Ma tante

                Часть 3. Кира.

 Кира в одно мгновение поняла, что больше находиться в режиме ожидания отъезда Гали в Вену не может, что, как бы она не занимала себя в течение дня хозяйством, сбором необходимых Гусиных вещей, прогулками, походами в магазины, шитьем давно спланированных вещей для Гали, унять нарастающую внутреннюю тоску и тревогу никак не удается. Когда утром, во время приготовления завтрака, у нее так задрожали руки, что она еле успела опрокинуть чашку с кипяченым молоком в раковину, наделав много звона и шума, Кира с неимоверным усилием подавила вырывающийся из груди стон. «Все. Край. Надо куда-нибудь себя запичужить на какое-то время.» - подумала она, плеснув в лицо холодной воды, и вбежавшей испуганной Гале, хихикая, объяснила – «У тетки твоей руки-крюки, схватила горячую кружку без прихватки.»
- Матент! Не обожглась?!
- Нет. Нет. Успела до раковины донести. Нашумела. Извини.
- Ерунда. Слава Богу.
- Да. Слава Богу. Кстати, Гусь, хочу поработать в Хотькове Покровском монастыре. Может, несколько дней, может, около недели… Ты же управишься сама? С едой разберемся.
- Конечно, как скажешь, Кир, не вопрос.
Она позвонила в монастырь и выяснила, что нужно, чтобы приехать, как паломник, и поработать, как волонтер. На самом деле, для того чтобы попасть в монастырь и остаться там на какое-то время, нужно было созвониться с паломнической службой немного раньше, но Кире повезло, ее готовы были принять через день при соблюдении, конечно, всех необходимых условий – документы, соответствующая одежда и готовность выполнять некоторые правила, установленные в монастыре. Потребовался ровно день, чтобы завалить холодильник продуктами и приготовить еду для Галочки на ближайшие два дня. А дальше Гуся справится без проблем сама – Кира уже какое-то время совершенно не беспокоилась о том, что племянница не сможет самостоятельно прокормить себя. Ходить по магазинам за продуктами тоже не представляло никакой сложности уже давно, просто, возникал вопрос – когда ей шляться по магазинам, если у нее и других дел навалом? Но в случае необходимости, конечно, Галочка в состоянии себя полностью обслужить и обустроить, а с появлением Ильи выяснилось, что, живя с теткой и наблюдая за ней между прочим, она научилась делать все. А, когда рядом находится заинтересованный мужчина, оказывается, что женщина, даже очень молодая, проявляется во всей полноте своего умения. Правда, первый звонок о взрослении Гусеньки Кира услышала чуть раньше, еще до появления в их жизни Илюши. Тетка, бдительно следящая за тем, чтобы питание девочки было правильным, застала ту на кухне за вымазыванием подгоревшей сковороды куском хлеба, после жарки куриного мяса. «ООО! Неееет! Это же так неправильно! Это же просто токсично! Есть горелое нельзя!» - буквально застонала она. Галя, на какое-то время прекратив возить булкой по дну сковороды, вздохнула, выдержала паузу и твердо произнесла: «Матент, мне двадцать лет…буду есть горелое.» Кире не нужно было много времени, чтобы понять – девочка не шутит. И, осознав, невозможность повлиять на ситуацию мирно, она ощутила даже облегчение от мысли, что племянница неожиданным образом проявляет волю. Что это не каприз, нет, это совсем другое, и надо молча согласиться. Она расхохоталась. «Я тебя не расстраиваю, Кир?» - Галочка уже была готова раскаяться. «Нет, милая. Ты меня радуешь!» - тетка радостно и игриво смотрела в недоверчивые глаза девушки.
С появлением Ильи Кира не переставала удивляться тому, как Гуся легко и просто справлялась с домашними хлопотами, которые прежде вызывали в ней ступор, когда это нужно было в их совместном существовании с Илюшей. Не со всеми, конечно, бытовыми задачами удавалось разобраться на раз-два, но, в целом, Галочка, вопреки многочисленным прогнозам всяких кумушек о том, что заласканная и неприспособленная к жизни девочка пропадет без теткиной заботы, справлялась не так уж плохо. Конечно, они еще не жили вместе ни дня, и Илья только иногда у них бывает, думала Кира, но даже этих его визитов довольно, чтобы понять, что у Гуси все в порядке в смысле понимания своей социальной роли. Племянница никогда не втягивала тетку в обслуживание своего мужчины. «Матент, Илюша давно с тобой, как он сам говорит, не общался. Он хочет заехать к нам вечером сразу после работы, ты не против, если я на ужин приготовлю курицу? Или лучше запечь картофель с индейкой в горшочках?» - предполагалось, что готовку ужина Кира может не планировать. Когда Илья забирал Галю, заезжая за ней после занятий, ужинать куда-то или к себе, тетку предупреждали, что Гуся «будет дома очень поздно». Умному Илюше очень импонировало то, что его девушка такая домашняя, ему нравилась ее «матент», нисколько не смущала некоторая старомодность их отношений и не хотелось одним разом взять, и вырвать Гусю из ее привычного уклада жизни. Однако, Кира безошибочно поняла почти сразу, что этот мужчина взялся за ее племянницу всерьез, и будет планировать и строить свою жизнь с ней по своему взгляду, а уж, если их с Кирой взгляды на что-то не сойдутся, он вряд ли станет менять свои. «Не для того я столько вложила в Гусеньку, чтобы повиснуть у нее камнем на ногах.» - воспитывала себя Кира – «Надо почаще себе это повторять.» Она чувствовала всей кожей, всем своим существом, что Илья относится к ней, как к тетушке-наседке, бережно и с нежностью, но не надо его заставлять решать ее внутренние противоречия и ставить племянницу перед выбором, не на-до. Поэтому, когда завертелась вся эта история с Веной, она с восторгом и радостью восприняла открывающиеся перспективы. Поначалу было столько организационных вопросов, что Кира не успевала даже подумать о будущем отстраненно. Профессор, который готов был заниматься с Галей, как оказалось, уже с ней встречался два года назад, когда приезжал в Россию и давал мастер-классы.  Илья показал ему Гусины записи, и тот, к большому удивлению всех – и самой Галочки, и Киры, к своему собственному – ее вспомнил, как и впечатление от нее.  Он так и сказал Илье: «А я помню эту девочку, помню, что я тогда подумал про нее – «тургеневская барышня». «Что этот немец знает про тургеневских девушек?» - смеялась Кира, требуя подробностей.
- Так он не немец, он русский…Ну как русский? – он уже давно уехал из России, но родился здесь.
- Ясно. Он считает, что надо ехать поступать?
- Да. Он считает, что есть смысл.
Илья был спокоен и уверен, что все должно сложиться удачно, и был готов взять на себя оформление необходимых документов. Он же связался с Мариной, матерью Гали, поговорил с ее мужем, у которого было много деловых связей в Европе…а дальше Кира перестала вникать в детали. «Она говорит, что не хочет путаться под ногами.» - объясняла Гуся возникшую в определенный момент отстраненность тетки. «Удивительное явление – твоя «матент», но ты же не можешь прожить с ней всю жизнь, я, надеюсь, сам прожить ее с тобой, ты не против?» - он с удовольствием рассмеялся, когда Галя, кивая, прислонилась к нему.
Марина, которая без лишней необходимости, старалась не общаться с Кирой и не докучать ей расспросами, позвонила на скайп и сдержанно порасспросила об Илье. Кира не знала, что можно сказать в этом случае, если она и раньше не могла давать никаких прогнозов относительно будущего Гали, то теперь уж и подавно, от нее, как она думала, мало, что зависит. «Конечно, я всегда буду нести ответственность за любые последствия всего, что с моего согласия происходит в жизни Галочки, и надо быть готовой к тому, что на меня, не дай Бог, случится что-нибудь, повесят всех собак…» - думала она, уже давно привыкнув к этой мысли и такому распределению ролей. «Марин, ну ты с ним разговаривала, я тоже, в общем-то, только разговариваю. Он, в отличии от нас, мужчина, поэтому не понятен, в принципе…Я вот думаю, что какая такая ужасная корысть у него может быть в отношении нашей девочки? Он совершенно состоятелен сам по себе… Не знаю, что может вылезти такое, что мы не могли бы даже представить…» - Кира даже из желания напомнить, кто, собственно, должен озаботиться, кроме нее, будущим Гали, не могла себе позволить озвучить некоторые вещи. Ей иногда очень хотелось, бросить едко Марине: «Ну найди ей кого-нибудь в Израиле!» - она отдавала себе отчет в том, что такие порывы возникают от собственного страха и беспомощности, стыдилась себя, раскаивалась в том, о чем только подумала и начинала с еще большим усердием пытаться успокоить мать своей горячо любимой Гуси. Марина соглашалась, что нельзя ничего заранее предугадать и, что она сама хочет успокоиться какими-то Кириными словами, и тем самым напрягает тетку.
- Извини, Кир. Я понимаю, что слишком многого хочу…ты не поверишь, наверное, но у меня все болит от переживаний.
- Конечно, я верю, Марина. Ну так странно устроилась наша жизнь…я не считаю, что плохо, во всяком случае, до сих пор…
- Кир, я ведь все время думаю, что должна была увезти Галю к себе. Но я же видела, как ей хорошо с тобой, и какое это будет для нее… если я ее заберу…
Марина заплакала. Кира понимала – ей, видимо, следует рассказать, что было бы с ней самой, забери Марина Гусю к себе, но подумала и решила не делать таких подарков матери Гали – только «своей девочке» она способна признаться о том, что та значит в ее жизни. Но Галочка, как ни странно, никогда не вынуждала тетку к подобной откровенности. А остальные, думала Кира, даже, если я промолчу, думают обо мне примерно то, что хотели бы услышать, только еще в более беспощадных формулировках. «Да. Я злая, мстительная баба. Ну и пусть.» - промелькнуло в ее голове, и она спокойно произнесла: «Мариночка, не плачь. Я тебя понимаю.»
Гали не было рядом с теткой во время их разговора с матерью, они с Ильей ездили собирать многочисленные справки, занимались оформлением визы, когда он выкраивал время, свободное от собственной работы. Играть на инструменте Галя приспособилась в репетитории, где она проводила по три-четыре часа в день, делая небольшие перерывы, чтобы перекусить и передохнуть. Туда-то и заезжал за ней Илья, чтобы вместе отправиться по делам. Нельзя сказать, что Кира не чувствовала некоторого облегчения, связанного с уменьшившимся беспокойством о том, как девочка доберется домой, где поест, как решит какие-то организационные вопросы. Гусенька теперь не одна, ей есть с кем посоветоваться, на кого положиться, кроме тетки. «Наверно, и это надо было проговорить Марине?» - с сомнением задумчиво произнесла Кира, передавая содержание разговора с ее матерью Гале. Она не собиралась ничего от нее скрывать, тем более тревогу родни относительно Ильи, что само по себе было закономерным по ее мнению. Галочка с пониманием относилась к переживаниям матери, тем более, что ее они не сильно задевали и доставали. «Я понимаю, Кир, как это, когда хочется решить какие-то важные жизненные вопросы раз и навсегда, закрыть тему, как говориться, и успокоиться. Но как только ты успокоился, тебе – шах и мат в два хода.» - тетка, замерев, смотрела на свою Гусю и обдумывала услышанное. «Не удивляюсь, что умному мужчине нужна именно такая жена. Илья – умный мужчина.» - она восхищенно смотрела на племянницу - «Так горжусь тобой, Гусенька…» «Матееееент.» - Галя обняла тетку и поцеловала.
Кира сидела в автобусе у окна и старалась внимательно следить за всеми вывесками и знаками на дороге – она почему-то опасалась пропустить свою остановку, или не услышать водителя, который, на самом деле, продал ей билет до Хотькова и знал, что надо обязательно высадить пассажиров. Кира ничего не могла с собой поделать, осознавая свое свойство – всегда, когда состояние нервозности достигает предела, появляется беспокойство по совершенно незначительным поводам. Казалось бы, наоборот, глубокое переживание должно было бы вытеснять все мелкое и неважное, но Кирин организм начинал таким образом ее защищать – он заменял то, что могло вызвать боль сердечную, на предметы, не способные спровоцировать сильного потрясения.  Во всяком случае, Кира так думала о себе, и ей нравилось собственное объяснение своей суетливости. Очень пожилая женщина, на соседнем сидении, наблюдая какое-то время за ней, в конце концов приветливо спросила: «А Вы до куда едете?» - и, получив ответ, с улыбкой произнесла – «Я тоже туда, не переживайте, я Вам подскажу, не пропустим, не беспокойтесь так.»
- Очень заметно, что я беспокоюсь?
- Нет. Не очень. Просто, Вы так вздыхаете…
- Да…спасибо, извините.
Кира опять вздохнула, качнула головой и улыбнулась. Женщина тоже покивала:
- Вы впервые в монастырь едете?
- Нет. Но прошлый раз я ездила на электричке, а там и объявят, и остановят. Вы тоже, в монастырь?
Кире совсем не хотелось разговаривать, но она боялась быть невежливой.
- Нет. Я живу совсем неподалеку от него и частенько там бываю.
- Понятно.
Пожилому человеку хотелось скоротать время в дороге за разговором – Кира понимала это и старалась сохранить приветливость, не вступая в общение.
- Меня зовут Раиса Николаевна. Живу одна, дети и внуки в Москве, к ним и езжу.
- Очень приятно. Кира.
- А по батюшке?
- Не надо по батюшке.  Кира.
Ну очень не хотелось что-либо о себе рассказывать, она давно отвыкла от такого неприкрытого человеческого любопытства.
- Вы из Москвы?
Кира могла бы сказать «да», но, опасаясь, что при последующих расспросах придется еще что-нибудь объяснять, коротко изложила:
- Я их провинции, на пенсии, живу около шести лет в Москве по семейным обстоятельствам.
- Тоже внуков нянчите?
Кира хохотнула: «Почти…» Она даже вздохнула, приготовившись к дальнейшим расспросам, но бабулька почему-то улыбнулась и отстала на время.
- Хорошо. Я Вам покажу, где мой дом, и, если возникнет необходимость, милости прошу. Буду рада.
Кира слегка обалдела и произнесла в растерянности:
- Спасибо. Надеюсь, мне не придется Вас беспокоить.
Когда они вышли из автобуса, Раиса Николаевна показала в сторону железнодорожного полотна и объяснила: «Вам туда, а мой дом вон там, смотрите – отсюда влево поворачиваете на следующую улицу и по ней дом номер восемь. Мой телефон у вас есть, если заплутаете, позвоните. Все?»
- Да. Спасибо. Я в любом случае позвоню, чтобы Вы знали, как сложилось. Всего доброго. Спасибо Вам.
Она устроилась в монастыре, позвонила Раисе Николаевне, не очень понимая, зачем, собственно, это делает – случайная попутчица вряд ли так уж переживает за нее, потом набрала Галочку, и, чувствуя какую-то тревогу в голосе племянницы, сказала, что у нее появилась знакомая, которая готова пустить ее к себе пожить, если придется. Как выяснилось много позже, именно эта информация внесла дополнительную тревогу в и без того смятенное Галино состояние. Словом, Кира была явно растеряна и, слава Богу, как она потом размышляла, не напоролась на каких-нибудь совсем лихих людей, а всего лишь – на словоохотливую, любопытную бабку, которая от скуки вступила с ней в разговор.
Кира работала и на кухне, и в подсобном хозяйстве. На службу иногда получалось попасть, а иногда нет. Поскольку, она приехала паломником, а не трудником, то желание поработать, конечно, поощрялось, а ее труд рассматривался, как волонтерство. Но она не капризничала и на любые просьбы о работе откликалась с готовностью и сразу. Единственное, что явно было для нее сложно – это работа на приусадебном хозяйстве, там приходилось сильно стараться не отстать от других. На кухне было тоже нелегко, но привычно. А вот на земле она уже давно не работала, с тех пор, как была продана родительская дача после их ухода, и имея все навыки такой работы, Кира вдруг поняла, что уже не в той физической форме, как прежде, и размахивать лопатой или граблями долго не может. Перебирать овощи, чистить слежавшийся лук, фасовать по мешкам картофель и капусту получалось лучше. Вечерами она включала ненадолго телефон, звонила Гале, интересовалась ее делами, удостоверялась, что у нее все в порядке, предупреждала, что опять отключит телефон на ночь и будет только периодически проверять его, и в случае необходимости перезвонит. Несколько первых дней они и общались вечерами по телефону; тетка объяснила Гусе, что долго говорить не может, да и сил у нее особо на разговоры в конце дня не остается. У нее и мыслей-то никаких по началу не было в голове – сосредоточенность на той работе, которую ей поручали, вытеснила все переживания, связанные с их Гусиной жизнью в Москве. Болезненные волнения как-то отступили, притупились и померкли. Нельзя сказать, что Кира почувствовала свободу от них, но от того, что удалось отстраниться, возникало ощущение явного облегчения. Она очень старалась не вступать ни в какое общение ни с кем, исключение составляли вопросы, касающиеся исполнения трудовых поручений, которые она исполняла.
В конце третьего дня, включив телефон, она обнаружила несколько пропущенных звонков от брата Бори, и сама набрала его: «Борь, ты звонил? Я отключала телефон, извини.»  «Кира! Елки-палки! Ты что творишь! Я звоню – ты не доступна! Ты где? Я позвонил Галке, она сказала, что ты в монастыре уже несколько дней!» - Боря говорил возмущенно и раздраженно, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. «А что, собственно, тебя так…удивляет?» - Кира с трудом подбирала слова, в голосе проявилась жесткость и неприязнь – «У нас все в порядке, что не так?»
- Я волнуюсь, Кира. Ты заставляешь меня дергаться, мне только ваших выходок не хватает. Я уже собирался звонить вашему Илье!
- Ты говорил с Гусей? Все нормально? Что еще?
- Да, нормально…
Кира почувствовала, как самообладание покидает ее, накатывает раздражение и злость, в то время, как сам брат Боря, выплеснув беспокойство, начал оседать и уже гораздо мягче произнес:
- Ну я звоню, ты не доступна, я…
- Боря, мы не можем жить так, чтобы ты не волновался и для того, чтобы избавить тебя от переживаний.
Кира почувствовала сильное опустошение – бесполезно – она много раз это пыталась ему сказать и раньше – он не слышит, не хочет слышать. Единственный человек, который еще в состоянии ему что-то объяснить, которого он может услышать и постараться, если не понять, то хотя бы принять к сведению услышанное, это его умница жена Аня. Но она жена, и, как ни крути, у нее есть рычаги воздействия на него. Хотя порой, Кира, как никто это знала, и она испытывает буквально отчаяние от невозможности найти взаимопонимание. Оставшиеся несколько дней жизни в монастыре Кира провела в работе и не отпускающем чувстве раскаяния в своих многочисленных ошибках, обидах, нанесенных ей и ею, тяжелых воспоминаниях, которые, как ей казалось, давно отступили и поблекли. Кира перестала отгонять от себя мысли, давно спрятанные далеко-далеко. Ее, что называется, накрыло. «Как там кричал дядя Ваня в известной пьесе? Пропала жизнь! Именно…и брат Боря тут ни при чем…» - думала она – «Никто ни причем…как так получается?»
Она всегда признавала, что в отличии от нее, брат Боря хорошо знает, чего хочет, и, если уж он определился с целью, то остановить его в ее осуществлении может только природная стихия или события мирового и глобального масштаба. Он не будет сомневаться, колебаться и рефлексировать, представляя конечный результат своего намерения, у него всегда будут обоснования и аргументы в пользу внедрения построенных планов, чего бы они не касались – науки, семьи, образования своего ребенка, даже проведения семейного отпуска и путешествий. «Если уж Боре что-то втемяшилось в голову, то его не остановить, не переубедить. Только вперед!» - мама ценила в брате Боре именно это качество – не предаваться воспоминаниям, неуверенности и сомнениям. Кире тоже был свойственен подобный фанатизм, но все ее желания чаще казались близким причудами и касались вещей незначительных и недостойных внимания. Ее инфантилизм долгое время беспокоил всю семью, раздражал брата и даже вызывал у него чувство легкого стыда и смущения за нее перед знакомыми и друзьями. Ему бы хотелось гордиться ею, а она не очень давала для этого повод – странная, несуразная, «неженственная», говорил о ней Боря. В подростковом возрасте это, как ни странно, Киру даже не задевало. На первом курсе института у брата Бори случился роман с Таней, которая была старше его аж на четыре года. Девушка умная, образованная, Таня очень нравилась Кире и была во многих вопросах для нее авторитетом. Они прекрасно ладили, Боря прислушивался ко мнению подруги, определявшую его сестру существом незаурядным и интересным. В то время у Киры с братом Борей были самые нежные и теплые отношения. Таня закончила институт, вышла замуж за какого-то москвича и прекратила всякое общение с Борей. Кире удавалось еще какое-то время поддерживать контакты с ней, но, поскольку, Боря страдал, переживал, а она привыкла всегда принимать его сторону, то, даже не вникая в причины такого поступка Тани, посчитала ее поведение недостойным. Точнее, у них даже состоялся разговор, из которого Кира вынесла примерно следующее – Боря Тане не сын, не брат, а, чтобы с ним и дальше жить, то его надо любить так же беззаветно, как это делает Кира и ее мама, а она, Таня, очень устала от Бори и терпеть его дальше не хочет и не видит смысла. Этого Кира, конечно, тогда не могла принять. Позже, повзрослев, она стала осознавать, не смотря на всю их разность с братом, что они очень схожи с ним именно в своей инфантильности, твердому убеждению в том, что мир вращается вокруг них. Когда обожающая его сестра стала свидетелем того, как его отвергли и предпочли ему другого, и силилась осознать происшедшее, пытаясь выяснить у изменницы причину такого выбора, вместе с болью утраты любимой, брат Боря почувствовал необъяснимое чувство тревоги. Недоумение и удивление в глазах сестры вызывали страшное раздражение. Он ни на секунду не усомнился в том, что проблема не в нем – конечно, дело в Кире, в ее занудстве, нелепости и «утомительности и душности». Ты все-таки дико утомительна, Кира, согласись – сестре не приходило в голову поставить под сомнение его приговор. Кроме того, у него появилась странная манера. Если вдруг ему начинала нравиться какая-нибудь девушка из общих с сестрой знакомых, брат Боря  не упускал случая продемонстрировать той свое восхищение сравнением с Кирой обязательно не в ее пользу. Это всегда происходило неожиданно для нее. Он мог откровенно высказаться по поводу несовершенств своей сестры и безупречности той, другой девицы. Это могло касаться чего угодно – от способностей сестры, ее ума, до внешности, манеры одеваться, фигуры, кожи. Мог, указывая на загорелую руку Кириной подруги совершенно прямо заявить: «Видишь, какая ровная должна быть кожа, а у тебя что?». И, уже видя, что сотворил что-то дикое и поставил родного, любящего его человека в непросто идиотское положение, а в унизительное, добавить, что-то вроде того, что надо уметь сохранять достоинство и знать себе цену. Подобные выходки причиняли девушке глубокую боль, но самое невыносимое для нее было то, с какой мстительной жестокостью проделывалось все это по отношению к ней. Кира плакала, предпринимала попытки объясниться с братом, втолковать ему, что не заслуживает подобного отношения. Ничего не помогало – Боря злился, грубил и продолжал хамить, когда ему хотелось привлечь к себе внимание. Она пыталась говорить об этом с родителями, те переживали, сочувствовали и не знали, как они могут влиять на происходящее. Мама все время повторяла, что брат Боря ее очень любит, а Кире не следует обращать внимание на такие глупости и пустяки, и она должна быть выше всякой незначительной ерунды. Кире не казалось его поведение ерундой, напротив, она считала - то, что он себе позволяет, имеет конкретное определение – предательство. Боря только фыркал и отмахивался. При том, что Кире всегда было важно его мнение, которым он не торопился делиться с ней наедине, а предпочитал подставить ее в самый неподходящий момент и тогда, когда она меньше всего ожидала подвоха.  Следом она начала замечать, что такого рода выпады брат Боря позволяет не только в присутствии представительниц женского пола, но и в обществе мужчин, чье внимание ему хотелось бы получить по каким-то причинам, а оно доставалось сестре. Тогда это выглядело совсем дикостью и причиняло Кире настоящее страдание. Это уже гораздо позже, спустя многие годы, она стала понимать, что дело действительно было в чувстве собственного достоинства, только не ее, а брата Бори. Надо отдать должное, он был способен даже признать какие-то свои выходки неуместными, но никогда не извинялся за это и никогда не мучился раскаянием и чувством вины – Кира же тоже совершает глупости и ошибки, и он прощает и не требует извинений. «Он умнее и великодушнее меня.» - думала сестра – «А я обидчива и злопамятна.» Но каждый раз на протяжении всей жизни, когда возникало напряжение в отношениях с братом, юношеские раны начинали саднить и кровоточить. Кира так и не сумела задубить кожу, чтобы стать неуязвимой для уколов и укусов именно с Бориной стороны. Она не могла понять и принять того, что горячо любимое родное существо способно намеренно причинять ей боль, чтобы что…? Зачем ему нужно унизить ее, какое удовольствие он в этот момент испытывает? Кира любила брата, и когда видела, что он, раскаиваясь, выглядит жалко, испытывала физическую боль за него. Со временем она начала догадываться, что это происходит помимо его воли, и ему ничего не остается, кроме того, как делать вид самому и внушать, по возможности, тем, кто рядом, что такое его поведение является всего-навсего его своеобразной особенностью, позволительной для него, при огромном количестве других неоспоримых достоинств.
 На пятом курсе, появилась Аня. Кира не сомневалась – если ей нравится брат Боря, значит у девушки все в порядке с головой и приоритетами. Ане тоже достались от Бориных щедрот выгодные сравнения с его нелепой сестрой.  Она, надо признать, их благосклонно принимала до того момента, пока не стала его женой, и он не взял моду проделывать с ней те же штучки, когда появлялась возможность распустить хвост перед какой-нибудь знакомой барышней. Аня при случае пожаловалась Кире, на что та с грустью констатировала, что раньше сама была в роли боксерской груши и, не желая расточать упреков, пояснила: «Ты ведь не без удовольствия принимала такие подарки от него, и я тоже, наверно, даже не замечала, когда и мне перепадало от его сравнений с другими людьми.» «Теперь я это понимаю.» - Аня всегда отличалась честностью, и Кира уважала ее не только за это. «И, все-таки, она может влиять на него в отличии от меня – она жена, а не сестра.» - думала Кира, испытывая беспомощность и сердечную тоску.
Кира так и научилась со временем выходить из болезненных ситуаций с братом Борей своевременно и без потерь. С годами клубок взаимной привязанности, нежности, зависти, ревности и обид становился все больше и запутаннее. Она догадывалась, что в многом причины недопонимания и возникающих претензий, как ни странно, в схожей в их с братом природе. «Ты – не подарок, ты тяжелый человек, Кира.» - утверждал брат Боря, и она с горечью соглашалась. Замуж ее, действительно, больше не звали. Периодически возникали мимолетные отношения, которые пугали родителей потому, что они никак не вписывались в систему их представлений о том, как должна вести себя приличная девушка, чтобы на ней женился мужчина. Кира долго не понимала, что в семье смотрят на нее с сочувствием и беспокойством. Точнее, она это видела, но не воспринимала как-то всерьез. Ей даже не приходило в голову, что она давно являет собой довольно большую семейную проблему, что, в отличии от брата, она не оправдала ожиданий семьи, которая испытывает разочарование, хоть и не признает этого. Ну да, она поменяла много раз работу, но в те годы многие люди кардинально меняли не только профессию, но и многое в своей жизни. Ну да, она не может найти себе пару и вписаться в их общую систему координат, которая, кстати сказать, тоже была довольна размытой у нее, в отличии от брата. Был момент, когда Кира чуть было не уехала из страны, где кроме родителей и брата Бори ее ничего на тот момент не держало, в Израиль, чтобы просто что-то сделать решительное и изменить свою жизнь, пусть даже так глупо. Там в это время принимали всех подряд, а у нее были все основания претендовать на свое место на «исторической родине». Но мама испугалась этого так, что Кира, подергавшись немного, прекратила попытки оторваться. «От себя не убежишь.» -сказала мать. А потом, во время работы в школе, одна из ее коллег, с которой у Киры сложились доверительные отношения, посоветовала ей принять крещение. Спустя много лет она, вспоминая, как это произошло, со стыдом думала о своем невежестве и легкомыслии, позволившими ей так легко подойти к этому важному и значительному событию в своей жизни. Позже ей приходилось много слышать от разных людей, как это происходило с ними, и она намного легче стала воспринимать собственную неосознанность, медленно привыкая к тому, что многое в нашей жизни происходит по промыслу.
Племянник Левушка с некоторых пор занимал какое-то место в Кирином сердце. Аня, с одной стороны, была рада, что у сына такая любящая тетка, а, с другой - ее хаотичное и эмоциональное вторжение в воспитание ребенка, конечно, не могло не раздражать. Кому понравится, когда в общем-то посторонняя одинокая женщина пытается оправдать свое собственное существование участием в жизни твоего ребенка. Конечно, никому. Другое дело, когда это участие частенько было удобно и очень своевременно для решения каких-то своих вопросов. Потому, что очень удобно, когда есть человек, который всегда готов помочь в решении простых бытовых вопросов, а порой, его даже просить не надо. Кира не всегда отдавала себе отчет, что ее очень много в жизни Бориной семьи, а когда догадывалась и пыталась дистанцироваться, ее начинали подтягивать, не понимая, почему нужно менять сложившийся уклад. Она вдруг увидела, что должна появляться, когда ей рады, и исчезать, если она в тягость. Нельзя сказать, что это не вызывало внутреннего возмущения. Все переплеталось и запутывалось со временем гораздо сильнее и мучительнее, и как бы ей не хотелось, чтобы объяснение такому положению вещей было где-то в плоскости чужих ошибок и недостатков, Кира признавалась себе в том, что дело в ней, в ее неспособности организовать свою жизнь так, чтобы она не вызывала у нее самой горьких сожалений.
Левушке было двенадцать лет, когда появилась Галочка. Марина жила с семьей отца. Ее мама к тому времени, когда она заканчивала университет в своем городе, уже лет десять жила в Германии со своим мужем. Кира случайно застала их с братом Борей в его доме во время отсутствия Ани с сыном. Кире оставили запасной ключ и, не надеясь на мужа, Аня попросила Киру посмотреть за многочисленными комнатными цветами, которые она разводила, собираясь обустроить зимний сад на утепленной лоджии. Кира случайно оказалась в районе Бориного дома, мобильного телефона у нее тогда еще не было, чтобы позвонить брату и предупредить его о своем визите, нужно было искать телефон-автомат или идти домой и оттуда договариваться о том, что она планирует зайти. Кира подошла к двери его квартиры и позвонила, никто не ответил, она позвонила еще раз – никого, достала ключ и открыла дверь. В коридор вышел брат Боря в трусах: «Как ты достала, Кира!»
- Я подумала, что тебя нет. Думала зайду, полью цветы и уйду…
- Ты думала?!
- Прости. Ухожу. Не забывай, пожалуйста поливать цветы.
В тот раз она Марину не видела, только заметила в коридоре незнакомые женские туфли. Она отдала Бориной жене ключ от квартиры сама, когда они с Левушкой вернулись, спустя после этого эпизода месяца через полтора. Это было в конце августа. А примерно через неделю после возвращения Ани к ней на улице подошла красивая девушка: «Здравствуйте, Кира. Извините меня, я Марина…» - она не успела договорить. «Я помню Ваши туфли. Значит, вы Марина, и?» - Кира не удивилась, она как будто чего-то такого ожидала. Девушка была совершенно спокойна на первый взгляд:
- Я беременна.
- А я очень хорошо отношусь к Бориной жене.
Кира смотрела прямо на Марину, но та, как ей казалось, оставалась невозмутима.
- Я ничего не хочу от них. Так получилось… Боря уже сказал ей обо мне, и о моей беременности…
Кира застонала.
- У нас же еще есть старики-родители, и у Ани, между прочим, тоже! И сын!
- Я оставлю ребенка, Боря сказал, что запишет его своим, будет помогать, но разводиться он не хочет. Я, наверное, виновата…мне хотелось с Вами познакомиться…
Кира заплакала от беспомощности и увидела, как затряслись плечи девушки, и она отвернулась.
- Будем знакомы.
Только через месяц Аня сама завела с ней разговор на эту тему: «Я знаю, что ты в курсе, он категорически отказывается разводиться, я пока не знаю, как это переварить…мне так фигово…ненавижу его. А Левушке нужен отец…» Кира не знала, что сказать и сделать, ей было стыдно и почему-то мучило чувство вины перед Аней. Жуткая тоска не отпускала на протяжении всех этих дней. «Анют, я скажу странную вещь, но он тебя любит…как может…» - Кира робко посмотрела на нее.
- Именно, как может. Она родит, он признает ребенка...Кира!
Аня рыдала, Кира рыдала: «Как-то же надо нашим родителям сказать!» «Ну нет. Это уж пусть он сам, а своим я не буду торопиться сообщать эту новость, Леве тоже погожу…» - Борина жена всхлипывала, сморкалась, утиралась и принимала решительный вид.
Родителям Боря сообщил о появлении Галочки, когда оформил на нее документы. Всю беременность Кира поддерживала с Мариной отношения, стараясь не посвящать в это Аню, которая догадывалась об их общении, но вопросов лишних не задавала. О том, что происходило между Борей и Аней, Кира даже знать не хотела, она отстранилась, насколько получалось, и ждала, когда все как-то разрешится. Отец Марины и его жена довольно спокойно отнеслись к происходящему, они приветливо встречали Киру у себя в доме, где кроме Марины рос совсем маленький их общий сын. Появление еще одного малыша их не огорчало и не смущало. Кира приносила вкусности, необходимые лекарства, если ее об этом просила Марина. Когда стало известно, что скорее всего, родится девочка, она потихоньку начала собирать приданное для малышки, невзирая на всякие приметы и суеверия, будущая мама не возражала. Они почти не разговаривали на отвлеченные темы, исключительно о режиме жизни беременных, диете, весе, отеках, причинах их появления и способах уменьшения. Только по делу. После рождения Галочки, Боря нашел удобный момент и рассказал родителям о том, что у них появилась внучка. Кира с ужасом ожидала реакции стариков, но те, видимо, что-то такое давно ожидали, и, когда выяснилось, что уже все свершилось и, Борина семья каким-то образом «уцелела», они неожиданно легко приняли случившееся. Как только Марина поняла, что беременна, сразу оформила академический отпуск в университете, и хоть там поговаривали об этой истории, большого резонанса она не вызвала; объяснения этому даже не хотелось искать, Кира просто радовалась, что не разразился скандал, и Ане не пришлось терпеть хотя бы этого. Постепенно Марина стала вхожа в дом родителей и Киры, там же они пересеклись и с Аней. Где та взяла силы, однажды прийти и познакомиться с другой женщиной и ее ребенком, для всех осталось тайной. Но она пришла и спокойно сказала: «Здравствуйте. Я – Анна, Борина жена. Я могу посмотреть на его дочь?» Никто в тот момент не заботился о переживаниях и беспокойствах Марины. Словом, как-то с грехом пополам, проскочили то, что казалось непреодолимым.
Галочке было около двух лет, когда Марина предприняла поездку в Германию к своей матери. Малышка осталась с Кирой и родителями Бори. Молодая мамаша из всех родственников выбрала самого надежного, Киру, чтобы доверить ей своего ребенка. Через месяц она вернулась и обнаружила, что Галочка в прямом смысле слова не слезает с тетки. Довольно долго девочку приучали снова к дому матери, а через полгода Марина вышла замуж и, практически сразу они с мужем переехали в Израиль. Боря был совсем не против, чтобы она забрала дочь с собой, и всячески выражал готовность оформить и подписать любые бумаги и документы, но, оказалось, Марина не спешит этого делать.
Кира не любила вспоминать о том периоде потому, что хорошо понимала, чего она сама тогда боялась смертельно, но изо всех сил старалась скрыть свои чувства, чтобы все устроилось, как лучше для девочки. «Ребенку всегда лучше с матерью.» - слышала она со всех сторон, молча, соглашалась и отдавала себе отчет в том, как лучше будет ей, Кире. Решено было, что Марина с мужем поедут сначала одни, а потом…
Потом Марина родила сына, потом еще одного. Гусенька оставалась с Кирой, гостила в доме отца, куда Кира отпускала ее неохотно по многим причинам. Любимый Левушка отошел на второй план, хотя и не перестал быть «родным мальчиком».
Галочке было около трех лет. Кира укладывала ее в своей комнате спать, лежала рядом с ней на кровати, сначала рассказывала сказку собственного сочинения про бельчонка и его запасы, потом пела песенку, утыкаясь носом в головку девочки и наслаждаясь ее ароматом, который узнала бы из миллиона других запахов. И сказка, и песенка повторялись изо дня в день одни и эти же, других девочка не признавала, и, если Кира пропускала какие-то кусочки в рассказе, она останавливала ее и заставляла повторить все до мельчайших деталей, как в тот первый раз, когда тетка только это все придумала. После сказки она уже сонным голосом произносила: «Спои мне песенку.» И Кира пела до тех пор, пока маленькая не начинала дышать характерным образом, из чего становилось ясно, что она спит. Брат Боря сидел с родителями на кухне, пил чай. Кира осторожно сползла с кровати, чтобы не потревожить ребенка, тихо прикрыла дверь комнаты и, не слышно ступая, подошла к кухонной двери из-за которой доносился голос матери: «Борь, но она же еще довольно молодая и привлекательная женщина, и вполне могла бы еще выйти замуж, ну, может быть, за разведенного мужчину…» - мама считала, что разведенный мужчина не совсем полноценный претендент на ее дочь. Кира замерла, осознавая, что речь о ней и, появись она сейчас на пороге, всем будет неловко, и задержалась, чтобы не взяться за ручку кухонной двери. «Кому она вообще нужна!?» - рявкнул в сердцах брат Боря – «Кто на нее позарится! Неужели вы считаете, что теперь, когда ей под сорок, на нее кто-то обратит внимание! Это же не баба, а один сплошной геморрой!» Кира тихо, чтобы ее, не дай Бог, никто не услышал, вернулась в комнату и легла на свою кровать, отвернувшись к стене. Она старалась плакать беззвучно, чтобы не потревожить Галочку, и слышала, как открылась дверь комнаты, в нее заглянули и прошептали: «Спят. Пускай. Я пойду.» Кира очень хорошо понимала, почему брат Боря вынес ей такой приговор. Он, скорее всего, так и не думал, а произнес это все в сердцах от собственных переживаний и беспокойства, раздражаясь не только на родителей и сестру, но и на самого себя. Она давно предполагала, что и Аня во многом согласна с мужем по поводу его сестры – что остается думать о ней женщине, у которой и так самолюбие уязвлено на вечно, и она, Кира, пусть и косвенно, но причастна к этому. Кира головой все понимала, но при этом ощущала внутри себя, на том месте, где было нежное и теплое чувство к брату Боре, странную пустоту. Утром она старалась не смотреть в сторону родителей, которые с виноватым видом шутили, на тему того, кто кого усыпляет – тетка племянницу, или наоборот. «Да, да. Это, действительно, спорный вопрос.» - улыбалась она, чтобы старики не заподозрили ничего, что может послужить предметом для продолжения вчерашнего их разговора с сыном.
С годами Кира старалась все меньше вспоминать о своих обидах, она вообще не хотела лишний раз задумываться о сложностях в отношениях с братом Борей, и рада была, что худо-бедно приспособилась решать вопросы, касающиеся племянницы с ним без шумных и бурных дискуссий. Если совсем приходилось туго, то она обращалась за помощью к Ане, объяснив той в деталях и подробностях свою позицию по тому или иному вопросу. Это называлось, подключить тяжелую артиллерию – с Аней брат Боря соглашался проще и выслушивал ее внимательнее. Раздражение и обида всплывали обычно, когда она сама очень сильно сомневалась в чем-то, и ей нужно было с кем-нибудь посоветоваться, а брат Боря для роли сочувствующего собеседника и советчика никак не подходил. Вот тогда Кира начинала люто на него злиться, не зная, что предпринять и куда кинуться. Марина тоже была склонна «жевать и мямлить», и Кире приходилось вновь и вновь осознавать, что ответственность будет нести тот, кто принял решение. То есть, она, Кира. «Нет. Галю шпынять так, как он это умеет делать, я ему не дам.» - думала она и бдительно следила за тем, чтобы никто, а не только брат Боря, не покушался на спокойствие и достоинство ее племянницы. Надо признать, ко всеобщему удивлению, что та оказалась гораздо устойчивее к его выпадам и выбросам яда, а с возрастом стала способна одним презрительным взглядом пресечь его инсинуации и попытки наскочить. От этого их отношения между собой не становились более близкими, но отец считался с дочерью, что само по себе было значимо. Если от него доставалось за что-нибудь, то Кире. Когда принималось решение об дальнейшем обучении Гусеньки музыке в Москве, ей казалось, что она оказалась в безвыходной ситуации, и что бы они не решили, все будет неправильно. Но, когда уже во время учебы в училище, Галочкин педагог начинала дожимать ту до нужной кондиции, чтобы вытащить из нее звучание, на которое, по ее мнению, девочка была способна, и не гнушалась ничем, только бы добиться желаемого, сомнения в том, что выбранная для Гуси профессия является той, которая позволит ей реализоваться в полной мере, сводили Киру с ума. Ни минуты, не сомневаясь в одаренности племянницы, она тем не менее, не будучи музыкантом, начинала колебаться и нервничать из-за собственной неспособности поддержать «свою девочку» так, чтобы ее никто не мог потревожить и вывести из себя. Пожаловаться и попросить поддержки было не у кого. Брата Борю нельзя было даже вводить в курс дела, чтобы не заполучить дополнительной нагрузки в виде его упреков и истерик. Галочка плакала, Кира не спала ночами. Однако, не смотря на все мытарства и муки, Гусино желание заниматься музыкой только крепло и возрастало. Кира не могла осмыслить этого феномена. «Милая моя, только скажи мне, если вдруг почувствуешь, что совсем невмочь. Ты никому ничего не должна! На свете столько всего, что ты способна делать лучше многих, Галя!» - порой с мольбой обращалась она к племяннице. «Ах, матент, конечно, бывают черные дни, когда непреодолимо хочется все послать… а потом, я сажусь, ставлю перед собой пульт, начинаю играть, и все отступает.» - улыбалась она своей трепетной тетушке – «Не будем устраивать эльскандаль при посторонних.» «Слава Богу. Спасибо.» -соглашалась Кира.
Она мыла котлы на монастырской кухне и утирала слезы с опухшего от несколько дней безмолвных рыданий лица. На утренней службе Кира отвернулась, чтобы не встретиться взглядом с Раисой Николаевной, которую заметила в храме, куда ей удалось ненадолго зайти. Вечером позвонила Верочка, и она догадалась, что Галя там совсем затосковала.
На следующий день она исповедовалась, причастилась и поехала домой.
Уже в дороге Кира позвонила Гусе, еще раз уточнила, что возвращается. Они даже не стали обсуждать, как так получилось, что тетка с племянницей не смогли договориться и понять друг друга по самому простому вопросу. Что тут обсуждать? Обе не знают, как пережить перемены… А это неизбежно.

                Часть 4.
Вера с Кирой и Галей стояли в зале ожидания аэропорта на регистрацию рейса до Вены. Вера заранее предупредила на работе Олю, что ее не будет в этот день совсем. Та, уже подготовленная Верой Сергеевной, настраивалась взять на себя ее обязанности после ухода Веры на пенсию. Директор теперь искал второго бухгалтера, который бы занял Олино место. Верочка, как только, Олег заговорил о реконструкции родительской дачи, посоветовавшись с ним, предупредила руководство о своих намерениях и твердо обещала никуда не уходить до тех пор, пока вопрос с надежными кадрами не будет решен. Директор знал, что Вера не подведет, и, не торопясь, подыскивал замену.
Она заехала за теткой с племянницей, чтобы отвезти их аэропорт, проводить Галю, а потом побыть с Кирой.
- Гусь, никогда не задавалась вопросом, как, собственно, вы возите виолончель, когда летаете?
- У нее свой билет.
- У кого?
Вера немного опешила.
- У кого? У виолончели, конечно. У кого еще?
Галя не улыбалась, но в голосе слышалась легкая ирония. Она смотрела на Веру, ожидая уточняющих вопросов. Верочка улыбнулась:
- Представляешь, я только сейчас сообразила, на сколько глупо и нелепо спрашивать про багаж!
Галя кивнула с улыбкой. Кира все это время молча слушала их разговор. Вид у нее был отрешенный и сосредоточенный, но она не казалась расстроенной или растерянной. Они с племянницей давно все по многу раз обсудили, добавить, видимо, было нечего. Вера сначала хотела пошутить, что она присмотрит тут за Кирой, и пусть Гусик не беспокоится, но вовремя поняла, что еще две недели назад такая шутка бы разрядила обстановку, а теперь – в ней нет необходимости – все проговорено, прошучено и перетерто.
- Ты вечером по скайпу сможешь уже позвонить?
- Да, конечно. Как, всегда. У нас с Илюшей уже сложилась привычка. Только теперь я позвоню оттуда Кире.
Через два с половиной часа, когда женщины убедились, что самолет взлетел, садясь в машину Вера поинтересовалась у подруги, могут ли они пообедать вместе в городе.
- Давай. Я за, если тебя не призывают твои собственные дела…
- Нет. Я на работе предупредила, что меня сегодня не будет. Поехали?
Кира кивнула.
- Кирюш, извини, если беспокою. Я ведь даже не решаюсь спросить, а какие у тебя планы, вообще?
- Да очень простые, Верочка – я дождусь, когда там у Гали все организуется с учебой, думаю, что сюрпризов быть не должно, и уеду из Москвы к нам, туда… Там и квартиру освободят к тому времени.
- А здесь не хочешь остаться?
- Зачем, Вер? Илья предлагал жить в его квартире…нет, не хочу. Все.

На следующий день на работе Оленька поинтересовалась все-таки у Веры Сергеевны, с чем связано ее вчерашнее отсутствие, и все ли с ней в порядке. Просто из вежливости.
- Мы с Кирой провожали Галю в аэропорт. Она выходит замуж и будет учиться в Европе.
Вере очень не хотелось вдаваться в детали и подробности. Но и того, что она сказала, оказалось достаточно, чтобы ввести коллегу в явное замешательство. Вера Сергеевна не смогла сдержать улыбку, наблюдая за гаммой чувств, отразившейся от неожиданности на Олином лице. Но то, что она услышала, когда девушка переварила полученную информацию, ее само ввергло в легкий шок: «А как же Кира?!» - Оля выдохнула вопрос, который столько времени беспокоил и мучил саму Веру.
«Не пропадет.» - сухо произнесла она.




               


Рецензии