Нельзя доверяться волнам

               
                               
                НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬСЯ ВОЛНАМ       

       Начало семидесятых годов двадцатого столетия. Весна.

Двухэтажный дом построенный в начале пятидесятых годов. Маленькая двухкомнатная квартира на первом этаже в которой проживала семья Гарпуновых.
          Славка проснулся от крика отца: «Вставай, соня, Первомай на дворе! На парад-то со мной пойдешь?» Славка потянулся сладко зевнул, поеживаясь сел на край кровати: «Ага, пойду. А голубя мне на параде дадут, ты голубя обещал, помнишь?
– Получишь ты голубя, сынок, самого настоящего домашнего белого, а как до трибуны-то в колонне дойдём, так и выпустишь его вместе с другими ребятишками в небо!»
– Пап, а голуби чьи?
– Нашего работника заводского, они у него умные, как вы их у трибуны в небо выпустите они, покружив стайкой опять в свой голубятник улетят. Эх, Славка, парад ведь сегодня – демонстрация всей ударной работы нашей! Силища! Мощь страны!

Хлопнула входная дверь в квартиру вошла мать: «Проснулись? А я уже к автолавкам сбегала, чего только там нет! Печенье купила шоколадное с помадкой, конфет леденцовых, икру кабачковую пять банок, муки десять килограммов отхватила, сосисок, а хлеб мягкий да душистый!»

Александр Иванович с улыбкой взглянул на жену: «Водку-то, мать, взяла?»
– А как же, отец, взяла, конечно, праздник ведь сегодня! После парада братец мой Петя с Лидой зайдут да, может, кто из соседей надумает, мы всем рады будем…
Александр Иванович насупил брови: «Как же, братец твой, а без него никак нельзя? Он вот третьего дня мимо меня прошёл не здороваясь, вроде и не знает меня вовсе. Работает на заводе, а чем занимается никто не понимает, хорош работничек нечего сказать, зато чего дефицитное с завода утащить и толкнуть на барахолке втридорога, вот тут он первый «трудяга». Когда мы с ребятами заводскими на политзанятие идём, он через забор в винный подвальчик к Павлику убегает, тунеядец».
   
      Александр Иванович Гарпунов был человеком крепко выпивающим, но работником значился отменным, а в каких-то производственных вопросах даже незаменимым, поэтому руководство, образно говоря, закрывало глаза на его похмельные слабости и даже зачастую к праздникам награждало почетными грамотами и ценными подарками.
Родился он в 1925 году. После Великой Отечественной войны был принят на работу в машиностроительный завод сварщиком, где и трудился сейчас. Внешность имел простую и немного комичную, невысокий рост, побритый затылок, курносый нос и оттопыренные уши, придавали ему вид циркового клоуна, а черный завивающийся чуб говорил собой о родстве с уральскими казаками.
   
       Вера Григорьевна – мать Славки. Родилась в 1926 году. До болезни работала телефонисткой. Была женщиной тихой во всем потакающей мужу.  Внешностью своей напоминала белокурую русскую крестьянку.

       Славка их единственный поздний ребёнок, выживший из троих детей. В 1959 году Вера Григорьевна родила тройню – трех мальчиков. Жить суждено было только Славке, два его братика близнеца Ваня и Павлик умерли сразу же после родов.

Рос Славка ребенком глуповатым, нескладным. Был худой, довольно высокого роста для своих лет с маленькой головой, некрасивыми длинными, как плети руками, такая вот анатомическая ненормальность. Может быть, именно поэтому кто-то когда-то шутливо обозвал его во дворе Цепнем. Мать ругалась, зная о таком прозвище своего сына, но кличка, как это часто бывает прилипла к Славке намертво и стала во дворе его вторым «именем». Так его иногда между собой называли даже некоторые взрослые. Шёл Славке пятнадцатый год.
       Достав из сундука новые полуботинки Александр Иванович матюгнулся, примеряя их: «Вот, говорил же тебе, мать, когда покупали, что малы будут. Так нет, ты заладила последняя пара, разносятся…». 

Вера Григорьевна виновато опустила глаза: «Да, кто же знал-то, отец, что у тебя ноги теперь отекать будут?»
– Повкалывай с моё, дура, это тебе, что телефонную трубу к «хлеборезке» подносить? Я же на производстве тружусь!
– Ой, знаю, кормилец ты наш, знаю, родненький, дура я, дура…
Александр Иванович гордо взглянул на жену: «А то! Ладно, наливай ужо первую – праздничную, да пойдём мы с сыном».

Вера Григорьевна открыла бутылку, налив мужу в стопку водки.
Морщась Александр Иванович отвернулся к окну: «Я тебе, что барышня стопочками выпивать? В стакан наливай, а Славке винца марочного в пиалу плесни».

Славка испуганно взглянул на отца: «Нет, я не буду, не хочу я».

Выпив тремя глотками водку Александр Иванович крякнул: «Кого, ты растишь, Вера, это же баба будет, а не мужик. Ну да ладно пора идти. Ах, Славка, парад сегодня! Демонстрация силищи нашей народной!»
      
         Во дворе дома было оживленно. Соседи по несколько человек стояли у подъездов поздравляя друг друга с праздником. Все были нарядно одеты, дети держали за нитки разноцветные воздушные шарики. Мамы вплетали дочерям в косички красные ленточки. Некоторые танцевали вальс под музыку, доносившуюся из открытого окна соседнего дома.

Увидев пожилого соседа фронтовика со второго этажа Александр Иванович закричал: «Здорово, дядя Вася, с праздничком тебя поздравляю с днём международной солидарности трудящихся масс! Ты я смотрю при всех регалиях, как на день Великой Победы нарядился!?»
– Саша, здравствуй и тебя с праздником!
– Ого, дядя Вася, у тебя с каждым годом орденов-то на лацкане пиджака всё больше и больше становится, до сих пор, никак, поезда под откос пускаешь, пути минируешь?
– Болтун ты, Сашка, вижу тёплый уже с утра-то. Смотри до трибуны не дойдёшь, деятель…
– Чего мне долго ли при желании-то выпить? А до трибуны я, дядя Вася, и мёртвый дойду, это же мой праздник! Это же я нашу страну до таких высот поднял!

Александр Иванович любил пошутить, когда бывал подшофе. Шуточки его были скорее злые, чем смешные, поэтому над ними обычно никто кроме него самого не смеялся.
    
        У ряда сараев кучей стояла дворовая ребятня. Увидев Славку, кто-то из ребят крикнул: «Пацаны, смотрите Цепень вылез!»
Все посмотрели на Славку. Самому старшему в этой компании было лет шестнадцать, звали его Колька Иванов.

         Колька считался среди пацанов «паханом» и гордо носил погоняло – Иван.
Школу бросил и самодовольно успокоился считая, что учиться ему дальше нет смысла, а жизнь он и так знает не хуже других.

Парнем Колька был симпатичным. Выше среднего роста с хитрющим, будто буравящим насквозь взглядом, бирюзового цвета глазами и рыже-огненными вьющимися до плеч локонами - сводящими с ума девчонок.
Рос Коля в семье неблагополучной. Мать с отцом не просыхали от водки, два родных старших брата отбывали срока в местах не столь отдаленных, а младшая сестрёнка кое-как заканчивала пятый класс. Среди пацанов Николай считался умным рассудительным и справедливым за это и снискал во дворе уважение. Самой большой его мечтой было попасть тянуть срок в настоящую «чёрную» зону. Всем дворовым ребятам, он внушал, что человек не сидевший за решеткой просто не заслуживает никакого внимания.
Учась в шестом классе Колька наколол на левом предплечье первую татуировку – «сизого голубя», но неудачно переборщив с опереньем и размерами птицы понял, что «голубь» получился похожим на промокшую под дождем ворону с задранной головой и большим крючковатым клювом.
    
«Иди-ка сюда, Славка, иди не бойся» – крикнул Николай.
Взглянув на отца, болтающего с дядей Васей Славка подошёл к ребятне.
В этой компании у всех были свои прозвища, каждый имел своё положение.
Толстый пацан Валерка Титкин по кличке Промсосиска колол кирпичом на мелкие осколки бутылочное стекло, раздавая всем желающим пацанам.
«Чего смотришь, Цепень? Бери тоже» - сказал Николай.
– Зачем это?
– Шары сейчас на параде хлопать будем, бросишь стекляшку в чей-то шарик метров с пяти, он лопнет, а кто его хлопнул в толпе непонятно. Хохма же!
– Нет, мне не надо. Я с отцом в завод иду там голубей раздавать будут.
– Мазя, Цепень, ландай куда хочешь, а надумаешь настоящим дворовым братком нашим стать сам к нам приколешься, иди получай своего голубя, а вечером в сарай ко мне приходи праздник отмечать будем! Ну и тебя заодно «пропишем» в нашу компанию – крикнул Николай.

Славка знал, что ослушаться дворовую шпану, значит, всегда быть битым, униженным - изгоем.
    
         У завода было большое скопление народа, играла музыка, кто-то плясал под гармошку, люди обнимались, приветствуя друг друга. Вдоль дороги стояли автолавки, из которых раскупалось дешевое вино, прозванное народом «бормотуха».
Сивый мужичок маленького роста прыжками подбежал к Александру Ивановичу: «Привет, Шурик, с праздником! Ты чего опаздываешь, пойдём скорей к Рафику в каморку там наши ребята собрались, раздавим по бутылочке винца пока колонна не тронулась». 
Александр Иванович похлопал сына по плечу: «Ты меня, Слава, здесь ужо подожди, а я пойду с ребятами поздороваюсь».

Из заводских ворот стали медленно выезжать машины газ - 53 и газ – 69, оббитые по бортам расписанной красками фанерой.
Люди держали в руках флаги республик СССР, кто-то крикнул в мегафон: «Внимание, товарищи, колонна формируется!»
Заиграл заводской духовой оркестр. Передовики производства выстроились впереди колонны с портретами руководителей КПСС. Мелкая дрожь побежала по телу Славки, когда краснолицый седобородый мужчина стал, присвистывая бить в большой коричневый барабан, а от звона медных тарелок захватывало дух.
Отец пришёл изрядно выпивший с флагом республики Беларусь: «Ну, Славка, похоже сейчас тронемся».
 Славка взглянул на отца: «А голубь где, ты, голубя мне обещал…»
– Какой ещё голубь? Ах, голубь! Подожди-ка, сынок, я мигом.
Через несколько минут отец пришёл с белым голубем за пазухой: «Вот, держи голубку, да смотри не упусти её раньше времени».
Славка взял мягкий тёплый дрожащий живой комочек.
Колонна двинулась было очень тесно шли медленно, то и дело останавливаясь, но, когда стали подходить к площади люди выпрямились и пошли гораздо быстрее. С трибуны послышалось: «Да здравствует Первомай! Слава Советскому народу – строителю Коммунизма! Слава Советским машиностроителям! «Пролетарии всех стран и угнетённые народы, соединяйтесь!»
 Ура, товарищи!» Колонна затихла и через пару секунд разразилась оглушительным криком: «Ура! Ура! Ура!» Кто-то ударил Славку по рукам: «Отпускай птицу, чего ждёшь?» Славка разжал пальцы, в небе закружила белоснежная стайка голубей, а люди продолжали кричать: «Ура! Ура! Ура!»
Александр Иванович кричал, кажется, громче всех: «Заветам Ленина верны!» От волнения Славка не прокричал ни разу. Какая-то женщина лет пятидесяти отрицательно покачала головой: «Ты чего лозунги не кричал, пострелёнок, Родину нашу не уважаешь?»
Александр Иванович обнял женщину за талию: «Что Вы, Анна Гавриловна, растерялся мальчишка, да он будущий строитель Коммунизма! Я из него такого сварщика сделаю – мастера «золотые руки!»
Пройдя трибуну люди стали расходиться кто куда. В кузова автомашин летели: флаги, транспаранты и портреты...
Александр Иванович протянул сыну двадцать копеек: «На вот купи себе сладкую звездочку или петушка». Славка поморщился: «Я не люблю петушков, мамка говорит, что их в гаражах грязными руками делают, я лучше эти двадцать копеек в копилку положу, можно?» Отец серьезно взглянул на сына: «Деньги любишь, вот это плохо, ну да ладно, как знаешь, праздник ведь нынче».
        Зайдя в квартиру Александр Иванович с порога закричал на жену: «Чего, ты телишься на стол ещё не собрала, неравен час люди придут».
 – Стираю я, батюшка, бельишко накопилось, водички то частенько не бывает.
Вера Григорьевна бросила на стиральную доску рубаху и пошла в кухню: «А ты, отец, не кричи сейчас накрою готово ведь всё на стол осталось поставить. Ты вот выпей пока, выпей водочки. Пельмешки уже в холодильнике, горчичка поспела, я сейчас, Саша, мигом на стол соберу, ты только не ругайся, отец».
А за окном шумел праздник. Кто-то пел народную песню, проходя по улице, кто-то заводил модную грампластинку, и она на весь квартал звучала из выведенного в форточку динамика, кого-то уже волокли под руки и он, матерясь на всю округу «приукрашивал» праздник своими смачными выражениями, точно особым колоритным мазком.

Александр Иванович присел на стул: «Вот вроде не старый я ещё, а ноги болят, ноют родимые».
Вера Григорьевна подошла к мужу и погладив его по голове сердобольно запричитала: «Ты же с детства горбишь, Саша, а во время войны сколь болезней пережили, что ели-то, что пили, на тыквах да на рыбке можно сказать и выжили. Пусть хоть дети наши поживут теперь счастливо да красиво». 
Достав из кармана носовой платочек Александр Иванович вытер пот со лба: «Жарко будет сегодня, а красная рыбка по всему видно идёт теперь полным ходом. А ты, Славка, живи да радуйся, вон жизнь какая настала, чего только нет у нас, ну где ещё на земле такая жизнь у людей есть?! Да нигде, только у нас в Союзе! Вот Коммунизм скоро ужо построим, тогда и помирать со спокойной душой можно, а Коммунизм, Славка, он теперь, не за горами лишь бы буржуи не помешали, но ничего мы их, если что, быстро на место поставим, как когда-то Гитлера проклятого».
Славка присел на пол напротив отца: «Пап, а коммунизм, это что?»
– Коммунизм-то! Это строй такой добрый при котором вся земля обязана будет в будущем жить – все страны мира. Социальное равенство!
– Пап, а если другие страны не захотят жить при коммунизме?
– Захотят! Кто же от своего счастья откажется? Мешать, конечно, будут различные вредители, но это мелочи.
– И что потом, папа?
– Потом Коммунизм там им помогать строить будем, чтобы всё как у нас было!
А при коммунизме, пап, как люди жить будут?
– Всё бесплатно будет.
– А воры, папа, они же разворуют?
 Наивный ты мой, да не будет воров-то при коммунизме и тюрем тоже не будет, потому как сажать станет некого. От чего-воровство-то может быть в государстве? Только от несправедливости и от неправильных законов. У нас всё будет честно по закону и справедливо!
– А ГАИ, пап, тоже не будет?
– Конечно, не будет. Вот я поеду на своем мотоцикле «Урал» по городу, а впереди меня, к примеру, нарушитель, так я его сам остановлю и скажу: «Не по - коммунистически едите, товарищ! И всё. Он запомнит это моё предупреждение на всю жизнь, да ведь и у каждого водителя на машине или мотоцикле будет золотом выгравирована надпись: «Коммунистический водитель!» Мне ребята заводские в курилке рассказывали, что наши автомобилестроители уже начали выпускать машины с такой вот гравировкой на кузове. «У нас же один только лозунг, один девиз: всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ. И мы провозглашаем: всё - рабочим, всё - трудящимся!» –
говорил Ленин!
Ты только посмотри на политическую карту мира, Славка, ведь половина земли уже красная, значит, наша Советская коммунистическая, ведь мы империя и мы должны в соответствии со своим геополитическим определением завоёвывать всё новые и новые пространства и континенты, а те страны, которые пока сомневаются в нашем строе, это ничего, они дозреют, поймут, как прекрасно жить при Коммунизме и сами того захотят, но будут развиваться только под нашим руководством, потому как мы великая империя СССР и будем таковыми всегда! Представь себе, сынок, что все природные богатства планеты Земля будут только в наших Советских руках и заживут тогда все счастливо! Нам бы еще правительство хорошее! Мы никого не обидим, всем поможем всегда. А тем, кто задумает разрушить нас обломаем ноги по самую задницу и посадим на кол, как чучело ворон отпугивать.
 Да много чего ещё сделать предстоит, Славка, успеть бы только, но зато потом, как говорится, живи ужо да радуйся!
– А деньги как же, пап?
– И денег не надо будет, сынок, всё ведь бесплатно при коммунизме!
– Значит, я в копилке зря деньги коплю, раз их совсем не будет?
– Может, и зря, вот объявят вдруг завтра по радио, что с нового года у нас Коммунизм начинается, все деньги тогда наличные сжечь прикажут и крышка.
– А железные куда?
– Металлические деньги на лом пойдут, переплавим те же ракеты, к примеру, сделаем. У нас ничего не пропадёт, всё при делах будет. А я из тебя, Славка, такого сварщика для страны соображу, захотят снять с «доски почета» да не смогут, рука не поднимется. Вот так! Подрасти немного, сын, я тебя ещё и на заочные политзанятия в университет марксизма-ленинизма пристрою!

          На часах полдень.
Вера Григорьевна принялась накрывать на стол: «Тебе, отец, пельмешек с горчичкой, аль с уксусом сделать?
– Ты, Вера, заканчивай скорей свой жаровар, будет тебе хороводиться, разберусь ужо, что поесть, да выпить, не в гостях чай сижу.
– Ой, что-то Петро с Лидой не идут, пора бы уже.
– Твой братец, небось, сейчас рылом в корыте плавает.
– Не любишь ты его, Саша, ведь родной он нам, как же можно-то так?
– А за что мне его любить? Как глушитель автомобильный какому нужному ему человеку за бесплатно заварить, так ужом у моих ног извивается – просит, а как пятёрку взаймы попрошу, так всю жизнь, он на мели. И Лидка его хороша, та ещё стрекоза, Петьку с армии ждала, а из-под электрика этого колченогого Витьки очкарика не вылезала.
– Ты чего мелешь, отец, смотри за столом ещё не скажи.
          
В дверь постучали. На пороге послышался звонкий женский смех: «Приветик, Гарпуновы!
От души вас поздравляю
с молодым звенящим маем!
Пусть он будет самым светлым,
самым добрым и приветным,
в лето двери отворяет,
щедро счастьем одаряет!   
Ах, до чего же весело сегодня на улице, люди пляшут под гармошку, смеются, поют…»
Хлопнув в ладоши Александр Иванович привстал с дивана: «Вот кого, я давненько не видал, так это тебя, Галка, проходи к столу тебе-то я, карга, завсегда рад, сейчас ещё веселее будет!»
В зал вошла красивая полногрудая женщина лет тридцати пяти с букетом сирени. Распущенные русые волосы, покрытые лаком, румяные щёки и выразительные голубые глаза придавали ей вид большой улыбающейся куклы: «Ну, здорово, Саня-Ваня!»
– Эх, Галчонок, где мои младые годы!?
– Что, Шурик, в старики себя записал?
– Да если мне красным перцем кое-где чуток помазать, я ещё как молодой жеребец поскачу, Галка – зажигалка!
Галина подошла к Славке присев рядышком на диван: «Это кто ж у нас такой большой, да красивый вырос?»
Побагровев от смущения лицом Славка опустил взгляд.
Томно вздохнув Галина прошептала ему в лицо: «Дайка-ка, дружок, я тебя поцелую». Поцеловав Славку в щеку, женщина громко рассмеялась: «Перемазала мальчишку помадой…».
Александр Иванович покачал головой: «Красивая ты, Галка, замуж-то вышла?»
- Что ты, Саша, такого как ты нет, а другого и на дух не надо.
Улыбающаяся Вера Григорьевна пригласила всех к столу: «Садитесь, гости дорогие, а Петя с Лидой подойдут».
«Со свиданьицем по первой!» - потирая руки, крикнул Александр Иванович.
Выпили. Хозяйка принялась накладывать в тарелки горячие рыбные пельмени: «Ешьте пельмешки, гости, пока не простыли, кто с чем любит, как говорится, что Бог послал».
Александр Иванович бросил вилку на стол: «Вот, дура баба, какой ещё Бог, это же я-судаков-то купил, свои трудовые деньги выложил».
Вера Григорьевна замахала руками: «Ой, прости, отец, прости, правду ты говоришь всё труды твои на столе, Саша, кормилец ты наш!»
Александр Иванович гордо посмотрел в потолок: «А то».

От удара камушка в оконное стекло Вера Григорьевна вздрогнула: «Что это, Саша, вроде как камень кто бросил?»
– А ты не догадываешься кто это?
– Вот тебе крест, отец, не знаю.
– Братец твой любимый пришёл, его выходки, а больше некому и в прошлый раз, он так же вот к нам втюхался с такой же шуточкой мерзкой.
Петр Григорьевич пришёл навеселе со своим любимым спутником всех застолий потёртым баяном: «Здорово, родственнички, сладко ели, крепко пили, говорите?!
С праздничком всех поздравляю!»

Пётр Букетов был баянистом самоучкой, несмотря на то, что на правой руке у него не было половины указательного пальца, баяном он владел лихо.
Петр протянул ладонь Александру Ивановичу: «Здорово, зятёк, с днём солидарности!»
Несколько секунд беспалая потная ладонь торчала у самого носа Гарпунова.
Отодвинув вилкой руку Петра, Александр Иванович привстал: «Ты, шурин, зачем камнями в окно бросаешься?»
- Ты чего, Санёк, хорошенький уже, никак поллитровку один чекалдыкнул?
– А если ты, Петька, стекло разобьёшь, тогда что?
– Да брось ты, Санька, я же шутя легонечко.
– А если я тебе сейчас, Петька, вот этим трудовым кулаком да в профиль твой шутя легонечко заеду, а?
Вера Григорьевна взяла брата за руку: «Петя, молчи, садись выпей, закуси, Лида-то твоя где?»
– Откуда я знаю, где Лида, как на парад ушла, так до сих пор и нет её…
Александр Иванович ухмыльнулся: «На парад ушла, не смеши людей, рогач, в подстанции поищи её, шурин, может, что интересное и найдёшь».
– В какой еще подстанции, ты чего, зятек, болтаешь?
– Ладно, Петька, выпей вот, закуси да сыграй мою песню любимую, помнишь?               
– Вот это другой разговор, Санька, сейчас сделаю тебе твою любимую, один к одному будет – тридцать три оборота, как с грампластинки! 

Выпив и закусив Петр поднял с пола баян. Глубоко вздохнув, уставившись, не моргая в одну точку, он запел: 
               
«На краю Руси обширной,
Вдоль Урала берегов,
поживает тихо, мирно,
Войско кровных казаков.
Знают все икру Урала,
И Урала осетров, только знают очень мало
про уральских казаков…»

Допев песню до конца Пётр перевел свой лиричный взгляд на Александра Ивановича: «Доволен, зятек?»
– Пением доволен, а вот тобой лично, Петька, нет.
– И чем же ты опять не доволен?
– Жмот ты и продажная шкура, шурин – вот кто ты есть. Учти, Петька, рано или поздно заглотнёшь блесну, я уж тебя тогда расхитителя государственной собственности на свет белый выдерну!
– Знаешь, что, Саша, мы хоть и родственники, но я тебя предупреждаю.
– А ты жёнушку свою стрекозу предупреждай.
– Заткнись, Сашка, а то я тебе сейчас, тоже кое-что скажу через края польется и всем улыбающимся гостям тут, между прочим, достанется от меня с довеском. Растянув меха баяна Петр запел:

«К Коммунизму, мы идём
к самому прекрасному,
всю неделю водку пьём,
а в воскресенье красное…!»

Схватив Петра за ремень баяна Александр Иванович со всей силы ударил его кулаком в шею: «Убавь громкость, шурин!»

Отбежав от стола и вынув из кармана складной перочинный ножичек Петр закричал писклявым голосом: «Убью я его, Вера, точно убью гада!»
Причитая в ладонь Вера Григорьевна усадила брата на место: «Ты что, Петя, не знаешь его, ведь он всю жизнь такой драчун, ты кушай, Петенька, кушай поправляйся, вот тебе конфетка на сверхосыпку, помнишь, как нам мама в детстве сахарку на хлеб на сверхосыпку после картошки давала?»
Мордобой в квартире Гарпуновых был делом обычным не было ещё такого застолья, чтобы хозяин не пустил в ход кулаки. Все знали раз дядя Саша полез в драку, значит, через полчаса, он будет скрепя зубами бревном валяться на полу. Так было с ним всегда, так будет и сегодня.

Славка молча ел пельмени, не сводя удивлённого взгляда с тети Гали, которая изрядно захмелев о чем-то эмоционально рассказывала Вере Григорьевне.
Петр что-то громко доказывал самому себе, грозя кулаком в раскрытое окно, а Александр Иванович откинувшись на спинку дивана смотрел на лампочку, издавая звуки похожие на кипение воды в чайнике.
Вера Григорьевна всегда бывала самой трезвой в таких застольях.  Спиртное она пила мало по причине множественных хронических заболеваний.
        За окном стемнело.
Устав от пьяной болтовни взрослых Славка ушёл в спальню и лёг на кровать.
Вдруг дверь приоткрылась в комнату тихо вошла Галина Аркадьевна. Она подошла к Славке присев на край кровати: «Ох, устала я от всех, дружок, напилась, наелась, ничего не хочется только бы поспать».  Поводив своими длинными красивыми пальцами по груди Славки Галина стала целовать его в губы. Славка вздрогнул сердце его забилось ему казалось, что вот сейчас оно разорвёт грудную клетку и вылетит наружу.
В спальне зажегся свет. Удивленно улыбаясь видя эту картину Пётр Букетов попятился с баяном к окну: «Хороши, чеграши. Прямо кино – дети до шестнадцати не допускаются».

Рассмеявшись Пётр запел:

«До свиданья, Ванечка,
Я тебе не парочка,
Тебе тридцать третий год,
Мне пятнадцатый идёт.
У тя рыжа борода,
Я девчонка молода.
У тебя усы до пола
у меня сегодня школа.

Топится, топится
В огороде баня,
Женится, женится
Мой милёнок Ваня.
Не топись, не топись
В огороде, баня,
Не женись, не женись,
Мой милёнок Ваня».

Встав с кровати и сильно толкнув Петра к шифоньеру Галина вышла в зал: «Залил глазки, гармонист весёлый…»
Взволнованная Вера Григорьевна встала из-за стола: «Ты чего, Галочка, Петька никак пристает? Вот я ему завтра всё выскажу!»
– Ну что ты, Вера, выпил же человек. Спасибо за всё, пойду я, родная, поздно уже.
– Оставайся ночевать, Галя, темень на дворе, уляжемся, всем места хватит.
– Нет уж, Верочка, спасибо, тут недалеко идти к тому же праздник сегодня люди вон поют на дороге…
– Ну тогда, подруга, я тебя хоть через двор провожу…
           Этой ночью Славка почти не спал. Сегодня его первый раз в жизни по-настоящему целовала в губы красивая молодая женщина от которой пахло духами и пудрой. «Тётя Галя…» – шептал Славка, прижимая к груди подушку.
Если бы он только знал наперёд, какую трагическую роль сыграет в дальнейшем в его жизни эта женщина.
           Из-за горизонта огромным оранжевым шаром восходило солнце, освещая новый воскресный день.
   Первым проснулся Александр Иванович: «Мать, где ты, Вера?»
– Чего тебе, отец? Тута я.
– А я где?
– Слава Богу, Саша, дома ты.
– Опохмелиться-то есть?
– Нет ничего, отец, Петя ночью опохмелялся всё допил до капельки.
– Опять этот Петро мне жить мешает, вот крыса какая, хоть бы стопочку злодей мне оставил. Ты мать за выпивкой-то сходила бы, а?
– Что ты, Саша, семь часов утра все магазины закрыты.
– К тёте Маше сходи за самогонкой.
– Ой, стыдно мне, отец, пожилая женщина она будить-то совестно.
– Выспится чего ей ещё на пенсии делать?
– Не бережёшь ты себя совсем, Иванович, поел бы сперва...
Вера Григорьевна ушла. Вернулась она с литровой банкой до краёв наполненной самогоном: «Вот выпей, отец, опохмелись…»
С трудом Александр Иванович встал с пола, усаживаясь за стол: «Наливай, мать, а Петьке нечего, пусть сам себе ищет».
Приоткрыв глаза Пётр икнул в ладонь, посмотрев безразлично на Александра Ивановича: «Ну и здоров же ты, Санёк, сутра сивуху употреблять, а я знаю, что ты чемпион Бухареста по питью самогона, гляжу на зорьке-то весёленький уже…»
– Ты, шурин, всю ночь на моём диване провалялся, а я вот на полу спал, водку всю, что была – до капли вылакал, даже опохмелиться мне на утро не оставил. Ну и кто ты таков есть? Паразит ты, Петька, везде норовишь на дармовщинку прокатиться. Ладно опохмелись вот и пошёл отсюда со своей фисгармонией прыжками в ширину, ты мне не компания, я рабочий класс уважаю…
 Молча выпив стопку самогона Пётр вышел в прихожую: «Значит, ухожу я, Вера, спасибо тебе за хлеб, за соль, к нам заходи, сестра, рады будем…» 
Александр Иванович покачал головой: «Вот она где наглая порода Букетовская, даже попрощаться со мной не соизволил, ну иди к своей стрекозе, я ведь всё знаю».
Пётр остановился: «Что ты знаешь? Ну замахиваешься так бей уже, зятек».
– Что я знаю, спрашиваешь? А то, что весь наш завод знает! Ты дурачком-то не прикидывайся, швагер, да в подстанцию к Витьке очкарику заглянуть не забудь.

Пётр поднял с пола баян:

«Я теперча не твоя,
я теперча Сенина:
он меня в совет водил
слушать речи Ленина.»

Петр ушел, хлопнув дверью.
         
Встав с кровати Славка мышью шмыгнул в ванную. 
«Поди-ка сюда, сын» – закричал Александр Иванович.
Славка нехотя подошёл к отцу: «Что, пап?»
– Давай вот выпей со мной стопочку первача, мужик ты у меня или нет?
– Я не буду, пап, не могу я.
– Пей, слюнтяй, нам нытики не требуются, вашему поколению нужно опыт у нас перенимать, чтоб страна всегда была в полном порядке!
– Всё равно не буду.
Схватив сына за руку Александр Иванович стал выкручивать ему руку: Баба ты, тебя же бить будут все, кому не лень!» 
Визжа и плача Славка сумел вырваться из отцовских рук.
На шум пришла мать: «Обезумел, отец? Ты чего опять устраиваешь, ирод, меня всю жизнь мордуешь и до мальчишки добрался? Ведь ты хороший человек, Саша, это всё водка, она тобой руководит проклятая, и какой сатана только её выдумал и когда же это наказание кончится, Господи?!» Александр Иванович зло посмотрел на жену: «А когда ты, старая кляча, издохнешь, тогда всё и кончится…»
Взяв со стола графин строитель коммунизма бросил его в стену, разбив на мелкие кусочки: «Неблагодарные, все против меня восстали с голоду будете пухнуть, закрою холодильник на ключ, поживёте тогда…».
Слыша такие «концерты» по батареи начинали стучать соседи и Вера Григорьевна уходила на второй этаж к тёте Маше.
      
Славка вышел во двор.
У сараев стояли пацаны. Кто-то крикнул: «Цепень, быстро сюда иди».
Подойдя к пацанам Славка протянул Кольке руку: «Здорово, Иван».
– И здоровей видали, ты чего, глист, вчера не вылез?
– У нас гости были.
– Твой отец опять кулаками машет? Посуду бьёт даже здесь слышно.
– Пьяный он, Коля.
– Мои родичи, Цепень, тоже гудят не слабо, запоем квасят вторую неделю на кочерге сидят, я думаю скоро у них чакры откроются, жара короче… Батя вчера ночью такой чёртокопыт устроил, плясал спьяну, я аж из дома слинял.
        Колька позвал всех в сарай и открыв бутылку яблочного вина протянул её Славке: «На, Глист, первый дёрни, да пускай пузырь по кругу».
– Я не пью, не умею из бутылки.
– Вот, чудак, смотри как нужно.
Запрокинув голову Николай стал пить из бутылки вино. Казалось, что он его не глотает, а выливает прямо в желудок. Оставив грамм сто, он остановился: «Держи ампулу, Цепень, допей до конца и начнём давить вторую. Да не трясись ты, это же сок четырнадцать градусов всего-то».
Не дыша Славка сделал два больших глотка допив вино: «Всё, Иван».
Колька ухмыльнулся: «Ты выбрось бутылку-то, Цепень, на вот открывай вторую, да веселее у меня тут ещё пол ящика этого лимонада».
Потом по кругу шла третья, четвёртая, пятая бутылка. Славка закрыл глаза, какая-то невидимая сила стала клонить его тело в сторону, и он упал на бок.
Очнувшись на полу в сарае Славка увидел пацанов перебирающих рыболовную сеть, Джаза играл на гитаре и пел новую песню:

«Вот уже не слышны
в тишине шаги твои.
Словно не было весны
словно не было любви.

Взгляд при встрече отведу
и пускай щемит в груди.
Я к тебе не подойду,
Я к тебе не подойду,
И ты ко мне не подходи…»

«Как винцо, Цепень?» – спросил с ухмылкой Николай.
Славка молчал.
«Чего молчишь, арбуз трещит? На вот закинь колёса и иди домой дальше спи, а вечером приходи на дело с нами пойдёшь».
Что-то пробормотав Славка шатаясь вышел из сарая.
У подъезда ему встретилась соседка: «Слава, ты ли это?»
– Я, тётя Маша.
– Что с тобой, ты не болеешь?
– Нет, тётя Маша, здоров я.
– Деточка, да от тебя вином пахнет?
– Так ведь праздник же, Марья Андреевна.
– Ну да праздник, конечно, иди домой, Слава, иди с Богом.

         В квартире был слышан храп отца. Славка прошёл в спальню и не раздеваясь упал на кровать. Проснулся он вечером от крика в окно: «Цепень, выходи Иван зовет…»
Славка встал и перешагнув через лежащего в зале на полу отца вышел из квартиры.
У подъезда стоял Промсосиска: «Тебе что, Глист, особое приглашение требуется, смотри в последний раз, чтобы такое было, понял?»
В сарае на камнях сидели несколько пацанов.
Колька протянул Славке стакан с вином: «На-ка вот похмелись».
Славка отрицательно покачал головой: «Нет, не хочу».
«Как знаешь» – сказал Николай и выпив вино приказал всем внимательно слушать: «Короче так, братцы, всё по старому сценарию, женщин, стариков, инвалидов, детей не трогаем. Ждём, когда появится хорошо одетый мужик или парнишка и сразу вперёд! Ты, Промсосиска, спрашиваешь закурить и как обычно вырубаешь жертву, а я, Цепень и Джаза выйдем к тебе на подмогу. Да смотри, чтобы лишних глаз и ушей не было».
Покусывая спичку Промсосиска ехидно взглянул на Славку: «Этого червя, Коля, с собой берешь? Да он завтра же нас проявит матушке своей, проболтается». Зачесывая пятернёй рыжие кудри Колька улыбнулся: «Конечно, возьму из Цепня мазёвый пацан получится, я вам в цвет всем говорю, сегодня его и проверим. И ничего он матери не скажет, а если что сболтнёт, значит, и нас засветит, а за это вилы в печень заработает, так что ли Цепень?»

Славка пожал плечами: «Ага, Иван». 
Как только стемнело Николай приказал всем выйти из сарая и пойти на заранее оговоренные позиции. Сам со Славкой спрятался за углом одного из домов. «Да не грызи ты ногти, Цепень, чего дрожишь как заяц, повторяй всё за мной и крышка» – спокойно сказал Колька.

Тротуары были безлюдны лишь по дороге, так как она была освещена, возвращались с танцев влюбленные парочки.
Вдруг из-за дома вышел прилично одетый молодой человек лет восемнадцати и направился в сторону Промсосиски.
«Клюнула рыбка золотая, сама в сетку плывёт, теперь только бы Валерка сделал всё как надо» – прошептал Николай.
Хихикая Промсосиска и Джаза вразвалочку вышли навстречу незнакомому парню, Промсосиска запел: «Есть на свете три дыры: Гурьев, Кушка и Мары…Закурить не найдётся, браток?» 
Парень остановился, доставая из кармана папиросу: «На, кури».
Взяв папиросу в рот Промсосиска направил её табаком в лицо незнакомцу и дунул: «Мы, дядя, «Беломор» не курим, мы «Стюардессу» уважаем».
Схватив парня за грудки Промсосиска сделал ему подсечку, повалив человека на землю, он принялся бить его ногами.
«За мной, Цепень?» – рявкнул Колька.
Подбежав к дружкам Николай оттолкнул вошедшего в раж Промсосиску: «Хорош бить, балбесы, берите его под крылья и тащите за мной».
За углом Колька приподнял избитого парня на ноги: «Не стони, я бить не буду, фишки давай, быстро!»
Пострадавший вынул из внутреннего кармана пиджака пять рублей: «У меня больше нет».
Морщась Николай взял деньги: «Всего-то? Вот не везёт, опять по бороде. Ну давай, Цепень, теперь ты действуй». Славка вытаращил глаза слегка приоткрыв рот по подбородку его обильно потекли тягучие слюни: «Чего, Иван?»
– Ничего! Давай раздевай его и бери, что тебе нравится, да валим отсюда. Дрожащими руками Славка снял с парня кожаный ремень: «Всё, Иван, мне хватит, я домой пойду к мамке».
Колька приказал Промсосиске с Джазой снять с паренька: часы, пиджак и полуботинки.
Уходя, он пристально взглянул в глаза ограбленному человеку: «Молчать будешь – жить будешь, а варежку откроешь на Луне найдём и, как говорят: нет тела – нет и уголовного дела, уловил сигнал?»
          Придя в сарай Колька обрушился на подельников криком: «Я сколько раз вам могу повторять, что избивать людей не нужно! Ты, Промсосиска, должен словами напугать человека, чтобы он сам всё нам отдал, а в крайнем случае, если сопротивляется, ты должен отключить его на время, достаточно хлопнуть ему двумя ладонями в уши и всё. А ты пинками его корячишь, ну, а ты, Джаза, какого хрена с трубой нарисовался, что зажмурить его хотел, да? Не хватает мне только, чтобы он хвост откинул.  Не хватает мне только, чтобы он хвост откинул. Хороший охотник в лесу белку одним выстрелом в глаз бьёт, а ещё лучше в сети ловит, чтобы шкурка была цела, вот приблизительно так и мы должны работать. Короче, Валерка, ещё один такой твой прокол и считай, что ты со мной больше на дело не ходок».
Промсосиска присел на корточки: «Червя вместо меня, может быть, поставишь? Да ты взгляни на него, Иван, его же перекосило от страха и чего ты только нашёл в этой глисте?»
Колька нервно зачесал кудри: «Хватит шуршать, все по домам, а завтра вечером встречаемся здесь же, шутить будем».

Промсосиска подошёл к Булату: «Попомнишь мои слова, Булка, придёт время, я тут барином буду, а не этот шутник Иванов.  Булат сплюнул: «Смотри не промахнись, амбал».
         Шутить Колька любил, делал это регулярно и всё с большей изобретательностью. От его хулиганских выходок всегда страдали невинные люди, но Кольку это мало волновало, а точнее не волновало совсем. Вот, например, он отрезал полтора метра рыболовной лески, привязывал к одному концу болт или гайку и раскручивая над головой, как удочку бросал в соседнюю пятиэтажку - куда попадёт. В своем сарае, он делал по десять таких заготовок и приказывал пацанам метров с пятидесяти, разом кидать их в жилой дом. От таких залпов разбивалось несколько оконных стёкол в квартирах на разных этажах. Видя это Колька хохотал и премировал дружков дешёвыми сигаретами марки «Прима».
           Открыв дверь квартиры Славка услышал пьяное бурчание отца: «Вера, ты?» Славка молча прошёл в спальню. Обернувшись, он увидел стоящего отца: «Чей это у тебя ремень?»
– Мой ремень.
– Не ври, я тебе такого не покупал.
– Мамка купила.
– Врёшь! Чей ремень?
– Мой говорю.
– Ах ты, щенок, чужие вещи в дом тащишь, я тебя учил, чтобы чужого в нашем доме не было, так или нет?
– Так.
– Так вот иди и отнеси этот ремень его хозяину. Быстро
Славка выбежал во двор. Постояв немного у подъезда, он решается идти к Николаю. Войдя в соседний подъезд и поднявшись на второй этаж Славка постучал в квартиру номер шесть. Дверь открыла пожилая выпившая женщина: «Кого надо?»
На Славку пахнуло специфическим запахом дешевого одеколона вперемешку с едкой махрой. Марля от комаров прибитая над дверью от создавшегося сквозняка облепила ему лицо. «Мне Колька нужен».
Женщина прищурилась: «Гарпунов, никак, тебя ещё, что за черти принесли?
– Кольку позовите.
– Николенька спит давно, чего ты по ночам людей беспокоишь?
На шум пришёл Николай. Оттолкнув мать в сторону, он зло оскалился, показывая свою единственную золотую коронку на верхнем левом клыке. «Тебе чего, Цепень?»
– Отец сильно ругается, велел отнести ремень хозяину.
– Ты что, глист, с осла упал, какому хозяину, а ну дай ремень сюда и линяй на хату, а отцу скажи, что всё сделал как надо. Знаешь, не нравится мне что-то твой родитель, чересчур любознательный, ладно вот время свободное выберем придётся с ним пообщаться…
– Как пообщаться?
– Рожу ты этому козлу набьешь, а дворовые посмотрят и оценят каков ты воспитатель.
– Отцу? Нет, я не смогу.
– Сможешь! Ему же можно тебе руки выкручивать, значит, и тебе разрешается. Иди, Цепень, а то комаров налетело.

Опустив голову Славка ушёл домой. Пройдя тихо в спальню не включая свет, он разделся и лег спать.
      
В семь часов утра Александр Иванович кряхтя, собирался на работу. Посмотрев на сына, он закричал: «Славка, праздники кончились, иди в школу, чего лежишь, как мешок? Мать тоже была уже на ногах и готовила в кухне какой-то простенький суп: «Иди, сыночек, в школу три недельки всего-то и осталось до окончания учебного года. Отец присел за стол: «Налей-ка, мать, грамм сто для поправки, да пойду я».
– Тебе же работать, Саша, как-выпивши-то будешь?
– Чего? А на работе, что не опохмеляемся что ли? Сегодня многие наши через специальную «поликлинику» пройдут перед трудовой вахтой. Есть там около завода одна забегаловка с пяти утра открывается вином на разлив торгуют.

Нехотя Славка стал собираться в школу.
Учился он плохо учителя и не скрывали на родительских собраниях, что просто мечтают после восьмого класса любыми путями избавиться от такого ученика.
На что Вера Григорьевна только разводила руками: «Дайте уж, миленькие, ему возможность аттестат-то об окончании восьмилетки получить, а там я его в ПТУ определю на сварщика учиться будет, продолжать заводскую династию - дело отца.
      
        У проходной Александра Ивановича встретила пожилая женщина пенсионерка бывшая работница завода: «Саша, а я тебя дожидаюсь».
– Ты чего, Прокопьевна, с утра раннего?
– Ой, Сашенька, горе у нас зять вчера помер царствие ему небесное.
– Соболезную.
– Оградку бы сварить на кладбище, я заплачу, ты же один чудные оградки делаешь.
– Как такому горю отказать? Ты, Прокопьевна, ступай к начальнику нашего цеха, да объясни ему всё, напиши на имя директора завода заявление, чтобы он из отходов чернового металла дал добро сварить кладбищенскую ограду, а дальше моё дело.
– Спасибо тебе, добрый человек, век доброту твою помнить буду, безотказный ты наш…
Александр Иванович гордо поднял голову: «А то».
      
Вечером Александр Иванович пришёл домой уставший и не раздеваясь лёг на диван: «Вера, налей-ка там чего-нибудь выпить, да поесть дай, устал я сегодня шибко».
Вера Григорьевна принялась хлопотать в кухне. В дверь постучали. На лестничной площадке стояли два молодых человека: «Здорово, тётка, красная рыба нужна?»
Не закрывая дверь Вера Григорьевна прошла в зал: «Саша, там ребята рыбку красную предлагают, чего сказать-то?»
– Сам сейчас выйду, гляну, что у них за рыба.

Выйдя в подъезд Александр Иванович закурил: «Ну, где ваша рыба, мужики?»
– За домом в кустах три севрюги лежат дышат ещё, только что выдернули, две распоротые, а одна с икрой килограмм пять «мазута» будет!
– Ну пошли сначала гляну, а там поговорим…
За домом в траве лежали три большие севрюги. Александр Иванович наступил ногой на икряную рыбину: «Пять килограмм икры говорите? Вы кого, братцы, обдурить надумали, да я этой рыбы в детстве столько вспорол, сколько вам и во снах не снилось в ней икры килограмма три с полтиной будет не более того. Сколь же просите за неё?»
– Икряная рыбина на червонец тянет, а этих двух распоротых по три рубля бери.
– Короче так, мужики, даю вам за икряную рыбину семь рублей и тащите её ко мне домой в ванную.
– Нет, хозяин, маловато, давай восемь и по рукам.
– Ну восемь, так восемь.
Бросив севрюгу в ванну, рыбаки ушли.
Вера Григорьевна удивлённо взглянула на мужа: «И сколь же за такую красавицу отдал-то, Саша?»
– А весь свой сегодняшний калым и отдал.
– Кормилец ты наш, дай Бог тебе здоровья!
Александр Иванович гордо поднял голову: «А то».
– Ой, Саша, заболталась я совсем икорку делать надо.
– Дальше твоя бабья забота, а я спать пошёл, ноги болят.
– Спи, родненький, а я к тёте Маше схожу, она икру-то как заводскую зернистую делает, попрошу, чтобы подсказала мне.
– А Славка где, Вера?
– Да с ребятами во дворе, где же ему быть-то?

Утром Александр Иванович с удовольствием намазывал на хлеб чёрную икру: «Хороша, мать, икорка-то!»
– Да, Саша, и не говори, как сливочное масло получилась!
– Ладная икра.
– Три кило триста, отец, в рыбине было.
– Ну, а я чего им говорил? Я же вырос на рыбке-то этой. А Славка чего вылеживается в школу пора собираться.
Александр Иванович не знал, что в школу его сын не ходит уже месяц, а положительные отметки в дневник ему рисует Колька Иванов.
      
В обед Колька с улыбочкой встретил Славку у подъезда: «Здорово, Цепень, где лазаешь…»
– Здорово, Иван, я в «Юность» в кино на десять часов ходил.
– Кино штука забавная. Слушай, Славка, а у вас дома деньги имеются?
– Мамка говорила, что на смерть себе что-то скопила, а у отца точно нет, он всё пропивает.
– И сколько же твоя мать себе на черный день припрятала?
– Да вроде триста рублей лежит, она тёте Маше как-то об этом говорила.
Колька зачесал рыжие кудри: «Хорошие денежки, а что если мы у твоей матушки культурно рубликов сто для начала попросим?»
– Ты что? Не даст! Она каждый рубль экономит.
– Ну, как сделать так, чтобы она сама нам стольник выкатила, это моя тема. Есть у меня на примете один человечек – ворожея и маг, которая нам в этом деле поможет, поделиться с ней, конечно, придётся, но и рублей семьдесят пять для нас на первое время, тоже ведь деньжата хорошие!
– Мамка к гадалкам не ходит, она в Бога верит.
– А ей и ходить никуда не нужно ворожея сама к вам домой придёт, в общем, скоро поймёшь. Ты иди пока домой, а часам к трём вылезай к Диане поедем на большой базар.
В три часа дня Колька со Славкой были в районе колхозного рынка.

Покосившаяся хибара представляла собой жуткое зрелище. Николай постучал в окно. Скрипучую дверь открыла смуглая женщина лет сорока: «Колька, чего надо?» 
– Работа есть, Диана, по твоей части.
– Зайдите обмусолим ваше дельце.
Усевшись на провалившийся диван с торчащими пружинами Колька стал рассказывать хозяйке о задуманном.
Выслушав его женщина взглянула на Славку: «Называть меня будешь Кызым-балык – русалка, понял?
–Понял.
– Значит, втроём живете?»
– Ага втроём.
– А почему твоя мама не хотела ещё рожать детей?
– Она же нас троих родила – тройню два моих брата умерли в роддоме, а я выжил, мамка потом сахарным диабетом заболела и сейчас болеет.
– А отец?
– Папка водку пьёт и дерётся.
– А ты, как учишься?
Колька заулыбался: «Он у меня школу жизни проходит».
Женщина властно взяла Славку за руку: «Сейчас я дам тебе заговоренную иглу, которую ты придя домой воткнешь за верхний наличник, что прибит над дверным проемом со стороны спальной комнаты».
Славка пожал плечами: «Как это?»
– Очень просто, бери и втыкай иголку между стеной и наличником, так чтобы иглы видно не было. Да смотри тайно это сделай.
Диана дала Славке обыкновенную швейную иголку: «Вот её дома и воткнешь да будьте с мамой завтра ровно в три часа дня дома, я приду, но учти, что ты меня не знаешь. Всё понял?
Славка прошептал еле слышно: «Ага, понял».
   
         Вечером оставшись дома один Славка сделал всё, как сказала Диана.
Вскоре пришла из магазина Вера Григорьевна, а следом за ней выпивший Александр Иванович. Не снимая полуботинок, он упал на диван: «Вера, сними-ка с меня обувку-то, не могу я сам». 
Сняв с мужа обувь Вера Григорьевна пошла в кухню подогревать ужин, а Александр Иванович взяв с полки книгу прошёл в спальню и присев на край кровати рядом с сыном стал громко с выражением читать: «Он очень любил народ. Настоящий, живой народ, работающий, страдающий, порой великий, порой слабый, тот народ, который состоит из миллионов простых людей, творящих историю всего человечества!» Отложив книгу в сторону Александр Иванович серьёзно взглянул сыну в глаза: «Это же сам Ленин про нас сказал!»
   
Утром Николай поджидал Славку у подъезда.
Встретив его, он протянул ему руку: «Привет, Цепень, держи краба, всё сделал, как сказали?»
– Ага, Иван, сделал.
– Молоток! На вот возьми пятьдесят копеек в кино прогуляйся на десять часов или на одиннадцать тридцать, но не забудь, что в три часа дня, ты с матушкой должен быть дома.
– Ага, Иван.
– Иди в кино, школьник, а то вон мать твоя в окно нас пасёт.

Около двух часов дня Славка вернулся домой. Вера Григорьевна налила сыну в миску уху: «Иди покушай, родной, устал в школе-то?»
– Ага, мам, устал.
– Вот и кушай, и ложись поспи.
Пообедав Славка лёг на кровать и уснул. Проснулся он от стука в дверь. Приоткрыв входную дверь Вера Григорьевна увидела на пороге смуглую женщину в длинном халате бирюзового цвета с красным шёлковым платком, повязанным на левой руке.
«Вам кого?» – тихо спросила Вера Григорьевна.
– Дай, красавица, водички попить.
Вера Григорьевна вынесла незнакомке стакан с водой: «Пейте на здоровье».
Выпив воду, смуглянка улыбнулась: «Добрая ты, а почему болеешь и сама не знаешь, только врачи боль твою не смогут поправить, это сглаз на тебе, женщина – чёрная порча на смерть кладбищенской землей сделано было».
Вера Григорьевна глубоко вздохнула: «Болею, это верно, а ты иди себе своей дорогой».
Незнакомка опустила глаза: «Не веришь мне, тогда послушай. Родила ты трех сыновей да только оному суждено было выжить, сахар тебе тайно под ноги злые люди сыпали, чтобы заболела ты болезнью сахарной, мужа твоего горьким пьяницей сделали, а сына разумника в двоечника превратили и в квартире твоей плохо вижу я, очень плохо».
Вера Григорьевна присела на стул: «От чего же плохо-то?».
– Эй, игла в твоем доме есть. Плохая игла и, если не выбросишь её худо будет всем вам.
Вера Григорьевна вытерла платком пот со лба: «Какая игла?».
– Эй, грязная игла у тебя в спальне за наличником, иди сама посмотри.
Вера Григорьевна встала со стула: «Господи прости, Слава, встань на табурет, глянь-ка нет ли чего и впрямь там за наличником-то?»
Славка встал на табурет и заглянув сверху за наличник ответил: «Есть игла, мам, вот она тут торчит».
Перекрестившись Вера Григорьевна вопрошающе взглянула на незнакомку: «Господи. Никола Святитель! Что это ещё за напасть? Кто же её мог туда упрятать-то?  Я же целыми днями дома и чужих людей никого у нас не бывает, какой злодей такое натворил, чего делать-то теперь?»
Незнакомка сочувствующим взглядом оглядела квартиру и тихо сказала: «Хорошая ты женщина, помогу я тебе, милая, от всего сердца помогу – порчу с твоего дома сниму, болеть больше не будешь, муж пить бросит, а сын хорошо учиться станет. За всё это, красавица, сто рублей нужно мне, иначе ничего не получится».
Вера Григорьевна запричитала в ладонь: «Ой, нет таких денег у меня, каждую копеечку экономлю, чего делать-то, Господи?»
Незнакомка повернулась к двери: «Как хочешь, но знай, вижу я, что деньги в твоем доме есть на похороны скоплены, только не умрёшь ты если порчу сниму, а выздоровеешь, да красивее солнца станешь!»
Вера Григорьевна взглянула на сына: «Не жалко мне сто рублей-то, коль напасть такая пришлась. Я-то ладно, главное Слава бы умницей рос. Дам я тебе деньги, ты сделай только всё как надо, чтобы всей семье нашей благо было».
Незнакомка прошла в зал и сев на диван властным голосом скомандовала: «Эй, мальчишка, ну-ка вытащи иглу».
Взяв иглу, она воткнула её в платок, затем достала из кармана зеркальце, что-то пошептала и приложив его к затылку Веры Григорьевны потребовала с неё деньги.
Вера Григорьевна покорно ушла в спальню откуда вышла с купюрами: «Вот, пожалуйста, тут сто рублей десяточками сложены, а я ещё вот что хочу спросить-то, братец мой Петя тоже шибко пьёт, может, и его от водки избавите?»
Незнакомка положила сто рублей в карман халата сердобольно покачав головой: «У тебя фотография брата есть?»
– Есть, только он там молоденький совсем в форме армейской.
– Помогу и ему, красавица, только за брата ещё десять рублей доплатить нужно.
– Дам, конечно, он у меня один братец остался, ну как не дать-то за кровиночку? Петя он ведь мастеровой, недавно принёс откуда-то цветную плёнку к экрану телевизора приложил и изображение цветным стало, прямо чудо!
Взяв фотографию Петра, незнакомка принялась с усердием зевать на неё и охать, закончив свой сеанс она положила в свой карман ещё десять рублей и спешно направилась к выходу. Остановившись у двери, смуглянка обернулась: «Ты, милая, про меня никому не говори, чтобы злые люди не прослышали и опять не испортили вас».
– Молчать буду! А когда мой Иванович пить-то бросит?
– Ты верь, женщина, главное верить нужно и надеяться!
– Ну, а как же, конечно, теперь-то чего, теперь только ждать и верить осталось, спасибо тебе, добрый человек, за всё спасибо!
Незнакомка обернулась: «Сыну своему спасибо скажи».
      Вечером в сарае Колька хвастался пацанам, как он удачно провернул одно деликатное дельце и что намеревается в недалеком будущем ещё раз нырнуть в ту же «кассу», он похлопывал Славку по плечу называя его своим подельником: «Ничего, Цепень, вот время выберем и отцом твоим ещё займёмся, а Промсосиска научит тебя, как надо правильно бить в бубен и тогда ты сам в нужном месте вырубишь своего козла родителя, чтобы он рогами в землю вошёл».

На дворе темнело.
Выпившие Колька со Славкой вышли из сарая. Посмотрев на дорогу Колька замер: «Слушай, Цепень, кому вон тот «мотор» фарами мигает?»
– Я не знаю, Иван.
– Ого, Цепень, да это же сам Юрий Леонидович к нам пожаловал! Жди меня здесь, а я пойду поздороваюсь.
На обочине дороги облокотившись на дверку такси стоял симпатичный мужчина лет сорока пяти: «Здравствуй, Коленька».
– Юрий Леонидович! Каким ветром в наши пенаты?
– И с каких это пор ты, Коленька, животным заделался?
– О чем речь, Юрий Леонидович?
– Вы, Коленька, женщину пожилую больную обнесли – кровные чеки количеством в «дядю Володю» у неё забрали. Не по понятиям это, братишка. У тебя же два старших брата Костя с Олежкой рысаками авторитетными на академии слывут! Ладно Диана, эта жучка по жизни шоколадница, но ты-то вроде, Коленька, гнилым никогда не был.
– Восьмерить не стану, Юрий Леонидович, было дело взяли фанеру.
– Ты же знаешь, Коленька, я беспредел в своих рядах не потерплю, чтобы в первый и в последний раз так про тебя слышал, чеки женщине вернёшь при первой же возможности.
– Кто настучал, Юрий Леонидович?
– А ты, Коленька, вокруг себя посмотри, везде веники торчат. Гурьев – городок маленький.
Вернувшись к сараю Колька задумался. 
«Кто это был, Иван?» - спросил Славка.
– Да это же сам Гроб!
– Кто?
– Кто? Юрий Леонидович Сугробов, вот кто!
– А кто это?
– Это птица высокого полета! Большой человек в определенных кругах! Придёт время узнаешь, а пока не твоего ума дело.
– Ага, Иван.
– Ладно, Цепень, пошли в сарай поучишься, как правильно кулаками бить, чтобы папашу своего любознательного с одного удара смог уложить. 
В сарае пацаны играли в карты.
«А ну-ка, Промсосиска, покажи Цепню, как надо в дыню бить, пусть вон в стену пока кулаками поколотит, а ты поправляй его если что, ну а вы, Джаза и Шляхта, бросайте библию и живо по хатам» – скомандовал Колька.
Промсосиска нехотя подошёл к стене: «Ну, смотри, глист, да запоминай. Сначала немного отводишь корпус назад, затем заносишь кулак и всем телом сгруппировавшись бьёшь своего противника. Уловил? Давай пробуй, что уставился на меня, как моль на шубу, бей в стену!».

Славка подошёл к стене и несколько раз ткнув в неё кулаком. 
«Да кто так бьёт, я же сказал всем телом бей, чего ты своим маслом, как костылем тычешь?» – закричал Промсосиска.
Колька взял Славку за руку: «Возьми-ка, Цепень, с этой штукой твой удар намного весомее будет!» Николай протянул Славке свинчатку.
Взяв свинчатку Славка ещё несколько раз ударил кулаком в стену.
«Уже лучше, молодец, Цепень!» – с восторгом сказал Николай.
    
На следующий день, как только стемнело Колька разыграл сценарий, чтобы выманить Александра Ивановича из дома на улицу. Он подослал соседского мальчишку, чтобы тот сказал Александру Ивановичу, что за домом кто-то бьёт Славку. Славке же Колька приказал, как только отец выйдет в подъезд ударишь его в лицо свинчаткой. Славка испуганно попятился: «Слышишь, Иван, ну не могу я бить отца, может не надо?»
– Не можешь? А ему можно тебе руки выкручивать? На вот надень чулок на голову и шляпу, чтобы он тебя не узнал и давай припечатай козлу в рог для ума!  Иди, Цепень.
Надев на голову капроновый чулок и спрятавшись за подъездной дверью Славка притих.
Посланный Колькой мальчуган, выполнив своё задание, моментально скрылся за соседними домами. Спустя какое-то время Александр Иванович всё же вышел из квартиры. Постояв немного возле подъезда, он прошёлся за дом и несколько раз окликнув сына возвратился в подъезд. Преградив отцу путь Славка наотмашь ударил его кулаком в лицо и трясясь от страха выбежал из подъезда.
Ошарашенный Александр Иванович упал на лестничный марш. Кряхтя встав на ноги, он со стоном ввалился в квартиру: «Вера, где ты, баба?»
– Тута я, отец. Ой, Господи! Иванович, кто тебя так?
– Похоже, мать, я в подъезде на чей-то стальной кулак упал.
– Ой, Саша, на чей же? Господи, кормилец ты наш болезный, да как же мы без тебя-то, что же теперь будет?
– Чего ты меня хоронишь, дура, тащи лёд из морозильника скорей к глазу приложить нужно.
– Сейчас, отец, да что же это за ирод такой тебя так-то?
– А я почем знаю, вроде безухий какой-то был в шляпе.
– Ох, Саша, людей-то безухих не бывает.
– Бывает, не бывает. Будет тебе причитать, крикни лучше Славку домой, а то глядишь и его так же вот «приласкают», видать какой-то бандит в наш двор зашёл».
        Придя домой Славка, молчком не поднимая глаз прошмыгнул в спальню.
Вера Григорьевна пошла за ним: «С отцом-то видел, сынок, что случилось?»
– Что?
– Так ведь избили его, лежит ничком не встаёт».
– Сам, наверное, упал пьяный.
– Да не похоже, чтобы сам-то.
– Мам, на нём всё как на собаке заживает, не переживай.
– Слава, сегодня, никак, пятница уже, а в воскресенье-то, милый, день рожденья твой, помнишь ли?
– Помню. Ну и что?
– Родных, сынок, позовём дядю Петю с Лидой, а ты к тёте Гале бы Кренделёвой сходил, да пригласил её, она ведь тебя ребеночком нянчила.
Славка вытянул пухлые губы: «Ага, схожу, а где она живет, мам?
– Недалеко тут рядом с гастрономом, я тебе завтра объясню.
Славка почесал затылок: «Мам, а можно я ещё Кольку на свой день рожденья приглашу?
– Какого Кольку, сынок?
– Кольку Иванова с нашего дома.
– Слава, да это никак тот, что во дворе дерётся?
– Ну и что?
– Да ведь он люди говорят больно хулиганистый парень-то, а братья его за воровство всю жизнь по тюрьмам и мать с отцом спились.
– Ну и что? Всё равно Колька самый лучший мой друг! Его все уважают!
– Ну ладно, сынок, позови раз друзья вы...
              В субботу утром Славка пошёл к Галине.
Галина Аркадьевна жила в трёхэтажном доме на третьем этаже. Подойдя к двери Славка почувствовал знакомый запах духов Галины. К этой женщине его всё последнее время безудержно тянет какая-то неведомая сила.
 Нажав на кнопку звонка, он замер. 
«Кто там?» – послышался за дверью женский голос.
«Это я, тётя Галя, Славка Гарпунов».
Галина Аркадьевна приоткрыла дверь: «Кто это?»
– Я, тётя Галя.
– Дружок, это ты?
– Ага.
– Проходи. А вырос-то как, прямо кавалер! Девчонки сохнут, наверное, по тебе, дружок?
– Меня мамка прислала, она приглашает Вас завтра к обеду на мой день рождения.
– А я и забыла памяти совсем нет, ну правильно завтра же десятое, дайка я тебя поцелую.
Славка закрыл глаза, вытянув пухлые губы.
«Нет, дружочек, знаешь, что, я тебя лучше завтра поцелую. Нехорошо говорят заранее поздравлять.
– Почему?
– Поссоримся.
– Ладно, тётя Галь, тогда я пошёл.
– Иди, дружок, мамочке привет передай, скажи буду без опоздания.
 
В воскресенье к обеду Вера Григорьевна принялась накрывать на стол: «Слава, помоги мне, тарелочки с рыбкой поставь по краям стола, огурчики солёненькие, помидорчики, икорку чёрную в центр ставь, мясо холодное с горчичкой для закуски поближе, где Петя сидит, он любит. Компот в графины разливай, а пельмешки я прям к приходу гостей подам, чтобы горяченькие были, так оно завсегда вкуснее».
Накрыв на стол Вера Григорьевна присела: «Всё вроде у нас, как у людей, а на душе что-то тоскливо, кажется мне будто я последний раз такой вот стол накрываю. Ты, отец, если со мной что неладное вдруг случится, Славочку-то в люди смотри проводи».
Александр Иванович привстал с дивана: «Опять ты панихиду завела. У нас, что нынче праздник, аль поминки? Который уж год к ряду помирать налаживаешься, а всё здравствуешь».
– Да ведь плохо мне последнее время, потому и говорю так.
– А ты водки стакан выпей вместо своих лекарств, сама же довела себя до искусственной жизни. Русский человек испокон веков от всех болячек водкой да баней лечился!
Вера Григорьевна встала со стула и медленно пошла в спальную комнату. Выйдя она протянула сыну коробку: «Вот полуботинки модные чехословацкие тебе Слава, это тетя Соня со склада достала, носи на здоровье, милый, да меня с отцом помни».
В дверь постучали. Открыв дверь Вера Григорьевна увидела стоявшего на пороге Николая: «Здравствуйте тётя Вера. Славка дома?»
– Дома проходи, Коля, первым гостем будешь.
Николай прошёл в зал: «Здорово, дядя Саня, кто это тебя так подстрелил?»
– Здорово, кучерявый. Ветер был вчера, труба заводская на крышу сварочного цеха рухнула и меня слегка задело.
– Ух ты прямо в глаз!
Колька ехидно хихикнул и достав из кармана кнопочный нож тюремной работы протянул его Славке: «Держи соху – подарок».
Взяв нож Славка заулыбался: «Спасибо, Иван, вот это подарочек!»
Александр Иванович протянул к сыну руку: «А ну дайка глянуть».
Подбросив несколько раз нож на ладони, он покачал головой: «За этот подарочек года три дадут».
Забрав нож у Александра Ивановича Колька сунул его Славке в карман: «Дарёному коню в зубы не смотрят».
Александр Иванович покачал головой: «То коню, а это, брат ты мой, самое настоящее холодное оружие и откуда оно только у тебя имеется?»
– А ты следователь? Пусть Славка носит соху для самообороны.
– Смотри каков перец. Ну да ладно, сосед, пригодится твой подарочек, будет чем банки консервные открывать.
Николай потянул Славку за рукав: «Пошли, Цепень, на улицу подымим, пока нет никого».
Через какое-то время в дверь постучали.
Вера Григорьевна всплеснула руками: «Ой, батюшки! Петя, Лидочка, проходите, родненькие, милости просим!» 
Поставив баян в угол Пётр пружинистыми шагами подошёл к Александру Ивановичу: «Здорово, Саня! Где это ты так вертанулся? Тверёзый вижу сидишь, заболел никак, бродяга?»
– Сядь, Петро, не трепись, а каков я сам собой не твоего ума дело, давай-ка открывай вон лучше водочку, выпьем по полтиннику всё веселее ужо будет.
– Это мы мигом, Саня. Со свиданьицем, зятёк!
Из кухни бесшумно как кошка в зал вошла Лидия: «Здравствуйте, Александр Иванович! Что это с вами случилось?
– А! Стрекоза из подстанции прилетела. Давненько я тебя не видел.
– Чего это ты меня, родственничек, стрекозой крестишь, или имя моё запамятовал?
– Имя я твоё помню, но стрекоза тебе больше подходит.
– С какой это радости?
– А ты на себя вон в трюмо посмотри. Хох! Руки как крылья, ноги худые вроде хвоста, очки большие круглые, как глаза стрекозьи, и во рту у тебя я заметил всегда что-то шевелится, мошка, аль комар?
– Тьфу, болтун. И когда ты, Сашка, поумнеешь? Вот и братец твой Харитон, царство ему небесное, такой же был трепач.
– Ладно, Лидка, ты обиду-то на меня шибко не держи, садись-ка вот рядом с муженьком своим любимым.
В квартиру вошли Славка с Колькой. Обняв Славку Лидия Васильевна поцеловала его в щеку: «Поздравляю, Славочка!  Держи вот подарок от нас. Тут: майки, трусы, штаны, рубашки – все стираное, отглаженное - почти новое. Петька два раза всего-то и надевал, растолстел он, как боров, а тебе это сейчас в самый раз будет».
Славка стеснительно опустил глаза: «Спасибо, тётя Лида».
Александр Иванович привстал с дивана: «Ну, гости дорогие, милости прошу за стол, рассаживайтесь, как вам удобно, да начнём ужо праздновать.
Вера Григорьевна принесла из кухни горячие пельмени: «Кладите в тарелочки, гостюшки званные, кушайте на здоровье, да сыночка нашего поздравляйте! Ой! Вот и Галочка идёт! Ну теперь все в сборе».
Галина Аркадьевна пришла в роскошном красном платье с глубоким декольте: «Здравствуйте, люди добрые! Прости, Верочка, за опоздание, обстоятельства, видишь ли. Саня-Ваня, ты как всегда оригинален! С синяком под глазом. Вот что значит, настоящий мужчина! Рыцарь!»
Александр Иванович крякнул: «Эх, Галка, где мои семнадцать лет? Я бы тебя в те золотые годы с глубоким воодушевлением где-нибудь на Урале под крутояром оприходовал бы!»
– А ты, Саня-Ваня, сейчас попробуй приударь. Я ведь женщина одинокая и безотказная.
– Договоримся, Галочка… Но, а теперь, товарищи, давайте выпьем со свиданьицем!
Пётр взглянул на сидящую рядом Галину Аркадьевну: «Вы меня извините, конечно, но я вот о чём хочу вам рассказать.  Оказывается, у человека в зрачках имеются маленькие счётчики, отсчитывающие продолжительность его земной жизни, но отсчитывают они время жизни человека, только при открытых глазах. Стало быть, чем дольше человек находится с открытыми глазами – тем короче его жизнь. Вот и выходит, Галина, хочешь жить дольше – будь как можно чаще с закрытыми глазами!
– Очень интересное открытие! Вы, Пётр Григорьевич, заявку с супругой на изобретение ещё не подали?
– Нет, конечно, но каков сам факт!
– Факт просто потрясающий! Теперь буду стараться бывать, как можно чаще с закрытыми глазами, чтоб дожить лет так до ста пятидесяти.
– Правильно! В этом видимо и сокрыт весь секрет долголетия.
Александр Иванович матюгнулся, разливая гостям водку: «Кончай трещать, Петька, пусть вон Колька чего хорошего Славке пожелает».
Николай встал и зачесав пятернёй кудри стал медленно с расстановкой говорить тост: «Значит, как в народе говорят, жизнь под горку катится, а кто не жил тот хватится. Самое главное тебе, Славка, сейчас в хорошую «чёрную» зону попасть, чтобы жизнь и людей лучше узнать, а может, так случится, что вместе нам в одной семейке срок тянуть придется? Давай, Цепень, за тебя в натуре!»
Александр Иванович нервно отодвинул тарелку в сторону: «Ты что пожелал, рыжий, какая ещё «чёрная зона»? Смотри у меня, болтун, а то прямо тут свой срок мотать начнешь!»
Колька ехидно улыбнулся демонстративно показав гостям золотую коронку на верхнем клыке: «Чего ты лепишь, дядя Саня, глухой формат захотел? Я тебе его устрою, ты у меня, тюльпан подбитый, в мелкий горох разлетишься, секи, я ведь не в глаз бью, я бью в обморок! А теперь выдохни, дядя Шурик…
Нижняя челюсть у Александра Ивановича затряслась, он потянулся рукой через стол, чтобы схватить Николая за волосы: «Сейчас увидим, кто здесь тюльпан, я с тебя лепестки-то рыжие оборву. Сопляк, тебя ещё на свете не было, а я уже висел на заводской доске почёта!»
На пол со стола с грохотом полетели тарелки, бутылки, чашки, Вера Григорьевна в панике схватила мужа за руку: «Опомнись, отец, он же в сыновья тебе годится, опять ты, окаянный, руки распускаешь…»
Не обращая внимания на шум Пётр налил всем в рюмки водку: «Так вот я и думаю, товарищи, если закрыть один глаз, к примеру, правый и глядеть на всю эту жизнь только левым глазом, то и время жизни будет отсчитываться всего одним счетчиком, а значит, жизнь человека продлевается ровно вдвое, вы представляете!
Залпом выпив водку Александр Иванович ударил кулаком по столу: «Заткнись, шурин, со своими капиталистическими счётчиками. Бери лучше баян, да играй мою любимую песню.

«Окрасился месяц багрянцем,
Где волны шумели у скал. –
Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя поджидал. –

Я еду с тобою охотно,
Я волны морские люблю.
Дай парусу полную волю,
Сама же я сяду к рулю. –

Ты правишь в открытое море,
Где с бурей не справиться нам.
В такую шальную погоду
Нельзя доверяться волнам…»

Николай грубо положил руку на меха баяна: «Тормози, Петя, дайка теперь я спою, а ты подбирай гармонию по ходу».
Пел Колька почему-то песни грустные – жалостливые. Вот и сейчас уставившись в пол, он затянул:

«Над рекою расстилается туман.
Никогда я не прощу тебе обман.
Говорила, что любила, а сама,
А сама ты не любила никогда…»

Допев песню до конца, он взглянул на Петра: «Ты что сейчас играл, скоморох?»
– Барыню, Коля.
– Сам ты барыня. Такую песню испортил, композитор глухой…
Пытаясь разрядить накаляющуюся обстановку Вера Григорьевна подошла к Петру и погладив брата по мокрой от пота спине, весело прокричала: «Играй ещё, Петенька, барыню, да пойдёмте все плясать, гостюшки дорогие!»
Галина Аркадьевна встала, разведя руки в стороны и пританцовывая громко сказала: «А мне очень понравилось, как пел Николай! Так душевно, так чувственно, прямо как в индийском фильме. Лида, Вера! Хватит вам плясать, бабы. Давай-ка, Петя, спой медленное, я с Колей страсть как потанцевать хочу!»
Петр выпил водки и зажмурив правый глаз жалостно запел:

«В моем столе, лежит давно,
Под стопкой книг письмо одно.
И может быть, не первый год
В одном из тихих переулков
Его с надеждой, кто-то ждёт».

Галина взяла за руку Николая: «Потанцуем, Коля».
Томно вздохнув Галина закружила Николая по комнате чувственно прижимаясь к нему грудью.       
Закончив петь Пётр отложил баян в сторону: «Будя, поём, поём да выпьем». 

Позвав Николая в кухню Славка взглянул ему в глаза: «Как, Иван, весело у нас?»
– Весело, Цепень, весело, прямо цирк с конями, а твой папаша конченый альцгеймер, метр сорок в холке бекас, а подраться со мной захотел, клоун.  Послушай, Славка, кто эта тётка с грудью, что на меня вешается?
– Это тётя Галя Кренделёва мамкина подруга.
– Ничего себе подруга! Она же меня облизала, сопела в мой лопух так, как будто на ней гектар пашут. Вот тёлка дойная, надо бы ей заняться.
– Слышишь, Иван, будь другом, не трогай её, я тебя очень прошу. Это моя тетя Галя.
– Чего? Как это твоя? У тебя, Цепень, голова есть? 
–Ага, есть.
– Это не голова, Цепень, а родовая травма.
– Коля, я для тебя на всё пойду, только тётю Галю не трогай.
– Ты что втрескался в неё, Цепень?
– Я не знаю.
Колька зачесал кудри: «Вот семейка –то где, пошёл ты со своей тётей Галей, что мне молодых девчат мало?»
– Спасибо, Колька!
– Спасибо? ... Иди ты отсюда, а то сейчас, как врежу по батарее…
За окном послышался надрывный детский плач. Колька высунул голову в форточку: «Что с тобой, сестрёнка?» Заплаканная девчонка подбежала к окну: «Коля, иди скорей домой, там отец пьяный маму избил!»
Колька схватил со стола кухонный нож: «Вот гад, порежу я его! Ладно, Цепень, мне домой бежать надо».
       Проводив Николая Славка зашёл в зал, где пьяный отец, тряс за руку обезумевшего от водки Петра: «Эти твои счётчики в глазах, Петька, придумали враги народа, чтобы бдительность нашу усыпить. Гляди ты, как развернул, значит, закрой глаза и проживёшь до ста лет, а за страной, шурин, кто смотреть будет? Кто будет: пахать, сеять, металл плавить? Коммунизм тоже с закрытыми глазами строить будем? Предатель ты, Петро, я это ещё давеча на работе в курилке понял, когда ты про одноглазых и слепых долгожителей ребятам из кузнечного цеха заправлял».
Почесав затылок Пётр привстал из-за стола: «Напился, Санька, туда тебе и дорога».
Заскрипев зубами Александр Иванович стал тянуть ногтями на себя скатерть: «Я пью по идейным соображениям, а ты, Петька, просто так…»
Пройдя мимо стола Славка зашёл в спальню и не включая свет лёг на кровать. Он думал о тёте Гале, о том, что она обещала его поцеловать.
Вдруг дверь открылась и в спальню вошла Галина Аркадьевна. Она тихо подошла к кровати и присев на край стала гладить Славку по вихрастой голове: «Вот тебе, дружок, от меня десяточка, купи себе, что захочешь и давай-ка я тебя теперь поцелую, хочешь?»
Славка вытянул пухлые слюнявые губы: «Ага, хочу».
Галина жадно прильнула к приоткрытому рту Славки тяжело сопя и вдыхая.
Включив в спальне свет Пётр крепко выругался: «…Это кино мы уже видали!»
Встав с кровати поправив платье Галина с силой толкнула Петра к подоконнику: «Чего, ты видал-то со своими счетчиками? Нахлебался водки, иди спи!»
На шум подошла уставшая Вера Григорьевна: «Что, Галочка, пристаёт охальник? Ты, милочка, прости его скоро он пить-то совсем бросит, и Саша мой тоже с водочкой зараз покончит».
Александр Иванович нахмурился: «Чего, чтобы я пить бросил? Да не бывать такому – никогда!»
Пётр взял в руки баян: «Домой нам, домой нам, домой нам пора, а нам далёко, а нам далёко, нам далёко до двора…»
Александр Иванович приподнял со стола голову: «Уходи, Петька, ты мне не компания, я рабочий класс уважаю, а ты, швагер, прогульщик и как нынче выяснилось ещё и шпион – враг народа, теперь понятно».
Гости попрощались и выпив на посошок ушли.
На улице слышалось пьяное пенье Петра:

«За окошком свету мало,
Белый снег валит, валит.
А мне мама, а мне мама
Целоваться не велит.

Говорит: "Не плачь - забудешь!"
Хочет мама пригрозить.
Говорит: "Кататься любишь,
Люби саночки возить».
      
Кончилось лето, прошла осень, довольно быстро пролетела малоснежная морозная зима.
В квартире Гарпуновых мало что изменилось. Вера Григорьевна болела, Александр Иванович также пил горькую, а Славка, совсем забросив учебу в школе целыми днями безвылазно находился в Колькином сарае, куда дворовые пацаны тайком от всех приносили кроличьи и ондатровые шапки, снятые зимними вечерами со случайных прохожих.
Внимательно осматривая ворованные вещи Николай в приказном порядке посылал пацанов на большой базар, где они по дешевке продавали всё награбленное скупщикам краденого. Купюры у Кольки водились, и он часто с ухмылкой любил повторять пацанам одни и те же слова: «Моё жизненное кредо – деньги!»
         В воскресенье Александр Иванович проснулся рано. Зайдя в кухню, он налил себе в стакан водку и медленно выпив запел:

«И когда по косогору
подшофе идём с тобой,
треплет ветер по простору
сарафан земли родной…». 

Однако, мать, гроза надвигается, ты глянь на небо всё черным-черно. Да и ветерок вон какой игривый. Все приметы на дождь указывают, грязь будет, но ничего время-то теперь к теплу движется, а весной, как известно, с ведра воды - грязи-то всего ложка. Ох, мать, и когда же мы Славку сыночка, родимого потеряли?
– Чего ты, отец, растёт ведь мальчишка не хуже других, слава Богу.
– Не хуже? Учительницу я его в заводе третьего дня видел, приходила насчёт шефской помощи, так вот в школу наш сынок, Вера, уже давно не ходит. А молчал я об этом, чтобы тебя не расстраивать.
– Как не ходит? Каждый день по утрам уходит.
– Да куда уходит-то? К рыжей бестии в сарай уходит.
– Да какая же такая бестия-то, кто это?
– Какая бестия? Сам он у нас, Вера, первая бестия и есть, хорошо устроился: вино, кино, домино…
– Бог с тобой, Саша, как же можно так на родного мальчонку-то?
– На родного? А ведь это он на меня тогда летом в подъезде закричал «рогами в землю, козёл» и свинчаткой в глаз припечатал. Дядя Вася в тот вечер на балконе курил весь их мерзкий заговор слышал, хотел предупредить нас, да видать не успел старик. Вот и думай теперь, кого мы растим, Вера?
– Ой, Саша, говорила я ему, чтобы с Ивановым не дружился.
– Правильно говорила! У Ивановых вся семья худая, а дочка младшая по вечерам на лавочке за двадцать копеек с допризывниками взасос целуется.
– Господи! Молодежь сейчас, какая безумная, Саша, насмотрелись фильмов-то заграничных про Фантомаса, вот и мордуются…
– Я, мать, вот за что шибко переживаю, как же мы с такой молодежью к Коммунизму впритык подходить будем?  Ведь вот он уже рядышком! А по радио о начале Коммунизма, пока не объявляют, видать чуток рановато ещё? Может, с бумагами там у них в верхах, с графиками, со схемами какие заминки?
– А мы, Саша, и радио-то теперь слушаем редко, может чего и говорили уже, может, идёт уже Коммунизм-то? Надо у дяди Васи спросить, он на пенсии «Маяк» то, поди слушает?
– Что ты, Вера, если бы чего такое началось, я бы и в курилке от ребят услыхал…
Александр Иванович налил в стакан водку: «Ого, баргузин каков подул, ну сейчас польёт!»
Сверкнула молния, прогремел гром, начался проливной дождь.
Взглянув в окно Александр Иванович привстал: «Ах ты беда какая, Вера, флаг нашей Родины без древка на земле валяется, ветром с крыши соседнего общежития сорвало. Непорядок, мать, пойду, подниму святыню!
– Куда ты, отец, гроза несусветная, грязь-то какая.
– Чего? Чтоб флаг нашего государства в луже валялся? Уйди с дороги, баба!
– Куда ты босой-то, Саша?
Скрипя зубами Александр Иванович вышел во двор и босиком войдя в лужу поднял оборванный ветром флаг. Прижав его к груди, он медленно пошёл обратно, поскальзываясь и падая на пути. Дойдя до лавочки, он закричал на жильцов дома: «Ещё чего не хватало, чтобы красный флаг в мирное время, так-то вот валялся? Сволочи, всё вы видите предатели, лицемеры, шпионы недобитые!»
Зайдя домой Гарпунов положил флаг на стол: «Вера, на-ка выстирай, отгладь, как следует, а я завтра это полотнище в наш партком отнесу, пущай там ужо дальше разбираются, что к чему».
          Вечером Колька экстренно собрал в сарае дворовых пацанов: «Короче, братки, завтра уезжаем ко мне на дачу рыбачить будем, апрель в самом разгаре севрюга вот-вот валом пойдёт, в общем, на самого Гроба поработаем, а он уж нас деньгами не обидит. Юрий Леонидович слово держать умеет. Ментов не бойтесь, если что Гроб их водкой и икрой намажет. Поедем вчетвером: Я, Промсосиска, Джаза и Цепень. Кошмарик в этот раз снабженцем поработает, будет приезжать на своем мотоцикле поддерживать нас провизией.
Плюгавый черноволосый пацанёнок Марк Азбель по прозвищу Кошмарик недовольно взглянул на Николая: «Промеж прочим, Иван, в позапрошлом году мы и без Цепня не хило порыбачили, сколько я лично брюхатых «мамок» вытянул, помнишь?! Все пацаны это подтвердят, а теперь выходит, хуже Славки стал, раз ты меня в шестерки определяешь?»
Колька зачесал кудри: «Качай воду, Кошмарик, как тебе велено, я тебя шестёркой не ставлю. Через тебя мы будем держать связь с городом, принимать указания от Гроба. Это серьезная и ответственная работа, Цепень с ней не справится, он ещё полный бажбан, а Промсосиска с Джазой рыбаки от Бога, их я с реки снять не могу, так что выходит, что только тебе, Марк, я и должен поручить эту важную работу.
Кошмарик недовольно покачал головой в сторону Славки: «Ты, Иван, промеж прочим, хотя бы петли научи червя вязать, а то будет там на даче загорать целыми днями, он же ничего не знает и не умеет».
Колька ухмыльнулся: «Ты за это, Марк, не волнуйся, Цепень будет при деле. Завтра на утренней зорьке и двинем.
          Дома Славка подошёл к лежащей на кровати матери: «Мам, я к Кольке Иванову на дачу уезжаю».
Вера Григорьевна с трудом приподняла с подушки голову: «Как же так, сыночек, зачем?
Сопротивляться программе бесполезно, но нужно и важно совершенствоваться в ней!
– Рыбачить будем, Колька сказал, что деньгами не обидит.
– А как же школа, экзамены, как сдавать будешь?
– Оставят на осень, всё равно переведут, куда они денутся?
– Отец-то что скажет, злой ведь он в душе на тебя, смотри всыплет по пьяной лавочке, люди-то, сынок, сказали, что это ты его тогда в подъезде ударил.
– А чего, он мне руки выкручивал? Коммунизм ждёт, а сам пьёт каждый день.
– Да бить-то его зачем, отец ведь родной.
– Ненавижу его. Ты, мам, за меня не переживай, всё будет хорошо, я же с Колькой!
– Сыночек, боюсь помру я, а ты и знать не будешь.
Пришедший с работы Александр Иванович не разуваясь прошел в комнату: «Значит, с Колькой говоришь? Дружка-наставника себе нашёл? Что, людей на улицах грабить, он тебя научил?
Cлавка вытянул пухлые губы: «Каких ещё людей? »
– Овечкой прикинулся? Да это же вы парнишку у «дежурки» прошлым летом избили и ограбили. А шапки зимой около магазина «Чайка», кто с прохожих снимал? Тоже не вы? Ты, что же думаешь, что в тайге живёшь, где кроме вашей шайки никого больше нет?
Схватив сына за чуб Александр Иванович пристально взглянул ему в глаза: «Сам пойдёшь в милицию признаваться, или мне тебя силком туда отвести, паршивец?» 
Завизжав, вырвавшись из отцовских рук Славка метнулся к входной двери: «Ненавижу! Скажу Ивану, он тебя, гад ты ползучий, точно прирежет. Мамку всю жизнь бьёшь и меня думал, так же бить будешь?»
      Всю эту ночь Славка просидел на лавке у соседнего подъезда, а утром сев на велосипеды пацаны вчетвером поехали на дачу.
Дача Ивановых находилась в двадцати километрах от города, недалеко от реки Урал. На ней уже несколько лет никто не работал, поэтому участок имел вид непроходимой чащи заросшей высокой травой и многочисленной порослью от вишен и слив. Домик стоял с выбитыми стеклами и настежь открытой дверью.
Подкатив к калитке Колька спрыгнул с велосипеда: «Ну, братва, мы и дома. Сейчас наведём тут полный марафет, поставим полог, закусим, а вечерком на пробу петли кинем. Промсосиска с Джазой займутся очисткой дачи, а мы со Славкой приберёмся в домике».
Покончив с уборкой, разложив на траве привезённую с собой еду и выпивку, пацаны уселись вкруг под яблоней.
«Разливай, Валерка, гулять будем!» – весело крикнул Колька. Разговорившись и изрядно захмелев, пацаны не заметили, как стало темнеть. «Хорош бухать, орлы, солнце садится, пошли петли кинем, может, что к утру и попадёт?» – скомандовал Николай.
         На реке было безлюдно и тихо. В воздухе пахло паводковой водой, сырой глиной и рыбой. Размотав на песке три удочки с тяжелыми грузилами Промсосиска начал бросать их одну за другой против течения.  «Места отмечайте, где леска легла» – командовал Колька.
Поставив петли, пацаны направились в кромешной темноте обратно на дачу.
Не дойдя несколько метров до калитки Колька остановился: «Тихо, там кто-то есть, кажется».
Дрожа от страха Славка прильнул к Николаю: «Где, Иван?»
– В домике нашем, кажется, есть кто-то.
 Промсосиска поднял с земли сухую корягу: «Там баран, наверное, мы калитку уходя открытой оставили, вот он и забрёл, эх на шашлык бы его!»
Колька остановился: «Сам ты баран, Титкин, ну-ка иди посвети спичкой в окно, а я пойду в домик гляну». Войдя Колька оторопел: «Да тут не баран, а сама овца тонкорунная!»
На кровати около стола держа корку хлеба сидела опустившаяся женщина лет тридцати.
«Ты кто такая? Чего надо?» – спросил Николай.
Женщина испуганно съёжилась, пряча недоеденный кусок хлеба: «Простите меня, есть очень хочется, я сейчас уйду, только не бейте, пожалуйста».
Колька ухмыльнулся: «Бить не будем, если сейчас без лишнего шума и пыли дашь нам всем четверым попробовать тебя на вкус, согласно живой очереди».
Женщина соглашаясь закачала головой.
Выйдя из домика Николай подошёл к пацанам: «Все слышали? Короче, я ныряю первый, за мной пойдёт Цепень, он ещё неопытный в этом деле ему и дорога, а вы, Булат и Валерка, сами решайте, кто за кем будет.
Промсосиска зло сплюнул в траву: «Ты чего, Иван, вяжешь в натуре, чтобы я и Джаза после червя слюнявого бабу топтали?»
Славка испуганно попятился назад: «Я не пойду к ней, Иван, мне не надо, я тетю Галю люблю».
Оскалившись, как волк Колька толкнул Славку в плечо: «Как хочешь, Цепень, а я пойду разряжусь».
Славка вопросительно взглянул на Николая: «А мне, Иван, что делать?» Колька рассмеялся: «Иди, Цепень, покури бамбук пока и отдохни под пальмой…»

Выйдя из домика минут через двадцать довольный Николай лёг под яблоню: «Ничего себе баба! Горячая, как буржуйка!»
Славка присел рядом: «Может, у неё температура, Иван?»
Вторым пошёл Промсосиска.
Николай погрозил ему пальцем: «Смотри, Титкин, не раздави её там своим бункером…».
Третьим ходил Джаза.
    Ублажив похоть, пацаны легли в полог.
Ткнув локтем Промсосиску в бок Колька матюгнулся: «Ты чего дрожишь, Валерка?»
– Отойти не могу, Иван, ещё её хочется, ох какая кладка была! Огонь бикса хоть и бродяжка.
– Ты давай успокаивайся, Титкин, на рассвете петли проверять пойдём. Ещё ему хочется, смотри, Валера, клык из трусов вырву.
           Рассвет выдался ветреным и пыльным. Выйдя на берег, пацаны увидели, как в реке с шумом плескается попавшая в петли рыба. Промсосиска приподнял леску одной удочки: «На этой есть!»
Колька улыбнулся: «Тащи, Валерка, ты у нас самый сильный.»
Прилагая усилия Промсосиска стал вытягивать петли: «Ничего себе, тут две мамки, да какие большие!»
На второй и третьей удочке в петлях сидело ещё по одной крупной севрюге.
Взяв севрюг за носы, пацаны поволокли их по песку на дачу. Бросив улов в траву Колька скомандовал: «Цепень и Джаза, вот вам фишки, садитесь на велосипеды, да дуйте в ближайший магазин за солью, возьмите на первое время килограмм двадцать «щебенки», икру будем делать и рыбу солить».
Зайдя в домик Николай увидел свернувшуюся калачиком на кровати женщину: «Ты ещё здесь, почему не ушла? Ландай отсюда, кошка блудливая, чтобы духу твоего здесь не было!»
Женщина встала и испуганно взглянув на Николая тихо произнесла: «Идти мне некуда, Коля, бездомная я, а может, вам обед сварить, я хорошо готовлю».
Колька ухмыльнулся: «Поварихой, значит, у нас пристроится хочешь? А заодно и спать с нами со всеми по очереди будешь, да?
– Если оставишь у себя, Коля, клянусь тебе до гроба буду только твоей.
Колька с удивлением взглянул на женщину: «А ты ничего себе темпераментная, я вчера чуть не обалдел от первого прихода, дали мы с тобой огня и дыма!»
– И ты мне, Коля, сразу понравился, хоть и стемнело уже, но я всё равно всего тебя разглядела. Таким ласковым со мной был, таким нежным и кудри у тебя мягкие дымком пахли.
– А Валерка с Джазой, тоже тебе понравились?
– Тот толстый, что после тебя зашёл, прямо садист какой-то. Издевался, как хотел – душил, соски кусал, я даже заплакала, еле скинула его с себя, а третий, как будто сонный был, Венерой меня почему-то называл.
– Вот артист…
– Не отдавай меня им, Коля, я тебя одного любить буду.
– Посмотрим, а сейчас возьми вон под шифером кусок мыла и сходи на Урал вымойся, я чухнарей с детства не переношу.
Выйдя из домика, женщина остановилась. Перед ней стоял развязный толстый пацан с ножом в руке: «Вот это да! Вчерашняя овечка тонкорунная попастись пошла? Женщина обидчиво взглянула на Промсосиску: «Пусти, боров, Коле скажу».
– А чего ты, чушка, меня Колькой пугаешь? А ну-ка пошли в смородину, я тебя там сейчас вторым дублем по полной программе поимею…
– Коля!  Коля, где ты?
 Николай приоткрыл дверь домика: «Что кричишь, не ушла ещё купаться? Женщина виновато опустила глаза, показывая пальцем на Промсосиску: «Это он меня держит, прохода не дает.
Колька подошёл к Промсосиске: «Слушай, Валерка, и запоминай, как отче наш! Это моя женщина и спать теперь с ней буду только я, а если узнаю, что ты или кто-то из вас к ней ливер давить станет, не пожалею никого, зарежу литовкой без базара. Постоянно, Валерка, из-за тебя какое-то кусалово между нами. Поварихой она у нас будет».
Схватившись руками за голову Промсосиска зажмурил глаза: «Ты что, Иван, упал на неё, да? Какая из неё повариха? Её же неделю в чане с хлоркой отмачивать нужно. Гони эту амару, Коля, пока язвы в кишке нет, сдаст нас она всех скопом сдаст!»
Колька зачесал кудри: «Хорош порожняк гонять, Титкин, займись лучше рыбой, вон Славка с Булатом приехали соль привезли, а я пока фляги алюминиевые с чердака достану да пищевой содой их отмою – под икру тару подготовлю.
       Закончив с рыбой Джаза крикнул Николаю: «Девять килограмм икры сделали и рыбу всю засолили».
Колька наложил половником в миску свежеприготовленную севрюжью икру: «А ну-ка попробуем каков в этот раз посол вышел?» Ложками без хлеба пацаны стали есть чёрную икру. Наевшись Колька улыбнулся: «Да, братцы, если мы так вот по два килограмма икры за один присест съедать будем, чего на продажу-то останется?»
Промсосиска бросил ложку на стол: «Ты что, Иван? Это же начало сезона.  В охотку мазута пошла! А через пару дней лично мне она и силой в рот не полезет, я же знаю, каждый год со мной беда такая».
Увидев пришедшую женщину, пацаны переглянулись. Николай вежливо пригласил бродяжку к столу: «Поесть-то хочешь?» Женщина стеснительно пожала плечами: «А дадите?»
– Ешь давай, кроме икры и хлеба ничего пока больше нет, а к ужину уху нам из рыбьих голов сваришь, посмотрим какая ты повариха.
         Поднимая клубы пыли к даче фырча подъехал мотоцикл «Урал» с коляской.
Промсосиска привстал: «Марк приехал!»
Спрыгнув с мотоцикла Кошмарик позвал пацанов: «Идите сюда, бродяги. Тут вам, промеж прочим, сетки для рыбалки передали. И ещё вот: картошка, лук, сахар, вермишель, заварка, хлебцы. … Выгружайте пошустрей всё из люльки, а мне обратно ехать надо…»
Вразвалочку Николай подошёл к мотоциклу: «От кого грев, Кошмарик?»
– От Юрия Леонидовича, конечно.
– Во дворе какие новости?
- Всё по-старому, Иван, двор держим, Цепня отец ищет, вчера орал пьяный, что в милицию заявит, а тётя Вера говорят болеет тяжело с кровати еле встает.
Колька взглянул на Славку: «Поезжай с Кошмариком домой, Цепень, отвези матушке килограмм икры, отца успокой, чтобы не пылил и лети мухой назад, рыба валом пошла, мне теперь люди позарез нужны».
      
Приехав домой Славка подошёл к лежащей на кровати матери: «Это я, мама».
Вера Григорьевна с трудом приподняла голову: «Сыночек, приехал, милый, а я вот совсем расхворалась.
– Я, мам, икру тебе привёз, ешь на здоровье, говорят она полезная.
– Спасибо тебе, только у меня и аппетита совсем нет.
– Отец, мам, как? Говорят, он меня с милицией искать задумал? Ты ему скажи, что со мной всё в порядке в августе приеду, пусть не ищет и шум зря не поднимает.
– А ты, никак, опять уезжаешь, сынок?
 – Уезжаю, рыба идет, работать надо.
– Будь осторожным там. Компания-то ваша больно плохая, не приведи Господь случится что…
– Не переживай, мам, я же с Колькой. Ладно, я поехал.
– Дай, сыночек, я тебя поцелую на прощанье. Ты только человеком стань, Слава, настоящим человеком стань, сыночек, умоляю тебя, родненький…
        На дачу Славка вернулся поздним вечером. Увидав в темноте два белых полога, он остановился. Из-под марли близ стоящего полога показалась взъерошенная голова Джазы: «Цепень, ныряй к нам, там во втором пологе Колька с невестой отдыхают».
Славка залез в полог и тихо прилёг рядом с Булатом. Толкнув Промсосиску в плечо Джаза возмутился: «Хорош дрожать, Валерка, яблоня вон над нами и та от тебя трясётся, рядом с тобой не заснуть».
Промсосиска схватил Булата за горло: «Отстань, Булка, набью грызло захлебнёшься клюквенным квасом, ляг и заткни сопла. Ох, Иван, не по-братски поступил с нами, общую бабу бродяжку ничейную себе прикарманил, шары к ней подкатил».
Джаза сплюнул в траву: «Это ты, Валера, к ней в день знакомства шары подкатил, а у Коли всё серьёзно…»
Со стороны соседнего полога послышался женский смех: «Я такая счастливая!
Николай обнял женщину: «Пойдём к Уралу, красавица, ночь-то какая душистая. Сирень кругом цветёт!
– А давай будем гулять до рассвета, Коленька!?
– Давай, если хочешь.
– Я сейчас самая счастливая на всем белом свете! А почему, Коля, ребята тебя Иваном кличут?
– Да потому что я Колька Иванов, а погоняло Иван.
– А я Ольга Телушкина, а погоняло Тёлка.
Колька зачесал кудри: «Ну вот и познакомились в натуре».

Промсосиска толкнул локтем Джазу в бок: «Слышишь, Булат, что же получается, эти Ромео и Джульетта всю ночь в свой кайф гулять будут, днём отсыпаться, а нам на рассвете рыбу ловить, распарывать, икру делать? Нет, я лично никому ничего не должен».
Джаза приподнял с фуфайки взъерошенную голову: «Кончай бузить, Валерка, попадёшь на тёрку, сам же на резец лезешь, дождешься снимет Колька с тебя стружку у людей любовь вспыхнула, а ты тут с рыбой впрягаешься, пусть себе гуляют, это же счастье! Пойми ты, Титкин, счастье! У меня с Венерой такая же вот любовь в прошлом году была. Промсосиска присел на корточки: «С Венерой? Это с планетой что ли? Сколько же ты, Булка, «дурман травы» в тот день выкурил, если с самой планетой шашни завёл?
– Девушка у меня в ауле была, имя у неё такое необычное Венера. Эх, какая любовь между нами тогда загорелась, ай, кабан, тебе этого не понять…
Промсосиска рассмеялся: «И что ты с этой девушкой делал, Булат?»
– Да ничего не делал, днём гуляли по аулу, а ночью я ей русские сказки на казахский лад рассказывал про Саксаул-батыра, например.
– Про кого?
– Саксаул-батыр по нашему Буратино будет,  ей так понятно было.
Славка вытянул губы: «А у меня тоже любимая есть тётя Галя Кренделёва».
Промсосиска сильно схватил дрожащей рукой Славку за майку: «Заткнись ты, гиббон, со своей тётей Галей. Надоел, зубило, дам пенделя в воздухе разденешься, я тебе такую жизнь устрою, спички глотать будешь, дистрофик. Ты на себя, Цепень, в обезьяну смотрелся?
– Куда смотрелся?»
– В «обезьяну» – в зеркало смотрелся?
– Смотрелся дома в трюмо.
– И ничего особенного в себе не заметил?
– Нет, а что?
– Ты же урод, Цепень, и с балдой у тебя беда большая. Кто тебя полюбить-то сможет, кроме кикиморы болотной? Как дам в бубен, червяк, зажмуришься, ляг и зажуй жало. Знаешь, кто ты, Цепень, холуй ты Колькин, скажет он тебе пятки ему пемзой почистить, ты будешь чистить. Клизма, знай своё место!
      Эту ночь Колька с Ольгой провели на реке. Вернулись они под утро влюбленные и счастливые и скрывшись под пологом, улеглись спать. Проснувшись перед обедом Колька удивлённо присвистнул: «Вот это да! Ещё десять севрюг притащили, молодцы пацаны, такими темпами мы план даже перевыполним! Вставай, Ольга, обед готовить пора...
Ольга подошла к Николаю нежно обняв его за плечи: Мне бы платьице новое, Коленька. В лохмотьях-то ходить стыдно, а обед я сейчас мигом приготовлю, картошечку в мундире отварю да рыбку с лучком поджарю. Колька улыбнулся: «Лиса ты, Ольга».
– Что ты, Коленька, я ведь ничего такого не прошу, платьице бы дешёвенькое, босоножки, да бусы какие скромненькие.
– Ладно, завтра Кошмарик приедет, грев привезёт, я съезжу с ним в город икру там килограмм пять соседям толкну, а на вырученные деньги куплю тебе что-то, будешь ты у меня не слабой подругой.
Подойдя к даче Промсосиска зло матюгнулся: «Есть охота, Иван, с утра раннего на реке жаримся, а ещё рыбу сегодня солить, икру делать и на кой хрен нам такая повариха нужна?»
Подойдя к Промсосиске Колька сильно схватил его за руку: «Послушай, кашалот, ты меня на глотку не бери, сядь и умри, а будешь продолжать бузу жало под корень сохой отрежу, за мной не заржавеет…»
Николай подозвал к себе Славку: «Вот что, Цепень, видишь эти две сорокалитровые алюминиевые фляги из-под молока?»
– Ага, Иван, вижу.
– После обеда выроешь две глубоких ямы в тени у забора и закопаешь в них по самое горло эти ёмкости.»
– Закопаю, а зачем, Иван?
– Икра в них храниться будет, пока люди Гроба за ней не приедут.
На следующий день утром к дачной калитке, поднимая клубы пыли, вновь подрулил мотоцикл «Урал». Откинув с люльки брезент Кошмарик позвал пацанов: «Разгружайте харчи, бродяги, да веселее давайте, мне ехать надо…»
Колька подозвал к себе Марка: «Без меня не уезжай, вместе в город поедем, а завтра назад меня привезёшь».
Ольга поцеловала Николая в щеку: «Приезжай скорей, Коленька, боязливо мне без тебя ночью будет, вон Промсосиска прямо зверем смотрит».
– Не бойся, Оля, это он марал пятнистый панты о воздух чешет, пусть только попробует тронуть…
  На обед Ольга снова приготовила уху из севрюги. Придя с рыбалки, пацаны уселись за стол. Открыв кастрюлю Промсосиска скривил губы: «Опять рыба? Ты что, метёлка, ничего больше не умеешь? В кишках у меня твоя уха стоит. Шпаклёвку хочу!»
Ольга виновато посмотрела на пацанов: «Какую ещё шпаклевку?»
Промсосиска бросил ложку: «Кашу свари! Кошмарик кулёк гречки привез, чтобы на ужин каша была, понятно?»
Вечером по приказу Промсосчиски Ольга сварила гречневую кашу.
Наевшись гречки с луком и напившись чая с хлебцами, пацаны залезли в полог поиграть в карты.
Помыв посуду Ольга зашла в домик, где устало прилегла на кровать. Вдруг в дверном проёме появился дрожащий от похоти Промсосиска. Голова его тряслась, а грузное тело судорожно периодически вздрагивало. Присев на край кровати рядом с Ольгой, он грубо схватил цепкими пальцами её грудь: «Чего ты боишься, дурочка, иди ко мне, всё будет хорошо, ты только молчи, чтобы Славка с Булатом не услышали».
Сильно укусив Промсосиску за шею Ольга вскочила с кровати: «Уходи, Валерка, по-хорошему прошу, всё равно никогда не дам тебе больше, хоть убей, а Коля приедет, он с тобой по-мужски разберётся». 
Схватившись пятерней за покусанную шею Промсосиска отпрянул в сторону: «Овца приблудная, монашку из себя строишь, которая при виде мужского болта без сознания от страха падает? Подожди, вот кинет тебя Иван, я тогда волком на мелкие кусочки тебя порву. Наперед говорю тебе!».
         Николай вернулся на дачу на следующий день утром.
Открыв калитку, он крадучись с сумкой подполз к пологу, в котором спала Ольга: «Ну, здравствуй, красавица».
Засияв от счастья Ольга обняла Николая: «Наконец-то приехал, а я уж так тебя жду, так жду, истосковалась прям вся».
– Подумаешь всего-то ночь одну не виделись.
– А я каждую минуточку теперь только о тебе, Коленька, и думаю. И откуда же ты такой вот кудрявый да голубоглазый на мое бабье счастье взялся? Я тебя всегда любить буду, Коля, пылинке упасть на тебя не дам.
– Да ладно тебе загадывать, не в кино живём, жизнь штука сложная – непредсказуемая, на-ка вот лучше примерь, тут байковый халат на каждый день, платье на выход, бусы, как ты просила, ну и духи, конечно, «Лесной ландыш!».
Поцеловав Кольку в губы и взяв подарки счастливая Ольга побежала в домик. Выйдя из него в платье с бусами на шее, она громко рассмеялась: «Я люблю тебя, Коля!  Слушайте все! Я люблю Колю!
        Вернувшись с реки уставшие, пацаны остановились около калитки, смотря на наряженную Ольгу.
«Что не заходите?» – спросил Николай. Джаза улыбаясь взглянул на Промсосиску: «Я же говорил тебе, Титкин, тут такая любовь наклёвывается, сам Шекспир позавидовал бы!»
Промсосиска зло сплюнул в траву: «А мне плевать, если эта Джульетта снова сегодня обед не сварганила, как хотите, а я завтра на утренней зорьке домой линяю…»
Ольга поставила на стол кастрюлю со сваренной парящей картошкой: «Чего бубнишь, Валерка, мойте руки и садитесь за стол, всё готово».
Колька подошел к пацанам: «Как рыбалка, сколько ещё без меня взяли?»
Джаза принялся загибать пальцы: «Ночью десять выдернули и утром ещё четыре попали, всё идёт отлично, Иван».
      После обеда пацаны хором улеглись отдыхать в тень. Спустя полчаса со стороны грейдера послышался знакомый шум едущего в сторону дач мотоцикла. Николай встал, вглядываясь вдаль: «Кошмарик катит, интересно чего ему сегодня здесь нужно?»
Подрулив к калитке мотоцикл остановился. Бросив каску в люльку, запыленный Кошмарик подбежал к лежащим на траве пацанам: «Цепень, вставай. Промеж прочим, твоя мать умерла, собирайся, поехали в город…»
Славка встал и уставившись непонимающим взглядом в чёрные, как угольки глаза Кошмарика, прошептал еле слышно: «Моя мамка умерла? Когда?»
– Вчера вечером. Завтра уже похороны. Поехали, Цепень, тётя Маша сказала, чтобы ты, промеж прочим, сегодня дома был.
– А отец где?
– Дядя Саша с утра в заводе оградку на кладбище делает, никому не доверяет.
Колька жестко обнял Славку: «Езжай, хорони свою добрую матушку, икры вон свежей килограмма три на поминки возьми, виноват я перед ней, не успел вот деньги отдать…»
        Подъехав с Кошмариком к подъезду Славка спрыгнул с мотоцикла. Вошедши в зал, он увидел стоящий в зале на двух табуретах гроб, оббитый розовым плюшем, в котором лежала одетая в новое цветастое платье покойная Вера Григорьевна. Рядом с гробом опустив голову стоял пьяненький заплаканный Пётр. Увидев Славку, он покачал головой: «Вот, племянничек, и нет больше моей сестры Верочки, отмучилась родная моя, всё меня жалела, а сама не сбереглась».
В комнату вошла соседка и прижав Славкину голову к своей груди, нараспев запричитала: «Сиротинушка, Слава, ушла Верочка мамка твоя в далёкий путь ушла. Как молоденькая лежит красавица наша, беленькая да чистенькая, последнюю ночку дома долёживает и чего же так рано-то, Господи?» 
В прихожей послышался топот. Два молодых парня завели в зал еле стоящего на ногах Александра Ивановича.
Сев на табурет около гроба Александр Иванович вытер об рубаху натруженные руки: «Вот, мать, сам всё для тебя сделал. И надгробье вышло ладное, и оградка получилась какую ты хотела с завитушками в виде крестиков, да с лебедями плывущими, такой дворец тебе кроме меня никто бы не сделал. В обиде ужо там на меня на небесах не будешь.
Обняв Александра Ивановича тётя Маша снова запричитала: «Сашенька, всё сделал сам для красавицы нашей».
Александр Иванович поднял к верху усталые глаза, наполненные слезами: «А то». Переведя взгляд на Славку, он нахмурился: «Явился, браконьер, не запылился? Довел всё же мать, двоечник, до гробовой доски…»
Славка испуганно отпрянул к стене, по его нижней отвислой губе потекли тягучие липкие слюни: «Это ты её до гроба довёл, ты её пьяный больную в живот пинал. Ненавижу тебя, лучше бы ты умер, а не мамка… 
Петр схватил Славку за ворот рубахи: «Ты чего морозишь, олух царя небесного, горе у нас такое, а ты отношение с отцом выяснять вздумал?»
Александр Иванович низко опустил голову: «Оставь его, Петька, потерял я, шурин, жену и сына видать потерял».
Заплаканная тётя Маша положила руку на плечо Александру Ивановичу: «Пойдём, Сашенька, к нам борща покушаешь, водочки с Василием выпьете, отдохнёшь ночку, а завтра даст Бог, Верочку схороним, да помянем её…». Отвернувшись к стене Александр Иванович украдкой вытер ладонью со щёк слезы: «Нет, Марья Андреевна, я уж последнюю нашу совместную ночку рядом с женушкой побуду, мне ведь ей много чего ещё рассказать-то нужно. Вот и поговорим ужо на прощанье.
         Сразу же после поминок матери Славка вернулся на дачу. Увидав Николая, он радостно заулыбался: «Здорово, Иван!»
– Здорово, Цепень, ты чего скалишься в натуре, как будто не с похорон, а со свадьбы примчался?
– А, что тут такого?
– Да ведь, ты бажбан, мать родную похоронил.
– Ну и что, все там будем.
– Ну раз тебе так весело, бери лопату, копай яму метр на метр, «похоронишь» в ней севрюжьи головы, что у туалета валяются, их там уже штук тридцать набралось.
  Вдруг со стороны забора послышался чей-то свист. Колька приподнял голову. За калиткой стоял коротко остриженный худощавый молодой человек в чёрных брюках и белой нейлоновой рубашке. Сняв тёмные очки, он неестественно улыбнулся, сверкнув на солнце золотистыми коронками: «Здорово, братишка!» Колька привстал: «Костя? Брат! А мы тебя в августе ждём.
– Всё, Коля, откинулся я.
Обнявшись и расцеловавшись, братья зашли в домик. Взглянув на лежащую на кровати Ольгу Костя поперхнулся: «Это ещё, что за русалка?»
Рассмеявшись Колька хлопнул в ладоши: «Знакомьтесь!»
Подойдя к Ольге Костя протянул худую синюю от наколок руку: «Костя я, можно Котик – старший братан Николая, вот пятерик под завязку отплавал».
– А я Ольга – Колина невеста.
- Ого, новость! И когда же свадебка, братишка?
От неожиданности Колька закашлялся: «Да какая там свадьба, Котик, шутит она. Пойдём, брат, на воздух, сейчас пацаны мои подойдут, а вечером встречу отметим – платформу накроем, пять лет всё же не виделись.
Выйдя из домика Костя взглянул на копошащегося у забора Славку: «Это ещё, что за шплинт? Я такого не помню…»
– Да это же Цепень, ну Славка Гарпунов из соседнего подъезда, да он ребёнок ещё.
– Славка? Такой ребёнок кобылу без подставки покроет. Ты смотри, как вырос, а ну позови его сюда.
Подойдя к Косте Славка утёр с губ кулаком слюни: «Чего?»
Ткнув Цепня пальцем в живот Костя расхохотался: «Что же ты такой бацильный, ешь мало, или чахоточный?»
– Я всегда такой.
Положив брату руку на плечо Колька отвёл Константина в сторону: «Оставь его, Котик, он вчера матушку похоронил».
У калитки показались Джаза с Промсосиской, увидав счастливых братьев, Промсосиска первым подошёл к Косте: «Котик! Вернулся уже?»
Поздоровавшись с пацанами Костя присел на корточки: «А ты, Валерка, всё толстеешь, ох, какую афишу на рыбе отъел. Ну а ты, Джаза, всё такой же молчун, типа один на льдине?»
       Вечером Костя позвал Николая в домик: «У тебя, Коля, ряженка найдётся?»
– Какие вопросы, Котик, сейчас Ольга ужин приготовит, полянку накроем гулять будем, водка есть!
– Ты не понял, Коленька, у меня свой промысел, дай мне, брат, пару ампул водочки, я на берег пойду, свободу любить буду! А вы тут сами без меня погуляйте. Знаешь, Коленька, о чём я мечтал все эти пять лет за паутиной на окнах? А мечтал я вот об этом сегодняшнем вечере, чтобы выйти при луне на берег Урала, да затележить сам на сам до самого рассвета, а утром наловить под яром раков, сварить их на костре в тузлуке с укропчиком, и наесться так, чтобы до самой смерти хватило.
– Как знаешь, Котик, на вот кривого с собой возьми для самообороны, мало ли что, водка в баке с водой бери сколько надо, а раков мы тебе завтра ведро наловим.
Нет, Коля, кривого не возьму, нож носить не моё занятие, я же карманник, братка, да и раков я сам хочу наловить, как в детстве.
– А ты не разучился ловить-то их? Их же руками в глине под яром нащупывать надо.
– Обижаешь, братишка, чтобы я карманник автобусник рака под обрывом не нащупал? Пошёл я, Колёк, пролётку бить. До утра не ждите. Не в обиду, братишка, мне одному сегодня побыть хочется.
Не тот пропал, кто в тюрьму попал, а тот пропал, кто в тюрьме духом пал.
      На дачу Костя вернулся на следующий день. Все пацаны были на рыбалке. Посмотрев по сторонам, он тихо подошёл к пологу, в котором была Ольга. Приподняв марлю Константин ввалился в полог прижав Ольгу к себе: «Тихо, Оленька, тихо, ты мне вчера сразу понравилась, я тебя, дурочка, любить буду, знаешь, как ещё заживём и во сне такое тебе не снилось! Ты уж будь, курносенькая, со мной ласковой, пойми, Оль, у меня пять кругов подруги не было, или ты думаешь раз на зоне чалился, значит, не человек? Там такие же люди сидят, как и на воле, а некоторые даже лучше…
Ольга поцеловала Костю в колючую щеку: «Всё понимаю, Котик, но и ты пойми меня, не могу я побыть с тобой и не уговаривай, я Колю люблю у нас, кажется, ребёночек к новому году будет.
Ослабив руки Костя перевернулся на спину: «Ну, братишка, молодец! Какую женушку себе смазливую, да верную отхватил. Даже я не умаслил. Уважаю, Ольга. Лады, сноха, люби нашего Кольку, а я спать буду.
       К обеду пацаны притащили ещё семь икряных севрюг и до вечера занимались рыбой и икрой. Костя спал, Николай с Ольгой пошли прогуляться на берег.
Промсосиска указал Булату на Ольгу: «Смотри, как подлаталась дешёвка, платье новое надела, на шее бусы из янтаря, сама боками округлилась, ну ничего вот бросит её Иван, я ей тогда устрою прогулку под луной, в цвет тебе говорю, Джаза».
Проснувшийся Константин подошёл к Промсосиске: «Я вижу, ты компас в своей дырявой башне потерял. Может, ты, сявка зелёная, позабыл, что Колька здесь барин?! Ты кого коптить вздумал?
Попятившись Промсосиска прижался спиной к стволу груши: «Ты что, Котик, я же в шутку говорю».
Подойдя к Промсосиске Костя со всей силы ударил его кулаком в область солнечного сплетения: «А мне до ёлочки твои шутки, ты кому лапти на уши вешаешь? В дурака со мной сыграть хочешь? Ещё раз от тебя такое про Ольгу услышу и считай себя, Валерка, на два метра заземлённым. Запомни из Кольки никто лес не валил, благодари Бога, что я сдержался сейчас, не сорвался в квинту. Ты же не пацан, Валерка, ты «отказ» держать не можешь, гнида, на тебя ногой топни, и ты на пятую точку от страха сядешь… Вот так, Титкин, не бойся суда, но бойся судью!»
      
Выйдя на берег Николай с Ольгой присели на песок. Ольга нежно поцеловала Николая в губы: «Всего месяц здесь с тобой живу, а как будто знаю тебя всю жизнь. Почему же мне иногда бывает страшно, Коля? Кажется, что впереди у нас долгая разлука, а потом вдруг видится новая встреча! А ещё снится, как будто подходишь ты ко мне весь в белом, берешь за руку и уводишь за собой куда-то в холодную синюю даль.
– Сказок в детстве начиталась? А ты в городе, где жила? На дачах, как оказалась?
– Жили мы за большим базаром, отчим в белой горячке домик наш деревянный поджёг и сам в нём сгорел. Может, ты его и видел где, он частенько на базаре у пивной бочки околачивался, ну дядя Лёша хромой, по кличке Воруйнога?
В общем, деньги, что скоплены были, документы всё в огне сгорело. Приютили нас с матерью знакомые люди, сжалились, потом мать умерла от туберкулеза, хозяева в доме тоже поменялись, лишняя я стала там, вот они меня по весне, как потеплело и выпроводили. Родни-то у меня нет никого. Переночевала три ночки на вокзале, попала в поле зрение милиции. Пришла сюда на дачи. Сначала голодно было, а потом дачники стали приезжать, кто кусочек хлебушка забудет на столе, кто водички в чайнике оставит. Так и жила пока к вам не забрела.
– Да ты не пьянчужка? А ведь я тебя тогда чуть не прогнал.
– Ты главного, любимый, не знаешь!
– Что ещё за новость?
– Трое ведь теперь нас теперь, Коленька.
– Как это?
– Глупый ты мой, в положении я, ребёночек у нас зимой будет.
 Колька зачесал рыжие кудри: «Грызун?»
– Ну, конечно, малыш!
– Ты хочешь сказать, что этой зимой я стану отцом?
– Обязательно станешь!
– Слышишь, Оль, ты купаться смотри по вечерам теперь не ходи, застудишься, а я тебе завтра таз клубники на соседских дачах насобираю, ешь сколько захочешь, вам теперь витамины нужны.
         Вернувшись на дачу Ольга легла спать, а Николай сел на лавочку покурить.
Славка, как тень присоседился рядышком: «Ты чего, Иван, счастливый такой?»
– А что заметно?
– Да.
Ты, Цепень, про настоящую любовь слышал?
- Ага, меня тетя Галя любит.
Тетя Галя любит? Чудак, это та полногрудая подруга, что на меня пьяная вешалась?
– Ага, Иван, она.
– И ты любишь её?
– Ага, люблю очень сильно.
– Так ты ей финик поставь.
– Зачем?
– Да разве любовь без фиников бывает?
– А если она не захочет, Иван, тогда что?
– Да ты что, Цепень, спрашивать её будешь? Сам возьми!
– Как это?
– Пугни её кривым, для чего я тебе соху подарил? И на матрац… Эх, Цепень, жизнь под горку катится, а кто не любил, тот хватится.
      
Прошло две недели. Искупавшись в реке Славка с Колькой медленно возвращались на дачу. Метров за тридцать от домика Колька остановился: «Что за такси стоит у нашей хаты? Слушай, Цепень, к нам гости пожаловали. Да, какие!» Колька начал загибать пальцы: «Гроб, Вантуза, Мультик, Сапоги. Сам Юрий Леонидович с братвой пожаловал! Слушай меня, Цепень, и запоминай, вон тот мужик в техасах с аккордеоном и есть сам Гроб. Но для тебя, он строго Юрий Леонидович Сугробов. Блондинка в вязаных чулках, что рядом с ним трётся, это Вантуза, для тебя она Флера Рудольфовна – баба Гроба. Мультик и Сапоги – Витька Олейников и Руслан Курманов, их можешь по погонялам называть. Всё понял?
– Ага, Иван, понял, а почему Флеру Рудольфовну Вантузой прозвали?
– Идиот, а почему тебя Цепнем прозвали? Лично я думаю, что это погоняло у неё из-за её необыкновенно красивых губ, ты между делом обрати внимание на её рот, когда она в трансе хохотать начнёт, её губы шлёпают, как сантехнический вантуз.
– А она жена Юрия Леонидовича?
– Нет. Я же говорю баба его.
            Отпустив такси Юрий Леонидович первым делом подошёл к Константину: «Котик, отплавал, значит? Зима, лето – год долой, четыре Пасхи и домой. Поздравляю! Я смотрю тут у вас полный боевой комплект: Промсосиска, Джаза, как говорится, нам ребята из стройбата заменяют экскаватор, так что ли? А Коленька где?»
Костя приветливо улыбнулся: «Да вон, он идёт».
Крепко пожав Кольке руку Юрий Леонидович снял с плеча аккордеон: «Здорово, хозяин! Переночевать пустишь? Мы за ночлег хорошо заплатим. Споем и спляшем без антракта…
Колька зачесал кудри: «Да не вопрос, гости дорогие, живите хоть неделю, гулять будем!
– Нет, Коленька, благодарю за гостеприимство, проведём тут ночную зелёную конференцию, а завтра на рассвете подкатит сюда аппарат типа Газ – 69, загрузим в него рыбный продукт и к добрым покупателям, я надеюсь, у тебя всё в полном порядке, как мы договаривались?
– Всё как обещал, пацаны потрудились.
– Вот и ладушки и я своё слово держу, через неделю в кузове бортовой машины под сопровождением Сапоги сюда прибудут три новеньких мотоцикла «Восход-2» для Николая, Валерки и Булата. Катайтесь на здоровье где хотите, хоть по всему СССР, с правами и номерными знаками всё улажу и белками карманными, конечно, не обижу. А Котику от меня особый подарок будет – рыжая сбруя толстого плетения 583 пробы!
– Благодарим Вас, Юрий Леонидович! А Цепню ничего? Он тоже рыбачит с нами.
Какому такому Цепню?
– Славке Гарпунову.
– Что же, если трудится получит Цепень от меня две бумаги по стольнику каждая. Ты же знаешь, Коленька, я по жизни справедливость уважаю. А сейчас, братишки, распаковывайте продукты да накрывайте поляну, разгуляемся ночку под распев моего перламутрового аккордеона, как когда-то в юности весёлой!
Обняв Ольгу Николай подвел её к Юрию Леонидовичу: «Вот знакомьтесь, это Ольга – подруга моя».
Взяв Ольгу за руку Юрий Леонидович удивленно покачал головой: «И где же ты, Коленька, такую красивую бабочку себе отловил? 
Смущенно улыбнувшись Ольга тихо парировала: «Места цветочные нужно знать, дядя Юра».
«Откуда же ты такая?» – Спросил Юрий Сугробов.
Ольга пританцовывая запела: «А я не папина, да я не мамина, а я на улице росла, улице Гагарина».
Искренне рассмеявшись Юрий Леонидович попросил подойти к нему Флеру Рудольфовну: «А это Флера. Моя новая пассия, так что будьте знакомы, я думаю, Ольга, вы подружитесь».
Флера высокомерно взглянула на Ольгу: «Значит, за Колю замуж хочешь, типа, мама, я на выданье самогонку выгони?»
Все хором засмеялись.
Расстелив под абрикосом брезент, пацаны стали накладывать на него еду и выпивку. В центре брезента поставили алюминиевый таз с подсоленной отварной красной рыбой вперемешку с горячей рассыпчатой картошкой, укропом и зелёным луком. На марлю положили трехкилограммовый кусок паюсной чёрной икры.
Все улеглись вокруг. Слышалось приятное потрескиванье сгорающих в костре веток.
Колька бросил на брезент тюбик с мазью от комаров «тайга» и флакон с одеколоном «гвоздика»: Мажьтесь, чтобы комары не загрызли.
Юрий Леонидович первый поднял чашку с водкой: «За встречу! Как говорится, чтобы елось и пилось, всем хотелось и моглось!»
В зависшей на минуту тишине раздался одинокий смех Флеры Рудольфовны: «Юр, ну ты как скажешь, хоть стой вообще, хоть трупом падай!»
С нескрываемым интересом Славка глядел на хохочущую Флеру, пытаясь увидеть в её губах хоть какое-то сходство с резиновым сантехническим вантузом.
Все хором выпили и приступили к еде.  После каждого следующего тоста компания всё больше пьянела, а в разговорах стали превалировать специфические выражения и жесткие реплики.
Наконец, Юрий Леонидович поднял с земли лежащий рядом в траве аккордеон: «А сейчас, как обещал, песня! Посвящается Ольге и Николаю! Танцуйте, друзья».
Профессионально вскинув пальцы на клавиатуру Юрий Леонидович запел:

 «По проселочной дороге шел я молча
И была она пуста и длинна.
Только грянули гармошки что есть мочи
И руками развела тишина.
А эта свадьба, свадьба, пела и плясала,
И крылья эту свадьбу вдаль несли!
Широкой этой свадьбе было места мало
И неба было мало и земли…»

Джаза голосом импровизировал игру на тромбоне, Валерка стучал ложками по кастрюле…
Николай с Ольгой танцевали. Повиснув на Колькиных плечах влюбленная Ольга взволнованно шептала ему на ухо одни и те же слова: «Какая я счастливая, Коленька! Ах, как играет и поет Юрий Леонидович. Заслушаешься!»
– Ну, ещё бы, у него за плечами музыкальное училище, по классу фортепиано.
– Какие все уже пьяные, Коля, ты меня любимый одну не оставляй, вон Промсосиска прямо волком смотрит.
– Да чего ты его боишься, пусть только попробует, я ему маралу панты быстро подрежу.
Закончив петь Сугробов отложил аккордеон в сторону и посмотрев хмельными глазами на Промсосиску, спросил: «Как ты думаешь, Валерка, сможет ли молодая красивая девушка забеременеть от валерьяновых капель?»
Уплетающий с аппетитом хлебцы, размоченные в чае Промсосиска поперхнулся: «Нет, конечно».
– Сможет, Валерка, при условии, если Валерьяну не перевалило за семьдесят пять».
Послышался одинокий истерический хохот Флеры Рудольфовны: «Ой, Юр, ну ты как скажешь вообще, как скажешь, так хоть стой, хоть трупом падай от смеха…»
Ночь заканчивалась. Колька крикнул Славке: «Иди поставь самовар, Цепень, будем гостей сладким чаем с клубникой отпаивать!» 
Прижавшись к Николаю ласковая Ольга взглянула на звёздное небо: «Красота-то какая! Зарницы играют, а на востоке уже светлеет, утро рождается наше, Коленька, утро». 
К десяти часам утра к даче Ивановых подкатил Газ-69. Пацаны загрузили в него фляги с икрой и кадки с засоленной красной рыбой. Следом подъехала волга такси. Попрощавшись с «дачниками» Юрий Леонидович с компанией уехал.
Весь день пацаны проспали, а вечером принялись допивать и доедать, что осталось от ночной пирушки.
Николай подошёл к сидящему на лавке брату: «Котик, ты Ольгу мою не видел?»
– Не мечи икру, братишка, купаться она пошла.
– Давно?
 – Часа полтора, как ушла.
– Темнеет уже и Промсосиски нет на даче.
– Этот, как всегда по соседним дачам лазает, бункер свой набивает.
         Пришедшая на реку Ольга уже часа два с удовольствием плавала в тёплой, как парное молоко воде. На берегу было тихо безлюдно и только белая чайка, кружась над рекой, суматошно кричала в остывающее на закате небо.  Заглядевшись на красоту золотистого заката, погрузившись с головой в объятья ласковой неги, сносимая теченьем Ольга заплывала всё дальше и дальше вглубь тихой, но очень коварной реки Урал.
Когда по её левой ноге, что-то скользнуло, она улыбнулась, не придав этому значения, но почувствовав через секунду, что не может приподнять ногу, опутанную браконьерской сетью, которая тянула на дно, стала в панике звать на помощь.
Находящийся на чьей-то ближней к реке даче Промсосиска услышав крик о помощи рысью выбежал на берег. Увидев тонущую Ольгу, он остановился. С середины реки вновь послышался надрывный крик тонущей женщины: «Валерка, помоги, я в сетке запуталась, лодка на берегу, спаси меня!»
Промсосиска, как рак попятился назад к дачам. Сплюнув под ноги, он пробурчал себе под нос: «Удачно я паутинку поставил. Сама выберешься, бродяжка, дерьмо не тонет…».
А над водой снова и снова слышался несмолкаемый обречённый женский плач: «Помогите! Коля! Ребеночка нашего спаси!
Минуты через три Ольга исчезла. По спокойной воде в разные стороны разошлись серо-зелёные пенистые круги. Вдруг обессиленная женщина, преодолевая силу рыбы, попавшей в сеть, вновь всплыла на мгновенье в последний раз «Прощай, Коля! Мы ещё встретимся, любимый…
         Дрожа от волненья и испуга Промсосиска направился на дачу.
Увидав Константина с Николаем, он прижался к изгороди. 
Схватив Титкина за горло Колька стал сильно сжимать пальцы: «Тормози, Валера, вопрос к тебе нагрелся, ты куда с радаров исчез? Где Ольга? Я тебя спрашиваю, где она?»
– Не видел я её, Иван, я и на берегу-то не был, живот у меня прихватило, сутра в кусты бегаю… 
– Опять устриц нажрался, кашалот?
– Да я же их с уксусом употребляю, Коля!
– Я тебя самого в уксусе замочу, ты чего мне тут луну крутишь, откуда знаешь, что Ольга на берегу была?
– Да она же каждый вечер купаться ходила.
– Ходила? Ты так больше не скажи, Титкин…
– Что ты, Иван, к каждому моему слову цепляешься, баба хвостом вильнула, а я виноватый?
– Не газуй, Валера, пришпиль жало, или я тебе сейчас навсегда свет выключу, знай, если что с Ольгой сделал, не жить тебе, Титкин, богом клянусь.
Хлёстко ударив пальцами по глазам Промсосиску Колька сплюнул: Посмотри мультики пока, Глот, а там разберёмся.
Обхватив ладонями лицо Промсосиска заскулил, сев на пятую точку.
Взяв Николая за плечи Константин отвёл его в сторону: «Иди, братишка, на дачу успокойся водочки выпей, глядишь, и вернётся ещё твоя ненаглядная. А я по берегу прогуляюсь, воздух в округе понюхаю».
Выйдя на берег Костя увидел стоящего у воды босого старика, насаживающего на крючки серебристых, дрыгающихся мальков: «Что, отец, перемёт решил завезти?»
– Ась? Да нет, мил человек, всего пять крючков и так заброшу.
– Судак-то, отец, пошел?
– Попадает на ушицу, всё больше к ночи, а днём удочки пустые, хотя и играет на мели, дьявол зубастый, а вот на крючок не идёт.
– Да судак — это тема! Слушай, отец, ты не видел здесь случайно молодую женщину, она купаться сюда частенько приходила?
– Ну, как же, видал, конечно, вон там она плавала – где всегда.
– Она исчезла, отец.
– Ась? На даче я, сынок, самовар ставил. Вечереть сегодня, значит, собрался. Вдруг слышу с реки крик женский доносится, ну я к забору-то подошёл, вижу парень на берегу, аккурат возле той лодки стоит, здоровый такой парнишка толстый метра под два ростом, а баба-то в реке барахтается, да всё его к себе кличет. Дело, сынок, понятно молодое, ну я и ушёл. С ним она где-то прохлаждается. А тебе, может, чаю налить? У меня чаёк ладный, я его с мятой душистой завариваю, а то пойдём, по чашечке выпьем…
– Благодарю, отец, в другой раз посидим.
Придя на дачу Костя похлопал Кольку по плечу: «В город уехала твоя красавица, не переживай, братишка, свидитесь».
Колька растерянно взглянул на Константина: «Как уехала? Куда? С кем?
– Откуда мне знать? Люди видели, как она в автомобиль «Москвич» садилась.
– Некуда ей ехать, Котик, и не к кому.
– Не горюй, Коленька, женщины народ мутный. Давай-ка лучше резкость наведём – нальём на зуб по стопочке.
           После исчезновения Ольги Колька стал походить лицом на чёрную тучу. Плохо ел, плохо спал, всё смотрел на запылённую дорогу, ведущую к Уралу. Когда к даче подъехал автомобиль Газ-53 в кузове которого стояли три новеньких мотоцикла «Восход-2», он лишь безразлично улыбнулся, прошептав куда-то в даль: «Вот, Оленька, теперь и покатаемся с ветерком».
Сапоги подошёл к Николаю: «Принимайте мотоциклы, как обещано с номерами и паспортами. Все машины проверенные и заправленные. Класс техника!»
Поздоровавшись с Сапоги Костя заулыбался: «А мы, Руслан, завтра покатаемся, так покатаемся, что пыль в степи столбом стоять будет».
Сапоги достал из-под носка двести рублей: «Эй, Цепень, фанеру возьми, Юрий Леонидович тебе передал».
Взяв деньги Славка подошёл к Николаю: «Слышишь, Иван, это всё мне?»
– Тебе, Цепень, тебе.
– А, что я с ними делать буду?
– Что захочешь, то и делай. Хочешь закопай их, как Буратино, или тёте Гале своей подарочек сообрази.
– Ага, Иван, соображу.
          На следующий день утром Костя предложил опробовать мотоциклы в работе: «Сейчас поедем на песок, где километра три грунт ровный, как водная гладь. Там, Колька, Промсосиска и Джаза разгонят свои машины до упора. Поглядим чей аппарат самый быстрый».
Подозвав к себе Николая Костя сказал ему на ухо: «Есть слушок, что сам Гроб тобой, братишка, не доволен, подумывает он вместо тебя на дворе Промсосиску вышкой сделать…»
Колька удивлённо взглянул на брата: «Титкина вместо меня? Валерка двор опустит, он же зяблик... И за что же Гроб меня убирает?»
Костя пожал плечами: «Говорят ты, Коля, женщину больную обнёс, а знаки её кровные не вернул, это не по понятиям».
        Приехав на песок, пацаны спешились. На берегу не было никого, только вдалеке на солнцепеке одиноко стоял автомобиль «Запорожец».
Подозвав к себе пацанов Костя предложил им пройтись по берегу, чтобы убрать все посторонние предметы. Константин окликнул Славку: «Цепень, стой тут и смотри на пацанов, как только пойдут назад, крикнешь мне, а я пока проведу технический осмотр машин перед стартом, что-то мне Промсосискин мотоцикл не нравится».
Начертив сухой веткой на песке полосу Костя написал рядом с ней большими буквами «СТАРТ». Подкатив свои «Восходы» к стартовой черте, пацаны сели на мотоциклы и завели движки. 
Константин дал последнее указание: «Каждый должен придерживаться своей дорожки, не виляйте друг перед другом и не старайтесь вытеснить соперника к воде. Скорость набирайте сразу со старта и вперед до финиша! Финиш будет вон у того поливного мотора. На счёт три – трогайтесь. И главное, этот заезд посвящается Ольге Телушкиной – нашей дорогой подруге!»
Подойдя к Промсосиске Костя вопросительно кивнул ему головой: «Что, Валерка, руки дрожат?
– Это у меня от волнения, Котик, предстартовая ломка, да и устал я тут.
– Устал? Да из тебя, Валера, донорский гемоглобин выкачивать можно для голодающего народа... Держись, некоторым намного страшнее было, в цвет тебе говорю.
 На счёт «три» мотоциклы ревя моторами понеслись к финишной черте.
Славка вытянул губы: «Вот это скорость!»
Не сводя взгляда Костя внимательно наблюдал за мотогонкой. Вдруг не доезжая метров 500 до финиша послышался сильный стук. Было видно, как один из мотоциклов скатывается по мокрому песку в реку.
От неожиданности и испуга Цепень открыл рот: «Промсосиска разбился, Костя!»
Когда Славка с Костей добежали до места аварии рядом уже стоял подъехавший «Запорожец», в который незнакомые мужики пытались уложить стонущего Промсосиску.
Пожилой мужчина в очках подошёл к Константину: «Что же вы, мать вашу, тут вытворяете? Разве мыслимо, так носиться? В больницу его везти нужно. Переломался, бедняга, кажется, позвоночник поломал. Зовут-то его как? В регистратуре, что сказать?»
Славка промямлил: «Промсосиска его зовут».
Хлопнув дверкой мужчина крепко выругался: «…Какая ещё сосиска? Имя, фамилия, год рожденья?
Оттолкнув Славку в сторону Колька подошёл к водителю: «Валерка он, Валерий Сергеевич Титкин 1957 года рождения, отвезите его, пожалуйста, в ближайшую больничку, а матери мы сами скажем».
       
Валерка Титкин выживет после аварии, но останется пожизненно лежачим инвалидом.
       
Разбитый Валеркин мотоцикл Костя приказал погрузить в лодку и утопить в Урале под яром. Возвращаясь на дачу Константин попросил Николая притормозить: «Инструмент с берега надо бы забрать, что Сапоги в комплекте с мотоциклами привёз, он нам ещё пригодится…»  Колька удивленно взглянул на брата: «Ты что, Котик, тут у «старта» с ключами делал?»
– Да ничего особенного, Коленька, ну подтянул кое-какие гайки.
– Ты и у Валеркиного мотоцикла гайки крутил?
– Спокойно, братишка, сам он с управлением не справился.
          На следующий день пацаны стали собираться в город. Закрывая калитку Николай взглянул на Славку: «Знаешь, что, Цепень, если и есть на земле Коммунизм, то он вот здесь на этих дачах бывает! Ито, только летом. А тот коммунизм, про который тебе твой отец плетёт, является всего-навсего его алкогольным бредом, дурак он кошмой набитый, хотя и сварщик».
Сев на мотоцикл и посмотрев в последний раз на пыльную дорогу по которой ушла Ольга Николай на минуту призадумался. Несколько раз прощально газанув ребята рванули свои «Восходы» в сторону дома.
        Дома Славка увидел лежащего на диване выпившего отца.
Кряхтя Александр Иванович приподнял с подушки голову: «Явился грабитель? Что севрюга в реке кончилась или рыбнадзор вами заинтересовался?»
– Никто нами не заинтересовался у Гроба всё схвачено, для милиции надо всегда держать вымя с молоком. И рыба в реке есть, полно её, просто Промсосиска на мотоцикле разбился, ну и мы решили пока уехать.
– Титкин разбился? А я ведь знал, что без приключений ваша рыбалка не закончится, подожди-ка чуток, вот ещё дружок твой кучерявый Колька в табак влетит, а он с его-то характером влетит, точно говорю тебе. Мы трудовые люди Коммунизм ужо почти построили, чтобы жилось всем сытно да весело, а вы – тварь мелкая, нам палки в колеса тычете? Я вот ещё доберусь до того, кто вас прикрывает. Шпана, расплодились, как тараканы, потравить бы всех, каждому из вас самолично по пригоршне дуста в глотку бы затолкал. Ну чего вам не хватает? Кружки разные работают, секции спортивные работают, дома пионеров открыты для всех, байдарки, каноэ, плавание, зимой хоккей на реке – занимайтесь чем нравится всё для вас бесплатно, так нет же вас в сторону тюрьмы тянет, а я знаю отчего это безобразие в нашем городе происходит, это всё от красной рыбы и чёрной икры, как весна, так к нам потоком лезет преступность со всех уголков за икрой и балыками. Но ничего, мы и с этой напастью справимся, вот дай только Коммунизму ужо начаться!
– Врешь ты всё! И про коммунизм врешь, не верю я тебе!
– Ах ты, скотина безмозглая, да за такие слова тебя под суд надо! Нет, я тебя сейчас сам прихлопну, как таракана, тварь!
 – Колька сказал, что коммунизм только летом на дачах бывает.
– Сам Маркс говорил, что капитализм неминуемо разрушится, а на смену ему придет светлый Коммунизм! Браконьер твой Колька. Фарад Давидович рассказывал мне, как вы на даче живете. У соседей редиску воруете, да баб похотливых по кустам тискаете. И это безобразие Иванов называет коммунизмом? Я смотрю, он так тебя окрутил, что ты даже на девять дней мать помянуть не приехал. Мать-то свою покойницу вспоминаешь хоть иногда, аль забыл?
– А чего мне её вспоминать, умерла и умерла, все там будем.
– Ах, вон оно что? Значит, когда жила нужна была, а как скончалась и вспоминать не надо? Щенок. Взять с неё больше нечего, да? Высосал сиську сыночек. Да ты и впрямь видать не человек, а цепень.
– Это ты мамку убил, от тебя, алкаш, она заболела и умерла.
         Утром Славка проснулся от крика в форточку. Подойдя к окну, он увидел Кошмарика: «Цепень, промеж прочим, приходи скорей в сарай, Колька срочно всех дворовых собирает».
       Придя на сходку Славка протянул руку: «Чего позвал, Иван?»
Колька зачесал кудри: «Сядь, Цепень, и слушай. Сегодня вечером после танцев намечается потасовка, против нас восстаёт серьезная сила, наша же задача не уронить честь двора. Промсосиска на крест упал, он сейчас шарнирный и без него нам туго придётся, поэтому Кошмарик и Сивый сгоняют сейчас за Дауном, Коростой и Фотороботом с этими братьями нам намного легче будет удар держать. К Гробу за помощью обращаться пока не буду, сами попробуем вылезти. И самое главное, разведка донесла, что у одного из противников при себе всегда обрез имеется, так что будьте предельно внимательны. Не уроним честь двора, а надо будет умереть – умрём, но врага на свою территорию не пустим!».
Вечером похлопав друг друга по плечам, пацаны пошли на танцы. Обойдя несколько раз танцплощадку, они направились к набережной реки.
Вдруг из темноты парка послышался свист. Пацаны переглянулись. Пройдя чуть вперёд в темень Колька остановился: «Не свисти, соловей, денег не будет!»
Из темноты донеслось: «Смелый ты, Иван! Всю свою шайку привёл?»
Колька остановился: «Бивень, это ты? Слушай сюда, свистун, если бы я всех своих привёл мы бы этот красивый парк двойным кольцом оцепили и тебя птичку певчую выловили, как нечего делать».
– Заткнись, Иван. Сегодня боя не будет, силы не равные, нас в два раза меньше, я на размен не пойду.
– Сам умри, шланг. А ну, пацаны, айда разнесём этот скворечник! Даун, Кошмарик, Родной и Фоторобот заходите слева, остальные за мной!

Из темноты грянули один за другим два выстрела.
Колька скомандовал: «Стоять, пацаны. Все наши целы? Вот суки пальнули и дёрнули козлы, встретимся ещё на узкой тропинке.
Со стороны набережной послышался милицейский свисток.
«Легавые, бежим!» – крикнул Колька. Пробежав метров двести, пацаны остановились и пошли шагом. Взглянув на Николая Славка рукой приостановил его: «Иван, у тебя по виску кровь течёт».
– Веткой должно быть поцарапал, когда бежали. Ты глянь, Цепень, что у меня там такое?
– Какая-то маленькая дырочка на виске, Иван.
– Ерунда, сейчас залеплю папиросной бумажкой и всё на мне же, как на собаке заживает!
Придя во двор Николай приказал ребятам разойтись по домам.
Подойдя к Славке Колька крепко пожал ему руку: «Что грустный, Славик, соловей войны не видел, да? Ладно пока завтра увидимся, всё ништяк, Славка, голова что-то у меня разболелась, пойду прилягу, а ты сегодня молодцом не струсил. Запомни бьют не того, кто слабее, а того, кто боится, и всегда смотри человеку в глаза, потому что под ноги смотрит только сука. Вот так и живи дальше, Славка, никогда никого не бойся да не забывай, что жизнь под горку катится, а кто не жил, тот хватится».
        Зайдя домой Колька не разуваясь лёг на кровать. Пьяные мать с отцом о чём-то громко спорили за бутылкой водки. Мать подошла к Николаю: «Ты чего, Николенька, в ботинках на кровати разлёгся, пьяный никак?»
– Не пил я, матушка, голова раскалывается.
– Иди с отцом за компанию стопочку выпей, глядишь и отпустит, или почайпей вон с ватрушкой.
 – Не хочу я чай.
Еле встав с кровати Колька прошёл в ванную. Смыв кровь с виска, он подошёл к матери: «Слышишь, матушка, я что-то совсем плохо вижу».
В комнату вошёл отец: «Что такой заунывный пришёл, жумагаря с сивухой нахлебался?»
– Да не пил я вам говорю.
Взяв сына за руку мать повела его к кровати: «Ложись, Николенька, а, может, к соседям сходить в скорую помощь позвонить?
– Сходи, матушка, позвони, совсем худо мне, не вижу почти ничего и тошнит, да вот ещё что, родичи, меня по всему видать в больничку закроют, так вы запомните, если вдруг Ольга моя тут объявится, приютите её, пусть у нас живёт меня дожидается.

Минут через сорок в квартиру Ивановых постучали люди в белых халатах. Присев на кровать рядом с Николаем мужчина врач, осмотрев его и послушав сердцебиение вздохнул, обращая взгляд на растерянную мать: «Кто он Вам?»
– Сынок он наш, доктор. Вы уж, мил человек, его в больницу направьте, худо ему совсем.
– Не в больницу я, к несчастью, должен направить вашего сына, гражданочка, а в морг на вскрытие.
Умер сын ваш.
      После похорон друга Славка наглухо замкнулся в себе, стал нервным, агрессивным, раздражительным, домой частенько приходил выпивший.

В тот воскресный сентябрьский день, выпив пол-литра креплёного вина Славка точно одинокий волк бесцельно бродил по осеннему городу. Проходя мимо дома Галины Аркадьевны, он вскинул свой отрешённый взгляд на её открытое кухонное окно из которого на весь двор с грампластинки лилась популярная песня: 

«Утки все парами, как с волной волна,
Все девчата с парнями, только я одна.
Всё ждала и верила сердцу вопреки,
Мы с тобой два берега у одной реки…»

Славке очень захотелось увидеть Галину Аркадьевну. Поднявшись на третий этаж, он несколько раз нажал на кнопку звонка.
«Кто там?» – послышалось за дверью.
– Это я, тёть Галь, Славка Гарпунов.
Открыв дверь Галина Аркадьевна сдержанно улыбнулась: «Ах, это ты, дружок, ну проходи, а я вот убраться решилась, паутину обмести да окошечки вымыть. Погодка-то сегодня какая, жить хочется! Ты чего пришёл, случилось что?
– Нет, я просто так на Вас посмотреть.
– На меня? Вот новость-то. А чего на меня смотреть, дружок? Ну смотри, вот я, какая в рваном домашнем халате, да ещё и с половой тряпкой в руках.
– А Вы мне любая нравитесь!
– Что? Подожди-ка, дружок, да ты пьяный?
Достав из кармана купюру достоинством в двадцать пять рублей Славка протянул её Галине Аркадьевне: «Это Вам от меня подарок».
– В честь чего, дружок, с какой стати? День рождения мой ещё не скоро, да и праздника женского сегодня тоже нет.
– Возьмите просто так. Потому что, я люблю Вас.
– Ой, рассмешил…
– Да, люблю!
– Ну вот что, пошутили и хватит, давай-ка подтирай свои слюни и шагом марш отсюда, мне убираться надо.
– А разве Вы меня не любите, тётя Галя?
– Какая может быть любовь? Ведь ты ещё ребёнок, дружок, вдобавок ко всему и уродец. Как там тебя во дворе кличут? Солитёром? Давай-ка прячь в карман свои денежки и дуй отсюда.
Славка пошатнулся и достав из кармана подаренный Николаем нож, сказал сквозь зубы: «Мне Колька говорил, если Вы не согласитесь на любовь, чтобы я Вас насильно взял».
– Что ты сказал, какой Колька? Это тот курчавый с вашего двора, которого похоронили недавно, это он так тебя науськал? Передавай ему от меня привет на тот свет.
Размахнувшись Галина Аркадьевна закатила Славке хлесткую пощёчину: «Пошёл вон отсюда, эхинококк несчастный, ножом меня вздумал пугать. Да ты трус у тебя же поджилки трясутся.
Вытаращив безумные глаза Славка ударил наотмашь женщину ножом в область сердечной мышцы. Повалившись на пол смертельно раненая Галина прошептала чуть слышно в зависшую тишину: «Мамочка моя, мама».
      
Совершив убийство Славка скрывается на дачах.

Выбежав украдкой в сумерках к реке, он кинулся, не раздеваясь в прохладную воду, чтобы отмыть на рубахе засохшие кровяные пятна. Увидев вышедшего на берег старика убийца замер. Забросив удочку, дед обратил внимание на странного купальщика: «Чего в одежде плаваешь, мил человек, аль мода сейчас такая?» Ничего не ответив Славка медленно вышел из воды. Подойдя к старику трясясь от непроходимого ужаса, он прошептал еле слышно: «Закурить, дедушка, не найдется?»
– Ась? Найдётся. Только вот махра у меня, сынок, на даче, пойдём коль не торопишься, вместе у костерка крепенько покурим. Дачка моя рядышком в первом ряду, а зовут меня дедом Михаилом. Придя на дачу, дед разжёг костер: «Ты чего такой не спокойный, сынок, аль беда какая случилась?
Славка вытянул губы: «Случилась, дедушка, я сегодня, кажется, человека убил. Тетю Галю зарезал».
– Ась? Беда это, сынок, большая беда…
– Я не хотел, дедушка, это Колька меня научил.
– А Колька рядышком был?
– Колька умер недавно, его похоронили на прошлой неделе.
– Да я вижу, ты бредишь, сынок, а может, ты и не убивал никого вовсе, может, тебе привиделось?
Славка вытаращил полные слез глаза: «Привиделось? А как же кровь, откуда тогда кровь на рубахе?»
– Ты, сынок, ушицу вот похлебай да спать ложись с бедой надо переспать, а там видно будет. Тебя звать-то как?
 – Цепень. Цепнем меня зовут.
– Ты, сынок, меня старика не путай. Цепень, это паразит такой, живущий в организме человека и животного. Какой же ты цепень? Имя-то у тебя какое, мамка, как назвала?
– Мамка Славкой меня звала.
– Ну вот, это ж совсем другое дело. Слава.
– Дед Миша, а цепень, это кто?
– Ась? Мерзкая тварь, сынок. В любом организме завестись паразит может, а уж как завёлся, брат ты мой, выход один – истребить гадюку начисто и точка. Цепни они ведь, сынок, тоже разные бывают, вот расплодятся, ни приведи Господи, такие черви в организме государства нашего и будут его сосать, пока совсем не изведут. Одни-то люди этих цепней всячески уничтожают, а другие им окаянным червям-то пищу для роста и развития дают. Вот и получается, что живём мы в одном организме вместе с этой мерзостью, а мерзости той всё больше и больше в стране то нашей и поделать ничего не можем. Страшное дело, Славок, а ты ступай поспи, намаялся за день-то. 
Эту ночь Славка спал плохо, долго не мог заснуть, вскрикивал и лишь под утро немного успокоился. Пришедший с уловом дед Михаил налил в чашки душистый чай: «Проснулся, Славок, кажется, к утру только и задремал? Присаживайся, мил человек, завтракать будем у меня чаёк добрый душистый с мятой заваренный, а то помидоров вон пожуй, огурчиков погрызи».
– Не хочу я.
– Что так? Умирать собирайся, а зерно сей!
– Мне Колька снился к себе звал.
– Ась? Горе человека мучит, но оно и уму учит. Худой сон, Славок, скверно, когда покойник к себе зазывает, шибко скверно. А ты чайку-то попей, всё легче будет.
– Спасибо за всё, дед, я домой пойду во двор.
– Коль так хочется, ступай с Богом! Ты крещённый ли, Славок?
– Нет. Бабушка хотела крестить, а отец не дал.
– Ну всё одно я тебя перекрещу на прощанье, глядишь и сжалится Владыка наш над душой твоей грешной. Беда в тебе, сынок, беда…
      
Как только стемнело Славка подошёл к дому, взглянув на тёмные окна своей квартиры, он прыжками забежал на второй этаж и постучав к соседям притих. За дверью послышался сонный женский голос: «Кто тут, кого вам?»
– Я это, тетя Маша, Славка.
Дверь приоткрылась: «Господь с тобой, Слава? Откуда ты?
– С дачи, тетя Маша, можно на минуточку к вам?
– А ты, деточка, со мной ничего не сделаешь? 
– С чего бы это?
– Да говорят, это ты Галку-то Кренделёву зарезал. Милиция тебя разыскивает и к отцу приходили, а он болезный, как Веру схоронил, так каждый день лыка не вяжет.
– Врут. Не трогал я её.
– Люди толкуют, что нож твой рядом с убитой нашли.
– Врут они всё, тетя Маша, а дядя Вася где?
– В больнице Василий в субботу положили у него осенью обострение, фронтовые болячки дают о себе знать, израненный весь, залатанный минер мой.
– А ружьё его где, тётя Маша?
– Бог с тобой, зачем тебе ружьё? У Василия все охотничьи принадлежности в сарае закрыты.
– Да я так просто вспомнил, что скоро утиная охота начинается, а дядя Вася вот в больницу лёг. Водички стаканчик не нальете, Марья Андреевна?
– Налью раз просишь. Ты, Слава, попей и иди. Я, деточка, рано ведь спать ложусь, сердечко покалывает гипертония.
Шаркая тапочками Марья Андреевна пошла в кухню. Случайно взглянув на дверной косяк Славка увидел два блестящих ключа от навесных замков висящие на гвозде. Это были ключи от сарая дяди Васи. Славка видел их раньше. Незаметно сунув ключи в карман, выпив залпом воду, он вышел за дверь. На дворе была кромешная темень. Хорошо зная, где находится сарай дяди Васи Славка спешно направился к нему. Без труда открыв замки, он бесшумно зашёл внутрь. В нос ударил резкий запах сложенного в мешки лука и чеснока. Чиркнув спичкой о коробок, он обратил взгляд на керосиновую лампу. Зажегши фитиль Славка огляделся.  На полках стояли банки с соленьями и компотами, пол-литровые бутылки с самогоном и самодельным вином. На вбитом в стену крюке висело двуствольное охотничье ружьё. Зарядив ружьё и сняв с предохранителя, он поставил его рядом с дверью.  Открыв банку с соленьем и бутылку с самогоном, присев на разложенную у стены раскладушку Славка принялся жадно глотать спиртное, закусывая его хрустящими огурцами. Выпив самогона Славка повалился на бок. Этой ночью ему приснилась мать. Во сне Вера Григорьевна гладила Славку мягкой пахнущей тестом ладонью, сердобольно шепча ему на ухо знакомые слова: «Ты уж не озорничай там без меня, сынок, человеком тебе в жизни надо стать, родненький, настоящим человеком…».
Проснувшись от легкого надавливания на грудь Славка вздрогнул. На его груди смирно сидела большая горбатая крыса. Вскочив с раскладушки Славка подошёл к двери. В щели между досками пробивались первые золотисто-бежевые лучи рассвета. Начинался новый день. Задыхаясь от волнения Славка взял в руки двустволку. Сев на верстак, он поставил ружьё на приклад. Трясясь от страха, направив стволы в подбородок, прижав большой палец правой ноги к спусковому крючку, он прошептал в тишину: «Прощай …». 
 
 
В рассказе присутствует русский блатной жаргон – феня.



   


 
       
 
 
 


   

               
 


 
 
 

 
 



 

 
 
 


 


 
 



 











 

 

 


 







 

 

 

 
 



















 


Рецензии