По эту сторону молчания. 48. Опять Фаина Ивановна

Ночью Фаина Ивановна позвала Оконникова. Когда он вошел к ней, она лежала на спине, раскинув руки, и стонала. При включенном свете ее лицо казалось белее муки.  Рот открытый, и из него торчал длинный желтый зуб. Он обозвался к ней. Она, казалось, не слышала его,  и вертела головой, как будто смотрела, где находится.

-Где она ходит?! – возмущался Оконников, уже час поджидая Жданову возле кабинета,  и  уже намерился уйти, как тут она появилась, вызывающе красивая, почти вульгарная: распущенные рыжие волосы, черные ресницы, как наклеенные, зеленые тени и ярко красная помада.

 И тут он вспоминал, как она говорила о боге. «Какой бог? – возмутился он. – Ха! Душа! Все от мозгов. Когда висит губа…» - Он представил, как она висит. За губой каша. Он выбирает ее пальцем. При этом нервничает, как будто она специально, из вредности не хочет  ее глотать и держит ее во рту. Специально, чтоб позлить. Чтоб умереть с голоду. И не понятно: то ли он хочет спасти ее от голодной смерти, то ли тоже со зла – опять запихивает ее сухой крупой.

«При чем тут бог к короткой облегающей юбке. Она…» - здесь он выругался. Из-за чего, почему, но он тут же возненавидел ее. Не из-за того же, что та совсем не похожа на истовую прихожанку, которая в церкви бьет и поклоны, и, кстати, как врач – странная. О боге - это давно, и тогда эти разговоры вызвали удивление, не больше. Теперь же она была, как наэлектризованная, как нейлоновая блузка, которую снимают и она трещит. Эта электрика и передалась ему, раздражая его. Потом он несколько раз отметит про себя, что все его злит.

Уже в коридоре она начала снимать дубленку. На ней красная вязанная кофточка с рукавами три четверти. Руки полные, белые, красный лак на ногтях.

-Подождите, я переоденусь, - сказала она некрасивой женщине в белом брючном костюме, которому место где-то на антресолях, которая сидела на диване, а когда увидела Жданову, вскочила.

Но прошло пять минут, достаточно, чтоб переодеться, а она не выходила.

-Может, - начал Оконников, обращаясь к женщине.

-Она сказала, что позовет, - прервала его та, и как показалось ему,  грубо, из-за чего он, вдруг, возбудившись, сказал зло, но тихо (себе под нос), и все же так, что и она слышала, мол, урод, а что себе позволяет.

Она дернулась, как бы для того, чтоб, так сказать, дать ответ. Тогда он решил, что вот сейчас, сию минуту поставит все точки над и, чтоб показать всю ее ничтожность, но тут вышла Жданова («Две уродки», - подумал о них Оконников) и забрала ее к себе. Ядовитая речь, еще не готовая, но которая уже рвалась наружу,осталась невыговоренной. Поэтому и еще потому, что уже было, здесь, главным образом, повлияла "электрика" Ждановой, настроение, и без того плохое, было испорченно окончательно. Он чувствовал себя оплеванным. И жаждал реванша.

Тянулись минуты ожидания. Он быстро остыл. И когда уже окончательно успокоился, открыл дверь - они, Жданова и эта "уродка" пили чай и разговаривали, как две подружки. «Вы меня сегодня примете?» - спросил он Жданову.

Подумав, та ответила: «Подождите на диване».

«Раскомандовалась», - подумал он, но сел на диван, и тут же, как ошпаренный, вскочил с него. Он подошел к окну, у которого стоял раньше. В окне была зима. За день до этого шел мокрый снег. Падая на землю он цеплялся за ветки деревьев, застревал в кустах и теперь, когда приморозило, лежал на них.Черные веточки и снег на них создавали иллюзию кружев. "Как красиво!" - почти воскликнул он.

Вскоре, выпустив женщину, вышла Жданова. "Заходите", - сказала она.

Он вошел.

-Вы что-то хотели? – спросила она его, и уставилась на него, как будто сейчас через весь его лоб побежит текстовая строка.

-Я уже был у вас. Мы с женой приходили. Это по поводу…

-Я помню, - прервав его, сказала Ждановой.

-Дело в том… - начал он, переходя к главному, зачем он сюда пришел. Оконников пришел к ней, чтоб получить новое назначение, потому что Сергей Юрьевич прятался от них, а когда Тамара Андреевна увидела его в коридоре поликлиники, как он идет ей навстречу, то, как будто вспомнив о чем-то очень важном, повернул назад и даже побежал, тогда он сказал, что нет смысла ее лечить и она умрет, и вообще «у вас есть направление в стационар, так  вот», что «так вот», он не разъяснил. Не прогонит же она его. А то выходит, ничего не делай – сиди, жди. Чего ждать? Когда умрет? Он не хотел просто ждать.

-Вот вы думаете, что ее вылечит таблетка? – начала она. Надо же с чего-то начинать – лучше с понятного,  как будто Оконников почти идиот, и ему не понять того, что она понимает, он же не врач, вот если бы.., но для этого надо учиться шесть лет.

-Да, - признался он, и тут же обрадовался: мол, где она, дайте ее, напишите название.

Она хорошо (доступно) начала, но тут же повернула туда, сказала то, что не укладывалось у него в голове. Выходило так, что простое, само собой разумеющееся для него как раз и недоступно:
-Доктор назначил ей капельницы. После них ей лучше не стало. И не станет. Ей восемьдесят семь лет. Вы хотите, чтоб в этом возрасте… Таблеток от старости еще не придумали.

«А как же? А что?» - хотел спросить Оконников, но не сделал этого, потому что понимал, что скажи он слово – все будет глупо, но дело даже не в глупости, а в том, что бесполезно, зря.

Жданова, как бы вошла в положение Оконникова, который, видно же, страдал:
-Единственно, что я вам могу посоветовать - это пригласить батюшку, чтоб тот ее причастил.

Заметив кривую беспомощную улыбку на его лице, она спросила:
-Она крещенная?

Конечно же,  крещенная. И он крещен. Но у него пока что не было времени, чтоб подумать о боге.

-Крещенная, - ответил он.

-Ее надо причастить, пока она еще в своем уме, - сказала она и начала расспрашивать: при памяти ли Фаина Ивановна, говорит ли и прочее и прочее.

-Уже не говорит. Мычит.

-Вот как, - тут Жданова выдержала паузу. - Ну, все равно надо причастить. После того, как она будет готова предстать перед богом, ей станет легче, - и опять сотня слов о боге и потусторонней жизни.

-Ясно, - сказал Оконников и, встав со стула, не прощаясь, вышел. «Зачем я сюда пришел? Чтоб выслушать этот бред? - думал он. – Она такая набожная! а по мне, так то же, что шлюха».


Рецензии