По эту сторону молчания. 50. Фантазии Оконникова

Оконников разрывался между работой, домашними заботами и Фаиной Ивановной, как некий корабль, курсирующий между миром яви и «тем светом». Он уже не выдерживал. 

В конце марта выпал снег. Да такой, что никто не ждал, что подобное возможно.  Он лежал, придавив и крыши, и ветки на деревьях к земле, и самою землю – так, что она как бы приплюснулась и уже была диском, с необыкновенной скоростью летящим, кто его знает, куда, и что его цель. «Скорее всего, что цели нет. Есть страх, который не отпускает со дня рождения и до даты смерти». Он убеждал себя, что ничего не боится. Но была досада, можно сказать «тяжесть досады», которая всечасно гнела его и не отпускала.

Фаина Ивановна умерла в субботу. Оконников не хотел спешить с похоронами. Он говорил, что хоронить на следующий день не по-христиански. Но позвонила сестра и сказала, чтоб готовились на воскресенье.

-Какое воскресенье! Мы не успеем, - раскричалась Тамара Андреевна. – И потом, на завтра обещали дождь.

-В воскресенье, в воскресенье… Она сказала, что поможет.

Уже  после похорон, не сразу, а много позже, Оконников шел с кладбища, как раз мимо того места, где раньше рос дуб. Теперь там была дорога, которая, исчезала под железнодорожным мостом, и уже под ним выныривала в город, который казался серым, холодным и неживым - скопищем скелетов. Их кости и черепа обжигают лучи солнца, по ним барабанят капли дождя, их заметает снег, а в апреле они непременно оттают, но все еще будут пугать. Как к этому можно привыкнуть? А как привыкают к смерти?

И тут его посетили фантазии, которые сопровождались некоторыми размышлениями, наивными до невозможности, но, тем не менее, что было, то было. «А дуб»… - только он вспомнил о нем, как он возник в его мозгу. И уже не тот, которого не было, но он был, и ничего необыкновенного в нем Оконников тогда не замечал, теперь же, поскольку он воображаемый, то можно было к нему добавить фантастики. Надо понимать, в каком он был состоянии: он только что с могилы матери, поэтому ему могло взбрести в голову что угодно, и, в том числе, воображаемый дуб, с золотыми ветвями и серебряными листьями, который и не дуб вовсе, а ось мироздания, Мировое дерево. Его нет, но он есть, но не тут, а в бездонном пространстве. Он - горняя обитель. Он ветвями, подобно грозовым тучам, застилает все небо. С листьев капает мед. На его ветвях сидят праведники, в - корнях упыри, лешие и русалки. Слышен соловьиный щекот. Это щекочут русалки. Они могут до смерти защекотать неопытного путника. Здесь же странник в изношенном одеянии. Он уже давно ждет известия (знака) от бога. И потерял всякую надежду. В этот день он даже съел миску молочной каши и счел ее очень вкусной. Неужели он поддался? Ему в уши свистят русалка и змея Шкурупея. В глаза тычет скрюченными пальцами всякая нечисть. И все это представлено, как песни и танцы. И змея вовсе не змея, а молодая похотливая девица (не лисунка ли она?), готовая разорвать на себе шелковое платье. Она наклоняется и в лифе платья видны груди, такие длинные, что их можно закидывать за плечи. Тут же, как из земли, вырастает леший. Он грозит, если не перерасти дерево, то достичь его вершин. И тоже путает. Не по его ли воле здесь оказался этот странник.

Он, этот дуб, на острове Буяне, где лежит бел-горюч камень Алатырь. К нему, к этому острову, плывет, подгоняемый волной, кораблик, который опять же создал в своем воображении Оконников.

Зачем-то он приплел ко всему этому еще Афину и Аполлона, которые сошлись у дуба и вели разговор:
-Нынешний день прекратим мы войну и убийство народов.

-Так, дальновержец, да будет; с подобною думою в сердце. Я низошла от Олимпа, к сраженью троян и ахеян. Низвозвести, прекратить ратоборство их как ты намерен?

Все перемешалось: и Афина с Аполлоном, и красна девица, которая сидела на камне и зашивала желтой ниткой кровавую рану. Нитка оборвись – кровь запекись!

 Там, среди праведников, и его Фаина Ивановна. Она долго бродила по острову и не сразу нашла его, это дерево.
      
Она шла, все время, оглядываясь, как будто кого искала. Кого-то из предков. Тут опять возникал этот чур, на которого напирал Оконников, когда размышлял о событиях на майдане. И он, по его мнению,  непременно поможет ему.

 На душе у него было тяжело. Он ругал себя за смерть Фаины Ивановны. За то, что нехорошо обошелся с Борькой, что как бы из благих намерений оставил его без наследства. "А как надо было? Ведь воспользуются тем, что алкоголик, и отберут", - оправдывался он.


Рецензии