По эту сторону молчания. 52. Юля! Юля!

С недавних пор Акчурин жил на хуторе в хате Валерия Петровича, которые еще встречаются по углам, где порушенные временем и безразличием потомков, а где им уже хана, она же, как есть, как была, мазанная, под шифером и еще открыты голубенькие ставни. Из комнаты в окно неприхотливому, неиспорченному «постылой жизни мишуры» глазу открываются такие красоты, что ах! дух захватывает. Представьте, утро, только вышло солнце из голубого моря, которое там, очень далеко, и все же оно есть, и в комнате светло, свет, прозрачный, распределен равномерно и одинаково ложится на предметы, только в щелях между закрытыми ставнями застывшее золото. В углу икона. Он, сын создателя, за стеклом, в выцветших бумажных цветах, со строгостью во взгляде и как бы грозит оттуда пальчиком. По стенам в больших рамах, на которых льняные рушныки – фотографии. Они же на столе, под иконой. Дальше одностворчатый шифоньер с выдвижным ящиком внизу, где обычно хранился сахар-рафинад и конфеты. Панцирная кровать. В головах, где сбившаяся в камень подушка, выше репродукция в развороте «Огонька»: мальчик на красном коне, какой-то ирреальный. Что такое красный конь? Война. И все в ожидании ее.

Акчурин любил выйти во двор. Там сарай, запущенный сад, и дальше, далеко, пока не уткнется взгляд в сначала жиденький подлесок, а затем в уже серьезный черный лес, поле, не поле, а благодатная равнинная земля – паши и она отдаст тебе с торицей, хоть трактором, да хоть лошадью.

Он сидел на лавочке, смотрел на эту красоту и думал: «Вот бы ко всему этому: к солнцу, которое питает мозг, к воздуху, который возвышает душу, - вот бы еще грамм сто водочки». «За водочкой надо идти, - сказал он вслух. – Ну, что ж, и пойдем».

Дорога рядом, за хатой, в низине и так она из низины взбирается на гору, а там, перевалив через нее, теряется из виду, где-то там, где село Мельники.

 Он ничего не делал и еще получал небольшое, здесь бы подошло старое слово – вспомогательство в виде денег. Новое его занятие его нисколько не утомляло. Разве, что там он был лишен некоторых развлечений, которые предлагает город, главное из которых – общение. Дни проходили в унылом однообразии сменяющих друг друга мелких дел, без разговоров, без чувств. Казалось, он себя похоронил.

Но чувствовал ли он свою бесполезность? Его никогда не интересовали высокие материи. И поэтому понятно, что не чувствовал. А также у него никогда не было переживаний по этому поводу. Правда, он чувствовал боль, но как если ударил молотком по пальцу, то есть физическую.

Все, что происходило в стране, его не касалось. И в ту ночь, когда его ударили по голове, он был там, в том месте, из болезненного дамского любопытства, что случалось с ним и раньше: оказаться в гуще событий для него - то же, что вляпаться в историю.

В Мельниках много машин, автобусов и людей, множество людей: мужчин в суконных шапках в парчовых кафтанах поверх рубашки с шелковыми застежками, подпоясанных красным поясом, и, поверх него же,  суконных свитах, в шароварах и красных сапогах, в руках хоругви с разными эмблемами, бунчуки, иных мужчин в мундирах, обязательно с золотыми погонами и опять же с галунами, молодых мужчин и женщин в вышиванках с узорами в виде геометрических узоров и цветов, которые говорили о многом, с желто синими, красно черными флагами в руках, которые рвал ветер, они щелкали на ветру, как несколько нагаек, обособленно от всех выступали люди в черной одежде. От малинового, темно-красного, белого, синего, золотого, зеленого, желтого, черного рябило в глазах. Все это шумело, гудело.

-Почему столько людей? - спросил он у знакомого у калитки, с которым случалось, что перебрасывался парой фраз. Тот был учителем, и до невозможности наивным человеком, таким, что и Акчурину казался большим ребенком.

-Ждут Юлю, - сказал он и как бы с аспирацией, что буквально отсасывание воздуха, и в этом все: обожание и благоговейный трепет.

-Кого-кого? – не веря ушам, переспросил его Акчурин.

-Ну, вы знаете…

-Ах, Юлю! Здесь? Юля? – вдруг обрадовался и он.

-Вот, она уже выступает, - сказал он и показал на холм, «де літа орел, орел сизий попід небесами… Степами, лісами», где ее обступили люди.

Акчурин смотрел туда через толпу, многоголовым змеем, вползающим в село, и ничего не видел, кроме этих голов, и тех – возле памятника Зализняку, то есть и ее тоже не видел.

Послышались крики:
-Ганьба! Ганьба!

-Не треба Юлі.

-Шановні, шановні, не треба влаштовувати розборок на могилах. Послухайте людину, яка вістояла під пресом катка Януковича., - вмешался писатель, автор романа со скандальной историей, о которой уже забыли, и все же, благодаря ей, ставший известным; с усиками, которые если не молодили его, то делали ему скидку на возраст, а так, уже не молодой, и именно такой, что начинал полнеть.

Здесь же областная чиновница – полная красивая женщина. Пару лет назад она издала сборник эротических стихотворений. Здесь же депутат, который написал стихотворение о евреях, в котором не мог скрыть свого возмущения тем, что их много, из-за чего в свое время был подвергнут остракизму, то есть пострадал. И еще некоторые заметные и малозаметные фигуры.

-Дорогі мої, я розумію, дуже добре розумію, що багато років в боротьбі проти п*ятої колони… - начала маленькая женщина.

-Ганьба! Ганьба!

-О, це її голос. Я люблю, як вона віступає. Щиро так каже, - с волнением, восторженно произнесла бабушка в платочке рядом.

-проти олігархів в Україні я, на жаль, стикаючись з цією силою вимушена була також отримати цілу хвилю бруду. І мені дуже шкода, що ми довіряємо тій інформації, яка кожен день отруює свідомість українців. Я можу вам сказати, що я бачу своєю цілью і метою свого життя зробити все для того, Україна стала сильною, щоб вона стала європейською. І тоді ясно сказати, що Путін сьогодні – це ворог номер один України, разом з усіма, хто його підтримує в агресії проти України. Я можу твердо заявити, що ніякі ультиматуми не будуть приняті не світом, не Україною. Сьогодні кожен, хто відчуває себе українцем, готовий стати на захист і жодного дня не буде сумнівів в тому, щоб дати відпір окупантам і агресорам Кремля, якщо вони вступлять за кордон континентальної України. Коли Путін перший крок ступив на територію України, в Криму, вони розпочали історію свого занепаду. І Україна має велику місію не тільки показати свою високу духовність, мораль, силу усьому світові. Та Росія, яка сьогодні виходила на марші проти війни, яка була плечах з українськими прапорами. Така Росія буде майбутнім. А режим Путіна паде, тому що ви сильні і тому що ми вістуємо проти будь-якої агресії. Слава Україні.

-Героям слава!

-Слава Юлі! Слава Юлі!

После короткого выступления ее обступили: «Не допустіть того, що було при Януковичі. Юлія Володимирівна, не поїдете до Путіна, коли станете президентом».

-Маємо пам*ятати, - говорил уже другой оратор, - про тих, які хочуть розшматувати Україну, які все роблять для того, щоб українська держава була розділеною, щоб ми втратили свою історію. Маємо внутрішнього ворога, який безжально грабує сьогодні Україну, який принижує українців, позбавляючи нас нашої гідності, нашої національної гордості і соціальної справедливості. І тому ми тут щороку для того, щоб оцей передовий загін українців-патріотів, набираючись оцієї енергії, оцієї сили героїі-холодноярців ішли і ішли в перших лавах на боротьбу за Україну.

Начал накрапывать дождик. Акчурин посмотрел на небо. Некоторые, предусмотрительные, раскрыли зонты. «Побрызгает и перестанет», -  сказал он и, уверенный в своїм прогнозе, пошел  дальше.

Тут он увидел маленькую  женщину, в модном черном пальто, белой блузке под ним, в туфлях на каблуках и с палочкой, которая  поднималась в старый дом, где была библиотека, где и он бывал. О том , чтоб пойти за ней, не могло быть и речи. Ее сопровождали одинаково одетые молодые мужчины, которые нервно смотрели по сторонам.

Акчурин решил, что  подождет ее, когда она выйдет, чтоб попросить  автограф.

Она вышла. Ее спутники отстали от нее. Ничего не мешало Акчурину подойти к ней. Он сошел с тротуара к бордюру, где стоял черный автомобиль. Ее лицо ничего не выражало. Глаза потухли. Он решил, что она устала.

-Юлия Владимировна, подпишите, - сказал он ей и протянул листок с ее портретом.

Она взяла его и, нарисовав на обратной стороне сердце, корявым почерком написала: «З любов*ю. Юля».

-Спасибо.

-Можно пожать вашу руку.

-Будь ласка, - сказала она и протянула ему маленькую ручку. Голос, как у лисы, которая заговорила к колобку, ненатуральный, и, вроде, не хитрый, но не без того, что неискренний, медово пряный.


Рецензии