялась, а Люда, подавляя улыбку, отвела глаза с пренебрежительным недоумением.
– Ну, ты бы хоть для приличия ему кивнула! – прошептала Соня. – Он так на тебя смотрел!
– Ничего. Вечером накиваемся. И вообще я не люблю, когда меня подстерегают.
– А я была бы счастлива, если бы меня вот так подстерегли! Я бы просто на крыльях летала! Он использует любую возможность, чтобы тебя увидеть, хотя знает, что вы и так встретитесь через несколько часов! Всё-таки удивительное постоянство… У него ведь к тебе с первого курса…
Люда презрительно фыркнула.
– Какое уж там постоянство… У него каждую неделю новая…
– Но к тебе-то у него серьезно… Я же вижу, как он на тебя смотрит…
– Он на всех так смотрит. На всех особей женского пола от шестнадцати до шестидесяти…
– Но вряд ли он за всеми так бегает, устраивает случайные встречи…
– А я просто самый удобный для него вариант. Еще бы! Кто откажется от замужней любовницы? Замуж она не попросится, одевать/обувать не надо. Захочет детей – пожалуйста, есть муж. И в любую минуту ее можно бросить без всяких угрызений совести. Прости, дорогая, ты замужем, я так больше не могу!
– Перестань! Ты же не такая!
– А что я такого сказала? Это ты влюблена, и тебе кажется, что все кругом влюблены. Но в большинстве случаев всё гораздо проще…  Недаром же он так надолго затаился. Когда я расписалась, он поначалу делал вид, что я его больше не интересую. Видимо, боялся, что я разведусь. Тогда ведь ему опять придется что-то решать. Но потом он увидел, что разводиться я не собираюсь. Так почему бы и не возобновить отношения? Так сказать, на новом уровне…
Люда покосилась на Соню, немного удивленная, что та перестала ей возражать, но обнаружила, что Соня просто ее не слушает, полностью погрузившись в собственные раздумья.
Тяжело вздохнув, Люда небрежно и как-то по-мальчишески толкнула ногой валявшуюся на асфальте консервную банку.
– Нет, с мужиками хорошо делать общее дело. Здесь они будут надежными, порядочными… Но стоит завязать с ними что-то личное, как от их порядочности не останется и следа. Там тебе будет и ложь, и измена, и предательство… Всё то, чего они никогда не допустят по отношению к товарищу, они с легкостью допустят по отношению к женщине, и никто их даже не осудит.

Неожиданно Соня остановилась и, в ужасе расширив глаза, схватила подругу за рукав.
– А вдруг… он не придет?! Он же может быть на сутках! Если на сутках, значит, не придет!
Люда сделала шаг вперед и потянула Соню за собой.
– Ну, не придет, так не придет. Зато спокойно повеселишься. А потом сама назначишь встречу, если захочешь.
Соня вновь напряженно замерла.
 – Нет! Я так не могу! Я должна знать, будет он или нет! Как же идти, если я не знаю? Этот его график… Поначалу я его помнила, а потом запуталась… Господи! Работает или нет?
Люда задумалась, наморщив лоб.
– Ну, хорошо… – проговорила она и вновь потянула Соню за собой. – Сейчас позвоню и узнаю…
– Кому… – испуганно пробормотала Соня, неуверенно плетясь за подругой. – Кому позвонишь?
– Ну, ему и позвоню. Я как раз должна кое-что ему передать… 
Соня покосилась на Люду с ревнивой подозрительностью.
– Передать… А что?
– А ты не догадываешься? – спросила Люда с нарочитой серьезностью. – Ну, конечно, любовное послание. А его попрошу, чтобы сразу подготовил мне ответ. Ну, чтобы лишний раз не встречаться.
Подруги рассмеялись.
–  Нет, ну, правда, что? – спросила Соня сквозь смех.
–  Ну, документ один на английском, господи… Что еще я могу ему передать?

В отделе германских языков Редакции двуязычных словарей, где работали девушки, еще никого не было. Люда подошла к телефону, стоявшему на одном из столов, и погрузила указательный палец в дырку телефонного диска.
Остановившись чуть поодаль, Соня следила за ней напряженным взглядом, в котором проглядывало выражение подавленной зависти. Вот так запросто Люда может ему позвонить, спросить о чем угодно и даже договориться о встрече. Но для нее всё это не имеет никакой ценности. Долганов для нее просто коллега по журналу. Он ей безразличен, но она может видеть его хоть каждый день! 
Соню охватило тоскливое и безысходное чувство, какое бывает, когда на память приходит что-то из прошлого, давно ушедшее и безвозвратно потерянное. Это чувство возникало у нее всегда, когда она думала о том, что где-то в другом измерении какие-то люди видятся с Долгановым, говорят, шутят, живут с ним одной жизнью, дышат одним воздухом, а она не может быть рядом…
Люда отодвинула трубку от уха с вялым раздражением.
– Никто не подходит… У них вообще как-то плохо с этим делом… Ладно, позвоню Караваеву…
Резко опомнившись, Соня подлетела к телефону и нажала на рычаг.
– Ты что?! Он же поймет?!
– Да не поймет… Я спрошу так, что не поймет…

Люда снова набрала номер.

– Боря? – заговорила она дружелюбно-деловым тоном. – Ну, как у тебя? Да-да, собираемся… Ну, мы с Сонькой... Нет, Лёня не сможет... Сегодня вечером он уезжает в командировку... А Слава сегодня будет? Я ему тут кое-что…
Слушая ответную реплику собеседника, Люда, улыбаясь, выразительно кивнула Соне.
– Ну, хорошо. Значит, скоро все увидимся. Просто тут это… Ага. Ну ладно. До встречи!
– Ну что?! – возбужденно воскликнула Соня, едва Люда повесила трубку.
– Он уже там, – ответила Люда с некоторым пренебрежением. –  Винегрет готовит.
– А Борис?
– Борис у себя в Горархиве, а этот – у него.
Соня восхищенно всплеснула руками.
– Он такой хозяйственный! Господи! Винегрет! Скоро я его увижу!


Глава 7

В то утро Караваев проснулся в половине седьмого с серьезным намерением – прибраться к приходу гостей. Казалось, впереди вагон времени, но пока он плескался в душе и ставил чайник, почему-то стало уже без двадцати восемь. От спешки Караваев начал беспорядочно суетиться, не зная, на что себя бросить, очки соскальзывали с носа, предметы валились из рук. Звонок в дверь настиг его в тот момент, когда он безуспешно пытался закрыть до отказа набитую тумбу для белья.
Увидев на пороге Долганова, Караваев смущенно улыбнулся.
– А я тут... немного прибраться решил... – заговорил он, поправляя очки. – Хотел вчера, но вчера что-то другое было... Там у родителей нормально. Мама перед отъездом убралась. А здесь я всё...
Но Долганов особо не прислушивался, сразу бросив меткий взгляд на вешалку.
– Опять крючок отвалился. Каких слонов ты сюда вешаешь?
Караваев неловко пожал плечами.
– Да тут... Бороздин заходил, повесил какую-то сумку...
– Что же такое было в этой сумке, что крючок отвалился? Оружие, взрывные устройства?
Караваев улыбнулся.
– Вроде... мы еще не на той стадии...
– Еще не на той? – переспросил Долганов со зловещим сарказмом, продолжая разглядывать место крепления крючка. – Значит, всё-таки слабоваты пробки... Ладно, сейчас сделаю.
Повесив пальто на соседний крючок, Долганов свернул в комнату направо и по-свойски расположился на диване.
– Кстати, насчет Бороздина, – продолжил он сухим тоном. –  Я больше не вижу перспектив нашей совместной работы.
От неожиданности Караваев слегка пошатнулся.
– Как… Это ты… в каком смысле?
– В прямом: не вижу дальнейших перспектив. Пока это был просто какой-то либеральный трёп, я еще готов был это терпеть.  Но сейчас он уже докатился до призывов к нарушению закона! Спекулянтов с цеховиками объявил какими-то жертвами экономических репрессий! И в каждый номер сует переводы этого бредовика Спенсера с его мрачными суждениями о том, что у социализма нет будущего в принципе. В таком виде «Заводь» меня не устраивает.
– Подожди, но ты же сам предложил вынести эту дискуссию на страницы печати …
– Не сложилась дискуссия. Он собеседника не слышит. Вместо разбора моих аргументов он просто начинает тупо вдалбливать эту свою мелкобуржуазную муть: снова и снова одно и то же!
– По-моему, он просто отстаивает свою позицию. Любой, кто отстаивает свою позицию, в известном смысле себя повторяет, поскольку старается подвести к одному и тому же выводу... Другое дело, что, ну… В общем, ты знаешь мое отношение к этой затее с журналом… Но как раз вот эта вот дискуссия о социализме и рынке – это один из самых удачных материалов. И самых читаемых, между прочим… В любом случае, ты так не можешь… Ты не можешь просто вот так вот взять кого-то и выгнать.
– А это еще почему? Я создал этот журнал. Я выбирал, с кем я хочу работать. А теперь …
– А теперь есть коллектив, и ты так не можешь… И еще ты должен понимать, насколько это серьезно, когда независимое издание по идейным соображениям изгоняет какого-то автора… Независимое издание! Ты это понимаешь? Мне кажется, ты сейчас раздражен и просто не до конца понимаешь…
Караваев взглянул на часы.
– Слав, ну... я не знаю... Ты затеял такой серьезный разговор, а мне надо уходить. Давай мы так сделаем. Сегодня никаких резких движений. Ты еще раз спокойно всё обдумаешь…
– Я и так слишком долго думал.
– Я прошу тебя! Подумай! Прогнать, разругаться – это проще простого. Но у нас ведь серьезное дело... Не надо рубить сплеча...
Караваев уже было собрался уходить, но задержался в дверях и выразительно поглядел на Долганова.
– Я могу рассчитывать, что хотя бы сегодня мы обойдемся без скандалов? Хотя бы в день моего рождения?
Долганов молчал, сохраняя неприступный вид.
Так и не дождавшись ответа, Караваев безнадежно махнул рукой и вышел.


Глава 8

Драматический театр имени Тургенева занимал величественный особняк с шестиколонным дорическим портиком в центре площади Советских артистов. При входе в небольшой застекленной будке сидел весьма нетрезвый вахтер с красным носом и осоловелыми глазами.
Караваев наклонился к окошечку и спросил, неловко поправляя очки:
– Простите... А... к Бороздину можно пройти?
Вахтер посмотрел на него оторопевшим взором, затем сосредоточенно нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное.
– Бороздин... – терпеливо повторил Караваев. – Завхоз...
Еще немного поразмыслив, вахтер, слегка покачиваясь на стуле, молча ткнул указательным пальцем в потолок.
– У себя, да? – приветливо спросил Караваев, радуясь появлению взаимопонимания.
Вахтер утвердительно кивнул.
– У... се...
– Спасибо!
 
Поднявшись на второй этаж, Караваев повернул направо и, сделав несколько шагов по узкому коридору, остановился возле двери с табличкой «ЗАВХОЗ». Откуда-то с противоположной стороны коридора доносилось нестройное пьяное пение. Караваев немного потоптался и смущенно прокашлялся, словно ему предстояла встреча не со старым товарищем, а с каким-то малознакомым и малоприятным официальным лицом. Наконец, он повернул ручку двери.
Быстро записывая что-то в тетрадь, Бороздин сидел за столом, заваленным какими-то рукописями и фотокопиями печатных текстов. Взъерошенный и слегка округлый, в просторной рубахе с засученными рукавами, он был похож на доброго домового.
Весь кабинет был уставлен пестрыми предметами непонятного назначения (видимо, фрагменты театрального реквизита). На тумбочке возле двери стоял электрический чайник, заварочный чайник и несколько помутневших граненых стаканов. Бороздин был полностью захвачен своим занятием и в этом творческом беспорядке чувствовал себя абсолютно комфортно.
Появление Караваева ничуть его не удивило: тот часто заходил в обед без какой-либо определенной цели. Работали они рядом. Городской архив располагался на Каменном валу, в пяти минутах ходьбы от Драматического театра.
Еще не совсем вернувшийся на землю от своих трудов, Бороздин что-то добродушно пробурчал в знак приветствия и принялся расчищать для гостя место: тряпки, лежавшие на свободном табурете, швырнул куда-то в угол, а рукописи не глядя сгреб в одну кучу и отодвинул в сторону.
– А я в деревню собрался, – бодро заговорил он. – Вишни обрезать пора. Да и дачникам там помочь... Плодовые у них болеют. Гриб какой-то, не знаю… Надо смотреть… Прямо сегодня ночью, на час сорок, поеду, и на все выходные…
Бороздин расслабленно потянулся.
– Мои уже заждались… Я уж сколько не был? С февраля, что ль? Да ты садись. Чего стоим-то? 
– Вообще-то я совсем ненадолго, – пробормотал Караваев с мучительной неуверенностью. – Просто тут… кое-что… 
– Ну, всё равно садись. Не стоять же.
Караваев робко присел на краешек табурета и покраснел до ушей.
– Ты чего? – удивился Бороздин, садясь напротив.
Караваев молчал, встревоженно глядя на Бороздина и продолжая наливаться краской.
– Да что случилось-то? – вновь спросил Бороздин с нетерпением.
Караваев неловко улыбнулся.
– В общем, это касается журнала.... – через силу начал он, но его реплика была прервана телефонным звонком.
Бороздин поднял трубку.
– Да… В кассу звоните – сорок шесть, ноль девять… Нет, я, к сожалению, не знаю… Подождите. Что вы кричите? Насчет билетов вам могут ответить только в кассе. Я – завхоз, понимаете? У меня другие функции… Пожалуйста…
Повесив трубку, Бороздин отворил дверь и громко крикнул:
– Миш! Скажи девчонкам в кассе, пусть трубку, наконец, положат! Мне тут телефон оборвали с этими билетами!
Но не успел он захлопнуть дверь, как телефон зазвонил опять.
– Да… Насчет билетов звоните: сорок шесть, ноль девять… Нет, я не знаю… Нет, сходить я не могу… Я работаю… Сорок шесть, ноль девять звоните…
Бороздин отключил телефон, но тут ручка двери щелкнула, и на пороге показался Печалкин  – один из актеров театра. Заметно шатаясь и путаясь в собственных волосах, он приблизился к Бороздину.
– Лёха! Дай ключи от «репы»!
«Репой» назывался малый зал – основное место репетиций.
Бороздин сразу обрел строгий вид.
– Зачем?
Печалкин картинно приложил руку к груди.
– Душа... музыки жаждет! Нам с Дворянским срочно нужно фортепьяно! Помнишь… вот эту пьесу Шопена...
Грациозно перебирая пальцами в воздухе, Печалкин начал издавать какие-то совершенно немузыкальные звуки.
Бороздин решительно мотнул головой.
– Нет. Никаких ключей. Вы уже готовые.
Печалкин вновь приложил руку к груди.
– Лёха, ну, пожалуйста! Только одну вещь! Ну, будь ты хоть раз человеком!
–  Нет. И вообще вам тут делать нечего. Отрепетировали – до свиданья!
Печалкин экспрессивно тряхнул головой и пафосно воскликнул:
– Да это же произвол! Товарищи! Это же нарушение правил социалистического общежития! Превышение должностных полномочий!
Бороздин поднялся и, по-дружески обняв Печалкина за плечи, направил его к выходу.
– Ладно, Витька, иди. Видишь, я занят...
Печалкин задержался в дверях и патетически прошептал:
– Театр... он ведь, как земля, общий... Еще Цицерон сказал, театр...
Бороздин вытолкал посетителя за дверь и повернул ключ.
– Товарищи! – донеслось из коридора. – Меня лишили моего законного места в театре! Я буду писать Сахарову! Я буду писать в ООН! Нарушение прав человека и гражданина!
Улыбаясь, Караваев сочувственно покачал головой.
– Да-а-а... Работа у тебя, конечно...
– Да я уже привык, – миролюбиво пробормотал Бороздин, садясь на свое место. – Главное – все двери вовремя закрыть и ключи не давать... Ну так что там с журналом-то?
Караваев вновь покраснел.
– Лёш... Мне перед тобой страшно неудобно... Но сегодня Долганов заявил, что у вас всё-таки очень разные подходы… То есть он это сказал достаточно определенно… рынок там и всё такое…
– Ну и?
– Лёш… Ради бога извини… Я терпеть не могу такие вот переливания – кто что сказал, но… В общем, сегодня он уже выразился в том смысле, что дальнейшее сотрудничество вообще невозможно. А ты ведь понимаешь, что так это не делается… У нас же и архив, и всё… Нам ведь так важно держаться вместе!
Бороздин задумался, поглядел на рукописи, и в его миролюбивом взгляде промелькнула тень отчуждения.
– Но почему ты говоришь об этом мне? Я, что ли, кого-то гоню?
– Да нет… Нет, конечно... Просто я хочу, чтобы мы вместе подумали, как лучше выйти из этой ситуации…
– То есть Долганов хочет меня выставить, а я должен мозгами крутить, как бы так извернуться, чтоб этого не произошло?
– Подожди, подожди, Лёш… Вот ты сейчас тоже заводишься… А нам же так нельзя… Всё крутится вокруг этого журнала, а у нас ведь и другие есть обязательства… Я всегда говорил, что лучше бы как-то вообще без журнала … Но это уж ладно… Его читают… Пока вы нормально работали, пусть бы и так…
– А у меня и сейчас всё нормально …
– Хорошо. Дай мне договорить. Я здесь именно для того, чтобы мы нашли какую-то точку равновесия… Если бы Долганов действительно хотел с тобой порвать, он бы не стал говорить со мной об этом. То, что для него решено окончательно, он просто идет и делает. Это было сказано в раздражении. К сожалению, у этого есть свои причины…
– Я виноват. Идейно разложился.
– Ну… заносит вас обоих… И если не понизить градус всего этого, боюсь, результат никого не обрадует… Я чайник поставлю?
– Ой, да, конечно. Извини, не предложил…

Караваев подошел к тумбочке, поднял чайник и поболтал его в воздухе. Убедившись, что воды в нем достаточно, Караваев поставил его на место и включил в розетку.

– Мне кажется, всё дело в том, что вы уделяете этой дискуссии слишком много внимания… – продолжал он, садясь за стол. – Вы пишете об этом. Встречаетесь – и снова об этом. Как будто нам заняться больше нечем… А архив как лежал, так и лежит. Никто там страницы не перевернул за целый год. В прошлый раз мы собрались, чтобы решить что-то с архивом, но вы поговорили об экономике, и всё закончилось так, что о рукописях никто даже и не вспомнил... В принципе я мог бы и один этим заниматься. Но это тогда тоже нужно один раз решить, чтобы больше уже к этому...
– Да нет, ну, кто ж говорит, чтоб ты один...
– Ну, так надо тогда с этим определиться! Понятно, что материалов много, что фотографы мы так себе, а машинистки из нас совсем ни к чёрту… Но давайте и не будем ставить каких-то сверхзадач. Давайте двигаться потихоньку, но с какой-то регулярностью. А дискуссию можно прервать на какое-то время … Я уверен, когда вы займетесь архивом, вы увлечетесь, вы увидите какие-то другие стороны жизни… 
– Нет, Борь, мне кажется, куда-то ты не туда… Ну, закрыли мы дискуссию, а проблема-то осталась. Нет, если он всё это всерьез, а не в каком-то там затмении, то это ведь он не со мной прощается, – это он со свободой слова прощается! Ну, ушел я, допустим. А дальше-то что? Он же и на других эти ограничения навесит. По мне, так такой независимый журнал вообще не нужен. Под статьей ходить, и еще цензура какая-то. С цензурой я вон лучше в районную газету работать пойду. Или куда-нибудь… в отдел пропаганды передового опыта.
– Тут я с тобой полностью согласен. Но если вы сейчас начнете во всем этом разбираться, будет очередной скандал или еще хуже… Все эти вопросы насчет редакционной политики, их, конечно, надо обсудить, но в спокойную минуту. Я предлагаю переключиться на другую работу не для того, чтобы мы что-то замалчивали, а для того, чтобы голова как-то прояснилась… Вот повозимся в архиве, пройдет время, и, может быть, вообще никаких объяснений не потребуется… Может, просто не будет уже этой проблемы… Лёш, ты извини… Мне перед тобой страшно неудобно … Я сам терпеть не могу, когда начинаются такие вот обсуждения – кто что сказал … Но сейчас речь идет о том, чтобы не допустить чего-то такого, что потом сложно будет исправить… И я очень надеюсь на тебя, как на человека более чуткого, что ты сможешь как-то так повернуть, чтобы не дошло до серьезного конфликта... В общем, очень на тебя надеюсь...
Бороздин снова перевел взгляд на рукописи и проговорил с некоторым сомнением:
– Нет, ну... конечно, я постараюсь...


Глава 9

В сквере возле Городского суда, расположенного в нежно-розовом двухэтажном здании в духе эклектики, топталась публика, разбившись на группы. Убрав правую руку в карман брюк, Медунин, в непринужденной позе, стоял чуть в стороне, оглядывая собравшихся спокойным будничным взглядом. В равномерном гуле голосов выделялся строгий голос Иры Окладниковой, которая обращалась к Антону Веленскому, лохматому молодому человеку не вполне трезвого вида.
– Антон, ну, мы же с тобой говорили, здесь не то место. Если ты хочешь выпить...
– Да со мной всё нормально... – перебил юноша развязным тоном и слегка пошатнулся.
– Ты должен понимать: если тебя задержат в нетрезвом виде, они опрокинут это на всё мероприятие. Будут говорить, что здесь собрались пьяницы и дебоширы.
– Да они в любом случае будут говорить...
– Думаю, тебе лучше уйти.
– Да всё нормально со мной! Я выпил-то... Через десять минут вообще всё выветрится...

Медунин снисходительно усмехнулся.

– Сашка! – окликнул его кто-то справа.
Это оказался Чудотворов. Широко улыбаясь светлой и бесхитростной улыбкой, он осторожно протискивался сквозь толпу.
Товарищи горячо обнялись.
– Ну, здравствуй, здравствуй! – прочувствованно бормотал Чудотворов, похлопывая Медунина по спине. – Я всё-таки не смог не прийти… То есть… у меня были сомнения, но я их преодолел. Ты правильно говоришь: свобода убеждений… Со сталинистом можно спорить, можно его критиковать, но если его преследуют за убеждения, мы обязаны его поддержать, как и любого другого.
Чудотворов огляделся по сторонам.
– Я рад, что люди пришли. Сегодня гораздо больше, чем в тот раз…

– Двадцать семь человек вместе с нами, – с мрачной усмешкой заметил Бармакин, сутуловатый седеющий господин в потертом пальто неопределенного цвета. – И никого новых… 
Чудотворов пожал плечами.
– Ну, кто хотел, тот пришел.
– Да одни и те же приходят…
– Ну и что? Лично я пришел сюда поддержать заключенного. Для меня это важно само по себе, вне зависимости от того, пришел еще кто-то или нет.

– Вам народу мало? – вмешался Веленский с пьяной агрессивностью. – Ну, так идите на майскую демонстрацию! Там побольше будет.
– Антон! – остановила его Окладникова. – Я же просила тебя уйти.
– Ну, всё, всё, молчу!

Но Бармакин, казалось, даже не заметил его. Угрюмо покачав головой, он обратился к Чудотворову:
– Да я вас прекрасно понимаю… Иногда этот диалог с властью… вернее монолог… настолько захватывает, что превращается в какое-то самодавлеющее состояние…
– В данном случае я не веду никаких монологов...
– Мы не ведем монологов! – вновь вмешался Веленский. – Здесь совсем другие вопросы решаются...
– Молодой человек, – одернул его Чудотворов, – я в состоянии сам выразить свои мысли. Спасибо.
После некоторого молчания он снова обратился к Бармакину:
–  Я не веду никаких монологов. Я пришел просто поддержать заключенного.
Бармакин хрипло расхохотался, обнажив кривые гниловатые зубы.
– Вы, видимо, слабо себе представляете, какого рода поддержка требуется заключенным. Если вы ему действительно помочь хотите, пойдите в тюрьму и загоните ему передачу. А от вашего стояния здесь ему ни жарко ни холодно.
– Но сами-то вы тоже здесь стоите, – заметил Чудотворов.
– Стою, – согласился Бармакин. – Но совсем в другом смысле. Я стою здесь в память о тех временах, когда во мне была жива еще надежда на то, что такие собрания станут массовыми, что слово народа обретет настоящую политическую силу. Но народ, он вот! – обвиняющим жестом Бармакин указал на очередь возле магазина «Продукты» на противоположной стороне улицы. – И так будет всегда. Мы будем стоять здесь, а они – там!
– Мне кажется, вы недооцениваете ситуацию, – вмешался Медунин, который до сего момента с интересом следил за ходом дискуссии. – Наш народ гораздо активнее, чем это кажется на первый взгляд. Органы делают всё, чтобы это скрыть, но массовые волнения уже происходят. В разных городах. Причем протестуют именно рабочие.
Бармакин отмахнулся.
– Это всё протесты на экономической почве. Неглубокие протесты. Поверхностные. Возня вокруг куска колбасы. Проблему прав человека такие протесты не затрагивают. Им всё равно, от кого получить этот кусок колбасы, от тирана или от демократа.
– Ну, борьба за права начинается с малого, – возразил Чудотворов. – Если где-то осознание своих прав, пусть даже чисто экономических, достигает массового уровня, это уже очень хороший признак.
– Конечно, – согласился Медунин. – Тем более, что и кусок колбасы можно обыграть так, что это послужит на благо демократического движения в целом.

– Полностью согласен! – горячо поддержал Веленский и протянул Медунину руку для рукопожатия, но вдруг замер, настороженно глядя перед собой.

Из-за угла выкатили два милицейских УАЗа и остановились на парковочной площадке. Хлопая дверьми, правоохранители выскочили из машин и двинулись прямо в толпу.

Основная часть публики, словно подхваченная какой-то незримой волной, тут же отшатнулась к газону. Окладникова, твердо взяв Антона под руку, спешно потащила его к воротам сквера. Впрочем, на этот раз юный манифестант и сам не особо сопротивлялся.
Бармакин тоже поспешил уйти. Но это было не бегство труса, движимого инстинктом самосохранения, а вполне осознанная позиция: «С ментами общаться – это дело молодых. А я уже свое отсидел», – рассуждал он про себя, степенным шагом удаляясь к воротам. 

Его примеру последовали еще человек семь. Остальные нерешительно топтались возле газона. И лишь Медунин с Чудотворовым продолжали прочно стоять возле входа в здание, спокойно глядя на приближающихся служителей порядка…


Глава 10

В кабинете прокурора Дёмина стоял стойкий запах ветхих архивных бумаг и свежих канцелярских принадлежностей. Из приоткрытой форточки доносились веселые детские крики. Кто-то тщетно пытался завести машину, и кряхтенье глохнущего мотора то и дело перемежалось отборной руганью. Дёмин сидел у себя за столом и медленно отхлебывал чай из граненого стакана.
Дверь приоткрылась, и в кабинет робко просунулась голова в милицейской фуражке.
– Артём Григорич, можно? Медунин...
Дёмин молча кивнул.
Голова исчезла. Через секунду в кабинете появился Медунин и выжидательно остановился возле двери. Но эта его поза выражала не столько нерешительность, сколько нежелание здесь находиться. В целом вид у него был вполне уверенный, как у человека, хорошо понимающего суть происходящего.
– Садитесь, Медунин, – сухо проговорил прокурор.
Чуть помедлив, Медунин неохотно двинулся в сторону стола.
– Надеюсь, теперь вы не станете отрицать, что именно вы санкционируете мои аресты?
– Ничего подобного. Вас задержали за нарушение правопорядка.
– Почему же меня привезли сюда?
– А почему вы не являетесь по моим вызовам?
– Ваши вызовы – это что-то внепроцессуальное... Меня это ни к чему не обязывает, и моя неявка не дает вам права меня задерживать.
Дёмин по-хозяйски откинулся на спинку кресла.
– Мои права – это вопрос достаточно гибкий. Особенно сейчас, когда в вашей деятельности появился еще один пункт: распространение антисоветской литературы…
– Что вы говорите!
– Да...
Прокурор достал из папки стопку машинописных страниц, сколотых скрепками, и опустил их на стол перед Медуниным. При ближайшем рассмотрении это оказался 2-й номер «Заводи» за 1975 год.
– Свидетель показывает, что получил это от вас.
– Свидетель? – переспросил Медунин. – А у меня, в таком случае, какой процессуальный статус?
Прокурор несколько смешался.
– Какой, какой… Напрасно вы думаете, что мы так хотим кого-то сажать. У нас очень лояльное руководство...
Прокурор достал из папки еще какой-то документ.
– Подпишите. И ничего с вами не будет.
Документ назывался «протоколом предупреждения», где сухим бюрократическим языком Медунину предлагалось прекратить распространение «антисоветской литературы».
– Я не могу это подписать.
– Почему?
– Потому что я не занимаюсь распространением антисоветской литературы.
Прокурор ткнул пальцем в стол.
– Вот этот журнал – антисоветский. Или вы будете отрицать, что вы его распространяете?
– Прежде чем отрицать или соглашаться, я должен понять, на каком основании журнал был признан антисоветским.
Дёмин зловеще усмехнулся.
– На каком основании? Статья семьдесят. Устраивает?
– Но ведь квалификация по какой-то статье предполагает расследование. А вы говорите, что никакого расследования не было.
– Странный вы человек... Я вам говорю, как следствия избежать, а вы мне – где следствие? Вы что, так за решетку хотите?
– Я хочу, чтобы ситуация была рассмотрена объективно. Вы мне предъявили протокол, где сказано, что я распространяю какую-то антисоветскую литературу. Подписать такой протокол означает согласиться с вашим мнением. То есть по сути вы хотите, чтобы я признал сразу две вещи: и факт распространения, и то, что литература – антисоветская. При этом вы не предъявляете никаких доказательств ни того, ни другого.
Дёмин недовольно скривил губы.
– То есть вы отказываетесь подписывать?
– Я не могу подписать документ, содержание которого мне неясно.
– Да что же вам неясно?! Если представитель власти вам говорит, что антисоветская, значит, антисоветская!
– Но на каком основании?
– Ладно, всё, хватит! Либо вы подписываете, либо… ваши материалы будут переданы в КГБ!
Медунин равнодушно пожал плечами.
– Как вам будет угодно.
– Значит, отказываетесь подписывать?
– Отказываюсь, потому что содержание документа мне неясно.
– Ладно. Дело ваше. Пишите отказ.
– Отказ от чего?
– От подписания протокола!
Прокурор раздраженно вздохнул.
– И на этом мы с вами попрощаемся. Отныне вашей персоной будет заниматься пятый отдел КГБ.

Выйдя из здания прокуратуры, Медунин пересек улицу и зашел в телефонную будку. Опустив в автомат двухкопеечную монетку, он набрал номер.
– Галя! Я тут немного задержался... Через полчаса буду.

Галя стояла у окна маленькой кухоньки, которая смежалась с единственной комнатой, и напряженно глядела перед собой. Ее широко раскрытые голубые глаза были скованы подслеповатой оторопью. Это был взгляд человека, плохо видящего дальше своего носа.

Услышав звонок, она сразу же метнулась к двери. С усталой полуулыбкой, Медунин стоял, небрежно прислонившись плечом к стене.
Галя отстранилась, впуская его в прихожую.
Скинув ботинки, Медунин прошел в комнату и развалился в кресле. 
– Я был в прокуратуре, – проговорил он с прежней улыбкой. – КГБ, наконец, себя обозначил. Теперь мы будем общаться без посредников.
Галя настороженно замерла.
– И что, это хорошо?
– Конечно. Чем ближе к телу, тем лучше…
– К какому еще телу?
– Ну, партийного начальства, разумеется… От них же зависит дальнейшее развитие сюжета…
Медунин презрительно усмехнулся.
– Прокурор совсем дурак. Сунул мне какую-то расписку о прекращении антисоветской деятельности.
– А ты?
– Ну, не подписал, естественно! С какой стати я буду им доказательства подкидывать?
Галя растерянно хлопала глазами, надувая пухлые губки. Медунин улыбнулся ласково, с долей снисходительности.
– То есть, понимаешь, вот сейчас против меня нет никаких доказательств. А если я подпишу такой протокол, я фактически признаю себя виновным. Ну, это всё равно что тебе кто-нибудь скажет: «Не воруй больше». А ты ответишь: «Хорошо». И даже не попытаешься оспорить сам факт воровства. 
В глазах Гали блеснули тревожные огоньки.
– Саша... Я ничего в этом не понимаю, сколько ни вдалбливай. Но я знаю, что каждый может ошибиться. Вот ты сейчас так уверен, что всё получится, что как раз можешь ошибиться!
Глядя на нее задумчивым, скользящим взглядом, Медунин помотал головой и проговорил с ироническим фатализмом:
– Нет... Не могу...
– Но почему ты так уверен?
– Потому что система работает по определенной схеме. Их действия предсказуемы. А то, что поддается прогнозу, поддается и влиянию. Не беспокойся. Думаю, всё решится в течение ближайшего года...

Через полтора часа маленькая квартирка Медунина была битком набита народом. Мигали фотовспышки, со всех сторон доносилась иностранная речь. Медунин стоял возле антикварного книжного шкафа и вдохновенно восклицал:
– Во время визита президента Форда меня задержали на пятнадцать суток без всякого оформления. Я был уверен, что меня уволили с работы, но позже выяснилось, что мое отсутствие никак не зафиксировано. Я написал жалобу в прокуратуру, но прокурор отказался ее рассматривать на том основании, что факт моего ареста документально не подтверждается. Вот как КГБ заметает следы своего беззакония!
Журналисты заинтересованно кивали и делали заметки в блокнотах.
– Меня держали в одной камере с уголовниками! – продолжал Медунин. – Один из них уже несколько раз сидел...
Медунин прервался, заметив в глубине прихожей худую, саблеобразно вытянутую фигуру Тропачевского. Облаченный в элегантный костюм, он скромно стоял возле входной двери, поправляя затемненные очки.
– Извините, – пробормотал Медунин, протискиваясь к выходу. – Это срочно.
Выйдя в прихожую, Медунин плотно закрыл за собой дверь.
– Вас отпустили? – спросил Тропачевский с сочувственной миной.
– Да. На этот раз такой фасон.
Тропачевский замялся.
– А…
– К сожалению, с этим не выйдет… – перебил Медунин, подхватывая его мысль. – Долганов совершенно не расположен к диалогу… Абсолютно не расположен! А больше ни у кого этого нет. Но, мне кажется, документов и так достаточно…
 На лице Тропачевского промелькнула тень разочарования.
– Да… конечно… Все документы представляют безусловный интерес… Но всё же без протокола судебных заседаний книга будет неполной. Протокол – вещь совершенно особая! Он позволяет читателю почувствовать атмосферу процесса, услышать голоса участников. Для любителей документа протокол – главный элемент книги!
Тропачевский вопросительно наклонил голову.
– Ну… неужели никак нельзя достать? Книга ведь, в сущности, готова! А это бы так ее обогатило! Может, вы всё-таки еще попытаетесь?
Медунин молчал, всем своим видом выказывая сомнение пополам с нежеланием.
– Я буду здесь до четырнадцатого мая… – продолжал Тропачевский, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот.
Медунин отмахнулся.
– Ой, нет! Так быстро точно не достану!
Но Тропачевский уже не слушал возражений. Записав что-то в блокнот, он вырвал страницу и протянул ее Медунину.
– Ну… вы всё-таки еще попытайтесь. Я буду ждать вашего звонка.
Тропачевский вышел.
Поглядев на записку в некоторой растерянности, Медунин вернулся в комнату и, заняв прежнее место, вновь обратился к аудитории:
– Значит... Да! В камере был рецидивист. Этот рецидивист постоянно угрожал мне физической расправой...


Глава 11

Багровел закат. Медунин неторопливо шагал по узкому булыжному тротуару, скудно освещенному круглыми фонарями под старину, изогнутые ножки которых крепились прямо к стенам домов. Отворив тяжелую дверь, он вошел в подъезд двухэтажного дома с маленькими коваными балкончиками и быстро взбежал по ярко освещенной лестнице на второй этаж.
Кутаясь в плед, Полина уже стояла в дверях. Это была жгучая брюнетка лет двадцати семи с пышной прической в виде конского хвоста. Увидев Медунина в окно, она вышла ему навстречу, надеясь провести его к себе в комнату незаметно для любопытных соседок, которые проявляли нездоровый интерес к ее гостям. Когда Медунин приблизился, Полина легко улыбнулась и сразу двинулась по длинному коридору, увлекая его за собой.
Но появление посетителя не ускользнуло от чуткого слуха Лушкиной. Она высунулась из-за двери своей коморки и впилась в Медунина своими цепкими черными глазенками. Но тот совершенно невозмутимо прошел мимо нее следом за Полиной. Когда они скрылись в Полининой комнате, Лушкина тоже притворила дверь и вернулась за стол, где за чашкой чая сидела Таня Попова из второго подъезда. Обеим было около пятидесяти. Лушкина уже восемь лет не работала, жила за счет взрослых сыновей и гордо называла себя домохозяйкой. Хотя хозяйством она тоже не особенно активно занималась, и значительная часть жизни уходила у нее на слежку за одними соседями и обсуждение увиденного с другими.
Усевшись за стол напротив Поповой, Лушкина разломила в ладони баранку и мотнула головой в сторону Полининой комнаты.
– К Румяниной хахаль опять заявился. Сашка Медунин. И не стыдно ему? Женатый уже, а всё ходит. А до этого у ней был инженер какой-то с леспромхоза. Он там шо-то на партсобрании ляпнул… Из партии выгнали, с работы выгнали…
Попова всплеснула руками.
– Хосподи!
– И вот она с ним жила. Полгода. А месяц назад тоже было… Приехал какой-то драный, немытый, волосы короткие, худюшший! Не с тюрьмы ли бежал?
– Хосподи!
– Ага… Одну ночь переночевал и ушел. Больше не появлялся. А еще у ней был этот… Славка Долганов, сын генерала. Ну, этот вообще... Он, говорят, в суде работал. Тоже ему там шо-то не понравилось, так он судью матом послал!
– Хосподи!
– Ага…

 Оказавшись в Полининой комнате, Медунин бесцеремонно развалился на диване и поглядел на Полину с дружелюбной небрежностью, в которой сквозила тень шутливого флирта. Их короткий и легкий роман, завершившийся еще в студенческие годы, перерос в дружескую, почти родственную привязанность, слегка овеянную дымкой былой романтики. Кокетливо поправив воротничок халата, Полина расположилась в кресле напротив, подобрав ноги.
– Год прав человека в СССР продолжается? – спросила она с насмешливой улыбкой.
– Продолжается – не то слово… Тропачевский здесь…
– И что?
– Да всё то же: идефикс по поводу протокола судебных заседаний по делу Шумилина. Я был вчера у Долганова. Говорить с ним совершенно невозможно. Он мне даже кодекс какой-то дать не хочет, не то что протокол заседаний. А больше я не знаю, где искать.
– Ну так ты объяснил Тропачевскому, что это невозможно?
Медунин закурил и, запрокинув голову, задумчиво выпустил дым.
– Нет, ты знаешь, протокол всё-таки достать придется…
Полина недоуменно насторожилась.
– Его ведь не то что совсем нет в природе… – продолжал Медунин. – Раз у Долганова он есть, значит, может оказаться и у нас…
Медунин поглядел на Полину прямым взглядом.
– Ты легко можешь это сделать… Ведь ты провела в его доме не один месяц… Ты знаешь его привычки, куда он что кладет… У него остались какие-то твои вещи…  Если, к примеру, прийти в его отсутствие, сказать бабке, что тебе срочно нужна какая-то вещь…
– То есть… я должна украсть этот протокол? – перебила Полина, розовея. – Ты это серьезно?
– Вполне. На данный момент Тропачевский – единственный человек, который реально может оказать нам содействие. Но для того, чтобы у него возникло желание нам помогать, он должен быть очень доволен, а не очень разочарован.

Полина печально опустила глаза и отошла к окну.
– Я не смогу… – тихо проговорила она. – Ведь Слава же для меня… Это лучшее, что было в моей жизни! Я не смогу с ним так поступить…
– Твоему лучшему это ничем не грозит. Не он же книгу писать будет.
– Всё равно... Книга о нем...
– И что? О нем, может, еще двадцать человек напишет. И что ему за всех отвечать? Я же всё возьму на себя. А ему грозит, ну… максимум один-два допроса.
– Тогда ты тоже говорил, всё обойдется. А его – уволили!
– Это и значит – обошлось. Если бы я не привлек внимание заграницы, было бы намного хуже.
– Как ты объяснишь, откуда у тебя протокол? Ведь на суд никого не пустили. Никто не мог это записать!
– Ну, прямо-таки никто. Там была жена Шумилина, его мать, брат, еще какой-то друг семьи … И вообще процесс формально был открытым.
– Даже если бы кто-то из них и записал, это была бы совершенно другая запись. Одно дело, когда записывает любитель по ходу заседания, а другое дело – запись профессионального юриста, которую он сделал уже после суда с готового протокола. Ему же эта запись была нужна для дальнейшей работы, для составления кассации.
– Текст мы подредактируем и уберем из него то специфическое, что может выдать руку профессионала. А на вопросы, откуда он у меня, я просто не буду отвечать. Скажу, что показания буду давать только на себя.
– А сам Слава? Рано или поздно он обнаружит исчезновение протокола…
– Конечно. Поэтому мы сделаем копию, а оригинал вернем…
– То есть сначала я должна придумать предлог, чтобы прийти и выкрасть, потом придумать еще предлог, чтобы прийти и вернуть…
– Вернуть я смогу и сам, когда буду знать, где он лежал. А вот чтобы найти, на это нужно время … 

Полина молчала, продолжая глядеть в окно. Медунин приблизился к ней и осторожно положил руку ей на талию.
– Полин… ну, пожалуйста… Я тебе сто процентов даю, что Долганов от этого не пострадает. Зато у Тропачевского появится документ, который кажется ему очень важным.
Медунин прижался щекой к ее плечу.
– Главное – мне вырваться… Как только я там освоюсь, сразу начну подготавливать почву для твоего переезда… Я найду для тебя хорошую работу, я пришлю тебе вызов… Полин… ну, пожалуйста… Долганов не пострадает, а нам это поможет укрепить отношения с Тропачевским.
Слегка поеживаясь в его объятьях, Полина глядела в окно со стыдливой грустью.
–  Тропачевский будет здесь до четырнадцатого, – продолжал Медунин. – Так что, какое-то время на моральную подготовку у нас есть … Полин, ну… Всё будет гораздо проще, чем тебе сейчас кажется. Вот увидишь…


Глава 12

Звонкий щелчок замка эхом разнесся по подъезду. Увидев на пороге Бороздина, Караваев радостно заулыбался. Расплываясь в ответной улыбке, Бороздин протянул ему небольшую коробку, обернутую в коричневатую бумагу из вторичного сырья.
– Эт тебе... – проговорил он, снимая с плеч рюкзак средней набитости. – Надеюсь, не разочарует...
– Ой, да не стоило, – смущенно пробормотал Караваев, опуская коробку на галошницу. – Главное – это вот ты пришел...
– Да ты посмотри, посмотри!
Караваев снова взял коробку и, сняв обертку, покраснел до ушей.
– Господи! ФЭД! Я так о нем мечтал! Как же ты догадался?!
– Просто память хорошая. Вообще-то ты сам про него говорил...
– Ой, ну просто не знаю... Спасибо, спасибо огромное...
Неловко сжимая коробку, Караваев зашагал по коридору.
– Ну, ты – туда, в большую комнату. Там мы стол... А я – сейчас... Простыню с балкона сниму... Я это... стирку забросил... всё потом, потом... Только вчера спохватился: а слайды-то на чем смотреть? Ну, ты – туда, а я – сейчас...

В полном одиночестве Долганов сидел за столом ближе к окну, медленно листая пожелтевшие страницы какого-то старого издания.
– Привет труженикам тыла! – провозгласил Бороздин с добродушной улыбкой и расположился на диване у противоположной стены.
Долганов отчужденно кивнул, не отрывая глаз от книги.
– Ты читал мою последнюю статью? – спросил Бороздин с бесхитростным интересом.
Долганов неохотно обратил взгляд на собеседника. Постепенно его глаза начали наливаться ядовитой иронией.
– Какую твою статью? В последний раз ты мне передал два текста. Один из них – плохой перевод Спенсера, а другой – плохой пересказ Спенсера. Какой из них ты называешь своей статьей?
Бороздин рассмеялся.
– Коротко и ясно. Спасибо.
– Более подробно поговорим в ходе общей дискуссии. Ты же хотел именно общей дискуссии?

Последняя фраза прозвучала несколько зловеще.

В коридоре робко скрипнула половица. Это Караваев пришел разведать обстановку. Сжимая в руках простыню, он перевел настороженный взгляд с одного гостя на другого.
– Всё… в порядке?
– Да-да, – проговорил Бороздин успокаивающим тоном. – Уже есть общие планы на сегодняшний вечер...
Раздался звонок в дверь, и Караваев, комкая простыню, суетливо побежал открывать.

В комнату вошел Женя Трифонов, тот самый таинственный молодой человек, одетый в стиле ретро, которого Люда с Соней встретили днем на Липовой аллее.
В знак общего приветствия он меланхолично окинул взглядом присутствующих, коротко кивнул и расположился в кресле возле двери, небрежно закинув ногу на ногу. Из внутреннего кармана жилета он достал сложенные машинописные листы и протянул их Бороздину.
– Мерси... – вымолвил он с некоторой салонной развязностью. – Весьма занятное чтиво...
– Что это? – спросил Долганов, вяло косясь в его сторону.
Трифонов слегка порозовел, понимая, что сейчас придется вступить в опасную зону.
– Да собственно... – неторопливо начал он нейтральным тоном, задумчиво глядя перед собой из-под полуопущенных век. – Еще пара откликов на вашу дискуссию о социализме и рынке… Ты их читал уже, как я понимаю…

Долганов сдержанно кивнул и снова уткнулся в книгу.
Не клеился как-то общий разговор, которого требовала ситуация. Пауза затягивалась и становилась всё более неудобной.

Желая разрядить обстановку, Бороздин заговорил, как ни в чем не бывало:
– А ко мне вчера Медунин заходил. Предлагал документ какой-то подписать в защиту Мурашкина. Я в шоке, честно говоря. Это как же нужно изловчиться, чтоб тебя в наше время за анекдоты посадили! В КГБ он, что ли, пошел их рассказывать?
– Да там не только анекдоты, – отозвался Трифонов. – Он еще листовки распространил ... Сталин, дескать, многих бы сейчас перестрелял и в первую очередь самого Брежнева. Так что, те, кому дорого дело Сталина, должны сделать это за него.
– То есть убить Брежнева?
– Ну да.
– Однако...
Бороздин перевел взгляд на Долганова, который продолжал читать, сохраняя безучастный вид.
– Слав, а если б к тебе пришел такой клиент, ты бы стал его защищать?
Долганов неопределенно промолчал.
– А зачем ему адвокат? – улыбнулся Трифонов. – В лучшие сталинские времена судили тройками. Если ему так дорога та эпоха, он просто обязан отказаться от адвоката!
– Бедный Мурашкин, – сочувственно проговорил Бороздин. – Долго сидеть, по ходу дела...
Долганов поднял глаза.
– Если ему так дорога та эпоха, он просто обязан сидеть!

Все рассмеялись. В дверях показался Караваев. Увидев своих гостей в веселом расположении духа, он тоже умиротворенно заулыбался.
– Ну что? Может, будем садиться потихонечку?
– А как же дамы? – поинтересовался Трифонов.
– Есть без дам нехорошо, – согласился Бороздин. – А выпить вполне можно.

Бороздин открыл бутылку водки и наполнил емкости.
– Ну, что я хочу сказать... Лидеры бывают разные. Вот бывают такие лидеры, которые всё организуют, а бывают такие, которых воспринимают... как бы это сказать... ну, как какой-то нравственный ориентир, что ли... Вот ты, Борис, как раз такой нравственный лидер! За тебя!
Караваев залился краской и, теребя рюмку, смущенно забегал глазами.
– Ну, ты меня прямо не знаю... Спасибо, конечно... Спасибо...
Участники застолья опустошили сосуды.
– Кстати, – заговорил Трифонов, подцепляя вилкой соленый огурец. – Откликов на вашу дискуссию с каждым номером всё больше. Их уже в пору публиковать отдельным изданием…
– М-да, – неприязненно буркнул Долганов. – Просто диву даешься, до чего же много у нас, оказывается, сторонников этих либерально-криминальных идей…
Камень был брошен явно в огород Бороздина, но тот продолжал невозмутимо жевать, делая вид, что задумался и не давая себя зацепить.
– Мне кажется, – поспешно вмешался Караваев, чуть возвышая голос, – сейчас как раз самое время обсудить проблему архива.
– Но мы ведь еще не в полном составе, – возразил Трифонов.
– Ну, ничего, разговор всё равно долгий… Кто чего-то не услышит – мы повторим. Так вот, мне кажется, в первую очередь нужно создать какую-то систему: отделить материалы, которые представляют исторический интерес, от личных писем, личных фотографий… С наиболее ценных материалов нужно сделать копии…
– А с какой стати, собственно? – перебил Долганов. – То, что нас попросили скопировать, мы давно скопировали. Что же касается остального… нас попросили сохранить рукописи, а не копаться в них.
– Здесь я, пожалуй, соглашусь, – поддержал Трифонов. – Исходить надо из того, чего хотят сами владельцы архивов. Они в заключении, но, слава богу, живы/здоровы. Освободятся и сами решат, что делать с рукописями.
– А если с нами тоже что-то случится? – возразил Караваев. – Этого же тоже нельзя исключать. Что тогда будет с архивом? Сейчас у нас только подлинники, которые все лежат в одном месте. Это же ненадежно! Вот я и предлагаю отделить личное от научных работ, статей, от других материалов для широкого круга. Затем отобрать наиболее интересные с исторической точки зрения и сделать с них копии… А храниться они должны уже не у нас, а у кого-то третьего…
– У какого третьего? – спросил Бороздин с дружелюбной иронией. – У нас не так много людей, кому мы можем доверять…
– «Узок круг этих революционеров…» – вставил Трифонов.
– … И все эти люди уже получают журнал от нас лично. Им уж точно не нужно знать, что архив находится у нас. А еще кого-то искать, я не знаю…
– Ну, это всё можно продумать, – настаивал Караваев. – Нам главное сейчас решить в принципе, как дальше работать с архивом. Мы обещали сохранить, это верно. Но если мы не сделаем копий и не передадим их в надежное место, мне кажется, наша задача не будет до конца выполнена... Думаю, все печатные материалы лучше переснять на фотопленку и в таком виде передать кому-то на хранение…
– Да ты что, Борь? – оборвал собеседника Бороздин. –Ты хоть представляешь, сколько места займут фотокопии работы страниц на триста-четыреста? Это целый чемодан! А у нас их сколько…
– Так я же не говорю, что их все надо печатать. Переснять и хранить в виде негативов!

В воздухе повисла пауза сомнения.

– Может быть, не так… – пробормотал Караваев, теряя решимость. – Но надо же как-то… А у остальных какие будут предложения?

– Я считаю, что делать надо одно дело, – заявил Долганов категорическим тоном. – У нас оно уже есть.
– А одно дело – это журнал? – спросил Караваев с едва скрываемым разочарованием.
Считая ответ самоочевидным, Долганов молча повел бровями в своей обычной манере.
– Хорошо, – проговорил Караваев, стараясь сохранять конструктивный тон. – Понятно. Но тогда, может быть, мы разделимся? Кто-то будет заниматься журналом, кто-то архивом?

Собеседники снова неопределенно замолчали.

– Я не понимаю, – прервал тишину Караваев, – почему стоит мне заговорить об архиве, как это сразу встречает такое сопротивление.
– Да не то что сопротивление… – возразил Бороздин примирительным тоном. – Архив – это серьезно, все это понимают. Если бы мы считали иначе, мы бы не стали дом для него снимать за свой счет. Просто, ну, в самом деле сложно это…
– Хорошо, давайте начнем с самого простого. В архиве Дроздова несколько десятков книг, изданных до революции. Это очень редкие издания. Ни у кого из наших букинистов таких нет…
– А вот это идея! – подхватил Бороздин, оживляясь. – Книги действительно стоит размножить. Это и людям интересно и… мы можем даже заработать на этом.
– Непременно, – проговорил Долганов с мрачноватой издевкой, косясь на Бороздина с недобрым блеском в глазах. – И за хранение тоже надо брать. С жен арестантов. И с самих арестантов надо брать. Пусть тоже шлют нам ежемесячно из своего скудного арестантского заработка…
– Ну, а что ты так, Слав? Мы же деньги тратим. Снимаем дом, покупаем какую-то технику. Что плохого, если мы заработаем на книжках?
– Само по себе, может быть, и неплохо. Удручает то, что в последнее время все наши разговоры сводятся к каким-то левым заработкам.
– Ну, может быть, это просто потому, что нам нужны эти заработки?
– А может быть, просто потому, что ты слишком увлекся буржуазными экономистами и тебе не терпится перейти от теории к практике, влезть в шкуру героев своих статей –  леваков и спекулянтов? «Жертвы экономических репрессий», это ж надо было так выразиться! Формулировочка, достойная пера какого-нибудь советолога, прикормленного американскими спецслужбами…

Чувствуя, что эти двое вот-вот опять сцепятся, Караваев с надеждой поглядел на Трифонова, но тот наблюдал за происходящим отстраненно, со скептической полуулыбкой.

– В последнем номере ты уже до того договорился, что безответственно призываешь читателей идти зарабатывать на черный рынок! Якобы это поможет им подготовиться к переходу на рыночные рельсы. Бред полнейший! Наш черный рынок – это продукт нашей несовершенной системы распределения. Он не имеет ничего общего с рынком в смысле буржуазной политэкономии.
– А это где у меня такое, что черный рынок – это шаг к реформам? Это лишь сиюминутное решение для тех, кто жалуется, что ему мало платят, но при этом ничего не делает, ждет милости от государства. Не хватает тебе – иди и займись… Не обязательно спекуляцией. Частный извоз. Пожалуйста. Частные уроки. Это, конечно, никакая не школа рыночных отношений, но это опыт альтернативного заработка. И когда начнутся реформы, человек с таким опытом будет более жизнеспособен, чем тот, кто всю жизнь работал только на государство. Просто потому, что он избавился от пагубной привычки пассивно ждать с протянутой рукой и научился сам решать свои финансовые проблемы. Но я никого ни к чему не призываю. Я просто развиваю нашу тему. Ты же сам сказал: «Хватит смотреть на Венгрию! Хватит смотреть на Югославию! Давайте изучать наши собственные ресурсы». Ну, вот я и попытался изучить…
– Какие ресурсы ты изучил? Барыг с толкучки? Несунов с цеховиками?
– Ну, извини, Слава, уж какие есть. Для Мамонтовых с Рябушинскими после Октября как-то не нашлось здесь места. И теперь у нас только такие – барыги и несуны с цеховиками. Но это как раз тот самый народ, о котором ты всё время говоришь. Это – наш внутренний ресурс, инициатива снизу. Я вообще не понимаю, почему мы в тупике-то таком оказались! Ты предложил сменить направление дискуссии, обсуждать наши собственные ресурсы, я тут же переключился, представил то, что считаю ресурсами, и какие-то выгоды от их развития. Если ты не согласен, предложи свое! Но ты уже давно ничего не предлагаешь, а только громишь любые мои идеи!
– Потому что у тебя в голове полная каша! Еще недавно ты был социалистом, потом сторонником частной инициативы без частной собственности, а теперь пропагандируешь какой-то рыночный хаос – с частной собственностью, конкуренцией, безработицей!
На секунду Долганов прервался, чувствуя, что уже выходит из себя, но инерция не дала ему остановиться. Посмотрев на Бороздина в упор, он категорически заявил:
– Ты настолько быстро меняешь свои убеждения, что я уже не знаю, как дальше иметь с тобой дело.

Караваев побледнел, съежился и, понимая, что уже не в силах ничего изменить, выскользнул за дверь виноватой тенью. Трифонов продолжал скептически улыбаться. А Бороздин посерьезнел и, подперев рукой подбородок, поглядел на Долганова с пристальной задумчивостью.
– Ну, и как это понимать?
– Так и понимать: мы с тобой больше не работаем.
Бороздин равнодушно пожал плечами и проговорил с отчуждением, в котором сквозило некоторое нахальство:
– Хорошо. Больше не работаем. Но только это ты уходишь, а не я.
– То есть как?!
– Очень просто. Ты – уходишь, а я – остаюсь.
– Это мой журнал!
– Был. Когда-то. Но потом ты передал его мне и больше никаких прав на него не имеешь.
– Да что я тебе передал? Пару пишущих машинок? Фотоаппарат? Что там еще? Скрепки, бумага писчая…
– И весь архив вообще-то, так, на секундочку…
– А при чем тут архив? Какая связь между архивом и журналом? Журнал – это концепция. Никаких прав на концепцию я тебе не передавал. Я передал тебе барахло! Но ты ведь у нас человек западного мышления. У кого барахло, у того и права.
– Ничего себе барахло! Лет на восемь тянет, как минимум…
– Ну вот уже и цифры пошли. Ладно, давай. Оцени свой риск в рублях. Назови цену, и разойдемся.
– Зря ты начал про деньги, Слава. В рублях я оцениваю это настолько дорого, что тебе жизни не хватит со мной расплатиться…
– Цену назови. А моя жизнь и мой кошелек – не твоя забота. Поживу еще. И заплачу. Цену назови.

Ответа не последовало, и вид у Бороздина был уже совсем не воинственный. Он вдруг явственно увидел, что вот сейчас, на его глазах и при его активном участии происходит то, от чего предостерегал Караваев, чего не должно быть, чего на самом деле не хочет никто! Жар полемики спал и резко сменился столь же горячим желанием открутить всё назад. Но как теперь это сделать? За этот ничтожный отрезок времени было сказано слишком много.

В коридоре послышались робкие шаги Караваева и тут же стихли...

Долганов поднялся и, не проронив более ни слова, вышел.


Глава 13

Дверь подъезда шумно захлопнулась, и Долганов в пальто нараспашку стремительно двинулся по тротуару. Улица была совершенно пуста. Но едва он свернул в арку, из-за угла этого же дома появились Люда с Соней.
Люда шла непринужденной походкой, погруженная в свои раздумья, а Соня, рассеянно глядя в землю, нерешительно плелась чуть позади. И чем ближе они подходили к подъезду Караваева, тем нерешительнее становилась ее походка. Густая краска бросилась ей в лицо, каблуки подворачивались, сумочка всё время сваливалась с плеча. Войдя в подъезд следом за Людой, Соня в изнеможении прислонилась к стене и отчаянно помотала головой.
– Нет, нет, не могу, не могу! Он же там! Я сойду с ума!
Люда смущенно огляделась по сторонам и тихо проговорила увещевающим тоном:
– Да ну, что ты, господи, пойдем...
– Нет, нет, не могу, не могу! Я не выдержу!
– Чего ты не выдержишь?
– Не знаю... Он же там! Господи! Я хочу писать! Только сейчас почувствовала... Я же описаюсь! Он на меня посмотрит, и я сразу описаюсь!
– Тише!
– Нет, описаюсь!
– Да не будет ничего! Спокойно зайдешь в туалет, потом в ванную, причешешься... Всё будет нормально.
Тяжело дыша, Соня вжалась в стену и закрыла глаза. Яркие, обжигающие воспоминания хлынули на нее густым потоком, но холодный сквозняк обдувал ноги, не давая окончательно забыться.
Где-то наверху послышался звон разбивающейся посуды, и чуть сорванный женский голос застрекотал сиплой трещоткой. Подруги недоуменно переглянулись. Казалось, эта ораторша вещает в полном одиночестве.
– ДУРА!!! – наконец, прорезался собеседник.
Девушки рассмеялись. Снисходительно покачав головой, Соня с легкостью оторвалась от стены и, как ни в чем не бывало, двинулась вверх по лестнице. Люда последовала за ней.
Сиплая трещотка продолжала стрекотать, вызывая у подруг улыбку, и когда они приблизились к двери квартиры Караваева, лица обеих выражали искреннее веселье.

_____

После того, как за Долгановым захлопнулась входная дверь, Караваев неуверенно вошел в комнату, опустился на стул и удрученно потупился.
– Борь, ты извини…. – смущенно пробормотал Бороздин. – Я сам не знаю, как… Вроде только что нормально говорили…
– Да что уж теперь… Скандалом больше, скандалом меньше… С архивом только опять ничего не решили… Вот это действительно беда… Ведь если с нами тоже что-то случится…
– Ой, да что случится? – отмахнулся Бороздин и принялся листать свои рукописи. – Вот прямо случится… сразу со всеми… Мы что, команда летчиков-истребителей? Нет, вы никак не можете понять... Я ведь не то что какой-то идеолог капитализма, мне не то что…
– Да не об этом же я сейчас! – попытался вклиниться Караваев, но звонок в дверь заставил его притормозить. – Ладно, понятно всё, – пробормотал он, выходя в коридор. – Опять никто никого не слышит…
– Мне же не то что так больше нравится! – самозабвенно продолжал Бороздин, обращаясь уже к Трифонову и потрясая бумагами. – Я просто не вижу другого выхода! Вот у меня тут график…
– Да я-то читал…  – вяло проговорил Трифонов успокаивающим тоном. – Читал… Под конец правда немножко увяз в цифрах и не дошел до самого интересного… Когда же начнется этот кризис?
– Ну, по моим расчетам, лет через десять…
– Так нескоро… – с шутливой тоской вздохнул Трифонов. – Ну и как это будет выглядеть?
– Ну вот, спад производства, рост неплатежей, всеобщее обнищание, исчезновение с прилавков всех товаров (даже в Москве), стремительное падение рубля, введение карточной системы…
Трифонов трагически расхохотался.
– Мы все умрем! Нет, Лёш, при всем уважении… Ну не дойдет до такого…
– Дойдет.
– Нет, ну… В Москве всегда всё будет. Ты что? Там же ЦК! Там же генсек! Там же…

– О чем спор? – спросила Люда, входя в комнату.
– А вот и мой самый суровый критик! – радостно воскликнул Бороздин с какой-то особой теплотой. – Я уже трепещу…
– Не стоит, – улыбнулась Люда, садясь за стол. – В целом перевод мне понравился. Есть несколько замечаний. Скорее даже предложений…
Трифонов, томно улыбаясь, обратил на Люду прямой и продолжительный взгляд, в котором сквозь восхищение проступало выражение непоколебимой уверенности в своей победе. Он смотрел на нее так, будто всё уже давно свершилось, как бы не оставляя ей выбора. Это был взгляд дерзкий, оскорбительный и вместе с тем притягательный. Но Люда сделала вид, что ничего не замечает, искусно скрыв свое волнение.
– А где Софи? – тонно спросил Трифонов с прежним выражением глаз.
– Она там… – спокойно ответила Люда будничным тоном, небрежно мотнув головой в сторону двери. – Сейчас придет…

Соня сидела на ребре ванны, глядя, как из открытого крана хлещет вода. Тревожные мысли кружились в бешеном вихре. Как начать разговор? Или подождать, пока он сам заговорит? Нет, сам он не заговорит. Только бы не сделать ошибку! Больше ошибок быть не должно!
Соня поглядела на себя в зеркало. Вид у нее был вполне спокойный. Только щеки были чуть розовее, чем обычно. Собравшись с духом, она выключила воду и вышла в коридор.
– О-о-о! – радостно воскликнули участники компании, увидев ее на пороге комнаты.
Соня отстраненно улыбнулась и, оглядевшись по сторонам, с удивлением отметила, что Долганова нет…
Караваев гостеприимно забормотал:
– Ну вот, угощайтесь. Как говорится, чем богаты… А Лёня, что, даже не заглянет? – обратился он к Люде.
– К сожалению, у него сегодня очень много дел. А вечером он уезжает.

Бороздин наклонился к Трифонову и, косясь на Люду, заговорщически шепнул ему на ухо:
– Ее муж нас не любит… Боится, что мы ее совратим…
Трифонов бесцеремонно обвел глазами ее слегка округлые формы.
– Ну а что? – прошептал он с едва заметной порочной улыбкой. – На его месте я бы тоже беспокоился…
– Да я не в том… Я в идейном смысле…
– А, в идейном… Ну тогда это скорее о нас нужно беспокоиться. В идейном смысле она сама кого хочешь совратит.
Оба тихо рассмеялись в нос.

– А где Слава? – по-деловому спросила Люда.

Соня настороженно застыла.

– А... его нет... – замялся Караваев. – Он... ушел... Вот...
– Ушел?!! – воскликнула Соня, чуть не подпрыгнув.
– Жаль, – проговорила Люда всё тем же деловым тоном, стараясь нейтрализовать этот эмоциональный всплеск своей подруги. – А я вот ему принесла... – добавила она, доставая из сумочки какие-то рукописи.
Рука Люды с бумагами неопределенно повисла в воздухе.
– Ну так что? – обратилась она к Караваеву. – Я тогда у тебя оставлю? Вы с ним, наверное, раньше увидитесь…
– Да-да, конечно, – пробормотал Караваев, поспешно протягивая руку, чтобы взять документы. – Мы с ним скоро… наверное…

Соня опустила глаза и как будто куда-то провалилась. Ее оболочка продолжала сидеть за столом, иногда улыбалась и подносила к губам бокал. Но сама Соня была уже не здесь. Она была рядом с ним, то в каком-то дворе, то возле подъезда своего дома, что-то пыталась ему объяснить, перед глазами прыгали строчки из собственных писем.

– «Из этого следует, что в борьбе с социализмом трудящиеся заинтересованы гораздо больше, чем предприниматели…» – донесся откуда-то издалека голос Люды.

Соня чуть вздрогнула и только в этот момент осознала, что праздничное застолье плавно перешло в рабочий день редакции.
Бороздин, Трифонов и Люда обсуждали какой-то перевод, а Караваев слушал их дискуссию с задумчивой полуулыбкой.

– Это надо полностью переписать, – продолжала Люда, глядя в текст. – Во-первых, что это за противопоставление «трудящиеся – предприниматели»? Получается, что работают только трудящиеся, а предприниматели…
– Кровь сосут из трудового народа, – заключил Трифонов. – Да, я тоже обратил внимание…
– Это всё Маркс, – улыбнулась Люда. – Я всегда говорила, что в его теории есть что-то магическое. Мы уже совсем других философов переводим, с другим понятийным аппаратом, а на выходе всё равно получаем эксплуататоров и эксплуатируемых. В общем, «трудящихся» лучше заменить на «рабочих».
Люда снова опустила глаза на текст.
– Потом: «в борьбе с социализмом...». У Спенсера нет слова «борьба». To resist – это противостоять.
Размышляя, Бороздин покачивал в воздухе ручкой, сжатой между указательным и средним пальцами.
– Ну, в данном контексте...
– Нет. Контекст тоже предполагает оборонительную позицию, а не наступательную. Для борьбы противник слишком неконкретен. Нельзя бороться с тем, что еще не сформировалось и, может быть, никогда не сформируется. В Англии же не было социалистической системы. Были только отдельные элементы... 
Почувствовав, что Трифонов снова пристально на нее смотрит, Люда приросла глазами к тексту.
– Может быть, тенденции? – предложил Трифонов, и его голос на мгновение обрел особую интимную глубину и бархатистость. – «Противостоять социалистическим тенденциям…»?

Люда недовольно подняла глаза, но с удивлением обнаружила, что Трифонов смотрит на нее совершенно бесстрастно. Так что же это было? Ей показалось? На этот раз Люда не смогла скрыть своего удивления.

Словно угадав ее мысли, Трифонов вновь улыбнулся с шутливым коварством.

– Ну и как тогда? – спросил Бороздин, сосредоточенно глядя в текст. – «В противостоянии социалистическим тенденциям рабочие заинтересованы гораздо больше, чем предприниматели…»?
Все трое задумались.
– Нет… – недовольно поморщился Трифонов. – Что-то не то…
– Конечно, не то, – поддержала Люда. – Половина предложения непереведенной осталась. Вот эта вот безличная конструкция долженствования, – надо противостоять, – здесь же тоже смысловая нагрузка. Надо противостоять – это призыв, обращенный уже не к рабочим и не к предпринимателям, а к кому-то третьему. К прогрессивной общественности, к обществу в целом, к каким-то «мы».
– Да… – задумчиво проговорил Трифонов, и его взгляд, обращенный на Люду, вновь начал углубляться. – Здесь подразумевается некая причинная связь, которая в нашем переводе никак не обозначена… Рабочие от социалистического режима пострадают еще больше, чем предприниматели… И ПОЭТОМУ нам надо… или мы должны противостоять социалистическим тенденциям…
– Может быть, так? – предложила Люда, стараясь глядеть куда-то в сторону. – «Из этого следует, что рабочим социалистический режим еще менее выгоден, чем предпринимателям. Именно в интересах рабочих мы должны противостоять социалистическим тенденциям».
– Точно! – радостно воскликнул Бороздин и принялся спешно что-то записывать. – Ребята! Вы супер! Что бы я без вас делал?!
– Да ладно… – отмахнулась Люда. – На самом деле правки тут очень мало… Я, наоборот, поражаюсь, как быстро ты переводишь такие серьезные тексты. Если бы не твоя нахрапистость, мы бы, наверное, одну статью в год переводили…
– Ну, дело ведь не в количестве, а в качестве… – заметил Трифонов и многозначительно покосился на Люду.

Люда недовольно отвела глаза.
– Пойду курицу проверю, – буркнула она и вышла за дверь.

Караваев тоже суетливо вскочил, но Трифонов сделал останавливающий жест рукой.
– Я уже иду…

Окно на кухне было распахнуто настежь. Сидя на корточках перед открытой духовкой, Люда поливала курицу шипящим жиром, черпая его ложкой для поливания со дна закоптевшей чугунной утятницы.

Трифонов остановился в дверях, глядя на нее с мечтательной грустью.

– У тебя что, Трифонов, весеннее обострение? – небрежно бросила она, неохотно косясь в его сторону. – Твои домогательства мешают мне работать.
– Ну, они мешают только потому, что ты меня отвергаешь, – возразил Трифонов с игривой иронией. – А если ты ко мне снизойдешь, это будет только помогать… Ты даже не представляешь, как это может помочь в работе…

С некоторым раздражением Люда захлопнула духовку.
– Лучше объясни мне, что здесь опять произошло.

Продолжая разглядывать ее мечтательным взглядом, Трифонов печально вздохнул.

– Ну, а что здесь могло произойти? Как обычно, в общем-то… Разница только в том, что на этот раз дошло уже до раздела имущества…
– То есть?
– Ну, сначала Долганов выгнал Бороздина, потом Бороздин выгнал Долганова... В общем, взаимно выгнали они друг друга… А в конце Бороздин говорит: «Я свободой своей рисковал, ты мне должен!» А Долганов: «Назови цену, буржуй проклятый! Жизнь положу, а с тобой расплачусь!»
– А ты?
– А что я? Я всего лишь homo sapiens. Что я мог сделать с этими доисторическими монстрами? Здесь нужно было твое чуткое вмешательство, Люси… Но ты пришла так поздно…
– Ну, не могла я раньше. Мы словарь сейчас сдаем. А раздел имущества в чем заключался? Архив, я надеюсь, никто не собирается трогать?
– Ой, ну, об этом даже не стоит беспокоиться. У архива есть его верный страж Борис, который не даст его в обиду.

Люда хотела еще что-то спросить, но вдруг через плечо своего собеседника увидела, что Соня подошла к вешалке и протянула руки к своему плащу.

– Не, не, не, так дело не пойдет! – послышался из глубины коридора голос Бороздина. – У нас впереди еще слайды, горячее, пироги с яблоками! Всё еще только начинается!

Бороздин остановился и решительно прижал Сонин плащ к задней стенке вешалки. Люда с Трифоновым тоже вышли в прихожую, глядя на Соню с удивлением. Караваев смущенно топтался в глубине коридора.
– Я понимаю… – проговорил Бороздин. – Мы немного увлеклись… Но мы вовсе не собирались просидеть весь вечер за бумагами. Мы хотели просто пообщаться, отдохнуть…
Соня через силу улыбнулась.
– Нет-нет, мне с вами очень интересно! Просто немного устала…
– Ну, значит, крепкого чаю…
– Нет-нет, спасибо. Мне, правда, нужно идти… Я… я неважно себя чувствую…

Соня потянула плащ на себя, поглядев на Бороздина изнуренным взглядом, и он с неохотой отпустил руку.
– А что ты чувствуешь? Может, таблетку какую?
– Н-нет, просто сильная усталость.
– Хорошо. Я тебя провожу.
– Нет, нет, не надо!
– Но не можем же мы отпустить тебя вот так одну …
– Не беспокойтесь. Уже всё нормально…
Соня вздохнула и проговорила с некоторой досадой:
– Я просто хочу побыть одна. Понимаешь? СОВСЕМ ОДНА! – выразительно добавила она, заметив, что Люда сделала шаг в ее сторону.

Накинув плащ на одно плечо, Соня поспешно вышла, не закрыв дверь до конца.

– Несчастное дитя… – сочувственно проговорил Трифонов.

Бороздин растерянно пожал плечами.
– Не понимаю, почему они так долго не могут воссоединиться... Вроде бы там взаимность…
– Это противоречит принципам социализма… –  заключил Трифонов с печальной иронией.


Глава 14

Соня ощутила свое тело, лишь когда вышла на улицу, и промозглый ветер швырнул ей в лицо горсть колючих капель.
Троллейбуса пришлось ждать минут двадцать, а на остановке не было козырька, и Соня приковыляла домой совсем продрогшая и разбитая.
В коридоре под вешалкой валялись потёртые ботинки Афанасия, от которых исходило характерное амбре. После того как этот пьяница развелся, трезвым его никто не видел. И мытым тоже. С некоторых пор этот запах стал неискореним, и соседи как-то приспособились его не замечать.
Повесив плащ на вешалку, Соня нехотя приблизилась к двери своей комнаты и, немного помедлив, переступила порог. Мать, как всегда, сидела за столом, склонившись над корректурой, а баба Лиза гладила белье на гладильной доске. Увидев Соню, она поставила утюг на подставку и задиристо подбоченилась, выпятив свой огромный живот.
– Ну, где опять шлялась, вертихвостка!
Ничего не ответив, Соня устало опустилась на кровать. Мать, как ни в чем не бывало, продолжала работать.
– Где шлялась, я спрашиваю?! – продолжала баба Лиза. – Опять к охламону этому ходила? Бесстыдница!
– Моя личная жизнь вас не касается, – холодно ответила Соня.
– Ишь ты! Не касается! Рай, ты слышала? Не касается!
Мать неохотно обернулась. Это была женщина средних лет, сухопарая, седеющая, одетая очень скромно. В ней была та зрелая красота, неброская, но и неподвластная времени, какая встречается у особ с содержанием.
– Мам, ну перестань… – проговорила она безучастным, но в то же время примирительным тоном. – Я работаю…
Баба Лиза всплеснула руками.
– Эта – работает, эта – молчит! А я – сиди да гадай!
Глаза Сони гневно сверкнули.
– Да я не то что говорить с тобой, – видеть тебя не хочу! Как ты могла читать мои письма?!
– А как еще мне понять, далеко ли дело зашло? – ответила бабушка без тени неловкости. – Ты же молчишь, затворница. А ведь ежели что, это ведь на мне всё будет… Ты в декрете посидишь и на работу. А мне с колясками таскаться, соседям что-то отвечать… А этот сделал свое дело и в кусты. Нужна ты ему! Генеральский сын… Да у него таких дур – тока свистни!
 Соня расплакалась, резко поднялась и выскочила за дверь.
– Ну куда опять потопала? – донеслось ей вслед. – Сонька! Если опять ночевать не придешь, на порог не пущу!

Соня выбежала на улицу и, вытирая слёзы, потерянно зашагала прочь. Нестерпимое чувство одиночества терзало ее весь день. Но теперь ему стало мало ее одной. Покинув пределы ее души, оно с торопливой жадностью принялось поглощать все кругом. Оно гасило последние вечерние огни, стирало последние краски, от каждого шага отскакивало болезненным, визгливым отголоском.
Соня долго блуждала пустыми дворами, чуть склоняясь под порывами ветра, пока ноги сами не привели ее к дому Долганова. Эта громоздкая сталинская пятиэтажка тяжело нависала в сыром полумраке над гаражами и небольшими хозяйственными постройками. Поглядев по сторонам со смущенной опаской, Соня двинулась вдоль дома и остановилась возле освещенного окна на первом этаже.
Долганов сидел у себя за столом, склонившись над какими-то бумагами. На нем был темно-коричневый шерстяной свитер, в котором он, несмотря на всю свою строгость и неприступность, казался очень уютным и домашним.
Соня ласково улыбнулась, глядя на него широко раскрытыми влажными глазами. Долганов поднялся, закурил и сосредоточенно заходил по комнате. Вдруг он подошел к окну и, распахнув его, облокотился на подоконник, продолжая дымить сигаретой. Соня в ужасе втянула воздух и резко шагнула назад, но в темноте он не увидел ее, а ее вздох слился с порывом ветра.
Из комнаты сочился запах табака и мяты. Тихо играл «Бурре» Генделя. Тени от соломенной люстры лежали на потолке замысловатыми кренделями.
Соня закрыла глаза и блаженно улыбнулась, окунаясь в эту атмосферу скромного уюта, а Долганов продолжал курить, задумчиво глядя перед собой. Вдруг из-за угла выплыла машина, и огни фар выхватили из темноты ее силуэт в легком плаще нараспашку.
–  Соня? – удивленно спросил Долганов.
Она открыла глаза и растерянно замерла.
– Почему такая раздетая? – продолжал Долганов с заботой в голосе. – Иди скорее в дом!
Завороженно глядя на него, Соня неловко ступила вбок и остановилась в нерешительности... Но вот она сделала еще один шаг, потом еще и еще… На повороте в арку она поскользнулась, упала и сильно ушибла колено. Но она не чувствовала ни боли, ни сырости, и уже через несколько секунд взбегала по лестнице его подъезда.   
С такой же стремительностью Долганов бросился ей навстречу, но, отодвинув защелку на входной двери, замер, потрясенный собственным порывом. Тяжело дыша, он прислонился к двери лбом, стараясь привести себя в чувство.
Дверная ручка чуть дрогнула.
Глядя на нее отрешенным взглядом, Долганов побледнел и ступил назад. Эти несколько минут борьбы с собой измочалили его хуже самой изнурительной работы, и когда он, наконец, отворил дверь, его лицо выражало естественную усталость и безразличие.
– Почему ты так легко одета? – сухо спросил он.
– Но днем было почти жарко… – ответила она, неуверенно улыбаясь.
– А домой нельзя было зайти переодеться?
– Но мне совсем не холодно!
– Ладно. Иди в комнату. Тебе надо выпить горячего.

Пока Долганов возился на кухне, Соня медленно ходила по комнате, осторожно касаясь предметов, в каждом из которых ей виделось его отражение.
Пластинка крутилась. Звуки оркестра то вспыхивали, то растворялись где-то в глубине динамика стрекочущим шорохом.
Долганов вошел, держа в руках огромную дымящуюся кружку, от которой исходил головокружительный аромат малинового варенья.
– Осторожно, горячее... – проговорил он, ставя кружку на стол.
Соня расположилась за столом и принялась пить мелкими глотками. Вскоре по телу начало разливаться приятное дурманящее тепло. Захотелось спать...
Но тут музыка кончилась, иглодержатель щелкнул и повис над пластинкой. Соня вздрогнула. Ее кольнуло какое-то мучительное, тревожное чувство. Она обернулась: Долганов сидел на топчане, читая книгу, и казался всецело погруженным в свое занятие.
– Почему ты не отвечаешь на мои письма? – осторожно спросила она.
– Я ответил, – возразил он, не отрываясь от книги. – По-моему, исчерпывающе.
– Только на первое! А остальные семнадцать?
– Они не содержат ничего нового, чтобы отвечать.
– Содержат… Они содержат вопрос, на который ты так и не ответил… Мы сто лет были друзьями, и ты меня не гнал. Мы провели ночь, и ты меня тоже не гнал, пока я не сказала, что люблю… Но что от этого изменилось? Почему дружить с тобой – можно, переспать – можно, а любить – нельзя?
Долганов поднял глаза.
– Знаешь… Это уже называется «злоупотреблять гостеприимством». Я не за этим тебя пригласил…
В знак окончания аудиенции он захлопнул книгу, поднялся и, подойдя к шкафу, положил ее на полку, после чего выжидательно замер.
– Ответь мне! – требовательно проговорила Соня. – И я сразу уйду. Что изменилось?!
Долганов поглядел на нее с недоуменной иронией.
– Это я хочу тебя спросить: что собственно изменилось? Почему именно меня ты сделала героем этих своих романтических фантазий? Вроде бы я никакого повода не давал.
Она поднялась и бесцеремонно подошла к нему на вызывающе близкое расстояние. Грудь ее едва заметно колыхалась. На обнаженную шею падала влажная прядка волос.
– Значит, ничего не было?
Долганов еле удержался, чтобы не отшатнуться, и от смущения обрел еще более надменный и безразличный вид.
– Не было повода для таких неуемных фантазий.
Она улыбнулась отстраненной улыбкой с налетом осуждения.
– А у меня ведь это первое…
– Да. Это меня больше всего поразило. Твоей девственной робости хватит на сотню прожженных мадамищ. Извини. Я не понял, что таким образом у тебя выражаются самые серьезные намерения.
– Да ты просто подлец!
Она размахнулась, чтобы дать ему пощечину, но он ловко задержал ее руку.
– Если бы ты не лезла, – жестко проговорил он, крепко сжимая ее руку. – Если бы ты не лезла, а спокойно объяснила, что тебе нужны серьезные отношения, я бы так же спокойно объяснил, что это невозможно. Но вместо этого ты сверкала коленями и прочими частями тела. Ну и чья это ошибка?
Вдруг его взгляд исполнился насмешливой горечи.
– Впрочем, – продолжал он, разжав ее руку, – это повод задуматься нам обоим. Вы ведь так двуличны! Из непристойных кокеток вы мигом превращаетесь в целомудренных дев, жаждущих замужества. Сначала вы рассчитываете, что мужик – похотливое животное и не устоит. Потом – что он честный человек и непременно женится. Но со мной ты просчиталась. У меня, видишь ли, свой сценарий. И радуйся, что без беременности обошлось. Иной подлец и об этом бы не позаботился.
Она смотрела на него ошеломленно. Слезы на ее глазах застыли. Эти по-детски распахнутые глаза, налитые слезами, вновь пошатнули его самообладание. Гуманист и деспот внутри него сцепились в неистовой схватке, и на этот раз победу одержал гуманист.
– Ладно... – проговорил Долганов, рассеянно хмурясь и стараясь не глядеть на нее. – С себя я тоже ответственности не снимаю и всегда готов оказать тебе любую помощь. Но это – всё.
Тут ее точно перевернуло: слёзы брызнули у нее из глаз и покатились по щекам.
– Ничего не надо!!! – отчаянно выкрикнула она и спешно принялась вытирать слезы, не желая в этот момент быть слабой. – Ничего не надо! Ничего... И главное – жалеть меня не надо. Всё. Живи, как знаешь. Я тебя больше не потревожу.

Дверь за ней захлопнулась резким глухим хлопком. Но уже не боль, не обида сквозили в этом звуке, а лишь брезгливая поспешность. Так захлопывают крышку мусорного бака, с облегчением избавившись от ненужного хлама.


Глава 15

Люда вернулась домой со смешанным чувством. Вроде бы вечер у Караваева закончился хорошо, но эти минуты покоя растворялись в водовороте шумных ссор и мрачных недомолвок.
Всё слишком запуталось. Всё было слишком запутанно с самого начала! А теперь эта цепь недосказанностей обернулась вполне однозначной угрозой развала редакции.
Устало вздохнув, Люда скинула туфли возле вешалки и, пошаркивая тапочками, медленно поплыла по коридору.
Дверь в ее комнату была приоткрыта. Перекопов, опрятно одетый и подтянутый, аккуратно укладывал вещи в большой портфель, стоящий на стуле возле кровати.
Услышав, что Люда вошла, Перекопов отметил глазами ее появление. Но взгляд его не выражал никакой заинтересованности и тут же соскользнул куда-то вбок.
 – Почему так поздно? – недовольно спросил он.
Люда поглядела на него удивленно, с некоторым вызовом.
– А что?
– Ну, мне куртка моя нужна…

Люда недоуменно нахмурилась.

– Ну, куртка моя, – тихо и с расстановкой повторил Перекопов. – Вельветовая. Ты забрала ее из химчистки?

Резко расширив глаза, Люда приложила ладонь к щеке.
– Ой, слушай, забыла! Извини ради бога! Весь день помнила! Думала, вот с работы выйду и сразу в химчистку, а потом…
– Я понимаю, – перебил Перекопов с насмешливым раздражением. – Ты очень занятой человек. Сколько надо прочесть, сколько напечатать… А сколько водки надо выпить!

Люда смущенно улыбнулась.

– Зачем ты вообще предложила? – продолжал Перекопов. – Я же сам собирался. Но ты сказала, что тебе это ничего не стоит, тебе это просто по пути, и в итоге я остался без куртки. Я понимаю, забота нашим договором не предусмотрена. Но хотя бы не осложняй мне жизнь!
– Подожди. А твое пальто, в нем разве нельзя?
–  Это зимнее пальто. А в Краснодаре сейчас двадцать два градуса! Мне же не так просто куртка понадобилась, для красоты, а потому что там совсем другая погода. Я тебе говорил. Но ты, как всегда, думала о своем.

Перекопов подошел к столу и с деловитой поспешностью принялся перебирать бумаги.
– А вот, кстати, и квитанция. Никуда ты не собиралась...
– Как? – удивилась Люда, открывая сумочку.
– А нет, нет, это что-то другое... Какая-то квитанция на покупку дров... Даже две... Чье это вообще?
– А, это Лёшка забыл, наверное… Положи там где-нибудь…

Опустив квитанции на стол, Перекопов взял стопку каких-то бумаг, убрал ее в портфель и сосредоточенно огляделся по сторонам.
– Ладно, в пиджаке поеду. Пальто мне там точно не понадобится. А здесь добегу как-нибудь...

В этот момент Люда, неожиданно вспомнив что-то смешное на вечере у Караваева, некстати рассмеялась, зажав пальцами нос.
– Смешно? – спросил Перекопов с возмущенным удивлением.
Люда помотала головой.
– Да нет, извини, я о другом...
– А-а-а... – протянул Перекопов с пониманием, за которым скрывалась издевка, и продолжил укладывать вещи.

Машинально наблюдая за ним, Люда стояла, облокотившись на комод возле двери.
Перекопов явно хотел еще что-то сказать. Медленно укладывая вещи, он то и дело бросал на Люду неодобрительные взгляды.
Застегнув портфель, он накинул пиджак и направился к выходу.  Поравнявшись с Людой, он остановился и посмотрел на нее немного искоса.
– Это всё очень плохо кончится, – тихо проговорил он, и раздражение в его голосе мешалось с неподдельной тревогой. –  О чем ты думаешь?
– Слушай, Лёнь, ты на поезд не опоздаешь?
– Нет. Я не опоздаю. В отличие от тебя я всегда осознаю и контролирую то, что со мной происходит.

Перекопов вышел, плотно закрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице, он продолжал недовольно морщиться, но сейчас он был недоволен уже собой.

«Сколько раз говорил себе: нельзя обнаруживать своего раздражения! Так ты никогда ее не вернешь! И уж тем более не нужно с ней спорить. Ведь на самом деле у нее, как и у всех женщин, нет собственной позиции. Она лишь заимствует позицию мужчины, к которому испытывает определенные чувства.
Проблема в том, что сейчас она испытывает чувства не ко мне, а к другому. Потому она и слушает не меня, а другого. Но если мне удастся как-то перенаправить эти чувства в свою сторону, у нее тут же изменится и взгляд на жизнь».

Перекопов вышел из подъезда, раскрыл зонт и деловым шагом двинулся вдоль дома.

«Чувства, конечно, вещь непростая, – рассуждал он, слушая как редкие капли ударяются о купол зонта. – Это тебе не лампочка – включил/выключил. Но тут надо исходить вот из чего: этот ее предмет ведет себя не так, как должен вести себя мужчина. Ну, какой мужчина в трезвом уме позволит своей пассии заниматься подсудной деятельностью? И вообще не могут нормально развиваться отношения между мужчиной и женщиной в контексте каких-то совместных подсудных занятий».

Перекопов вышел на улицу и, остановившись на обочине проезжей части, принялся голосовать.

«Она ведь и сама это чувствует. Именно поэтому она вышла за меня, а не за этого типа. Ведь ничто не мешало им сойтись еще на первом курсе. Ничто не мешает ей сейчас бросить меня и уйти к нему. Но она не уходит. Возможно, она сама не до конца это осознает, но отношения со мной – это ее тыл, куда она сможет вернуться и начать новую жизнь, когда весь этот дурман пройдет. А он обязательно пройдет, потому что то, что происходит между ними, – это не отношения мужчины и женщины. Пусть там эмоции, пусть там постель, но в своей основе это – отношения абсолютно бесполые, какое-то затянувшееся ребячество».

Мигнув правой фарой, серенький «москвич» остановился возле Перекопова.

– Вокзал «Южный».
– Скока денег?
– Три рубля вас устроит?

Водитель молча кивнул.

Расположившись на переднем сидении, Перекопов задумчиво поглядел перед собой на влажное ночное шоссе и удаляющиеся фары впереди идущих машин.

«Кто бы мог подумать, что всё так далеко зайдет! Тогда мне казалось, что это просто рациональный шаг двух взрослых людей: ей нужна независимость, а мне – жилплощадь. Предполагалось, что при первом же удобном случае мы разбежимся. Но за эти три года я не встретил никого, кто мог бы ее заменить. Я просто даже не видел ни одной женщины, которая могла бы с ней сравниться. Она так энергична, грациозна и так трогательно жертвенна с этими ее наивными идеями борьбы за свободу! На самом деле это в ней говорит ее сильное женское начало, которому она пока не нашла достойного применения. Но у нее есть всё, чтобы стать женой и хранительницей очага. Я просто уже не хочу никого другого».

Перекопов устало откинул голову на подголовник.

«Выход тут только один: вести себя с ней так, как должен вести себя мужчина с женщиной. Ведь сейчас она живет противоестественной для женщины жизнью. Надо давать ей почувствовать, исподволь показывать ей ту жизнь, для которой она предназначена. Тогда рано или поздно природа возьмет свое. Главное – терпение. Сколько раз себе говорил! Ну, ничего. Мое отсутствие немного смажет этот разговор. Вернусь и начну всё сначала...»


Глава 16

Когда Перекопов вышел, Люда принялась раскладывать постель. Мысли в ее усталой голове разрывались между двумя объектами: Перекопов и события в редакции.

– Наверное, – говорил один голос, – наверное, даже к лучшему, что меня не было, когда разразился этот скандал. Ведь у меня тоже могло не получиться их урезонить. И тогда сейчас мне было бы еще труднее повлиять на ситуацию. Первая попытка всегда легче, чем вторая после неудачи. Главное не допустить, чтобы кто-то из них сгоряча вывез куда-то архив.

– Что ни говори, – вмешался другой голос, – а в чем-то Лёня мне очень подходит. Мы часто бываем друг другом недовольны, но зато никто никем не ослеплен …

Постелив белье, Люда повалилась на кровать прямо в одежде.

– Он, конечно, зануда и конформист, – продолжала рассуждать она, пытаясь лежа стягивать с себя брюки, – но это ведь не самое страшное. Он человек порядочный, надежный. Ну и так… есть в нем что-то…

Стянув одну брючину, Люда обессиленно замерла, глядя в потолок.

– Только бы эти дураки дров не наломали…

Люда заставила себя снять вторую брючину и, победно отшвырнув брюки в сторону, укрылась одеялом. 

– В мужчинах слишком сильно разрушительное начало, и в этом их слабость…

Люда глубоко вздохнула, как бывает в момент погружения в сон. Левая нога ее непроизвольно дрогнула.
Но тут раздался звонок в дверь.

– Люда! – послышался в коридоре голос Тюриной. – Это к тебе.

С большим усилием вытянув себя из сна, Люда поднялась и, кутаясь в халат, вышла в коридор. Возле двери стояла Соня, заплаканная и промокшая. Не помня себя, она бросилась подруге на шею и разрыдалась.
– Он сказал, радуйся, что без детей обошлось! А я так хотела маленьких долганчиков!
– Ты совершенно мокрая! – недовольно пробормотала Люда сонным голосом, как будто возмущаясь кем-то третьим, и спешно потянула подругу к себе в комнату. – Тебе срочно нужно переодеться.

Люда достала из шкафа теплый байковый халат и толстые колготки.
– Сейчас главное получше закутаться...

Переодевшись, Соня устало присела на стул возле маленького круглого стола. Какое-то время девушки задумчиво молчали.
– Что он тебе наговорил? – спросила Люда.
Соня неопределенно пожала плечами.
– Не помню... Всё было, как в тумане... Кажется, говорил, что ничего не должно быть, а я – плакала. Да какая разница! Слова не имеют никакого значения. Я видела, как он на меня смотрит...
Соня поднялась, медленно отошла к окну и устало поглядела на пустынную слабоосвещенную улицу.
 – Только от этого не легче... Раз он убежден, что ничего не должно быть, значит, он этого не допустит. И главное – я сама всё испортила. Не надо было говорить о любви! Это отчуждение произошло именно после моих слов. До этого он явно хотел встречаться. Господи! Если бы я сдержалась! Надо было вести себя так, что, да, он мне очень нравится, но мы в первую очередь товарищи, и я ничего от него не жду. Мы бы встречались, на этом фоне он бы что-то делал, и постепенно он бы увидел, что отношения со мной ничему не мешают. А там можно и о любви...
Соня обернулась и облокотилась на подоконник.
– В ту ночь он был со мной так откровенен... Много говорил о том процессе, о своих переживаниях... А после моего признания он как будто перестал мне доверять. Он решил, что я его соблазнила, чтобы заарканить. Но это же совсем не то! Да, я действительно всё это спровоцировала. Но ведь четыре года прошло! Сколько можно смотреть друг на друга! А ему кажется, что у меня был просто какой-то расчет: сначала разыграла кокетство, потом – целомудрие. Но я ничего не играла! Почему он считает, что просто близость – это искренне, а если я при этом хочу остаться с ним навсегда – это уже манипуляция? Я же ничего от него не требовала. Просто сказала, что люблю, и для меня это очень серьезно. Мне казалось, это должно его поддержать… А теперь что мне делать? С какой стороны подъехать к нему?
Вдруг глаза ее расширились и застыли, скованные каким-то внезапным озарением. Она отстранилась от подоконника и напряженно выпрямилась.
– Я знаю, что надо делать… – еле слышно прошелестела она. – Я должна что-то совершить… Тогда он будет со мной…
– Что совершить? – настороженно переспросила Люда.
– Ну, такое… Он ведь меня не оставит, если меня заберут?
– Да ты с ума сошла!
– Нет, нет, не отговаривай!
– Подожди…
– Ты не понимаешь! Я буду счастлива! Три раза в год он будет ко мне приезжать. Ко мне! Ради этого я готова на всё!
Соня возбужденно заходила по комнате.
– Значит, завтра. Чего ждать? Четыре года уже прошло. Так и состариться можно. Он придет! Он меня не оставит!
Люда приподнялась и, ухватив подругу за руку, решительно усадила ее на кровать рядом с собой.
– Подожди. Давай спокойно поговорим. Что ты собираешься делать?
– Не знаю… Выйду с плакатом каким-нибудь…
– С каким-нибудь?!
– … Он меня не оставит. Я уверена. Ты его не знаешь!
– Да я и не спорю. Конечно, если что-то такое случится, он сделает всё, чтобы тебе помочь, и, скорее всего, постарается оформить отношения. Но я не уверена, что и потом у вас всё сложится. Слава очень серьезно относится к таким вещам… Как он воспримет, если узнает, что ты это сделала только из-за него? Это ведь очень нечестно – идти с гражданским протестом, когда на самом деле тебе нужно совсем другое. Сможешь ли ты держаться так, будто всё это было по убеждениям? Не только с ним, но и на следствии, и на суде, и в лагере? Мне кажется, в критической ситуации очень трудно скрыть свои истинные мотивы. Он узнает. И что тогда будет?
Соня задумалась. Тяжело вздохнув, она подперла рукой подбородок и поглядела в пол изнуренным взглядом.
– Ему и так уже кажется, – продолжала Люда, – что ты пытаешься им манипулировать. Может случиться так, что и в этом он увидит только очередную манипуляцию, а твоих истинных чувств опять не поймет.
Сцепив руки замком, Соня запрокинула голову и страдальчески сжала губы.
 – Но что же мне делать?! – отчаянно прошептала она. – Что?!

Устало вздохнув, Люда поднялась, достала из-за шкафа раскладушку и принялась ее раскладывать.
– Я тебе уже говорила: не твоя очередь что-то делать.
– Да при чем тут очередь? Что мы, в магазине, что ли?
– Я имею в виду, не твоя очередь в том смысле, что ты сделала всё, что могла. Теперь он должен принять решение. Если любит – придет.
Соня сокрушенно помотала головой.
– Ты опять не понимаешь… Дело ведь не в том, что он не уверен в своих чувствах. Он меня гонит, потому что убежден, что не сможет сделать меня счастливой. Он меня от себя защищает! Чтобы он пришел, я не знаю, что должно случиться… Наверное, надо, чтоб небо упало на землю… Господи! Говорят, у мужиков всё просто. А у них так всё запутанно.
Люда села на раскладушку и печально улыбнулась.
– Да нет, полно мужиков, у которых всё просто. Но нам ведь такие не нравятся...


Глава 17

В квартире Караваева царил полумрак, и только в большой комнате была полная иллюминация. Трифонов по-прежнему сидел в кресле у двери, небрежно закинув ногу на ногу, а Бороздин, сидя по другую сторону стола, пытался вложить в руку Караваева очередной бокал вина. Все трое были изрядно пьяны.
– Борь, ну, давай… Без поливки, говорят, и капуста сохнет … Ну, давай за маму…
Трифонов хрипло расхохотался, а Караваев, клюя носом, отрицательно мотнул головой.
– У-у.
– Не хочешь за маму? Ну а за папу? За папу!
– У-у.
– И за папу не хочешь? Ну а… за Маркса? А? За Маркса!
– У-у.
– Не, не, не, за Маркса – обязательно! Ведь это он нас всех объединил!
Караваев поднял голову и обратил на Бороздина осоловелый взгляд.
– Но он же нас и разъединил! Сука…
Трифонов с Бороздиным покатились со смеху. Вино в бокале, который держал Бороздин, заколыхалось, переливаясь через края.
– Нет, разъединил нас не Маркс, а Спенсер, – возразил Трифонов сквозь смех.

Караваев воинственно насупился.
– Спенсер?
– Ну да...
– А где он?

Бороздин с Трифоновым снова расхохотались.

– Нет, где он, где?! – возбужденно восклицал Караваев, шныряя глазами из стороны в сторону.

Вдруг взгляд его остановился на рукописях, лежавших на диване у стены. Караваев разъяренно подлетел к дивану, схватил рукописи и неловко их надорвал.

Остальные участники застолья несколько притихли.

– Вот вам ваш Спенсер! – выкрикнул Караваев, бросая бумаги в воздух. – Вы думаете, это всё, да?  Писать научились, и всё, да?

Пошатываясь, Караваев приблизился к столу и, чуть наклонившись, поглядел Бороздину прямо в глаза с пьяным бесстрашием.
– Я же тебя просил… Просил по-человечески… как только один человек может попросить другого… Но ты… – Караваев гневно погрозил пальцем. – Ты начал сразу… вот как вошел… Еще до того, как вошел… Еще не вошел, а уже начал… Вот как ты… А ты хоть помнишь, что вы тут друг другу наговорили? Нет, ты помнишь, какие слова он тебе говорил? А что сам говорил, помнишь? Какой к чёрту Маркс, Спенсер! У вас главного нет! Души у вас нет! Один голый мозг! А души нет. Потому у вас ничего и не клеится...

Угрюмо потупившись, виновник торжества нетвердой поступью направился в маленькую комнату и рухнул на диван. Проваливаясь в сон, он с неловкостью слушал, как гости за стенкой ползают по полу, собирая рукописи.

– Одной страницы не вижу... – послышался голос Трифонова.
– Какой? – отозвался Бороздин.
– Из тех, что сегодня правили. Видишь? А продолжение где?
– Да вот же она!
– Нет, это без правки. А с правкой где?
– Слушай, правда, где?
– Закатилась куда-то...


Глава 18

Часы на открытой полке шкафа тихо тикали. Последняя бутылка вина была почти пуста. Бороздин с аппетитом уплетал шпроты, выуживая их прямо из консервной банки.
Трифонов медленно курил в приоткрытое окно, и голубоватый свет, лившийся откуда-то с крыши соседнего дома, освещал его тонкие аристократические черты.
– Конфликт на идейной почве… – отрешенно проговорил он с меланхолическим пафосом. – Господи, как пошло, как скучно! Мы отравлены бездельем… Отравлены настолько, что вряд ли уже когда-нибудь сможем сделать что-то серьезное…
– Подожди, – перебил Бороздин, спешно дожевывая, – ну, какое же безделье?
Трифонов обернулся и, туша сигарету в стеклянной пепельнице, резко перешел в атаку:
– А что мы делаем?! Что?! Журнальчик выпускаем?! Да это же гнусное приспособленчество! Публикуясь под псевдонимами, мы добровольно отказываемся от свободы слова, себя признаем преступниками, а государство – правым!
Пространство вокруг Трифонова выгибалось и содрогалось от его эмоционального накала, но Бороздин продолжал оставаться на своей волне. Расслабленно улыбаясь, он заложил руки за голову и прогнулся назад.
– Оххх... Ну, а как надо-то? Подписаться своим настоящим именем и быстро сесть?
– Люди, которые действуют открыто, подают другим пример гражданского мужества!
– А люди, которые занимаются самиздатом, создают альтернативу официальной печати. Это немалый вклад, как мне кажется. И законодатель наш тоже так считает. Под «антисоветскую агитацию» подпадает и чисто издательская деятельность: изготовление, распространение, хранение… Те же «семь плюс пять». Так что, в плане гражданского мужества ты должен быть собой доволен… Или тебе непременно нужно, чтоб о тебе все узнали и тебе подражали?
Трифонов задумался и вновь отвернулся к окну.
– Да нет, я совсем не то имел в виду, – тихо проговорил он с усталым разочарованием. – Дело не в том, чтоб узнали, и не в том, какой срок тебе светит. Просто подполье не может создать новую культуру. Вот в чем дело. Подполье существует как бы вне общества. А открытая деятельность создает именно новую культуру! Вот мы над Медуниным потешаемся. А ведь это единственный человек, который действительно пытается что-то изменить.
Бороздин передернул плечами с вялым пренебрежением.
– Не знаю… Сомнительно как-то это…
– Что сомнительно? Ну не думаешь же ты, что Медунин и вправду агент ЦРУ!
Бороздин рассмеялся, но взгляд его продолжал сохранять вполне серьезное выражение.
– Нет, конечно, этого я не думаю. Но на журналистов иностранных он работает… Или как это назвать? Помогает им добывать материалы… Потом это всё звучит, так сказать…
– И что?
– Ну… лично меня немного удивляет такой горячий интерес Запада к нашим беззакониям. У них там что, других забот нет? Ведь все эти голоса, которые на нас вещают, это ведь денег больших стоит. Вряд ли они платят только за то, чтоб поддержать движение за права человека…
– А почему нет? Они кровно в этом заинтересованы! Такое изолированное государство, в котором постоянно происходит беззаконие, представляет угрозу для всего человечества! Эта внутренняя агрессия в любой момент может направиться вовне! Нужно всеми силами прошибать этот железный занавес, который снова на нас надвигается! Иначе мы опять захлебнемся в крови! А потом и других затопим…
Трифонов невольно остановился, услышав в коридоре неуверенные шаги Караваева.
– Вы что, с ума сошли так орать? – прошипел хозяин дома, сонно щурясь от яркого света. – Наверху кэгэбэшник живет, стены картонные...

Смутившись, гости спешно засобирались. Отворив входную дверь, Трифонов попрощался с хозяином молчаливым кивком, а Бороздин, надев на плечи рюкзак, буркнул что-то невнятное: не то поздравление, не то извинение. Но Караваев, как всегда, был смущен больше всех.
– Ребят, да я ж не это… Я просто чтоб вы потише… А так посидели бы еще…

Прохладный ночной воздух окончательно отрезвил товарищей, и они шагали через двор серьезные и хмурые.
– Так как всё-таки быть с журналом? – заговорил Бороздин. – Мне кажется, последний номер всё-таки надо...
– Это на твое усмотрение… – перебил Трифонов нарочито безучастным тоном.
– Ну а ты как считаешь?
– Никак. Я здесь только автор. 
– Устраняешься? – спросил Бороздин с шутливым осуждением.
Трифонов остановился и, пристально глядя на своего спутника, ответил с дипломатической сдержанностью:
– Устраняюсь – от чего? Разве у нас коллегиальный орган?
– А разве нет?
– Нет. У нас жутко авторитарная структура. И то, что произошло сегодня, со всей очевидностью это показывает. Вас интересовало только одно: утвердить свою единоличную власть. А остальных вы просто не замечали…
Медленным шагом Трифонов двинулся дальше.
– Ну, остальные как-то и сами голоса не подавали… – возразил Бороздин, следуя за ним. – Кто тебе мешал высказывать свое мнение? Но ты просто сидел и улыбался…
– Ну а что? Весьма забавный спектакль: диссиденты преследуют друг друга за убеждения. А собственного мнения у меня в данном случае быть не может, потому что все вопросы ваших полномочий вы решали за закрытыми дверями. Без свидетелей. Вы не сочли нужным пригласить меня, когда заключали этот ваш договор. Вот и теперь разбирайтесь, пожалуйста, сами.

Демонстративно ускорив шаг, Трифонов скрылся за ближайшим поворотом.

«И всё-таки последний номер я допечатаю, – мысленно заключил Бороздин, глядя товарищу вслед с угрюмой решимостью. – Допечатаю и передам тем, кому обычно передаю».

Но не успел он сделать и шага, как на него обрушился град сомнений:

«Нет, без согласия Долганова ничего выпускать нельзя. Всё-таки он главный редактор. Сначала нужно между собой разобраться, а потом уже думать о выпуске. А если мы в итоге ни до чего не договоримся, выпуск пропадет? Но он же уже на две трети сделан! Нет, нельзя бросать начатое. Напечатаю, раздам, а дальше будь что будет».

Бороздин решил ехать в редакцию прямо сейчас: ему хотелось удержать это свое конструктивное состояние. А в деревню можно поехать и оттуда. Ночь – в редакции, потом весь день – у своих, а потом будут еще целые сутки, – всё очень удачно складывается.

Бороздин вышел на Центральный проспект и бодро зашагал навстречу огням Московского вокзала.


Глава 19

Этот дом был окутан страшными легендами.
Деревенские поговаривали, что по ночам туда захаживает его первый хозяин Осколов, раскулаченный в 1926 году и погибший в ссылке где-то на далеком севере. После известия о его смерти не проходило и месяца, чтобы кто-то из сельчан не рассказал какую-нибудь новую небылицу. То мертвец с топором преградил дорогу запоздалому грибнику, то какие-то голубые огоньки кружились над крышей, а одна старушка утверждала, что ясно слышала, как под землей возле дома тихо напевает какая-то женщина. В итоге дом простоял бесхозным добрые тридцать лет, пока его у сельсовета не выкупил лесник – человек разумный и совсем не суеверный. Отработав всю жизнь в лесном хозяйстве, похоронив жену и отправив дочь учиться в город, он хотел остаток дней провести в уединении. Старик он был крепкий, работящий. Целыми днями возился в огороде, а по субботам принимал гостей. Так прошло еще лет десять. Мало-помалу о мистических явлениях, связанных с домом Осколова, начали забывать. Но внезапная смерть старика вызвала новую волну мифотворчества. Сердечный приступ как-то не вязался с его здоровой и крепкой натурой. Не бывает же такого, чтоб ходил, ходил, и вдруг помер. Это Осколов его задушил! Увидал, что старик на его земле богато живет, вот и задушил! Снова появились огоньки, мертвецы с топорами, голоса под землей. Дочь лесника – единственная наследница – уже не чаяла, что сможет продать дом хоть за сколько-нибудь! Помимо мистики были еще и вполне рациональные причины его непопулярности. Деревенские воротили нос, мол, земля на участке вязка да неплодна. Чтоб картошку тут вырастить, это надо богатырем быть, как дед-лесник. А дачников пугало удаленное расположение от станции. Вот случится что-нибудь среди ночи, а там тебе ни транспорта, ни фонарей…
Несчастная наследница уже было опустила руки, как вдруг откуда ни возьмись появился арендатор в лице Бороздина, готовый платить ей ежегодно огромную, в ее понимании, сумму…


Глава 20

Одинокий луч фонаря шарил по земле, взлетал и натыкался на стволы деревьев. Под ногами хлюпало. Мокрые кусты нависали со всех сторон.
Бороздин толкнул калитку, предвкушая, как усядется возле печи с кружкой горячего чая. Но не тут-то было.
Один из замков (всего их было три) с возрастом сделался несколько забывчивым и периодически отказывался признавать собственный ключ. Преодоление этой забывчивости достигалось только при помощи определенного технического приема, который требовал от желающего терпения бурильщика, ловкости взломщика и натиска пулеметчика. Бороздин достал ключи и приготовился к атаке, но тут фонарик приказал долго жить. Он подмигнул на прощание и погас, проглотив остатки освещения. Бороздин выронил ключи, и они упали тоже на редкость неудачно, провалившись в щель между ступенями крыльца.
В итоге одну из ступеней пришлось просто выломать…
И когда, наконец, первые язычки пламени беспокойно затрепетали в печи, Бороздину хотелось только одного: свалиться и заснуть. Но он знал, с какой неудовлетворенностью он проснется, если совсем не поработает, и заставил себя мобилизоваться.

Взяв керосинку, Бороздин отправился наверх по скрипучей деревянной лестнице. Чердак наполнялся ровным теплом. На круглом столе стояла пишущая машинка и чугунная пепельница в форме змеи. Бороздин подошел к стеллажу, стоявшему у стены, и извлек оттуда толстую картонную папку. Затем он вставил бумагу в пишущую машинку, положил слева рукопись и прибавил огня в керосинке, стараясь максимально осветить свое рабочее место.

Поначалу работа совершенно не клеилась. Печатая текст, Бороздин то и дело останавливался и задумывался над содержанием. И тут же вновь начинали звучать в голове раздраженные реплики Долганова, возникала перед глазами эта отвратительная сцена, которой закончился их последний разговор у Караваева. Но Бороздин пересиливал себя и с каждым словом печатал всё более бездумно, сливаясь с этим монотонным процессом, теряя себя в этом механическом стуке. 

О сне он позволил себе подумать лишь под утро, когда пробуждающийся лес загудел и затрепетал, встревоженный теплым южным ветром.
Бороздин машинально поднялся, влекомый этим шепотом природы, вечной и безразличной к человеческим страстям. Он подошел к окну и поглядел вниз на старую вишню. Словно скованная внезапным испугом, она стояла возле забора, неловко раскинув чахлые ветви. Пепельная дымка раннего утра делала эту картину чуть смазанной, ирреальной. Бороздин посмотрел прямо перед собой, туда, где начиналась долина, где деревья, устало накренившись, утопали в талой воде. А дальше – белеет что-то: то ли поле заснеженное, то ли небо над пропастью…
_____

В небе еле слышно гудит самолет… Бороздин уже не здесь, а в своей городской комнатушке...
За окном снег валит тяжелыми хлопьями… Раннее морозное утро… Сидя на кровати, Бороздин спешно натягивает джинсы… Сейчас должен прийти Долганов… У него что-то очень срочное…
Услышав стук в дверь, слабый и короткий, Бороздин пошел открывать. Долганов казался совершенно непроницаемым, как бывало с ним в минуты крайнего напряжения. Не раздеваясь, он быстро прошел в комнату Бороздина.
– История имеет продолжение… – тихо проговорил он без всяких эмоций, доставая из внутреннего кармана пальто сложенную газету.

Сразу же в глаза Бороздину бросились знакомые слова из речи Долганова:

«… И что еще более важно, мы так и не увидели доказательств умысла на подрыв или ослабление советской власти…»

Издание – зарубежное: в левом верхнем углу страницы меленько выведено его англоязычное название…

Стараясь поскорее ухватить самую суть, Бороздин перескакивает со строчки на строчку, с абзаца на абзац.

«… Как правило, в этом возрасте молодые специалисты только начинают обнаруживать свой потенциал. А у Долганова за плечами уже немало впечатляющих побед, в том числе и оправдательные приговоры …»

 «На этот раз оправдания добиться не удалось. На политических процессах судьи по-прежнему руководствуются указаниями свыше. Но сам факт того, что в советском суде адвокат счел возможным просить об оправдании по политическому обвинению говорит о существенной либерализации советской судебной системы…»

– Так ты чего прибежал-то? – спросил Бороздин с недоуменной улыбкой. – Не терпится, чтоб тебя поздравили?
– С чем поздравили? Меня из коллегии исключить собираются.
– Как… За что?!
– А ты не видишь?
– Так тут же хорошее написано!
– Хороший тут только адвокат, а советский суд – плохой, предвзятый. В общем, от меня требуют, чтобы я написал опровержение.
– Кто требует?
– Ну, кто может требовать? Горком партии через мое адвокатское руководство.
– Но что же тут опровергать-то?
– Что предвзятым был не суд, а представители буржуазной печати, которые исказили обстановку на процессе и содержание моей речи.
– Ну, так пусть эти товарищи из горкома сами и пишут. Им же надо.
– Нет, им надо, чтобы написал именно герой статьи. Иначе это будет неубедительно.
– И… что ты им сказал?
– Я сказал, что мне нужно еще раз перечитать статью и подумать…

Долганов хмуро повел глазами и продолжил уже совсем тихо:

– Я хотел выиграть время. Мне нужно куда-то убрать архив. Если я не напишу опровержение, меня могут включить в круг подозреваемых…
– В чем подозреваемых?
– В передаче за границу якобы ложных сведений о процессе Шумилина.
– Подожди, подожди, что-то я ничего не понимаю, при чем здесь ты или еще кто-то? Здесь же чёрным по белому имя этого журналиста, который всё это написал…
– Этот журналист не присутствовал в зале суда. О том, что там происходило, он пишет со слов некоего советского источника, который пожелал остаться неизвестным. И этот источник представил информацию в искаженном виде… Тенденциозно, так сказать… Потому и статья получилась такая… тенденциозная…
– И что, они считают, что этот источник – ты, что ли?
– А кто меня знает? Если я не напишу опровержение, из коллегии исключат точно, а дальше как пойдет. Ответа от меня ждут послезавтра. К этому времени архива у меня не должно быть.

Бороздин был в полном смятении. Растопыренными пятернями он попытался убрать назад свои непослушные вихры, словно они ему мешали, и беспорядочно заходил по комнате.
– Ну, как же так… – бормотал он. – Всё же прошло нормально… Нормально же суд прошел! Судья не стал ничего на тебя писать. Почему вдруг из-за этой статьи они так взбеленились?
– Резонанс, видимо, не понравился. У нас в городе это ведь первое политическое дело с таким резонансом. Да и роль адвоката так подробно раньше не обсуждалась.
 Бороздин остановился.
– Не волнуйся. Я всё сделаю. Архив отвезу в Приблужкино…
– Приблужкино – это фактически твой второй адрес.
– И что?
– Понимаешь… Если будет какое-то расследование, я не знаю, кого еще им взбредет в голову допрашивать и обыскивать.
Бороздин задумался.
– А если хату снять какую-нибудь?
– Какую хату?
– Ну тоже в деревне где-нибудь… Значит, сейчас я заберу, увезу в Приблужкино, а потом спокойно поищу… У меня есть деньги. От последней шабашки еще прилично осталось. В общем, об этом даже не переживай. Всё сделаем в лучшем виде.
– Спасибо…
– Да за что спасибо?
– Нет, Лёш, я знаю, что не вправе тебя обременять. Архив доверили мне, и это моя ответственность. Но речь идет о рукописях людей, которые сейчас сидят. Конечно, я должен был сам перед этим процессом…
– Да ладно, брось ты, о чем речь? Архив – это общее дело. А тебе лично я тем более рад помочь. Ты многим помог, должен и тебе кто-то…

Бороздин хочет еще что-то сказать, но голос глохнет, слова путаются… Сейчас он скажет что-то не то… Сейчас он скажет что-то совершенно ужасное…

Фигура Долганова затуманивается, словно заслоненная рельефным стеклом…

Чёрный жук ползет вверх по пищеводу… Вот он уже щекочет глотку, царапает язык… Обеими руками Бороздин зажимает рот, но жук уже нависает над ним огромной чёрной тенью…

– Лет на восемь тянет, как минимум… – обрушивается на Бороздина его собственный голос. – Тебе жизни не хватит со мной расплатиться…

Стекло, за которым стоит Долганов, разбивается вдребезги.

Мелькают узкие улочки, арки, полутемные дворы… Бороздин несет что-то очень ценное… Оно прилегает к левой стороне груди, чуть оттопыривая внутренний карман… Кажется, сзади кто-то идет… Спиной Бороздин чувствует его пристальный взгляд…

Сквозной подъезд – улица – поворот – арка – двор – улица – сквер – перекресток – арка…

Ушел…

– Зря ты начал про деньги, Слава… Я оцениваю это настолько дорого… Настолько дорого…

Спокойным шагом Бороздин идет по булыжной мостовой… Темнеет… Небо опускается вниз… Зажигаются лампы дневного света…
Улица превращается в длинный коридор… Со всех сторон доносится бессвязный многоголосый шепот…
Что они говорят? Что им всем нужно?
Вдруг все шепчущие голоса сливаются в один гнусавый мужской голос монотонно-канцелярского звучания:
– Совершил поступок, несовместимый с высоким званием советского адвоката…

Один коридор плавно перетекает в другой, другой в третий… Это – прокуратура. Сейчас – допрос… Зная свою природную словоохотливость, Бороздин волнуется. Иногда они начинают забалтывать, как бы разговор о том, о сем, а в итоге выуживают нужную им информацию. Главное – не дать втянуть себя в какие-то посторонние разговоры.

– Я буду отвечать только на вопросы по существу дела…

– Лёш… – где-то за спиной бормочет Караваев. – Я очень на тебя надеюсь… Нам ведь так важно держаться вместе…

– А что мы делаем?! – вмешался Трифонов. – Журнальчик выпускаем?! Да это же гнусное приспособленчество!

Дверь одного из кабинетов отворяется: за столом сидит Долганов в прокурорской форме…
Бороздин вздрагивает от потрясения: чтоб адвоката, уволенного по политическим мотивам, наградили прокурорскими погонами! Не может быть!
– Так ты теперь здесь?!!
Хищнически сверкая глазами, Долганов медленно поднимается.
– Еще недавно ты был социалистом, а теперь пропагандируешь какой-то рыночный хаос! Мы с тобой больше не работаем!

Вдруг лицо его начинает вращаться и вытягиваться, превращаясь в огромный металлический рупор.
– Да что я тебе передал?!! – ревет ОНО тяжелым утробным голосом. – Пару пишущих машинок?! Фотоаппарат! У кого барахло, у того и права!!!

Бороздин проснулся в холодном поту и резко сел на кровати.
Сквозь застиранные занавески пробивались первые солнечные лучи. Пахло влажной древесиной. На круглом столе – пишущая машинка, рукописи, пепельница, пачка папирос.
Бороздин с облегчением вздохнул и уронил голову на подушку.

Перед глазами поплыли знакомые городские пейзажи. В городе утро совсем не такое… У городского утра нет таких манящих шумов, таких щемящих, говорящих ароматов…  Но зато можно увидеть и почувствовать, как вместе с человеком просыпаются все сотворенные им блага цивилизации: под окном грохочут мусороуборочные машины, отправляются в рейс первые трамваи, заводские трубы выбрасывают первую порцию дыма…


Глава 21

Такой и была картина пробуждения города в то утро. Наиболее широкая панорама открывалась из окон последних этажей нескольких высотных жилых домов, которые неуклюже торчали одинокими бетонными глыбами посреди моря кирпичных и деревянных малоэтажек, плотно приставленных друг к другу.
В рабочих кварталах, которые только что казались пустынными и заброшенными, наметилось некоторое шевеление. Отдельные черные точки лениво выплывали из бараков и тут же исчезали за ближайшим поворотом. Перетекая из двора во двор, точки соединялись, образуя геометрические фигуры неясных очертаний, которые на улице Кочегаров сливались в огромный черный поток. На каждом перекрестке поток всё густел и густел, и эта неисчерпаемая черная лава, волнообразно покачиваясь, медленно двигалась в сторону пустыря, за которым виднелись трубы промышленной зоны.

Василий вышел из-за угла одного из бараков и, заметив в толпе Власа, сразу протиснулся к нему.

– Слышь, Влас, я тут подумал, может, прав тот учёный? Ну, помнишь, волосатик такой – в тот день, когда кино давали?
– Ой, Вась, не шуми, а? – отмахнулся Влас, не глядя на Василия. – И так башка трещит. А тут ты еще: учёный, кручёный…
– Да я же дело говорю!
– Ой, Вась, уйди. Не мути. Спать охота.

Василий с досадой махнул рукой и принялся протискиваться вперед.
– Слышь, Гош, я тут чего подумал… Помнишь: учёный возле Вовкиного барака?  Ну, волосатик такой…
– И чего? – сонно спросил Гошка, зевая.
– Он вот сказал: конкретные дела делать надо. Я сперва не понял, а потом поразмыслил, он ведь дело говорит. Сразу всего не ухватишь. А если вот так по ниточке, по ниточке этот клубочек распутывать… Вот, к примеру, наш оргнабор: он ведь не сам по себе… Было какое-то распоряжение министерства… Указ какой-то наверняка был… Ну, не сам же обком взял и решил завод ставить, рабочих нанимать…
– И чего? – снова спросил Гошка с прежним безразличием в голосе.
– Так там же условия должны быть!
– Где?
– Ну, в указе! Условия должны быть!
– Какие еще условия?
– Ну вот эти все условия, которые нас касаются: насчет жилья, к примеру. Сколько метров на человека, в какие сроки селить, кто отвечает. Мы вот в отдел учёта ходим, к директору, а они, может, и правда ни при чем. Там, может, совсем другое ведомство, а мы не знаем. Вот в чем разобраться-то надо: какие насчет нас указы были. Тогда и с начальством по-другому говорить будем. Вон учёные, за права человека, они всегда законы показывают. Так вот я чего и подумал: этот парень адвокатом раньше работал…
Но не успел Василий завершить свою мысль, как вдруг перед его носом нарисовалась маленькая жестяная фляжка.
– На, хлебни…
Предложение исходило от Данилы – неповоротливого мужика с крутыми русыми кудрями. Протягивая Василию фляжку, Данила глядел на него с сочувственным пониманием, сквозь которое проступала грустная ирония.
– Хлебни, Вась. Полегчает.
– Да сам ты хлебни! Я же дело говорю! Надо же нам выползать как-то.
– Ну так выползай, коли надо, чё ж не ползешь-то? – брякнул Мефодий, тараща на Василия свои красноватые глаза со злобинкой. – А мы поглядим, может, понравится, тоже поползем…

С разных сторон послышались вялые смешки.

– Вась, да возьми ты на зубок… – вновь предложил Данила, услужливо протягивая фляжку. – Полегчает. Ну, серьезно тебе говорю.

– Да ну вас! – обиженно буркнул Василий и замедлил шаг, намеренно пропуская своих собеседников вперед.

«На этом вот всё и держится, – рассуждал он, глядя на удаляющиеся фигуры сослуживцев. – Начальник знает, что никто разбираться не будет, вот и творит, что ему вздумается. Надо мне сегодня адвоката этого сыскать. Он-то уж наверняка знает, какие законы…»

В обед Василий отправился разыскивать Ивана Воронцова, бывшего подзащитного Долганова, который работал в четвертом цеху слесарем-ремонтником.
Его сутуловатую фигуру Василий увидел еще издали, когда шел вдоль высокой кирпичной стены одной из заводских построек.
Воронцов сидел на ступенях перед служебным входом в столовую и медленно курил. Малоподвижный суровый взгляд и некоторая осторожность во всех движениях выдавали в нем человека с непростым прошлым.
– Слышь, Вань, – сходу заговорил Василий. – Мне это… телефон нужен твоего адвоката…
Не торопясь отвечать, Воронцов в очередной раз затянулся и, выпуская дым, поглядел на Василия настороженно-испытующим взглядом.
– Долганова, что ль? – наконец, спросил он.
– Ну, твой адвокат, который был…
– Ну, Долганов. А тебе он на кой?
– Да я видел его недавно… Поговорить хотел про наши дела… Но не вышло как-то. Я ему вывалил всё сразу, и вышло так, будто я сам не знаю, чего хочу. 
– Ну так а в чем вопрос-то?
– Да говорю же: про наши дела, как живем… Бараки у нас совсем аварийные, а квартир как не было, так и нет…
– Ну а Долганов-то чего? Он же уголовник.
– Как это?
– Ну, уголовный юрист, по уголовным делам: кражи там, убийства... Квартиры – это не его. Да и не работает он уже в консультации…
– Нет, он сказал: «Помогу. Только ты конкретное дело мне назови». Я вот и думаю, с законов начинать надо. Тогда и разговор другой будет. Ты вот тогда рассказывал, как вы на зоне за права свои стояли. И ведь получилось же! Уж если вы, арестанты, смогли, то мы, люди вольные, и подавно сможем…
Воронцов затушил папиросу и глубоко задумался, глядя в землю.
– Там на зоне мы все как один стояли, – проговорил он. – А у нас тут… Я, положим, с тобой пойду… А еще кто? Это ведь коллективно надо.
Василий тяжело вздохнул.
– Ну, а если больше никто, я тоже, что ль, ничего не должен делать?
– А как тебе одному? Это же коллективный вопрос. Тут надо, чтоб все, как один. Если, к примеру, заявление какое написали, то на том уж и стоять надо, не забирать заявление. Вот даже начальство прижмет, а мы – всё равно. А иначе ничего не выйдет. И адвокат не поможет. Мы его только дураком выставим. Он будет с нашими заявлениями бегать, а нас начальство шуганет, и мы от всего откажемся…
– Ну, так что выходит, ничего не делать, что ль? Так и ждать не пойми чего – еще год, еще пять?    
– Вась, ну… говорю, как есть. Если ты для коллектива чего-то требуешь, коллектив тебя поддержать должен. Иначе никак.
– Ладно. Дай телефон Долганова. Я еще раз попытаюсь ему всё объяснить. А там уж как он сам решит…
Воронцов снова глубоко задумался и размышлял долго, глядя в землю.
– Знаешь… – проговорил он. – Не надо Долганова в это впутывать…
– Почему?
– Не надо. Проблемы у него.
– Ну, ты телефон дай. А он уж там, как решит…
Воронцов решительно мотнул головой и поднялся.
– Нет телефона. Забыл.
– Вань, ну…
– Нет телефона. Всё. По хатам. Вишь, дежурный с обеда дверь отворил?


Глава 22

На бульваре Пестеля было совсем сухо и по-весеннему празднично. Мелькали кофточки-резинки, сапоги-чулки и тупоносые туфли на высокой платформе. Девчонки играли в классики с баночкой из-под гуталина. Пухлая особа в белом халате катила тележку с мороженым. Сгорбленная старушка в цветастом платке бережно несла алюминиевый бидон.

Красные флаги развеваются на ветру. Автоматы с газированной водой фырчат, плюются сиропом и гортанно булькают.

Из арки с замысловатым надвратным барельефом, расположенной посередине доходного дома в стиле модерн, вышла Полина и сразу же свернула в телефонную будку возле входа в магазин «Мелодия».
Неуверенным движением она сняла трубку и набрала номер.
– Фаина Романовна? Здравствуйте. Это Полина.
– Здравствуйте, Полиночка. Как вы?
– Спасибо, ничего. А у вас как?
– Да тоже всё более или менее… А Слава сейчас на работе. Он будет завтра после десяти…
– Только завтра? – растерянно переспросила Полина.
– Да. А у вас что-то срочное?
– Да… Видите ли… Как ни странно, мне понадобились лекции по истории западной литературы… Они остались у вас…
– Хорошо. Я передам Славе. Он поищет…
– Н-нет… Вы знаете, это нужно сегодня… Тут просто один человек… Его… ее... нужно выручать… Это сестра одной моей подружки… Она учится на нашем филфаке. Мы разговорились, и оказалось, ей курсовую надо срочно сдавать, а она половину лекций прогуляла. А у меня как раз очень хорошо там всё записано, тезисно так, по всем периодам… Но нужно это как можно скорее, а то она сессию завалит…
– Хорошо. Конечно. Заходите, когда вам удобно. Я точно знаю, что Слава ничего не выбрасывал. Но, возможно, куда-то перекладывал. К сожалению, на работу ему дозвониться невозможно. Там у телефона никогда никого не бывает…
– Я поищу… Ну а нет, так нет…
– Хорошо. Конечно. В любое время.
– Спасибо. Я буду минут через пятнадцать-двадцать.
– Пожалуйста-пожалуйста. Я никуда не собираюсь.

 Увидев Полину, Фаина Романовна улыбнулась приветливо, с долей неловкости. Причины их разрыва с Долгановым были ей не вполне понятны, но, зная тяжелый характер своего внука, она возлагала всю ответственность на него.

– Проходите, – проговорила она, впуская гостью в прихожую. – Чайник уже закипает. 
Гостеприимно увлекая Полину за собой, бабушка отворила дверь в комнату Долганова.
– Я думаю, либо в левой тумбе стола, два нижних ящика… Всё учебное у него в основном там… Либо в книжном шкафу, на самой верхней полке, где всякие старые материалы…
– Хорошо. Спасибо. Я посмотрю.

Фаина Романовна вышла.
Оставшись в одиночестве, Полина огляделась по сторонам. Всё по-старому… Те же обои, та же мебель, те же занавески… Да, Долганов не из тех, кто торопится что-то менять… Они несколько лет шли навстречу друг другу и расставались тоже долго и мучительно. Полина помрачнела и потерянно опустилась на топчан. Живой, яркой картиной вспыхнула в памяти та ночь, которая обнажила всю глубину разделявшей их пропасти, прежде не столь очевидной.

Было около одиннадцати вечера. Кто-то позвонил Долганову, после чего он быстро собрался и ушел, предупредив, что вернется нескоро. Когда из коридора донесся долгожданный щелчок замка, Полина уже легла и, укрывшись одеялом, потянулась к ночнику, чтобы его погасить.
В руках у Долганова была какая-то крупная сумка домашнего шитья, из которой невинно выглядывал воротничок детской шубки. Не обращая на Полину никакого внимания, Долганов расположился за столом, извлек из сумки шубку, а следом за ней – какие-то туго набитые картонные папки. Раскрыв одну из них, он сразу же погрузился в изучение рукописей, по-прежнему не замечая ничего вокруг.
– Что это? – спросила Полина.
– Очерки Весенского по истории Советской Сибири, – ответил Долганов, не оборачиваясь. – Хроника антикоммунистических мятежей после разгрома Колчака.
– Весенского? Это с ним ты так поздно встречался?
Долганов молча кивнул, продолжая сосредоточенно перебирать рукописи.
– Почему он отдал их тебе?
– Его вызывали на днях …
– Из-за этих его исследований?
– И из-за них тоже…
– А если к тебе тоже нагрянут?
– Вряд ли. Мы с ним достаточно редко встречались. Потому он ко мне и обратился…

Кутаясь в одеяло, Полина села на топчане.
– А если всё-таки придут?
– Я сделаю копии и передам еще кому-нибудь. Человек одиннадцать лет по крупицам собирал материалы. Это не должно погибнуть. Он ездил по деревням, общался с очевидцами. Пройдет еще лет десять-пятнадцать, и никого из этих очевидцев не будет в живых…
– С этим мне всё ясно, – небрежно и слегка раздраженно перебила Полина. – Сейчас меня больше интересует, что будет с тобой?
– Я же сказал: у меня обыск маловероятен, и на этот случай я еще подстрахуюсь.
– А если всё-таки докопаются? А если сам Весенский потечёт? Что тогда?
– Ну, что тогда? Тогда будем разбираться.
– Господи… Ты же почти не знаешь этого человека!
– Я знаю его работу. Она не должна погибнуть.
Полина холодно передернула плечами, взяла с тумбочки пачку сигарет и закурила. Выдыхая дым, она проговорила хрипловатым полушепотом:
– Нет, я понимаю, прочесть, обсудить… Но вот так вот собирать подсудные рукописи – всё-таки это какое-то очень странное увлечение.
– О собирательстве пока речь не идет. Меня попросили – я сделал.
– Но это уже не в первый раз.
– Значит, так надо. Хранить историческую память – обязанность любого мало-мальски культурного человека. Особенно в таких условиях, когда официальная пропаганда постоянно занимается искажением исторических фактов.
– А как же работа, карьера?
– О карьере рано пока думать.
– В каком смысле рано?
– В том смысле, что у нас слишком тяжелый социально-правовой климат, чтобы можно было спокойно заниматься карьерой.
– Но разве ты виноват в том, что у нас такой климат?
– Мы все причастны к тому, что происходит у нас в стране.
– Хорошо. Давай уедем.
– Опять – уедем!
– Нет, ну а какой еще выход? Если ситуация здесь такова, что порядочному человеку ничего не остается, кроме борьбы с режимом, значит, нужно уезжать. Слава богу, сейчас полно возможностей…
– Я никуда отсюда не уеду.
– Это я уже слышала. Но ты ни разу не дал вразумительного объяснения, что тебя здесь держит. Карьера тебя не интересует. Люди тоже не особо нужны. Ты общаешься с людьми, только пока они сами проявляют к тебе интерес. А исчезнут они, ты и не заметишь… Подожди! Кажется, я поняла… Ты не сможешь жить… без удивительной русской природы! Леса, поля…
 Полина рассмеялась весело, с легкой издевкой, но вдруг остановилась, заметив, что Долганов как-то странно замер.
Склонив голову набок, она попыталась заглянуть ему в лицо. Кажется, он уже не читал, а просто смотрел в одну точку.
– Извини… – проговорила она с некоторым испугом. – Я не хотела тебя обидеть. Но ты же сам всё время говоришь: то не так, это не этак. Что же тогда тебя здесь держит, если никакой выгоды ты не ищешь, а режим тебя не устраивает?
– Держит меня здесь любовь к родине, – отрезал Долганов, хмуря брови и не оборачиваясь. – А «то не так, это не этак» – это здоровая критика. Чтобы решить проблему, нужна полнота информации. Мы должны ее рассмотреть со всех сторон. И напрасно ты думаешь, что существует режим, который нас полостью устроит. В западных странах тоже проблемы, только другие. Но там своя общественность, это ее дело. А наше дело – решать проблемы здесь. Это всё, что я могу объяснить на рациональном уровне. Любовь к родине – это чувство, в конце концов!

Полина долго молчала, разглядывая Долганова недоуменным взглядом.

– Значит, чувство. Хорошо. Но не далее как вчера ты говорил о каких-то чувствах ко мне. И это тоже было что-то очень сильное, необъяснимое… Если тебе на себя наплевать, подумай хотя бы, на что ты обрекаешь меня!
– Я не прошу, чтобы ты со мной этим занималась.
– Спасибо. Но если этим будешь заниматься ты, я тоже буду в это втянута. А я не хочу… Я не хочу давиться в очередях с передачами, не хочу подвергаться унизительным личным досмотрам! Я не хочу трахаться на грязных нарах с клопами! Я хочу жить нормальной человеческой жизнью: растить детей, читать интересные книги, ходить в театры, музеи, общаться с друзьями. Или я прошу слишком многого?

Долганов угрюмо молчал.

– Нет, ты скажи! Вот ты меня любишь, и ты допустишь, чтоб какие-то грязные лапы меня обыскивали?! Да?! Допустишь?! Тебе всё равно?!

Долганов продолжал молчать.

– Ты должен для себя решить: либо мы спокойно живем здесь, либо уезжаем туда, где сможем жить спокойно.

Желая как-то заглушить эти невыносимые воспоминания, Полина схватилась за щеки, но не смогла совладать с собой, и разрыдалась в голос. Фаина Романовна, которая в этот момент уже было подошла к двери, чтобы предложить чаю, поспешила удалиться к себе.
Полина резко поднялась.
– Уйти, уйти отсюда поскорее! Медунин… Да как он посмел просить меня о таком! Нет предела его цинизму! Так ему и скажу. А Тропачевскому, этой ненасытной сплетнице, придется обуздать свои аппетиты!
Полина шагнула к двери, но, взявшись за ручку, остановилась.
– А если Тропачевский и вправду помогать не захочет? Сколько сил, времени, нервов вбухано в эту книгу! И всё впустую? За Медунина очень скоро возьмутся уже всерьез. Но если из-за бугра ситуацию продавливать никто не будет, он вряд ли сумеет добиться высылки и отправится в совсем другом направлении. И тогда кто мне поможет? Никто? Это значит, оставаться в этой поганой стране, где честный человек вынужден делать выбор между долгом и личным счастьем?! Ну уж нет!
Вытерев слезы, Полина поглядела перед собой решительно и обреченно.
– Да, я докатилась до подлости, до банального воровства! Но такой меня сделала жизнь! Жизнь – без него!


Глава 23

Старинные часы с кукушкой, висящие над сервантом, пробили половину второго. Восседая в глубоком кресле за журнальным столиком, Медунин медленно потягивал кофе, с интересом поглядывая на Тропачевского, который, сидя напротив него, сосредоточенно перебирал машинописные страницы. То и дело он останавливался и перечитывал какие-то фрагменты, одобрительно качая головой. Наконец, он отложил рукопись и обратил на Медунина вдохновенный взгляд.
– Ну вот… с протоколом, конечно, совсем другое дело… Это будет потрясающая книга! Я уже вижу, как ее сметают с прилавков! Харизматичный подсудимый, харизматичный адвокат и столько ценных документов! Это будет бестселлер! Но… – Тропачевский вновь обратил взгляд на рукопись. – У меня остался ряд вопросов…

Эту формулу – «остался ряд вопросов» –  Тропачевский произносил в тех случаях, когда считал, что композиция произведения требует некоего авторского текста, который сам он породить не в состоянии.
Медунин скромно пожал плечами.
– Ну, чем смогу…
Тропачевский взял блокнот и ручку.
– Всё-таки феномен Долганова мне не вполне понятен. Он ведь компетентный человек. И он человек осведомленный... Как же так вышло, что он занял такую заведомо проигрышную позицию? Можно же было продумать какую-то более компромиссную линию защиты. Не оправдания требовать, а попытаться переквалифицировать с семидесятой на эту… более легкую статью… Ну, ложные измышления…
– Сто девяносто, пункт один…
– Да-да-да! Или попытаться выкинуть из дела наиболее несостоятельные обвинения, попросить о снисхождении …
– Но это же предательство.
– Простите?
– Предательство подзащитного. Шумилин не признавал свою вину, Долганов тоже не находил в его действиях состава. Просить об оправдании было необходимо с чисто юридической точки зрения. Для адвоката в этой ситуации занять какую-то иную позицию – это всё равно что оставить клиента без защиты в суде.
– А просто отказаться от участия в этом процессе? Долганов же мог просто объяснить клиенту, что от него ничего здесь не зависит…
– Но это тем более означало бы для него уход из адвокатуры. Он бы не смог оставаться в адвокатуре, если бы отказал клиенту по мотивам собственного бессилия.
– А почему? От него ведь тут действительно ничего не зависело. Извините, я, наверно, глупый вопрос сейчас задам, но… должен же быть, грубо говоря, какой-то выигрыш. Шумилин всё равно сел, Долганов потерял работу, система не изменилась, но зато – что? Смысл поступка – в чем? Долганов ведь даже не стремится ... Он – против распространения информации об этом процессе! Так в чем же тогда смысл?
– Ну, уж точно не в сиюминутной выгоде…
– В чем же тогда?
Медунин закурил и ответил, медленно выпуская дым:
– Как вам известно, в истории нашего советского правосудия был период, когда смертные приговоры по политическим делам выносились в считанные минуты и вообще без участия защиты. И до сих пор нет уверенности, что этот период навсегда ушел в прошлое. В этом и состоит, как я думаю, смысл позиции Долганова: сделать всё возможное, чтобы не допустить реставрации тоталитарного режима...

Тропачевский старательно записывал каждое слово своего собеседника.

– Бездействие зачастую сродни соучастию... – продолжал Медунин, поднося сигарету к губам. – Да. Клиент всё равно сел. Но если бы Долганов отказался его защищать, он бы считал, что таким образом он присоединяется к тем, кто организует эти репрессии.

Тропачевский перестал писать и задумался.
– Да… Обостренное чувство справедливости, гражданский долг… Вы знаете, мне кажется, я начинаю понимать диссидентов…
Тропачевский поднял глаза и обратил на Медунина любопытный взгляд.
– А вы… тоже такой?
– В каком смысле?
– В смысле… Я имею в виду… Вы так же всё это чувствуете?
– Ну… так скажем… мне эти чувства понятны…
– М-да… Сложная, конечно, материя… Но благодаря вам я во многом разобрался. Да что говорить! Без вас я бы просто не осилил эту книгу. Не только в плане сбора материалов, но и в плане самого текста…
Тропачевский чуть склонил голову набок и уговаривающе поглядел на Медунина.
– Александр… Всё-таки я хотел бы вернуться к вопросу о вашем гонораре…
Медунин категорически мотнул головой.
– Нет. Я делаю это исключительно ради истории.
– И что? Если ради истории, то денег не надо? Вы же провели колоссальную работу! Вы рисковали, в конце концов! Нет, давайте мы всё-таки…
– Нет. Я не буду делать деньги на репрессиях. Вы – другое дело: вы живете в другом мире. А для меня это неприемлемо. Закроем эту тему, прошу вас!
Тропачевский хотел еще что-то возразить, но не нашел новых аргументов и промолчал, глядя на Медунина с уважительным недоумением.
– Хорошо… – наконец, проговорил он. – Раз вы так считаете… Конечно… Но я буду очень рад, если всё же смогу быть чем-то вам полезен… Я, конечно, не самый влиятельный человек в Лондоне, но какие-то возможности у меня есть…  Если вам вдруг что-то понадобится, вы всегда можете на меня рассчитывать…

Медунин покачал головой как будто с сомнением, скромно пожимая плечами, но в глазах его промелькнуло выражение победного самодовольства, какое бывает у честолюбивых людей в моменты достижения поставленной цели.


Глава 24

Этот день был вне сезона: не весна, не лето, не осень. Унылое серое небо кропило дождем пустынные улицы. То ли утро сейчас, то ли поздний вечер, – не поймешь…

Стоя в коридоре, Долганов разговаривал по телефону:

– То, что он сейчас находится в заключении, создает, конечно, дополнительные трудности. Но в целом это – обычная процедура получения инвалидности. В выписке же сказано: рекомендовано прохождение ВТЭК. Думаю, когда они поймут, что в дело вступил адвокат, они сами зашевелятся в нужном направлении. Ну, а если нет, копии документов будут у вас на руках. Дальше можно действовать, как в случае с обычным инвалидом. Ну, за исключением…

Затрещал дверной звонок.

– Извините, тут в дверь звонят. Одну секунду…

Положив трубку на полочку рядом с аппаратом, Долганов направился к двери. Это оказался Караваев, с которым они не виделись вот уже почти месяц, со злополучного дня рождения. Несколько секунд обоюдной неловкости, и Долганов мотнул головой в сторону своей комнаты, приглашая, таким образом, гостя входить.
– Я по телефону говорю, – пробормотал он, направляясь к аппарату. – Пять минут…
Караваев скрылся за дверью комнаты Долганова.

– Алло! – донеслось из коридора. – Да-да, тут ко мне пришли. В общем, стандартная процедура получения инвалидности. С той только разницей, что комиссию придется туда вызывать. Но я не думаю, что они станут уж очень препятствовать. Они прекрасно понимают, что если ВТЭК признает его инвалидом на фоне того, что сами они принуждали его к непосильному труду, игнорируя рекомендации стационара… При желании мы можем очень осложнить им жизнь… В общем, сейчас – ходатайство в медчасть о проведении экспертизы на предмет обращения во ВТЭК и другое ходатайство – в комендатуру на предмет освобождения от работы до заключения комиссии. И там, и там ссылаться нужно на рекомендацию стационара… Конечно… Разумеется… Держите меня в курсе.

Долганов повесил трубку и толкнул ногой дверь в свою комнату. Караваев сидел на топчане слева от входа. Он был на себя не похож: собранный, обособленный, обращенный внутрь себя, – что-то в нем произошло за этот месяц…
Войдя в комнату, Долганов остановился к гостю боком и бросил на него косой взгляд. Заметив, что Караваев тоже смотрит куда-то мимо него, Долганов потоптался, убрал руки в карманы брюк, отошел к окну и посмотрел на улицу прямо перед собой.

– Ты только не подумай, что я снова пришел вас мирить… – тихо, но твердо проговорил Караваев, потирая руки в некотором волнении и машинально водя глазами по корешкам книг в шкафу у противоположной стены. – Да и общаться, честно говоря, не было большого желания. Но, к сожалению, есть необходимость… В Москве прошел процесс. Четверых человек осудили по семидесятой. Одним из пунктов была наша «Заводь» с переводами Спенсера. Мосгорсуд признал их антисоветскими, а Верховный суд оставил приговор без изменений. Как ты понимаешь, приговор Верховного суда является обязательным для любого городского суда. То есть у тех, кого с этими статьями заметут, даже формальной возможности не будет оспаривать их антисоветскость.
Долганов обернулся.
– Что за бред? Спенсер умер задолго до революции. Какие антисоветские статьи?
– Об этом можно будет сказать в последнем слове. Думаю, признание материалов антисоветскими станет для органов дополнительным стимулом, чтобы искать издателей журнала. Так что, нам нужно срочно искать преемника, кому мы сможем передать архив. Такие вот дела.

Караваев решительно поднялся и вышел.

Едва за ним захлопнулась входная дверь, как снова затрещал телефон. Долганов вышел в коридор и уже было поднял трубку, но тут же раздраженно шмякнул ее на рычаг и выдернул телефонную вилку из розетки.

– Что случилось? – удивленно спросила Фаина Романовна, выходя из своей комнаты.
Долганов поглядел на бабушку несколько виновато, со смущенной самоиронией.
– Замучили тебя сегодня звонками? – ласково продолжала она, приближаясь к внуку. – Бедный мой мальчик. Всем-то он нужен. И по телефону звонят, и в дверь звонят, того и гляди в окно полезут. И я ведь, ты подумай, тоже по твою душу: у меня мои таблетки закончились…
Долганов взглянул на часы.
– Ну, ближняя уже закрыта. Значит, в дежурную… Сейчас будет.

Погода оказалась гораздо приятнее, чем виделось из окна. Было свежо и безветренно. Дома были окутаны теплым туманом. Наперебой щебетали вечерние птицы.

Добравшись до центра, Долганов с неудовольствием обнаружил, что ограждений стало еще больше. «Работы по реставрации» обрели какие-то космические масштабы! Еще недавно свободный для прохода сквозной двор между Кирпичным и Песчаным переулками был полностью перекрыт. Арка была загорожена решетчатым забором, за которым из-под развороченного асфальта выглядывала арматура. Долганов развернулся и, зацепившись ногой за какую-то доску, повалился ладонями на асфальт.
– Чёрт знает что такое… – раздраженно пробормотал он, поднимаясь.

Стряхнув пыль с колен, Долганов вернулся в Кирпичный переулок и зашагал в сторону Красной поляны. Возмущаясь обилием ограждений, он вдруг для себя отметил, что все неряшества таятся где-то во дворах, где-то в закоулках, а внешняя сторона улиц, наоборот, необычно парадна: асфальт тщательно выметен, плакаты на стенах домов – свежи и нетронуты, а урны обрели до того опрятный, до того стерильно-декоративный вид, что рука не поднимется использовать их по прямому назначению. В этой своей открыточно-фантичной оболочке город был подобен расфуфыренной даме, с налаченными волосами, с продуманным до мелочей макияжем, застывшей в демонстративно непринужденной позе перед объективом фотоаппарата.
Недоуменно глядя по сторонам, Долганов замедлил шаг.
По тротуару на противоположной стороне Кирпичного переулка проследовала стройная шеренга сотрудников военизированного спецподразделения милиции, довершая эту странную картину…

_____

Когда Долганов вышел из аптеки, на город обрушились гулкие громовые раскаты, и дождь устремился на землю длинными тяжелыми нитями. Сплошная стена техногенного городского смрада треснула, и сквозь нее начал сочиться свежий запах реки, камышей, мокрой древесины...
Спокойным шагом Долганов шел катакомбами старых дворов, ловко огибая лужи и слизывая дождевые капли с губ. Чувства его переполняли – самые светлые, самые возвышенные: хотелось весь мир обнять и повиниться перед всеми за свои грехи, вольные и невольные.
Долганов уже не шел – летел: над хрущёвками, сталинками, новостройками, памятниками вождям пролетариата, старинными особняками, фонтанами, досками объявлений, фигурой Медунина…
Стоп! Медунин?
Долганов резко приземлился возле своего подъезда.
Его бывший товарищ был уже достаточно далеко: мелким, скользящим шагом он быстро шел по узкой дорожке между гаражами в смежном дворе. И была в его движениях та суетливая опасливость, которая выдает людей, только что совершивших нечто не вполне социально приемлемое …

Поднявшись к себе, Долганов сразу прошел на кухню, где Фаина Романовна, стоя у плиты над большой сковородой, помешивала картошку, нарезанную крупными ломтиками, с намечающейся хрустящей корочкой.
– Опять заходил? –  спросил Долганов без лишних преамбул, ставя на стол пузырек с лекарством. – Что ему было нужно?
– Ну… сказал, что у него к тебе какой-то разговор … – ответила бабушка нейтральным тоном, продолжая помешивать картошку.
– О чем?
– Не знаю… Я не интересовалась…

Долганов вышел в коридор и тут же вернулся обратно.

– Ты заходила ко мне в комнату, пока меня не было?
– Нет, а что?
– Значит, он заходил. Я точно помню, что закрыл дверь до конца, а сейчас она только прикрыта.

Опустив ложку-мешалку на тарелку, лежащую на кухонном столике, Фаина Романовна убавила газ на плите и обернулась.

– Слава… эта твоя подозрительность…
– Он заходил ко мне в комнату, – повторил Долганов со спокойной настойчивостью. – Зачем?
– Да не заходил он к тебе в комнату, господи! Я сказала, что тебя нет, и он сразу ушел.
– А ты сказала, что я скоро вернусь?
– Конечно. И подождать предложила, ты уж меня прости. Но он не заходил к тебе в комнату. Он сказал, что очень торопится и только попросился от нас позвонить…
– А ты, чтобы его не смущать, ушла к себе или на кухню…
– Ну, естественно. Не буду же я над душой у человека стоять и слушать, о чем он говорит по телефону.
– Угу. А тем временем он сделал здесь то, что намеревался… – заключил Долганов и снова пропал в коридоре.

– Господи, боже … – пробормотала Фаина Романовна, прибавляя газ на плите.

Закрывшись у себя в комнате, Долганов подошел к книжному шкафу и медленно перебрал всю полку с редкими изданиями, затем всю полку с юридическими книгами.
Ничего не пропало.

В коридоре зазвенел телефон.

– Наташенька? – послышался за дверью голос бабушки. –  Господи! Ну как вы там, родные мои? Как Витенька? Собираетесь? Когда?

Долганов подошел к столу, выдвинул нижний ящик и вдумчиво пролистал все самиздатские документы.
Всё на месте и в полной сохранности.
«Ничего не взял, – рассуждал Долганов. – Но что-то же он здесь провернул… Провернул однозначно…»

В комнату заглянула Фаина Романовна и спросила с шутливой предупредительностью:
– Можно к вам?
– Да-да, конечно, – рассеянно пробормотал Долганов, поднимаясь.

Где-то наверху протяжно и уныло завыла собака. Бабушка осуждающе покачала головой.
– Ну что они за люди?! Разве можно так долго отсутствовать?! Собаке же нужно на улицу… Нет, ну как же так можно… Завели животное…
Фаина Романовна вздохнула и присела на стул возле двери.
– Наташенька только что звонила. Завтра они с Витенькой приедут.
– А у нее разве не в июле отпуск?
– Да нет. Они только на два дня. А в воскресенье днем уже уедут. Ну, погуляете по старому городу, может быть, лодочку возьмете… А может быть, Женечке Трифонову позвонить? У них в экскурсионном бюро такие интересные прогулки…
Продолжая размышлять о странном визите Медунина, Долганов пожал плечами.
– Да по-моему, погода сейчас не очень…
– Ну, может, еще разгуляется… – предположила бабушка, задумчиво глядя на мутновато-розовую полосу заката. – Или на работе поменяться сложно?
– Да нет, почему, поменяюсь…
– Ты чем-то расстроен?
– Нет. Всё в порядке. Просто немного устал…
– Ну, пойдем тогда ужинать, пока не остыло. И ложись потом пораньше. А я себе еще кофейку сделаю. Погода изменилась, и опять давление упало… Ну что ты будешь делать… – бормотала она, выходя в коридор.


Глава 25

На другое утро Долганов проснулся от звонкого Витиного голоса:
– Баб Фань! Посмотри, какой у меня бинокль! Это мне папа на день рождения подарил!
– Господи! Дорогущий же, наверное… Ну разве так можно? У дедушки зарплата приличная была, но они Славу так не баловали. Наташенька! Ну проходите пока ко мне. Слава еще спит. Вы голодные, наверное?
– Да нет, – отозвалась Наташа. – Мы в поезде хорошо поели. Олег нам огромную сумку собрал… А где папа? Я не смогла ему дозвониться.
– А у него телефон изменился. Но мы его не знаем.
– Не знаете?
– Нет. Он нам не говорил. Позвони в Академию, там тебе точно скажут.

Долганов не торопился вставать. Он плохо спал этой ночью и проснулся с тяжелым, гнетущим осадком от вчерашнего дня: сообщение Караваева о суде над какими-то читателями «Заводи», непривычно парадный центр города, странный визит Медунина…
Ссора с Бороздиным нарушила давно сложившийся уклад жизни. И Долганов чувствовал себя выбитым из привычной системы координат. А Соня? Где она теперь? Всё ли у нее благополучно? Она так давно не писала!

_____

17 часов 10 минут. Конец смены. Из проходной подшипникового завода выходили угрюмые люди в ватниках и грубых ботинках. Миновав ступени фасада, они топали по грязи через пустырь в сторону рабочих кварталов. Василий вышел последним, неохотно закурил и зашагал вместе со всеми, понуро опустив голову.
Поначалу шли молча. Лишь изредка вздыхая и покашливая. Но вот где-то в начале процессии зазвучали голоса.
– Ох, как дорого-то всё стало. Спекулянты в магазине ишшо до обеда всё поразберут. А на базаре мясо – четыре рубля, лук – три, чеснок – семь.
– Ой, да… Аванс получила, рублик туда, рублик сюда, вот и вся денюжка.
– Ну, ты хоть на робёнка таперь получаешь. Как-никак, а всё ж двенадцать рублей к зарплате.
– Дак то до восьми лет только. Быдто она у меня в восемь лет работать пойдет. Лучше б квартиру дали. Зимой с потолка тякёт, вёдра ставим.
– Ой, да ты погляжь, как у нас в бараке тякёт! Всё прогнило. А они всё – жилплощади нету.

Гул нарастал. Василий поднял голову и принялся внимательно следить за развитием дискуссии.

– Вон на Гагарина три девятиэтажки выстроили. Мож, заселят?
– Уй, шо ты! То всё дома начальские. Начальство со старых домов селить будут.
– Ага. Их со старых домов, а нас и в хлеву можно. Помрем, не помрем – всё одно…
– Мы-то ладно. А детям-то как? Петька мой – девять лет, а уже весь больной. И болезни всё такие – я и слов-то таких не знаю. Врачи говорят: больно сыро у вас, условия проживания менять надо. А где я их возьму, условия-то?

Ропот дискутирующих сливался в единый гулкий рёв. Василий по-прежнему шел в конце процессии, но ему казалось, что он смотрит на происходящее не сзади, а откуда-то сверху. Толпа была, как на ладони. Каждого он чувствовал, как самого себя, и каждым мог повелевать, как самим собой. Он напрягся, как струна, и чуть наклонился вперед, словно хищник перед нападением.

– Я ему говорю: не возьму сверх нормы! Всё равно ведь не заплатишь! Всё равно всё на своих запишешь! А он мне: ты мое не докажешь, а я тебя за вредительство упеку, за подрыв производства!
– Вот так вот. Одни полторы нормы дают, а другие тока за получкой. Еще и в субботу им выходи. Как на каторге какой. А уволишься, куда пойдешь?

– Стойте!!! – громогласно выкрикнул Василий и решительно двинулся вперед. – Стойте!!!
Шествие остановилось. Гошка с Власом переглянулись. Но на этот раз в их взгляде не было и тени насмешки. Они смотрели друг на друга растерянно, с какой-то неясной надеждой.   
Словно заправский вожак Василий встал впереди шествия, обвел присутствующих острым взглядом и хрипло выкрикнул:
– А ну, скажите-ка мне, граждане трудящиеся, в какой стране мы живем? В стране рабочих и крестьян? Или у нас тут опять господа завелись, а мы крепостные?
Толпа загалдела.
– Верно говоришь! За людей нас не считают!
Василий властно воздел кулак.
– Требовать надо! Требовать! Пусть квартиры дают! Пусть платят, как положено! Чтоб ни одной копеечки мы тунеядцам за так не отдавали. Это право наше законное! Айда в Горисполком! Коллективно требовать надо!
– Правильно! Требовать! – раздался справа решительный женский голос.
– Требовать! Требовать! Требовать! – зазвучало со всех сторон.

В едином порыве рабочие, возглавляемые Василием, стремительно двинулись по пустырю и уже через несколько минут шагали по узкой улице мимо деревянных бараков. Навстречу – старушка в полинявшем платке.
– Дочка! Вы куда собрались-то?
– В Горисполком идем, шоб в квартиры нас заселили.
– Каки таки квартиры? По очереди, шо ль?
– Не по очереди, бабуля, а по требованию. Требовать надо. Государство социалистическое предоставить обязано, – заключила рассказчица и побежала догонять товарищей.
Старушка всплеснула руками.
– Уй ты, мать честная, шо творится!

Мальчишка соскочил с велосипеда.
– Куда это они?
– Горисполком квартиры дает по требованию.
– А где дает-то?
– Видать, на Гагарина. Там дома отстроенные.

Мальчишка крутанул педали и, свернув за угол, въехал на детскую площадку, густо усеянную публикой всех возрастов.
– Мама! В Горисполкоме квартиры дают на Гагарина!
– Как дают? Кому дают?
– Всем дают! По требованию.
– Уй, мамочки!

Подхватив детей, люди метнулись в разные стороны.

– А как это, по требованию?
– Ня знаю. Порядок, видно, новый.
– Там списки, наверно, пишут.
– А документы какие надо?
– Да шо гадать-то? Пойдем. Там всё и узнаем.
– Коля! Ехай скорей, тёте Вале скажи, пусть тоже идут!

Мальчишка вновь оседлал велосипед.

Грузная тётка в плаще нараспашку подбежала к окну одного из бараков и трубным голосом завопила:
– Татьяна! Одевайся скорей! Горисполком квартиры дает!

Дверь одной из коммуналок распахнулась, и краснощекая девица, бойко распихивая соседей локтями, быстро побежала по коридору.
– Бабуль! Горисполком квартиры дает!
– Ай?
– Квартиры дают! Списки пишут! В очередь вставать надо!
– Паспорт! Паспорт возьми!

Полный мужик, переваливаясь, влез в телефонную будку и, опустив двушку в автомат, набрал номер.
– Миха? Тут у нас дело такое. Горисполком квартиры дает. Сходи к нашим на Карбышева, пусть тоже идут. И скажи, шоб пошустрее. Народу много.


Глава 26

Долганов с Наташей медленно шли по мосту, наблюдая за Витей, который с биноклем на шее вприпрыжку бежал впереди. Это был в меру упитанный, крепенький мальчик, с густыми волосами, как у его матери и дяди.
– Мама! – воскликнул он. – Смотри, колесо работает! Давайте пойдем на колесо!
– Хорошо, – отозвалась Наташа. – Только не убегай далеко. Здесь же машины.
Она ласково взяла брата под руку.
– Не всегда могу понять, что означает твое молчание... – с тёплой улыбкой проговорила она.
Долганов тоже улыбнулся.
– В данном случае оно означает, что мне хорошо. Я очень рад тебя видеть.
– Да? А по-моему, тебе не до меня...
Наташа шутливо покосилась на брата.
– О чем? Или... о ком?
Скулы Долганова едва заметно порозовели.
– Неужели нашлась отважная женщина? – продолжала Наташа.
– Какая еще женщина?
– Ну, я вот и жду, что ты расскажешь.
– Да нечего рассказывать.
– Правда? Нечего? Совсем-совсем?
– Абсолютно.
– Не может быть!
– Представь себе.
– А как же моя женская интуиция?!
– Подводит.

Спутники вошли в парк. Витя побежал занимать очередь в кассу, и уже через несколько минут все трое медленно поплыли вверх в слегка покачивающейся кабинке.
Витя с жадным интересом смотрел в бинокль.
– Мам! А там на пруду – лодки! А комната смеха не работает, что ли? Что-то никто не выходит… Ой, какая большая собака! А у парня велосипед, как у меня. А там – Кремль! Мам! Я уже Кремль вижу! Ой… дядя Слава… А у вас что, девятое мая сегодня отмечают?
– Почему? – удивился Долганов.
– Народу на улицах много.
Долганов равнодушно пожал плечами.
– Ну, это же центр…
Наташа взяла у сына бинокль, поднесла его к глазам, и вдруг лицо ее исказилось от ужаса.
– Боже, какая толпа! И там тоже идут… Господи, да они же передавят друг друга!
Долганов взял у нее бинокль и оцепенел в полном потрясении.
– Господи… Что это? Откуда взялись все эти люди? А эти-то куда смотрят –  менты? Кордонов каких-то понаставили… Там же и так всё перегорожено!
Мальчишка нетерпеливо тянул руки.
– Дай! Дай! Дай! Я тоже хочу посмотреть!
– Да подожди ты! – отмахнулся Долганов.
Ему показалось, что в толпе замаячил ее силуэт – в синем платье, с развевающимися рыжими волосами. Она шла с небольшой стайкой людей, свернула за угол и в спокойном неведении двинулась в самое пекло.
Долганов едва не выронил бинокль.
– Куда же ты идешь! – в ужасе прошептал он. – Иди же назад! Назад!
Кабинка чуть опустилась вниз, и панорама центра исчезла из поля зрения.
– Там кто-то знакомый? – спросила Наташа.
Долганов опустил бинокль. Он был бледен. Глаза – тревожно сверкали.
– Я… я должен идти туда! – прерывисто проговорил он, нетерпеливо глядя вниз.
– Да ты что, с ума сошел?! Это же настоящее столпотворение!
Долганов исступленно помотал головой.
– Я должен идти туда! Это… это очень близкий мне человек. Идите домой той же дорогой, которой мы сюда пришли. Там всё спокойно. А я… я должен идти туда…

Не дожидаясь, пока кабинка достигнет подножья аттракциона, Долганов спрыгнул на землю и стремительно побежал через парк, оставив сестру и племянника в тревожной растерянности.


Глава 27

Красные флаги на фасаде Драматического театра еще не высохли после дождя и грузно свисали с флагштоков унылыми тряпками. Затворив дверь парадного входа, Бороздин неспешно спустился по лестнице и вразвалочку зашагал через площадь Советских артистов.
В голове – как всегда калейдоскоп мыслей: тут и фрагменты переводов, и какие-то возражения Долганову. Но почему-то сейчас сосредоточиться было особенно трудно… Лишь только мысль начинала проясняться, ее тут же заглушал какой-то неприятный фон…
Бороздина кольнуло смутное ощущение, что с ним происходит что-то странное… То ли с ним, то ли вокруг него…
Рассеянно оглядевшись по сторонам, Бороздин остановился возле грязновато-желтого двухэтажного дома и уже было хотел достать сигареты, как вдруг из арки выскочила старушка с авоськой, в которой болтался кочан капусты.
– Погибель! – пронзительно выкрикнула она тоненьким голоском, торопливо ковыляя вдоль дома. – Погибель наша! Хосподи! Американцы пришли! Бомба матава!
Бороздин недоуменно поглядел ей вслед.
Из арки послышался какой-то беспорядочный шум. Охваченный неясным порывом, Бороздин свернул в арку и, пройдя ее насквозь, растерянно замер.
По Каменному валу бежали люди с перекошенными от ужаса лицами. Они бежали наугад, бесцельно, как бегут от смертельной опасности. Диким рывком прямо на него наскочила молодая особа. Споткнувшись, она упала на колени, машинально схватив его за рукав.
– Да что ж вы… – пробормотал Бороздин, помогая ей подняться.
– Бегите! – задыхаясь, выпалила она. – Бегите! Там раздавят!
– Где… что…
– Люди! Люди друг друга давят! Они идут, а там еще и еще... Да бегите же!
Женщина метнулась на противоположную сторону улицы и пропала в толпе.

Бороздин поглядел направо, туда, где узенький и слегка искривленный Каменный вал, чудь поднимаясь, перетекал в такую же тесную улицу Академика Дробышева.

Вверху показалась толпа. Густая и волнообразно гудящая, словно неуправляемая природная стихия. Бороздин уже было собрался идти по улице вниз, но там обозначилась другая лавина народа. Он шагнул назад, в сторону арки, но в этот момент оттуда хлынул еще один плотный людской поток. Его тут же отбросило к стене.
Выскакивая на Каменный вал, люди беспорядочно метались, что-то бессвязно выкрикивали. Стало душно, гулко и глухо, как в банке. Все звуки сплющились.
Две толпы двигались навстречу друг другу.

Бороздин покосился влево. Там – дом со сквозным подъездом: можно сразу попасть на улицу Добровольцев.

«Код: сорок семь ноль девять, кажется…» – спешно вспоминал он, энергично протискиваясь сквозь толпу на противоположную сторону улицы. 

Но тут какая-то сила резко свалила его на тротуар. Хаотичный шум обрушился на него, быстро мелькали ноги. Бороздин попытался подняться, но его снова смело на землю.
– Да что ж вы творите-то? Совсем сдурели… – бормотал он, инстинктивно прикрывая голову.
Преодолев боль, Бороздин отполз к стене дома-цели. С трудом поднявшись, он, хромая, сделал несколько шагов вперед и набрал код на двери подъезда. Но знание «потайных путей» сослужило ему плохую службу. Едва он отворил дверь, бежавшие сзади, распихивая друг друга, ринулись следом за ним. Какой-то мужик, раздраженный нерасторопностью Бороздина, грубо оттолкнул его вправо, где располагалась узкая крутая лестница, ведущая на нулевой этаж.
Не сумев удержаться, Бороздин полетел вниз, едва касаясь ступеней, и упал на пол, с размаху ударившись о металлическую дверь подвала.
Резкая боль стиснула голову. Тело сделалось невесомым, руки бессильно разжались, перед глазами поплыли багровые круги.
Топот и крики как будто куда-то удалялись, проваливались …
Бороздин уже не мог пошевелиться. Виски пульсировали так тяжело, что казалось, мозг ходит ходуном внутри черепа. Неужели это всё? Как внезапно это случилось… Как странно…
Бороздин улыбнулся и начал погружаться в блаженное небытие…


Глава 28

Миновав плетеные ворота парка, Долганов с нечеловеческой скоростью помчался к тому месту, где только что видел Соню: безымянный проезд между улицей Добровольцев и Каменным валом. Спешно воспроизводя в памяти план города, он искал для нее возможные пути спасения, но не находил. Куда бы он ни свернул в своем воображении, всякий раз он либо натыкался на кордоны, либо был раздавлен встречной толпой, и всё внутри него дрожало и обрывалось.
А вокруг полыхал май, щекоча нос жгучими весенними ароматами, пробуждающими приятное волнение, какое бывает в ранней юности. Спелое солнце щедро бросало лучи на чистые дорожки, выложенные плиткой, по бокам которых в пушистой траве виднелись желтые головки одуванчиков. И прохожие бродили по этим дорожкам – спокойные и безмятежные.
Казалось, мир пытался одарить Долганова светом – напоследок перед чем-то страшным и неотвратимым.
Долганов несся навстречу неясному заунывному гулу, который по мере приближения к центру становился всё отчетливее. Этот гул исходил от машин, стоящих на Центральном проспекте плотной безнадежной пробкой. Какой-то водитель в потертых джинсах, доведенный ожиданием до исступления, доказывал что-то постовому, истошно крича и размахивая руками. Но Долганов сумел расслышать лишь отдельные выкрики, которые тут же тонули в похоронном гудении машин.
Долганов перебежал улицу и нырнул в ближайшую арку. Но тут дорогу ему преградили трое вооруженных бойцов спецподразделения.
– Проход закрыт, – заявил один из них.
– Мне необходимо попасть туда, – возразил Долганов и решительно шагнул вперед.
– Нельзя! – брякнул боец и сделал останавливающий жест рукой.
Долганов попытался его оттолкнуть, но двое других сотрудников сразу скрутили ему руки и поволокли к стоявшему в глубине арки милицейскому УАЗу.
 – Я должен быть там! – отчаянно вырывался Долганов. – Там у меня человек! Мне нужно туда!
Служители Фемиды затолкали его в кузов машины и пристегнули наручниками к металлической ручке.
– Я должен быть там! – исступленно повторял задержанный. – Должен быть там! Я еще могу помочь!
 – Там ты уже никому не поможешь, – резко, но с некоторым сочувствием в голосе проговорил один из правоохранителей. –  Только сам убьешься …

Прошел час. Может быть, больше.
Долганов сидел в кузове милицейской машины, глядя в черный потолок неподвижным взглядом. Он слышал, как служители порядка коротко переговариваются по рации, но слов было не разобрать.
Он резко ударил кулаком в стену.
– Скажите хотя бы, что там происходит! – крикнул он. 
– Сиди тихо, а то на пятнадцать суток оформим! – отозвались снаружи.
– Ну, люди вы или нет! У меня там близкий человек! Я имею право знать хотя бы, что происходит!
– Нет, ну, точно на пятнадцать суток… Ну, сиди ты тихо! Когда можно будет – пойдешь. Что происходит, что происходит… Не велено нам распространяться…

И снова тишина, изредка прерываемая хриплым тявканьем рации…
Долганов чувствовал, что какой-то этап этого кошмара завершился, дошел до какой-то точки относительного равновесия. И сейчас, по крайней мере, можно уже добиться какой-то ясности. Надо только вырваться отсюда!
Он снова ударил кулаком в стену.
– Откройте немедленно! Что за произвол, в конце концов! У вас нет никаких оснований меня удерживать! Я ничего не нарушил. Я просто пытался пройти с одной улицы на другую. Откройте! Откройте немедленно!

Дверь кузова отворилась.
– Ну, иди, – проворчал служитель порядка, расстегивая наручники. – Не знаю, правда, где ты там что будешь искать... Я бы на твоем месте домой пошел. Что бы ни случилось, а дома скорее узнаешь… Может, просто домой пришел этот твой человек…

Долганов рванул в сторону Каменного вала на прежней, стремительной волне, но ноги уже не вели: адским калейдоскопом в голове крутилась панорама центральных улиц, наводненных толпами обреченных людей. Но реальность оказалась еще ужасней, – реальность, которая обнажилась перед ним, когда он вышел на Каменный вал.
Эта милая, уютная улочка с булыжной мостовой была вся испещрена жуткими следами: кровь, слизь, клочки бумаги, куски одежды, сумки, ключи, очки, детские игрушки. Из стороны в сторону качались покореженные двери, кричаще зияли открытые раны разбитых витрин.
Несколько любителей легкой наживы, как бабочки, перескакивали с места на место, разглядывая утерянные предметы. Один из них схватил дамскую сумочку и, воровато озираясь, скрылся в ближайшей подворотне. Но на это никто не обращал внимания.
Рыдания и стоны тонули в мерном будничном гуле. Мелькали белые халаты и милицейские фуражки. Пострадавших несли на носилках, на руках, на спинах, а иногда просто вели, бережно поддерживая за подмышечную впадину.

– Простите, – обратился Долганов к проходящему мимо молодому человеку в белом халате. – Я жену ищу. Она такая рыжая, среднего роста, в синем платье. Вы ее не видели?
Медицинский работник молча помотал головой и последовал дальше.
– Простите, – обратился он к мужику с носилочными лямками в руках. – Вы не видели такую рыжую, в синем...
Голос Долганова оборвался. Из дверей дома напротив вынесли носилки, на которых лежала она – застывшая в неестественной, искривленной позе, рыжие пряди – на лицо, синее платье – клочьями.
– Соня!!! – неистово закричал Долганов и бросился к носилкам. – Соня, родная моя!
Носильщики механично поставили носилки на землю. Долганов опустился рядом и раздвинул волосы пострадавшей…
Не она…
Эта женщина сильно старше и вообще кроме волос никакого сходства. Но облегчения это не принесло. Смерть была так близка, так многолика, что, казалось, здесь нет больше места живым. Смерть стала единственной реальностью, а жизнь – иллюзией.
Долганов молча помотал головой и поднялся. Носильщики так же механично подхватили носилки и понесли наверх.
Потерянно глядя по сторонам, Долганов побрел вслед за ними, но спустя мгновение снова замер, как вкопанный: Бороздин. Это уже не ошибка. Его бесчувственное тело слегка покачивалось на носилках. Он лежал на боку. Голова – забинтована, вокруг ноздрей и на уголках губ запеклась кровь.
Долганов сам не заметил, как оказался рядом. Не в силах сказать ни слова, он просто машинально шел справа от носилок, вглядываясь в лицо Бороздина. Кажется, веки его чуть дрогнули…
– Он жив? – с надеждой спросил Долганов.
– Когда укладывали, был жив, – эпически констатировал один из санитаров.
Бороздин приоткрыл глаза, чуть повернул голову лицом вверх и поглядел на Долганова как будто совершенно бессмысленно.
– Алексей… Ты… меня узнаешь?
Бороздин напряженно нахмурился.
– Может и не узнать, – отозвался санитар. – Он башкой здорово стукнулся. Адрес свой не мог вспомнить.
Взгляд Бороздина начал проясняться.
– Слава… – наконец, проговорил он с долей неуверенности. – Слава… Это… хорошо, что ты здесь… Я как раз хотел тебе сказать… Ты считаешь, я изменил свои убеждения, но здесь совсем другое…
– Хорошо, – перебил Долганов. – Ты придешь в себя, и мы поговорим. А сейчас тебе нельзя…
– Нет-нет, всё нормально… – возразил Бороздин с нарастающим возбуждением. – Уже нормально… Ты, значит, убеждения… Нет. Мне просто тесно в какой-то одной системе… Я ищу… Ведь сейчас у нас, наконец, появилась возможность понять, что с нами случилось, что нам делать дальше… Я ищу… И от Маркса тоже не отказался… Иногда я снова начинаю мыслить Марксом…
Вдохновляясь всё более и более, Бороздин попытался приподняться на локте.
– Придержи его, – попросил Долганова носильщик, идущий сзади. – А то еще чего доброго…
Долганов осторожно положил руку Бороздину на плечо.
– … Но Маркс ведь тоже не видел для нас другого пути… – продолжал Бороздин, беспокойно ерзая на носилках. – Революция отшвырнула нас на более раннюю стадию… Был сталинский феодализм, а потом… потом начал возрождаться капитализм… И не надо ему мешать… не надо мешать ему быть собой, быть нормальным капитализмом! Мы должны его отработать. Так мы скорее придем к чему-то лучшему… Но главное сейчас – не потерять эту возможность понимания. Она слишком дорого нам досталась! А это только диалог… Сейчас очень важен диалог! Я хочу говорить с социалистами! Почему же мы не можем…
Бороздин прервался и тревожно сомкнул брови.
– Подожди… Что это было? Я пошел… Кажется, я упал… Не надо… Я могу сам идти… Сейчас пойду…
Глаза Бороздина вновь заволокло туманом.
– Он еще хорошо отделался, – заметил санитар. – Мог бы и позвоночник сломать. Он там пролетел – будь здоров. Башка-то еще, может, заработает, а вот когда позвоночник…
Носильщики остановились возле грузовика.
– Санитарных машин не хватает, – пояснил собеседник Долганова. – Вот приходится…
– В какую больницу вы его везете?
– Во Вторую городскую. Державная, сорок.
– Когда к нему будет можно?
– Не знаю. В приемный покой звоните.
– Что ему принести?
– Чистую одежду. Ну и пожрать что-нибудь. Там столовая на ремонте. Обычно они жратву заказывают в кафе на Красной Поляне. Но сейчас проблемы могут быть с подвозом.

Из кузова грузовика выглянули двое медработников.
– Подозрение на сложную ЧМТ, – пояснил носильщик. – Тяжелый.

Долганов помог погрузить Бороздина в кузов и, задумавшись, машинально достал сигарету.
– Ну что стал-то? – послышалось сзади.
Это другие носильщики принесли очередного пострадавшего. Долганов отошел вправо, закурил и зашагал вдоль проспекта. На противоположной стороне рядом с остановкой стояли три пустых троллейбуса. Один из них, с разбитыми стеклами, накренился, и, казалось, вот-вот упадет. Грузовики и кареты скорой помощи медленно проплывали мимо, утрамбовывая колесами грязный хлам, которым была завалена мостовая. Служители порядка проверяли документы у прохожих. В воздухе блуждал запах медикаментов. 
Накатившее на Долганова оцепенение вновь сменилось чувством острой тревоги. Он принялся искать телефонную будку. Но ни один автомат не работал.

Дорога до ее дома занимала всего полчаса, но они показались Долганову вечностью. Ноги деревенели, сердце вырывалось из груди.
Вот уже аптека… Вот эстакада… Поворот на улицу Космонавтов… Серое двухэтажное здание…

Влетев на второй этаж, Долганов позвонил в дверь – продолжительно и нетерпеливо.
Замок хрипловато лязгнул. Из прихожей потянуло весьма неромантичным запахом мужской раздевалки, и в дверях показалась столь же неромантичная баба Лиза. Увидев Долганова, она сразу обрела воинственный вид, и безразмерные груди, словно два здоровенных орудия, двинулись прямо на него.
Долганов растерянно отступил. Казалось, агрессор погиб в нем раз и навсегда.
– Здравствуйте, Лизавета Григорьевна... – тихо проговорил он с несвойственной ему нерешительностью. – А Соня дома?
Глаза бабы Лизы гневно сверкнули и обрели какое-то неженское выражение. Вероятно, так должен смотреть отец на сомнительного ухажера своей дочери. Но отца у Сони не было, и вообще мужчины в их семье как-то не приживались. Вот и приходится бабе Лизе и за себя, и за отца, и за того парня.
– Я тебе вот что скажу, – жестко заговорила она. – Нужна – забирай. Здесь ее никто не держит. А не нужна – не морочь голову. Девка совсем в щепку превратилась. Смотреть страшно…
– Вы только скажите, – перебил Долганов, – она дома?
– Да дома она, дома. Ты меня слушай.

Но Долганов уже ничего не слышал. Он резко побледнел и ощутил сильную слабость в ногах. Шатаясь, он отошел к лестнице и опустился на ступеньки.
– Ты чего, Слав? Заболел, что ль? – спросила баба Лиза, и глаза ее сразу исполнились сочувствия. – А? Плохо, что ль?

За окном проехала вереница пожарных машин. Группы людей беспокойным шагом проходили мимо. Кто-то держался за сердце, кто-то прихрамывал.

– Да что стряслось-то? Авария, что ль, какая?

Долганов продолжал молчать, глядя в одну точку.

– Ба! – донесся откуда-то из глубины квартиры бодрый Сонин голос. –
Полотенце! Полотенце забыла…

Бабушка машинально шагнула в сторону прихожей.
– Ты это… – пробормотала она, обращаясь к Долганову. – Заходи… Тебе капель попить надо… Ничего… Всякое бывает… Щас попьешь капелек, и язык сразу заработает…

Долганов с трудом поднялся, и на ватных ногах поплелся следом за ней.

– Ба! – снова донеслось из ванной.

– Да несу я, несу! – крикнула баба Лиза, входя в комнату.

Долганов прошел за ней, бессильно опустился на диван и прислонил голову к шкафу.

– А Сонька в ванной, – бормотала баба Лиза, роясь в шкафу. – Напарилась в этом автобусе…
 
Достав полотенце, бабушка вышла в коридор.

– К тебе Слава пришел, – сказала она Соне, просовывая полотенце в дверь.

Голос бабушки насторожил Соню. Наскоро запахнув халат, она рванулась в комнату. Увидев его застывший взгляд, она решила, что что-то случилось с кем-то из их общих друзей.
– Кто?! – закричала она, кидаясь к нему. – Господи! Кто?!

Долганов взял ее за руку и молча помотал головой. Она опустилась рядом с ним на корточки и внимательно поглядела ему в глаза.
Так сидели они достаточно долго, пока резкий запах корвалола не шибанул ему в нос.
– На, выпей, – скомандовала баба Лиза, протягивая мензурку.
Этот жест Долганова смутил и сразу же отрезвил.
– Нет-нет, спасибо. Я такое не принимаю…
Баба Лиза пожала плечами и неохотно ретировалась. Еще немного помолчав, Долганов начал свой рассказ. Поначалу он говорил очень сбивчиво, постоянно останавливаясь, но мало-помалу речь его обретала прежнюю четкость и лаконизм. Соня с бабушкой сидели у стола чуть поодаль.
– В общем, сейчас к Алексею надо ехать, – заключил Долганов.
– А… что у него? – пробормотала Соня севшим от потрясения голосом. – Насколько это серьезно?
– Пока сложно сказать…
– А врачи что говорят?
– Тоже ничего конкретного. Там же не было условий для нормальной диагностики. Еда нужна. Чистая одежда.

– Надо же позвонить всем! – возбужденно воскликнула Соня и выбежала в коридор.

– Ну, дела! – всплеснула руками баба Лиза. – Это сколько ж их было-то? Откуда они все взялись?
– Сам ничего не понимаю. Никаких массовых мероприятий. Никаких событий. День как день…

– Телефон не работает! – крикнула Соня из коридора. – Нет гудка! Пойду к соседям узнаю…

– А Раиса Львовна… – осторожно продолжил Долганов.
– Так она в Москве, – подхватила баба Лиза. – Подругу поехала проведать. Отгулов набрала и… В понедельник только приедет или во вторник… А я думаю, это... Ты говоришь: простой день. А я думаю: не простой. Говорят, в центре еще вчера много милиции было. И даже военные какие-то ходили…
Долганов глубоко задумался, и в его памяти пронеслись до блеска надраенные центральные кварталы, стерильные урны, отряды бойцов спецподразделения – всё, что он видел вчера по дороге в аптеку. 
– Нет, в самом деле, что-то там намечалось, – заключил он. – Я тоже вчера обратил внимание … Но что именно… И откуда толпа взялась…

– У соседей тоже не работает! – выпалила Соня, входя в комнату. – Господи! Я с ума сойду! Вдруг там что-то… Пойду из автомата попробую…
– Ну, ты оденься хотя бы, дурында! Куда в халате-то?
– … Или по дороге позвоним? Надо же в больницу скорее ехать! Там же, наверное, закроется…
– Прежде всего надо успокоиться, – проговорил Долганов уже своим обычным ровным тоном. – Прием вещей будет круглосуточно. Это же чрезвычайная ситуация. А на звонки не стоит тратить время. Автоматы не работают, я пробовал. Судя по всему, связи нет по всему городу.
– Думаешь, специально отключили? – растерянно спросила Соня.
– Скорее всего. Чтобы приостановить утечку информации.
– А давайте-ка мы вот эту шарманку заведем, – предложила баба Лиза, указывая на радиоприемник, который стоял на массивном гардеробе. – Может, она нам что расскажет?
– У нас тут неплохо ловит Би-би-си… – добавила Соня, осторожно косясь на Долганова со смущенной улыбкой.
Долганов снял со шкафа приемник и поставил его на стол.
– Пожалуйста, – вымолвил он с презрительным недоумением. – Только я сомневаюсь, что мы что-то там услышим. Даже при их скорости они не могут еще ничего знать. Слишком мало прошло времени.
– А я слышала, есть умельцы, которые могут как-то по радио с заграницей связаться… – отозвалась Соня, крутя ручку настройки.
– М-да… охота пуще неволи… – пробормотал Долганов с прежней скептической миной, а сам между тем прислушивался к ускользающим сигналам, доносившимся из приемника, который никак не хотел настраиваться на нужную волну.

Динамик распирало от буйства помех: чавканье, бульканье, шипение, свист, грохот, гул, – казалось, соревнуются друг с другом, кто противнее. И лишь изредка в этом шумовом хаосе прорисовывалось что-то человеческое – то звуки музыки, то какое-то невнятное бормотание.

– Глушат, видимо, – проговорила Соня, недовольно морщась.
– Давай я попробую, – предложил Долганов. – Меня техника слушается.
– Тихо! – перебила Соня и резко подняла палец вверх.

– В Министерстве туризма СССР… – донесся из динамика женский голос, прорываясь сквозь многослойные помехи. – Как сообщает…. сегодня… автобусные рейсы… Москва – Околицк… Ленинград – Околицк… беспорядков на улицах города…

– Чего? – переспросила баба Лиза. – Беспорядки?

– Ш-ш-ш! – сказал радиоприемник, и радиостанцию смыло из эфира.

– Ладно, бог с ним, – буркнул Долганов. – Я в больницу.
– Я с тобой!
– Думаю, не стоит. Транспорт сейчас плохо ходит. А нужно ведь в два места: к нему домой – за одеждой, потом – в больницу…
– Нет, нет, я с тобой, с тобой! – воскликнула Соня с возбужденной настойчивостью, потрясая руками, сцепленными в замок. – Я здесь с ума сойду! Мы же от всего отрезаны! Позвонить нельзя!
– Да идите уже! – махнула рукой баба Лиза. – Больному человеку же надо…
– Ну, хорошо, – нехотя согласился Долганов. – Собирайся. Я подожду на улице.

Долганов вышел во двор, запрокинул голову и всей грудью вдохнул аромат душистых майских сумерек, пытаясь вызвать у себя ощущение усталости, которое было бы так естественно сейчас, после такого дня… Но усталость не наступала. Не было вообще никаких ощущений, кроме ломоты в глазах – обожженных, несмыкаемых. А этот томный майский аромат казался каким-то неуместным, тошнотворно лживым, кощунственным, как праздничный торт на свежей могиле, над которой Долганов стоит холодным, бесчувственным монументом с запрокинутой головой и навечно раскрытыми глазами.


КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


Рецензии
Хороший сюжет...

Олег Михайлишин   15.02.2021 23:13     Заявить о нарушении
Спасибо, Олег. Но моя заслуга здесь минимальна. Сюжеты роятся в самой нашей российской действительности.

Анастасия Головкина   16.02.2021 09:00   Заявить о нарушении