Тот голос, который твой

Музыка требует тишины.
Но я люблю гул родных московских окраин, и когда пою, оставляю окно приоткрытым.
Вдыхая бодрящий аромат зрелого лета, я гляжу прямо перед собой и тянусь пальцами к клавишам.
За окном деревья приветливо машут мне густыми зелеными ветвями. Тюлевая занавеска слегка покачивается, и прохладный вечерний ветерок струится в комнату, робко припадая к моим рукам.
Короткий вдох, толчок диафрагмы, и вот она – моя любимая нотка «ля» малой октавы. Ровный грудной звук, сильно осветленный и облагороженный звонкими переливами среднего регистра.
Я иду вверх, с легкостью минуя переходные ноты в начале первой октавы, и ощущение резонанса, которое внизу диапазона концентрировалось на кончиках губ, распределяется теперь горизонтально по верхним зубам, по скулам, охватывает переносицу, брови, лоб, всю верхнюю часть лица! В ушах щекочет, глаза искрятся звуком. В середине второй октавы голос как будто отрывается от меня и летит вперед свободной, стремительной волной. Я лишь толкаю диафрагму, открываю рот, а голос живет своей жизнью вне моего тела!
Я иду вниз, предвкушая, как теперь, подпитанные и посеребренные головным регистром, зазвучат мои самые низкие рабочие ноты – «фа» и «ми» малой октавы, как я бесцеремонно залезу на «мужскую территорию» и дам «си» большой октавы, аккуратно собрав весь звук на кончике носа… 
Но что со мной? Куда исчез звук? Я толкаю диафрагму, напрягаю мышцы лица, но звука нет! Нота стоит перед моим мысленным взором на нотной линейке, я вижу ее на клавишах, чувствую ее мышечно, но я не могу ее взять.
Беспомощно озираюсь по сторонам. Еще раз набираю воздуха в диафрагму, но вместо вокального звука из моей груди вырывается какое-то сиплое хрюканье. Диафрагма резко опускается, но уже рефлекторно, против моей воли, и, сокращаясь, исторгает из моей глотки глубокий хриплый кашель.
Господи! Да я же заболела! Я подцепила этот новый вирус! Как же я сразу не поняла?!
Голова закружилась. Одышка. Хватаюсь за стеллаж с книгами, но новый приступ кашля сметает меня с ног. Падая, я случайно прихватываю несколько книг и вместе с ними шумно валюсь на пол.
Приступы всё сильнее. Они неостановимы. Горло расцарапано. Легкие и бронхи превратились в одну огромную кровавую рану.
Я лежу, содрогаясь от рефлекторных толчков диафрагмы, с животным ужасом глядя в потолок, куда из моего рта летят кровавые сгустки. Приступы идут один за другим, не давая сделать вдох. Инстинктивно прижимаю рукой измятую диафрагму. Ей же так нельзя! Чтобы толкать этот дикий кашель ей нужен воздух! Хотя бы один вдох на десять выдохов! Только один вдох!
Не дышу. Лицо – пунцовое, глаза – на выкате. Диафрагма продолжает резко сокращаться уже без воздуха. Ощущение тела теряется. Остается только режущая боль в груди и непрерывный кашель, который сотрясает и подбрасывает мое обессиленное тело.

Но тут вдруг прямо у меня над ухом раздается какое-то мелодичное пиликанье и мигом меняет все мои внутренние ощущения.

Просыпаюсь.
Лениво чиркаю указательным пальцем по экрану смартфона, чтобы выключить будильник. Терпеть не могу эти подъемы по звонку! Будит на самом интересном. Даже кошмарный сон хочется досмотреть до конца. Вот умерла я в итоге или нет? Непонятно же.
Духота в комнате страшная! Окно закрыто, а жара вчера стояла градусов тридцать. Еще бы! Тут и не такое привидится. Поднимаюсь с постели и распахиваю окно настежь.
Вчера вечером, когда я пела, во дворе очень шумно гудела свадьба, и окно пришлось закрыть. А потом я свалилась без задних ног. Видимо, сказалась предыдущая бессонная ночь, когда у нас прорвало трубу, и всполошенные соседи снизу разбудили нас настойчивыми звонками в дверь.

Пискнул мессенджер. Это Марьяна шлет мне какое-то очередное видео. Открываю. Черный пудель с розовым бантом на шее пляшет на задних лапах под бравурную музыку и восторженные возгласы аудитории за кадром. Недоумеваю: к чему бы это?
Познакомились мы с Марьяной несколько лет назад на курсах повышения квалификации переводчиков. Пока учились, были общие темы, но как курсы закончились, общие темы испарились, а более глубоких связей не образовалось. Изредка звоним друг другу, обмениваемся дежурными фразами, а в перерывах Марьяна присылает мне какие-то короткие видео из Интернета, никак это не комментируя. Однажды я спросила ее, в чем смысл этой рассылки. Она ответила, что это просто так, для настроения. Больше я вопросов не задавала. Видимо, и пляшущая собака тоже для настроения.
Закрываю мессенджер, открываю блокнот. Пишу: «Яблоки, подсолнечное масло, жидкость для мытья посуды». Это список, что купить. Теперь только так в магазин ходим – со шпаргалкой. Голова ничего уже не держит. После трудового дня забываются даже самые необходимые вещи! Заходишь в супермаркет и блуждаешь между рядами в ступоре: и зачем я сюда пришла?

Выхожу в коридор. В комнате Ульяны заливается будильник, но его хозяйка продолжает безмятежно спать. Такой вот она человек – не поддается воздействию будильников. Ну ничего, пусть еще поспит. Она у меня айтишница, работает дома. Чтобы быть за компьютером к началу рабочего дня, ей достаточно проснуться без десяти десять.

Стоя в душе под струями прохладной воды, начинаю мысленно метаться: как же я всё успею? Новая повесть моего старинного друга Данилы Краснова лежит у меня в компьютере уже третью неделю. Когда я начну ее читать? Человек же ждет каких-то моих слов, замечаний. Работа над моим собственным романом, начатая еще три года назад, увязла в проработке вариантов. Готов новый альбом песен. Но записать их всё никак не получается, хотя дома у меня – все условия: гитара, пульт, микрофон, цифровой рекордер, полный комплект кабелей. Но у меня то нет времени, то нет сил. Еще необходимо разбирать архив моей бабушки Маргариты Приваловой, которая была видным литератором и оставила после себя много документов, интересных для исследователей. Но когда мне всем этим заниматься, если на работу вместе со сборами и дорогой я трачу двенадцать часов в день? А пенсия у меня еще ой как нескоро. До пенсии мне, как до луны веником.

Выйдя из душа, звоню в диспетчерскую:
– Алло! Добрый день! Мы вчера сантехника вызывали, но он к нам так и не пришел… Как пять дней? Нет, подождите, у нас же не то что кран подтекает или еще что-то в таком ряду, – у нас трубу прорвало! Соседи ночью к нам прибежали! Аварийщики поставили какую-то временную затычку, но там же сварка нужна! Что? Много заявок? Понятно… И когда ждать? Хорошо, спасибо…

Влезаю ногами в туфли и иду будить Ульяну. Открываю дверь ее комнаты, и тут же из-под одеяла высовывается светленькая пушистая головка. Материнским глазом я вижу в ней что-то свое, чего, конечно же, не видят ее сверстники – друзья и коллеги. Для меня она всегда будет маленькой, даже в сорок, даже в пятьдесят лет. В смысле, когда ей пятьдесят будет. Если я доживу, конечно.

Выхожу на улицу. Воздух такой же чудный, каким я ощущала его в начале моего сна. Он сам только проснулся и еще не успел устать от людской суеты.
Иду к метро. Иду задумчивая. Разразившаяся полтора года назад пандемия вновь набирает обороты. Статистика резко скакнула вверх: в Москве сейчас уже около девяти тысяч новых случаев в сутки! Чувствую всеобщее напряжение. Чувствую, что нарастает паника, и я тоже начинаю во всё это втягиваться. 

Звонит сотовый.
– Голубева Анна Игоревна?
– Да.
– Вам предварительно одобрен кредит на сумму…
– Спасибо, я кредиты брать не планирую…
– А почему? Наверняка, есть какие-то вещи, которые вы хотели бы приобрести прямо сейчас…
– Нет. Я живу по средствам. Если нет денег, коплю. Всего доброго.

Под ногами зебра пешеходного перехода.
Приближаясь к метро, ловлю себя на мысли, что все окружающие меня объекты я оцениваю с точки зрения стерильности и «социальной дистанции». Вот на улице я чувствую себя вполне безопасно, здесь не так много народу, но когда я спущусь в подземку… В этой толпище ведь и вправду можно подцепить что угодно! А я так мотаюсь каждый день, в час пик, по одной из самых загруженных веток. Всё это не прибавляет спокойствия. Еще и на работе мне припахали следить за новостями по новому вирусу и докладывать начальству. Вот я и держу руку на этом тревожном пульсе и каждый день впечатляюсь. А коллеги с посетителями просто день считают потерянным, если не выплеснут на меня свои собственные опасения по поводу дальнейшего развития событий. А у меня положение такое, что и послать нельзя. Даже очень-очень вежливо. Секретарь в приемной должен быть со всеми приветлив, должен всех выслушивать и всем улыбаться.
Но это всё лирика, а делать-то что? На работе у нас уже все привитые, и начальник не раз закидывал удочку, когда же я… Отвечаю, что пока не собираюсь. Вакцинация дело добровольное. Хотя мотаться каждый день в набитом транспорте при такой статистике тоже уже напрягает. Так может, просто бросить эту работу и вернуться на фриланс? Я же еще до пандемии собиралась. Ульяна институт закончила, работает. Мне уже совершенно не обязательно тянуть такую лямку. Или попробовать согласовать с начальством частичную занятость? В конце концов, работы, которая требует присутствия в офисе, у меня сейчас не так много. При желании можно согласовать условия, которые устроят всех. Но это ведь деньги терять. А их у меня и так не ахти. А нам ремонт нашей трёшки начать и кончить. Да и с чего я взяла, что начальник согласится? Скажет, «Нет, сиди пять/два или досвидос», тогда что?

Напяливаю маску и спускаюсь вниз по лестнице подземного перехода. Через стеклянные двери попадаю в вестибюль станции метро и сую обе руки в окошечко автомата с санитайзером. Чувствую, как по коже разбегаются мелкие капельки с едким спиртовым запахом.
Кругом все мельтешат. Сотрудники метрополитена на пару с полицией зорким оком высматривают «нарушителей» без масок.

«Граждане пассажиры! – доносится из репродуктора. – Напоминаем, что в связи с ухудшением эпидемиологической обстановки проезд без средств индивидуальной защиты в Московском метрополитене не допускается…»

Во-во! Слыхали? Я один раз так влетела без маски на пять тысяч. На Павелецком вокзале. И главное – маска-то при мне была! Я уже руку тянула, чтобы ее надеть. Но в здание вокзала вошла без маски, тут меня и остановили досточтимые сотрудники…

Спускаюсь по лестнице.
На платформе – толпа в два ряда. Все в центр. И каждый может быть разносчиком этой заразы.
Внутри сосет: «Вырваться бы отсюда поскорее!» Но нет. Вырвусь я отсюда нескоро. На ближайшем поезде уедет только первый ряд пассажиров. Да и то не весь. Пропустить придется два-три поезда, не меньше.

В голове завертелась «Песня Ильиничны» из драмы Нестора Кукольника «Князь Холмский»:

«Ходит ветер у ворот, // У ворот красотку ждет…»

Поезд прибыл. Первый рад пошел. Напирая на впередиидущих, пассажиры рывками втискиваются в вагон. Лезть уже некуда. Но утренний рабочий москвич – это особый подвид homo sapiens, способный к разным формам мимикрии и анатомической трансформации. Желающие уехать поскорее придают своему телу максимальную компактность, приспосабливая его к комплекции и позам соседей.
Двери закрываются, прищемив чью-то сумку. Так и поехали – с торчащим куском сумки между дверями.

«У во-о-рот кара-сот-ку ждет…»

Я уже в первом ряду. Приближается следующий поезд. Через сумку чувствую вибрацию смартфона, но не беру, сейчас нужно сосредоточиться на посадке. Снимаю сумку с плеча и держу ее перед собой опущенными руками. Так компактнее.
Поезд прибыл. Отъезжающие мечутся по платформе, выбирая ближайшие к себе двери, после чего встают в очередь справа и слева от дверей, образуя своеобразный коридор.
Двери раздвигаются, и под натиском идущих сзади на платформу вываливаются наши сограждане. Иногда они вылетают целыми конгломератами, образованными в целях экономии пространства, и расцепляются только на платформе.
Но вот, наконец, из дверей выскакивает последний желающий выйти, с видимым страхом в газах, что встречная волна может его не выпустить. И сразу же, подгоняемая идущими сзади, в вагон захожу я. Можно побороться за место поудобнее, но мне неохота, и я просто тыкаюсь куда-то не глядя. Одна нога – здесь, другая – куда-то улетела, резко отодвинутая чьей-то хозяйственной сумкой на колесиках. Вроде всё. Больше на этот рейс желающих нет. Двери закрываются. Тронулись.

«Граждане пассажиры! – затарахтел динамик, заглушаемый стуком колес. – Благодарим вас за то, что надеваете маску во время каждой поездки!»

Выкатываюсь на «Пролетарской». Первый вагон в сторону центра, выход налево.

«… Надевайте маску и перчатки перед каждой поездкой. И помните: лучшая защита от новой инфекции – это вакцинация…»

«У во-о-рот кара-сот-ку ждет!» – оказавшись на улице, попела я в полный голос на глазах у потрясенной публики.

Это я так разряжаюсь.

По Третьему Крутицкому переулку, который по ширине и загруженности трафика тянет на целый проспект, иду в сторону Новоспасского моста. Боковым зрением вижу, как одна за другой по проезжей части проплывают кареты скорой помощи. Как-то много их развелось… Везде они… Или мне только так кажется?

«Приидут дни последних запустений, //  Земные силы оскудеют вдруг…»

Эх, Валерий Яковлевич, знали бы Вы тогда, какие дни запустений приидут лет через сто двадцать…

– Я извиняюсь, мелочью не выручите? – жалобным голосом обращается ко мне мужичонка средних лет в засаленной рубашке. –  На метро не хватает…

О! Видали? Куда катится мир! Мужик у бабы мелочь выпрашивает! А на работу устроиться совсем не алё, что ли? Не старый вроде еще. Тебе не мелочь на метро выпрашивать, а на собственной тачке разъезжать!

По каменной лестнице поднимаюсь на Новоспасский мост. Слева гудит утренний трафик, справа открывается вид на Замоскворечье с несуразной стеклянной башней отеля «Красные холмы».

В офис прихожу первой, открываю дверь своим ключом, отключаю сигнализацию.
Звонит городской. Бросив сумку на диванчик для посетителей, поднимаю трубку:
– Добрый день, слушаю вас.

Вы тоже заметили? Странноватое приветствие… Обычно секретарь говорит, «Добрый день! Фирма такая-то», а я просто «Добрый день!». Дело в том, что у нас тут несколько компаний, и если я скажу, «Добрый день! Фирма X», могут подумать, что «Фирмы Y» здесь нет. А она есть. Потому и приходится приветствовать звонящих как-то более обтекаемо.

– Добрый день! –  защебетал на том конце провода приподнятый девичий голосок. – «Вода для вас».
– Спасибо, у нас пока есть.
– А когда можно вам перезвонить?
– Думаю, не раньше, чем через месяц.
– А что так? У вас все в отпуске, что ли?
– Да нет. Просто вода не водка, поэтому пьем медленно.

В дверь стучит какая-то полная особа. Открываю.
– Добрый день!
– Добрый.
– А салон красоты «Санрайз» здесь находится?
– Нет, «Санрайз» – за углом.
– А там охранник сидит.
– Ну так что ж? Скажите, что вы в салон красоты, и он вас пропустит.

Включаю компьютер, загружаю почтовую программу. Ящик забит рекламными предложениями от каких-то неведомых фирм. Когда успели-то? Ведь только вчера вечером всё удалила. Механично щелкая клавишей “Delete”, смахиваю в корзину письма одно за другим.

На память почему-то приходят строки из Данте:
“Tanto gentile e tanto onesta pare  // la donna mia, quand’ella altrui saluta, // ch’ogne lingua deven, tremando, muta, // e li occhi no l’ardiscon di guardare”.

Через стекло в двери вижу: приближаются две девушки. «Санрайз», наверное.
Выглядываю.
– Здравствуйте. А салон красоты…
– За углом.
– Извините, спасибо.

“Tanto gentile e tanto onesta pare… e li occhi no l’ardiscon di guardare”.

Пищит мессенджер. Оксана Хлебородова приглашает двадцать четвертого в свой литературный салон на Баррикадной. Не пойду, наверное. Что-то настроения нет. Опять толкаться среди таких же, как я, непризнанных гениев, которые слышат только себя.

В дверь стучит наша бухгалтерша Алёна. Вот те на! А начальства-то нету. Вот что бы ей позвонить перед выходом?
Заходит – улыбчивая, сияющая.
– А Лоренцо нет, – говорю я после обмена приветствиями. – И, видимо, сегодня уже не будет.
– Ну ничего, я у него на столе документы оставлю. А у тебя как дела?
– Всё в порядке, спасибо. А у тебя?
– Да тоже потихонечку. Кирюшку к школе уже начинаем готовить. А то он за лето так обленился. А твоя-то работает?
– Работает.
– Ну слава богу! А то сейчас так плохо с работой! А прививку ты как, не сделала еще?
– Ну я же говорила: по возможности я хочу вообще этого избежать.
– Ну, не знаю, смотри сама… Каждый день на метро – это большой риск…

И давай рассказывать во всех подробностях, как этим новым вирусом переболела одна ее подруга. Прежде она была такая энергичная, волевая, а теперь у нее одышка, трудно ходить и проблемы с сердцем. А еще один мужик вообще не верил в существование нового вируса. А потом как заболел, да как чуть не помер! А еще у соседки муж ходил без маски, а потом как заболел, да как чуть не помер!
Слушаю, сочувственно киваю, а сама думаю: «Ну вот зачем она мне мозг выносит? Эти душераздирающие истории и так брызжут из каждого утюга! Или ей кажется, у меня тут дефицит информации? Да я же каждый день новости мониторю!»
Чтобы свернуть поскорее разговор, делаю вид, что на почту мне пришло что-то очень важное. На самом деле – очередной спам. Но Алёна с дивана этого не видит. Решив, что у меня действительно появились неотложные дела, она засобиралась. Ей сегодня нужно еще успеть в Налоговую и Пенсионный.

Едва за Алёной захлопнулась дверь, кругленьким колобочком в приемную вкатила Зина, наша приходящая уборщица. И через секунду запиликал сотовый.
– Анна? Добрый день! Это Виктория из бухгалтерии «Жилищника».
– Виктория… А! Да-да, Виктория, здравствуйте!
– Я по поводу счетов за обслуживание токоприемника…
– Да-да, извините, ради бога, я замоталась…
– У вас за три месяца уже задолженность!
– Еще раз приношу свои извинения. Завтра же я к вам подъеду, заберу счета, и мы сразу всё вам оплатим.

Кладу сотовый, беру городской.
– Добрый день! Слушаю вас.
– Соедините меня, пожалуйста, с отделом продаж.
– А что вы хотели?
– Пообщаться с вашими сотрудниками по поводу транспортных услуг.
– Спасибо, нам не требуется.
– Простите, я правильно понимаю, вы тот человек, который принимает решения о сотрудничестве?
– Я тот человек, который уполномочен сказать, что нам ничего не требуется. Всего хорошего!

Зина по-хозяйски проходит в дальний сортир и начинает греметь своим инвентарем. Вообще-то она никакая не Зина. Она родом из Узбекистана и имя у нее соответствующее. А «Зина» была изобретена для адаптации в русскоговорящем социуме. Уж не знаю, помогает ли.
Закончив уборку, она плюхается на диванчик для посетителей. Теперь ее выслушивай. Тема у нее такая. Дочка поступила в медучилище. На бюджет не прошла, а на платном – восемьдесят тысяч в семестр. Где взять такие деньги? А муж – ленивый, толку от него, как от козла молока. Но это она сама его разбаловала. Говорила: «Русланчик, тебе, может, массаж сделать? Тебе, может, спинку погладить?» А сама – на трех работах.
– Анна, а вы сколько весите? – неожиданно спрашивает она.
– Шестьдесят два.
– А рост у вас?
– Сто шестьдесят четыре.
– Везет же! А я – сто двадцать при моем росте. Не могу похудеть. Не получается. Обследоваться надо. А когда мне обследоваться? Здесь приберись, там подмахни, продуктов купи, постирай, обед на всю семью приготовь. Ну когда мне обследоваться?

Ушла Зина, пришла фактура с названиями товаров на английском и итальянском. Английский – оставляем, итальянский меняем на русский и пересчитываем цены с учетом тридцатипроцентной скидки.
Господи, какая беспросветная скука! А ведь всё могло быть по-другому. У меня могла быть по крайней мере более интересная работа! Но в юности я выбрала путь свободного художника, не подумав, что на случайные заработки не всегда можно прожить.
Заболела мама, и болела долго, тяжело, дорого. Ульянка – школьница, ее еще поднимать и поднимать. А мне уже хорошо за тридцать, и кроме переводов на фрилансе я ничем не занималась. Это чудо, что взяли хоть на какую-то штатную должность и даже чуть-чуть по специальности! Мои знакомые с более стандартной трудовой биографией вообще не верили, что меня возьмут куда-то в штат, и главное, что я сама смогу втянуться в работу с жестким графиком после стольких лет вольной жизни. Но куда-то взяли и как-то втянулась. Повезло.

Стук в дверь.
– «Санрайз»?
– Нет. «Санрайз» за углом.
– А там охранник сидит.
– И что? Скажите, что вам в «Санрайз».
– Как…
– Ну вот как мне сейчас сказали, так и ему скажите.

Закрываю дверь. На мессенджер падает еще одно видео от Марьяны. Под «Турецкий марш» Моцарта камера крутится вокруг горшка с кактусом, потом крупно – горшок, и опять всё по новой.
А может, сходить всё-таки в салон двадцать четвертого? Хоть какой-то глоток воздуха. А то работа, дом, работа, дом, так я скоро совсем протухну. Но там же никто никого не слушает! Ну почему же никто? Ты же слушаешь? А почему ты считаешь, что только ты одна такая заинтересованная, а все остальные – самовлюбленные эгоцентрики? Люди просто редко что-то говорят выступающим, потому что боятся сказать не те слова. Но это не значит, что они глухи или безразличны.

В дверь стучит Максим, сотрудник соседней фирмы по ремонту компьютеров. С чайником в руках почему-то…
– У вас свет есть?
– Ну, как видите…
– А у нас вырубилось всё. А в диспетчерскую не дозвониться. Можно у вас чайник вскипятить?
– Да, пожалуйста.   

Проходим на кухню. Пока чайник закипает пытаемся по-соседски болтать.
– Ну как у вас бизнес идет? – спрашивает Максим.
– Да пока справляемся. А у вас?
– Да тоже справляемся, но, конечно, уже совсем не то, что было до пандемии. А прививку вы сделали?
– Пока нет.
– А как же вы? Каждый день на метро… Я вот на машине, а всё равно решил подстраховаться…

Совершенно не желая того, Максим наступил мне на больную мозоль.
Да, я не на машине! Так вот у меня сложилось, что к своим сорока пяти я даже на ржавое корыто не заработала! И должность эта мне не по годам, и зарплата – детская, и творчество мое никому на фиг не нужно!
Закрываю за Максимом дверь и устало шлепаюсь на диван. Так, всё. Пора с этим кончать! Я не автомат по производству улыбок и не резервуар для переработки словесного негатива. Я – человек со своими чувствами и желаниями. Завтра же поговорю с Лоренцо о переходе на частичную занятость. А скажет, «Нет, сиди пять/два», просто уволюсь и всё. Разошлю резюме по агентствам переводов, всё будет нормально. А деньги? Ну а что деньги? Можно подумать, я сейчас лопатой гребу. Всех денег не заработаешь. Время стоит дороже. Время вообще бесценно и невосполнимо!

Мысли мои вновь прерывает городской.
– Добрый день! Слушаю вас.
– Добрый день! Как я могу к вам обращаться?
– А что вы хотели?
– Наша компания предлагает услуги сертификации запчастей…
– Спасибо, нам не требуется.
– Простите, а вы тот человек, который принимает решения?
– Да. Я именно тот, кто вам нужен. Сертификация нам не требуется. Спасибо, хорошего вечера!

Ставлю офис на сигнализацию и запираю за собой дверь. На ходу бросаю ключи в сумку и иду, ускоряя шаг, словно кто-то меня гонит. Но, перейдя на другую сторону улицы, я оборачиваюсь и смотрю на дверь нашего офиса, на крылечко с лесенкой в несколько ступенек, на наш маленький садик. Да нет, не так уж плоха была эта работа. Просто она уже не соответствует моему нынешнему.
Человек не так часто бывает инициатором перемен в своей жизни. Чаще перемены происходят сами собой, постепенно, подспудно, создавая иллюзию неизменности. И вот мы уже не те, вокруг нас – не то, а мы продолжаем жить в прошлом, в уже не существующей реальности.
Эта работа появилась, когда я искала любую работу, лишь бы поскорее закрыть брешь в нашем бюджете. Но за эти годы многое изменилось. Я ничего не ломаю и не разрушаю. Я просто принимаю перемены, уже произошедшие.
Мне не нужно больше держаться за «любую» работу! Я могу подыскать такую, которая не будет забирать всё мое время. Я буду петь! Буду писать! Буду разбирать архив! Прочту, наконец, повесть Данилы Краснова. И в литературный салон двадцать четвертого обязательно пойду. Пусть никто не слушает, – я буду слушать! Это ведь самое сложное – услышать современников! Классиков воспринимать гораздо проще, потому что в обществе уже сформировалось определенное отношение к ним и к историческому периоду, когда они жили и творили. А современников нужно открывать самому, нужно услышать их голоса своим собственным ухом, составить о них свое собственное мнение. Это требует куда более напряженной работы мысли, чем поход в Малый на Островского, чья роль в русской литературе – бесспорна.

А Марьяна? Ведь она, возможно, сама того не ведая, этой своей рассылкой пытается побудить меня к разговору. И, возможно, есть причины, почему ей трудно заговорить первой. Жизнь у нее тоже не сахар. Крутится в своем адском лабиринте. Жаловаться не хочется, а говорить, что всё в порядке, язык не поворачивается. Я сама напишу ей. Нет, позвоню! Правда, вживую мы давно не общались, есть опасение, что разговор не пойдет. Но я начну. Если будет какой-то затык, расскажу об изменениях в своей жизни, спрошу, что она об этом думает. Да просто начну болтать о новых туфлях, которые я купила на той неделе, о том, что цены растут, а зарплаты отстают от них с большим отрывом, что лето уже на исходе, а я так никуда и не съездила. И пойдет разговор. Обязательно пойдет! Ведь на самом деле нам обеим очень хочется поговорить. Начать бывает трудно, но нужно себя преодолевать, иначе мы вообще разучимся общаться по-человечески.

Стоя на Новоспасском мосту, гляжу на купола Крутицкого подворья, которые возвышаются над верхушками деревьев, подернутых первой желтизной. Скоро придет осень и увлечет меня в свой волшебный мир. Я уже чувствую ее леденящий имбирно-медовый вкус…

Вспоминаю Шекспира:
“That time of year thou mayst in me behold, // When yellow leaves, or none, or few, do hang // Upon those boughs which shake against the cold…”

А насчет успеха мне вот что подумалось. Мы уже привыкли оценивать свои способности с рыночных позиций – как товар, который можно продать или нет. Но не все способности даются нам для зарабатывания денег. Что-то дается нам просто для радости, чтобы будить в нас ощущение полноты жизни. Думаю, голос и сочинительство даны мне прежде всего для радости. Наличие аудитории – это опять же некий рыночный показатель востребованности в данный момент времени. А духовная жизнь важна сама по себе. В критических ситуациях спасают нас не деньги, не признание аудитории, а сила духа. Поэтому обязательно должно быть у человека дело, которое укрепляет его духовные силы и возвращает к самому себе…

Сегодня во дворе тихо, и я, приоткрыв окно, впускаю в комнату привычный гул родных московских окраин. Подхожу к инструменту и тянусь пальцами к клавишам. Распеваться начинаю с «ми» первой октавы. Как нежно и свободно она сегодня у меня звучит!
Я иду вверх, и голос, отрываясь от меня, летит вперед сверкающей молнией, а когда я пою пиано, он равномерно колеблется у меня прямо перед глазами туго натянутой металлической струной.
Нет, я непременно пойду в салон двадцать четвертого! И это будет лучшее выступление в моей жизни!


Москва

27 сентября 2021 г.


Рецензии