Дворник Володя

До Большой Черёмушкинской дошёл я минут за десять, и ещё через пару был на месте преступления. Дома у дяди Пети был дворник Володя. Хозяин курил беломорину — лет десять не видел его с папиросой или сигаретой. Даже в подпитии не курил, в отличие от всех остальных моих бросивших знакомых.

Дворнику Володе — хотя и звали его все просто Володя — было уже за шестьдесят. Володя был молдаванин, в советское время был в своей республике видным агрономом. Ну, а теперь у нас. Все грядки вокруг дома засадил разными красивыми цветами, меж ними росли и помидоры. И гибискус не только отличал от фикуса или кактуса, но и один гибискус — от другого гибискуса. Украденный гибискус дяди Пети Володя тоже помнил, и говорил, что скорее всего мог бы отличить его от прочих.

Но дворник не пойдёт искать гибискус — у него много дел в доме и вокруг него. Гибискус пойду искать я, Такой-то, самопровозглашённый детектив без лицензии. Память визуальная у меня значительно хуже Володиной, но поскольку мы в рассказе, то сможем её и приукрасить. И вот иду по Большой Черёмушкинской улице в сторону, противоположную той, откуда пришёл.

Вспомнил, что в прежней книжке цветы гибискуса пахли сильно и приятно. А гибискус дяди Пети цвёл. Принюхался в меру испорченности своего обонятельного рецептора — не пахнет ничем. Но это потому, что у нас другой рассказ, а в нём цветы гибискуса ничем совсем не пахнут — прошлое заблуждение сюда переносить не будем, а оставим в прежней книге.

Осень, десять градусов тепла. Цветами не пахнет, пахнет свежестью, а со временем и креозотом с Малого кольца. Креозот — жидкость, которой пропитывают деревянные шпалы, чтобы не гнили. Шпалы теперь совсем не деревянные, но запах похожий остался. За мостом начинается Загородное шоссе, хотя направление наше — в центр, а не за город. По левой стороне проходим несколько домов, и открывается парк. Цветная плитка меж травы, какие-то новые лесенки, которых не придумали в детстве. А в детстве тут ездили на лыжах — уроки зимней физкультуры со школой проводили. Фонтан с подсветкой: красной, синей, бирюзовой, фиолетовой. Сцена. Можно спеть, проорать? Вряд ли. Там дальше забор, а за ним больница. Называется теперь Алексеевская, и ещё Больница номер один, но эти названия не всем известны, зато всем известно другое, прежнее. Так что не ори лучше, и не рассказывай, что ищешь. Просто гуляешь. Что, Шарик, здорово мы их обдурили?

А когда участник французского Сопротивления писатель Самуэль Беккет в 1945 году приехал в Москву, то советское правительство поселило его тут, как в гостинице. Ему выделили палату номер шесть, а супруге — соседнюю, номер семь. У писателя Беккета ничего не было, кроме койки и табурета, а у супруги писателя Беккета были в палате и занавесочки, и полочки, и флакончики с ароматизаторами. Проснётся герой Сопротивления и идёт на пруд — имени себя, между прочим. Потом поест марципан — и в другую сторону, на станцию Канатчиково, встречать паровоз с новыми пациентами. Здесь Самуэль Беккет дописал свою книгу «Уотт», а потом уехал за границу и Нобелевскую премию получил. Потом в Дублине мост построили и его именем назвали, только до моста он не дожил, а до пруда нашего дожил. Прошло около сорока двух лет, и в палату эту поселили меня и ещё двух психбольных. На пруд не пустили, а заперли на четырёхгранный ключ.

Раздумывая о таких и ещё других вещах, свои ладони я в пруд Беккет опустил, воду выпил, и на душе стало совсем темно, и бегом на трамвай в направлении из центра. Переехав мост, вышел, взял бутылку коньяку, бутылку водки, на последние деньги какой-то батон с изюмом и вернулся к дяде Пете. Водку и коньяк — не только потому, что на два коньяка не хватало, а более с той мыслью, что бы предпочёл дядя Петя.

Рассказал про дурдом, и про последнюю любовь. Дядя Петя уже не курил и с удовольствием пил коньяк, а затем и водку. Слушали старых добрых Кокто Твинс, Соник Юс, а потом и ещё более старых Стили Дэн, и другое слушали тоже, как обычно. Говорили о разном: о школе, о детском саде, о дурдоме, об отменах концертов; об историческом поселении Костроме и городе Солигаличе, до которого я весной не доехал; о Восточной Сибири и священном море Байкал; о ближнем Московском море и городе Дубне; о правильной и неправильной орфографии, перепланировке квартир и смене оконных рам. И о смерти, конечно. Выяснилось, что дядя Петя тоже страдает синдромом раздражённого кишечника, но что ещё более удивило — что он тоже влюбляется. Сказано это было примерно так: мол, когда влюбляюсь, запоров у меня не бывает, а только понос.

Утром проснулся на дяди Петиной кровати, бутылки стояли на столе, в обоих было на дне совсем по чуть. Дядя Петя на диванчике спал. Допили остатки с кофейным напитком и домой я уехал, а на следующий день снова пойду искать гибискус. Непременно должен найти!


Рецензии