Бабушкин храм. Корни уральского детства

Странное свойство у человеческой памяти: никогда не знаешь, что забудется навечно через минуты или через годы, словно и никогда не существовало вовсе, а что будет всплывать и всплывать на всем жизненном пути с новой силой,  бередя душу, буд-то происходит  -переживается наяву.

***
...В тени вековых кленов, высаженных вдоль забора предками старинного рода Фроловых,  мы -дети, отдыхали в необычных для 20-ого века креслах, мастерски сплетенняых из лозы - гибких веток ивы. На деревянном столе лежали стопки подшитых,  пыльных журналов "Огонек", "Вокруг света", вытащенных нами из темного чулана.

Мы рассматривали пожелтевшие фотографии в альбомах, где красноармейцы в буденовках соседствовали с гимназистками в строгих форменных платьях, где чинно рядами стояли горные инженеры и промышленники Балашоыского и Саткинского заводов, и задумчиво смотрел в наши глаза казачий офицер царской армии; часами любовались нежными акварелями импровизированных открыток со словами поздравлений к непонятному Рождеству, Светлой Пасхе... Новому году, Первому Маю, Дню Победы; перебирали коллекции дореволюционныых почтовых марок, фантиков...

- Столько всего было чудного в пыльных кладовых,  на чердаках,  на горячей печи, в спрятанных радикулях,  в старинном буфете, в пахнущем землей погребе!..

Бабушка ломала нам необхватные охапки душистой сирени, убеждая нас, что дерево будет следующим летом оттого лишь лучше цвести. Мне не верилось, было жаль рушить красоту, но бабушка поступала по-своему, и мы, сами как куст сирени, шли с благоухающими букетами по окраинным улицам домой.

Во дворе старого бабушкиного дома нас встречала черная пушистая дворняжка-Динка.  Она громко лаяла, приветливо махала нам хвостом в ответ на предлагаемый ей бутерброд белого хлеба с маслом, густо присыпанного сверху сахарным песком.

Бутерброд был настолько толст и огромен, что не вмещался в детский рот. Приходилось держать его обеими руками, поднимая выше носа, чтоб как-то откусить кусочек. Чаще мы не справлялись и с его половиной, -задача оказывалась непосильной.  И бабушкино угощение переходило благодарной Динке - у той с этим ловчее получалось.

Чтобы бабушку не расстраивать, и она думала, что мы сами все съели,  дожидались,  когда та скроется в хате по делам. И быстро скармливали излишки Динке. Мы понимали, что обманывать не хорошо, но съесть столько, сколько бабушка настойчиво в нас впихивала,  было выше наших возможностей.

Иногда бабушка водила нас в крохотный домик старенькой горбуньи,  что стоял напротив через дорогу. В него тайно - крадучись,  приходили разные старушки и деды в церковные праздники.

Народа в низенький  покосившийся и вросший в землю, полуразвалившийся домик, набивалось так плотно, что невозможно было протиснуться в горенку.  Часто мы просто оставались на пороге, так-как двери не закрывались.

-Что происходило там, куда все смотрели, оставалось загадкой. В сумрачном помещении,  где головы едва не касались потолка, горели свечи в лампадах,  было душно и жарко, слышались тихие распевные молитвы.  Свет с улицы не проникал. Окна наглухо зашторивались и даже закрывались ставнями.

Не выдержав духоты и, ничего не увидев из-за спин собравшихся, я уходила во двор и стояла на крылечке. Бабушка же оставалась и  молилась вместе со всеми.

Массивные ворота иногда закрывались на засов, и чтобы войти, гости тихо стучали пару раз. На крыльце обычно оставалась какая-нибудь старушка, поджидавшая гостей. Вошедшие во двор низко кланялись ей и во все стороны, иногда почти касались головой земли, крестились,  говорили непонятные слова приветствия. Поднимались на крыльцо и, входя в сени,  горенку, неизменно крестились.  Только затем проходили в открытую настежь дверь.

Случалось, мне доверяли открывать запоздавшим гостям ворота. Я ответственно подходила к доверию старших. И ощущала, что мне вверяют что- то очень важное.
Но было необычно, неловко, когда вошедшие старушки кланялись и мне, касаясь земли. Я же была ребенком. И не понимала, почему кланяются мне пожилые люди, даже если я всего- то стояла на крыльце.

Старушки порой молились всю ночь. Когда мы с бабушкой, или я одна, приходили утром - все уже было по-прежнему тихо. Верующие расходились, разъезжались по окраинам Аши и других селений.

Темными ликами,  сверху покрытыми вышитыми крестиком рушниками,  глядели с углов и стен иконы в серебряных окладах.  Они висели на восточной стороне, откуда появлялось солнце.  Помутневшие от времени, тускло поблескивали в свете висящих на длинных цепях лампад.  Иногда горела свеча, но чаще солнечный свет утра проникал в крохотные окна, зайчиками скользил по иконами.

Я подходила к ним, рассматривала картинки и спрашивала у старушек, кто на них нарисован. Те мне что-то вразумляли,  но понятнее оттого не становилось. Да и не хотелось соглашаться с их нелепыми сказками о рае,  о гиене огненной, Илье Пророке,  Победоносце,  Николае Святителе,  ибо никак не верилось ни в ад, ни в вечный котел, в котором черти варят грешников.

Сложнее всего было понять, почему у ребеночка, что  на руках у скорбной женщины, такое не детское и болезненное лицо старца, и -зачем ему корона?..

Бабушка сердись на мои глупые расспросы. Говорила, что это не корона, что нельзя так говорить: боженька накажет. И в конце-концов она перестала водить меня за ручку на странные бабушкины праздники.

Родители тоже пытались объяснить, что бабушки приезжают с Сима, Миньяра молиться - так они привыкли. От этого в детской головке лишь зрели новые вопросы: зачем кланяться?!.. Родители нервничали  и просто прогоняли,  чтоб не слушала  взрослых разговоров и не задавала глупых вопросов.

Да и как могли они объяснить четырехлетнему ребенку нового атеистического мира легенды о Боге, когда религиозное прошлое приходилось тщательно скрывать даже от собственных детей и внуков, чтоб те случайно где-нибудь не проговорились. Когда за веру в Бога репрессировали бабушку и дедушку священника.

Когда принадлежность к роду священнослужителя, фотоснимки, письма, альбомы предков приходилось тщательно прятать даже от собственных внуков и детей в не досягаемые тайники пыльных чердаков,  кладовых, а девяностолетние старушки осваивали конспирацию лишь для того, чтобы отстоять пасхальную всеношную.Таковы были шестидесятые годы прошлого столетия.

Домик двух старушек - хранительниц тайного бабушкиного храма, стоял напротив ворот бабушкиного дома, на берегу старицы Сима. Горбатая бабушка умерла. Я была совсем еще маленькой. Горбатой бабушке было глубоко за 90-то лет. Не помню, как ее звали. Мы-дети, звали ее просто: "горбатая бабушка".

В бабушкиной комнате висели тоже иконы. Сверху они были покрыты белыми вышитыми рушниками. Свечи с бабушкой мы делали сами- катали на столе из воска. Бабушка грела его на плитке, а я катала,  подставив стул, так- как не доставала до спола.  Между окнами на стене висела картина "Аленушка". Когда дом сносили,  тетушка передала ее в музей школы, что на Горке, учителю истории.

Рядом с иконами висела картина, нарисованная кем-то из предков Фроловых. На картине - высокие деревья парка Пилютова. Теперь, рядом с ними высятся купала Ашинского православного храма. Засыпая, я смотрела и на иконы, и на эти деревья. Спустя много лет, некоторые из них еще росли. Не помню название, но это - не тополя.

Там же, где читались благодатные молитвы Господу за спасение родных в войне, свои врата открыл Ашинский выставочный зал -храм искусства и культуры. Только в перстроечную эпоху его место, вроде бы заняло ГАИ.

Все не случайно в наших судьбах! И трудами наших бабушек традиции сохранены, возраждаются и храмы.

Недавно только узнала, что молившиеся бабушки исповедовали  христианское белокриничное староверческое течение.

И только став взрослой,  поняла, что  бабушка, пережившая голод войны, сильно боялась за нас, оттого и перекармливала. Сама же она ела крайне мало. И жестко постилась.  Сильно худела, слабела,  но никогда не отступала от веры.  Так она благодарила Бога за мир и нас.








 


Рецензии
Какая интересная история!
Добрая, искренняя!
Очень легко читается!

Мой дед учился в Екатерибургской школе певчих. По окончании был помощником регента церковного храма. У него певческий диапазон был - четыре с половиной октавы.
В 1916 году шла Первая Мировая война и его мобилизовали в военный оркестр. После революции попал в красноармейский плен. Едва не расстреляли. Но оркестр быстро освоил "Интернационал" и революционные марши. Вместо расстрела зачислили в состав полка и поставили на довольствие. После демобилизации дед в храм уже не вернулся. Работал учителем музыки и труда.
А пожелтевшие за более чем 100 лет фотографии предков я тоже с интересом рассматриваю. Старые альбомы - порталы времени. Как будто соприкасаешься с вечностью, заглядываешь в прошлое.

С уважением,

Дикий Медведь   14.01.2022 23:00     Заявить о нарушении
Добрый день!
С интересом прочла Ваш отзыв. Дело в том, что плотно занималась уральской родословной. Родной брат моего прадеда в армии с юношества. Сохранились фотоснимки 1907 года и 1915. Нашла по чердакам. Он в армии более 8- ми лет. Начал с японской. А в 1914 1915 воевал с австрийцами. Дома смеялись,- с дудочкой! Был в оркестре. А в те годы дудочка играла важную роль не только на парадах, но и как сигнализация. По рассказам три немца напали, хотели пленить. Но он им наподдавал по причинным местам, раскидал. Нашла документы на два Георгия. О чем все потом скрывали. А в 83 года он бросился под поезд. Перед этим пошел в парикмахерскую, побрился, подстригся переоделся во все чистое и бросился под поезд. Так как стал никому не нужен. Не захотел жить немощным. Похоронен за оградой, как самоубийца.
Вот такая судьба у боевого героя.

Дед белорусский священник. Обладал уникальным голосом. Его соужбу пение съезжались послушать с окрестных селений. За что репрессирован.

Судьбы сложные. Как и сама жизнь неоднозначна.
Со словами благодарности за понимание!

Тулпар Немшан   15.01.2022 09:33   Заявить о нарушении
На это произведение написана 21 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.