Светлый град на холме, или Кузнец. Часть 1

Часть 1
Пролог
 - Что это… что ты… что ты говоришь!.. --- моя душа сжалась, содрогнувшись, как от удара плетью, трепеща, дрожа, захлёбываясь болью. Я не могу поверить, что я слышу…
  …Моё сердце принадлежало ему с той минуты, как я увидела его в первый раз.
   Нам было по тринадцать. И никого умнее, веселее и красивее я не видела. Никто не бегал так быстро, не стрелял из лука так метко, не говорил так умно, не умел так ловко с разбегу вскочить на коня… И никто не умел так танцевать, даже Фингефандинг, увеселяющий моего отца, мать и их алаев (товарищей) во время пиров и на праздниках.
 Никто и ни в чём не мог и не может сравниться с ним, с Эйнаром Торбрандом, сыном конунга Магнуса из Сонборга. Я грезила им с тех пор, как увидела впервые. Он являлся мне во снах и шептал стихи о любви мне в уши, распевал их своим тогда ещё мальчишеским голосом.
  Тогда уже я решила: кого бы не выбрали мне в мужья, я, в своих мыслях и мечтах, всегда буду только с ним, с Эйнаром, которого прозвали Синеглазым.  И, когда мой отец объявил мне, что меня сватают за Эйнара и спросил, согласна ли я…  я думала и чувствовала, что счастью моему предела нет.
  Это было три года назад. И сам Эйнар был  рад нашему предстоящему союзу.  Мы должны были пожениться ещё тогда. Ещё тогда, когда жив был мой отец, моя мама…
  Но пришёл мор.  И в ту зиму унёс обоих моих родителей, вместе с несколькими сотнями наших бондеров (подданных). Не стало конунга Торира Рауда («рыжего») и мамы. Маму называли знахаркой иногда. Славянка Вея, моя мать, и правда была не чужда древних знаний. Но даже это не помогло ей избегнуть гибели от болезни. Она сама ходила за отцом, когда он заболел,  и заразилась. Но нас с братом всё же уберегла.
  И вот мы, я, уже взрослая девушка, и он, пятилетний мальчик, осиротевшие дети, мы стояли, глядя на огромный до неба погребальный костёр и, чувствовали каждый своё. Не знаю, что чувствовал мой маленький брат Ньорд, только ли холод или ощущал как-то постигшее его сиротство,  я никогда так и не спросила его об этом… Но на мои плечи свалился неподъёмный груз - я теперь линьялен (правительница)  этих земель, я за мать и за отца Ньорду, который крепкой толстой ладошкой цепляется за мою холодную ладонь. С этого дня у меня всегда холодные ладони…
  Теперь я всегда должна быть собранной, твёрдой, спокойной. Мне непозволительна ни слабость, ни трусость, ни поспешность, ни, напротив, медлительность. Я всегда теперь должна быть осмотрительна, вначале думать, потом говорить,  думать о тех нескольких тысячах людей, которые живут под моей рукой, охотятся, ловят рыбу в реках, озёрах и фьордах, возделывают землю, кузнечат, чеботарят, скорняжничают, лепят горшки, пекут хлеб, ткут, шьют…да чего только не делают в нашем йорде (землях). И всем им я сегодня стала матерью, всем, а не только Ньорду, чьи белые волосики перебирает сейчас ветер. Я им защитница. Я им судья, я должна думать, как сберечь хлеб и злаки до весны, чтобы никто не голодал, и хватило на посевы.  Как распределить и сохранить мясо и рыбу, молоко, сыр, овощи, фрукты, меды. Как охранить скот от волков,  лис,  медведей, росомах, падежа и воров, набегающих время от времени шаек с чужих земель… Да и разве только это?...
  В один миг вся эта громада ответственности упала мне на плечи, придавив страшной тяжестью.
  Кроме этого, кроме горя потери мудрых и любящих родителей, жалости к осиротевшему маленькому брату, прибавлялось ещё горькое понимание, что наша свадьба с Эйнаром не может состояться так скоро, как предполагалось. Неприлично раньше года траура играть свадьбу.
  Этого мало – я теперь линьялен, а Эйнар, мой жених, всего лишь сын конунга. Великого конунга Магнуса Моди (Храброго). Я теперь выше него по положению. И надо заново свататься. И уже не ему сватать меня, а мне его, приглашая конунгом в мой йорд. Но он наследник Магнуса, их йорд в три, а то и в пять раз богаче и больше моего, с чего ему идти в примаки ко мне? Никакой выгоды. Конечно, он наследник Магнуса и маловероятно, что отец выберет другого наследника в обход сына, хотя такое случалось в истории Свеи и не раз. Так делают, если считают, что иной преемник достойнее и сильнее прямого наследника. И если так считают алаи. Воля конунга – закон, но редкий конунг не слушает алаев, ведь иначе с кем он пойдёт тогда на битву, с кем отразит нашествие чужаков? Кто поможет вершить правосудие и вообще поддерживать порядок в йорде? Каждый конунг управляет силой кулака, кулак – это его алаи и его воины. Бондеры становятся воинами, когда нужно защитить земли от большой рати, нашествий чужаков, приходящих из-за моря, из-за Западных гор. Набеги нередки и, отражая их, наши воины переплывают моря, чтобы отбросить врага вглубь их земель и, случается, переходят горные хребты. И врагов много. Люди множатся, и им становится тесно в их землях, а если соседи живут богаче, почему не попробовать пограбить их?
  Мне пришлось ждать целый год. Целый долгий, бесконечный год. А что такое год, когда любишь?  Что такое год, когда каждая встреча – это луч солнца среди сплошной холодной мглы разлуки?   
  Спасало одно – мне пришлось учиться управлять, поэтому все мои мысли и чувства, все дни были заняты только этим. Но ночи… Ночи принадлежали чувствам. И мыслям о любви и о счастье, ждущем впереди. И о том, как мне станет легко, когда он, мой Эйнар, прекраснейший из прекрасных, умнейший из умных будет со мной всякий день. Тогда и тяготы власти станут легки, тёмные ночи светлы, а дни сплошь солнечны. Да и большая доля забот с моих плеч будет переложена на его, мужские плечи, ведь он будет конунгом, а я стану его дроттнинг.
  Я видела, как выходят замуж подруги моего детства и юности. Как женятся мои сверстники, все мы вошли в «возраст». Как становятся родителями… Но разве я завидовала им?
  Чему я могла завидовать, если я ожидала свадьбы с моим Эйнаром? У кого жених был лучше? Кто из невест радостнее, а из молодых жён сейчас счастливее, чем буду я, когда стану женой моего Эйнара? Нет, я не завидовала никому. Я знала, что звёзды, Луна и Солнце, сами Боги Асгарда позавидуют мне и перестанут так высокомерно взирать на нас, на людей, когда мы поженимся с Эйнаром.
   Минул год, и новая помолвка состоялась. В будущем это сулило объединение наших йордов и тогда наши потомки станут непобедимы, ведь это будет самое большое и сильное объединение свеев. Прочим останется только присоединиться, что быть под защитой и управлением нашим.
  И вот приехал мой лучезарный жених на высоком добром коне серой масти и, радостно улыбаясь мне, соскочил с седла. Я, как положено линьялен, не схожу к нему со ступеней крыльца моего терема, а жду наверху, чтобы он поднялся, хотя мои ноги сами бежали бы к нему. Как он возмужал за этот год! Стал ещё выше ростом, ещё раздался в плечах, глядит смело, весело.
  Поклонился почтительно, продолжая улыбаться:
  — Линьялен Рангхильда, я твой жених — Эйнар из славного рода Торбрандов  приветствую тебя! – и голос стал гуще, мощнее…
  От этого голоса  всё завибрировало у меня внутри.
  Я всё же не удержалась и спустилась на ступень навстречу, протягивая ему обе руки с улыбкой, счастливая как никогда ещё… Он взял мои руки в свои гладкие горячие ладони, такие большие и крепкие, что мои, которые я не считала маленькими, утонули в них.
  Я смотрю в его огромные яркие глаза, я не могу поверить: наконец, наконец-то я вижу тебя. Твоё совершенное лицо, высокий лоб, обрамлённый светлыми пепельными волосами, блестящие волны которых открылись, когда ты в уважительном жесте снял шапку, отороченную мехом куницы, сверкающая улыбка… Я всей кожей чувствовала, как все вокруг, все женщины особенно, вдохнули и забыли выдохнуть, любуясь им, моим женихом, Эйнаром из славного рода Торбрандов.
   Богатый пир был приготовлен для Эйнара и его сестры Сольвейг, прибывшей с ним,  совсем юной, пятнадцатилетней и их алаев. Они двое, Эйнар и Сольвейг – единственные, оставшиеся в живых дети Магнуса и его жены Сигню. Как и мы с Ньордом у наших родителей. Сама их мать умерла три года назад, внезапно, среди лета заболела грудной болезнью, и к первому снегу погребальный костёр уже вознёс её в Вышний мир. Я хорошо её помню, Эйнару от неё достались эти невероятные глаза …
  А Сольвейг  - только её волосы. Вся она, младшая дочка конунга Магнуса, не была так красива как мать, или как старший брат.  Эйнар с малолетства растили как будущего конунга. Может быть, благодаря этому воспитанию ему и привилась и горделивая осанка, и уверенная походка и победоносный взгляд?
  Стол ломился от угощений: мяса и рыбы, птицы, ягод, засахаренных цветов, горок украшенных пареных злаков, яблок и груш. Сладкое и кислое вино из далёких заморских стран, золотое с Юга, чёрно-красное с Запада и зелёное с Востока от славян. Молоко с вином, хмельная брага, меды. Гости оживлены и многословны, за столом много молодых людей, это мои алаи и будущие алаи Эйнара.
  — Мы сосватали Сольвейг Бьорнхарду,  — рассказал Эйнар во время пира.               
                                По зардевшемуся лицу Сольвейг  я поняла, что жених ей по сердцу, и хотя отец и брат выбирали его скорее как соратника, алая себе, явно угодили ей выбором.
  – Мы сыграем сразу две свадьбы будущей зимой!
  До зимы уже оставалось так мало, с Летнего Солнцеворота прошёл уже месяц. У меня сладко замерло сердце, расцветая буйным алым цветком. В голове моей кружилось, хотя я не сделала ни одного глотка хмельного. Я могла видеть только одно – его чудесное лицо, его улыбку, его завораживающие глаза, его губы…
  В эту ночь ничто уже не держало меня. Линьялен, дочь конунга, вольна  вести себя так, как считает нужным… Гагар, верный наперсник Эйнара, встрепенулся  у дверей, собираясь  преградить путь непрошенному гостю, но увидев меня, отступил почтительно склонившись.
   Я не думала, для чего я пришла сюда, я хотела только одного – побыть наедине с ним. Мы не бывали ещё наедине, всегда только в присутствии других людей.
  Эйнара удивило моё появление. И, хотя свобода моя была ограничена только моей волей и понятиями о добре и зле, хотя суженая невеста могла позволить себе и не то ещё в отношении жениха, благодаря чему немало первенцев рождались всего через три-четыре месяца после свадьбы, всё же он не ожидал такого от меня.
  — Рангхильда… — удивлённо выдохнул Эйнар, поднимаясь на ложе.
  На нём была только рубашка, пояс с мечом лежал подле ложа.
  Войдя и увидев его, я так растерялась, что колени подогнулись, и по спине пробежал никогда ещё не ведомый мне страх и растерянность.  Немедленно  захотелось сбежать, и как я осмелилась сделать то, что сделала – войти к нему, к тому, кто был так желанен, что казался неземным существом, всё той же мечтой, что владеет мной почти уже десять лет.
                Эйнар увидел нерешительность и страх на моём лице и, предупредив мой побег, поднялся и подошёл ко мне, протягивая руку к моей руке. Огонь от его горячей ладони  пробежал  прямо к сердцу.
  — Я…
  — Не бойся,  —  сказал он своим волшебным голосом, его глаза улыбались, — я не обижу тебя. Иди сюда.
  Он подвёл меня к ложу, устланному самой красивой тканью, украшенной вышивкой по краю.
   — Ты уверена, Рангхильда?
   — Не знаю…  —  мне было страшно и глаза поднять на него. — Я не знаю, Эйнар, как я осмелилась…
  — Ты уже была с мужчиной?
  Не праздный вопрос: мне двадцать второй год, мои ровесницы имеют и по двое и по трое детей. И, такой, как я, выше которой только Боги, допустимо знать то, о чём он говорил.
   Но я не знала. Я не интересовалась плотскими радостями. Я любила и была верна только ему с тринадцати лет. Но откуда он мог знать об этом? Я никогда не говорила об этом ничего. Но он знал бы без слов, если бы сам любил… Он почувствовал бы давно. И разве задал бы этот вопрос?
   Но это я поняла позже, когда разорвалось сердце. Когда потемнело в душе. Но не в ту ночь…
   И конечно не тогда, когда в день Осеннего Равноденствия сыграли свадьбу Сольвейг и Бьорнхарда. Счастливые молодые в расшитых красными цветами и рунами с пожеланиями плодородья, здоровья и силы, многих потомков, славных и сильных, танцевали свадебный танец в Сонборге, а мы сосватанными  женихом и невестой сидели рядом. Эйнар улыбался мне и согревал ладонью мою ладонь, и повёл меня танцевать вслед за молодыми. И когда молодых отпустили в горний покой, а весёлый праздник продолжался почти до рассвета.
   Наша свадьба должна состояться в моём йорде, в его столице, в Брандстане, куда приедет мой жених, чтобы стать мужем и повелителем, конунгом моей земли. Оставалось три месяца…
   Но через неделю конунг Магнус, крепкий и красивый, ещё молодой, с едва посеребрённой бородой и висками, умер через день после того, как его ранил на охоте вепрь…
   Магнус из рода Торбрандов, прозванный, Моди, что значит Храбрый, умер во цвете лет, оставив свой йорд сыну.  Если бы мы успели пожениться!.. Но нет. Теперь год траура должен выдержать Эйнар и только после взять меня в жёны, объединив наши земли, сделав Великими и едиными наши йорды.
   За время этого долгого траура я несколько раз приезжала в Сонборг, Эйнар бывал у меня в Брандстане, мы встречались тайно на границе наших земель, в Охотничьем  хусе. Эйнар был всегда весел и добр со мной, он дарил мне подарки, как и положено жениху: украшения из серебра, золота, из железа с янтарём, с жемчугом и заморскими самоцветами. И я, несмотря на эти отсрочки со свадьбой, из-за которых начали уже шептаться о нас, что сама судьба против нашего союза, несмотря на эти шепотки, я считала и чувствовала себя самой счастливой на свете.
   Почувствовала я это от того, что взошла к нему на ложе? Нет. В этом смысле я не поняла и не почувствовала того, о чём восторженно шептались девки и женщины в моём доме. Утехи тела оставляли меня холодной и отстранённой. Я не почувствовала ничего большего, чем было прикосновение его горячей руки к моей руке в ту, первую ночь, словно вся сила моего желания ушла в это рукопожатие.
  Однако моя холодность хранила меня от слухов: все считали меня девственницей, даже самые близкие, никто не подозревал, что я и мой                жених переступаем дальше, чем просто беседуем друг с другом, обсуждая, как два равных йофура (правителя), дела вскоре объединяемых наших земель. Но и это сослужило мне потом свою службу.
  Вот так прошёл этот траурный год, и было объявлено уже, и началась подготовка к свадьбе, намеченной на Зимний Солнцеворот – лучшее время в году для свадеб и любых начинаний. И надо было случиться, что за два месяца до этого во фьорды Сонборга вошли ладьи разорителей с Востока. Эйнар с алаями отбили их нападение. Но считал, что должен нагнать и наказать, чтобы неповадно было впредь.
   О, это трагическое для меня решение! Вот, когда я поверила, что злой рок преследует меня.
   Накануне похода мы увиделись с Эйнаром. Год у власти сделал его взрослым, решительным, даже резким иногда, но ко мне он был по-прежнему добр и ласков, хотя возражений и сетований на новую разлуку и слышать не хотел.
   И он вернулся из похода…
   Прошло всего пять с половиной недель, но этого хватило ему, чтобы не только нагнать наглых разбойников и разбить их на их земле, но и жениться там, на дочке местного конунга…
  Он приехал ко мне тайно, чтобы поговорить. Этим, конечно, он выказал уважение мне, что не отвернулся равнодушно, не снизойдя до разговора с оставленной невестой и возлюбленной. Но было ли это уважение ко мне, как женщине, некогда любимой, или как к линьялен дружественного йорда?
   Я не верила никаким слухам и ничьим словам, пока он не прискакал с Гагаром в тот самый Охотничий хус, на границе наших йордов. Здесь, при свете факелов и жарко пылающей жаровни, тепла от которой, впрочем, мне совсем не хватало, из-за чего я сидела, кутаясь в мех чёрной лисицы близко-близко от огня, так, что лицо моё начало гореть, но, может быть, оно разгоралось от обиды и злости?
  — Что это такое… ты говоришь?!.. – почти задыхаясь от непонимания и нахлынувшей в сердце боли, проговорила я. Эта боль, переполнив моё сердце вот-вот разорвёт его навсегда…
  — Прости меня, Рангхильда, — тихо говорит он, садясь напротив, дальше от железной чаши жаровни  –  он не мёрзнет, у Торбрандов горячая кровь.
  — А свадьба?.. –  продолжаю я цепляться за то, чего уже нет… Или не было.
  — Будет свадьба в Сонборге, как была уже там, на Восточном берегу Нашего моря.
  — Но как ты мог жениться на другой? На какой-то... славянке, не зная её, не любя? Как мог, если обещал мне?! – недоумеваю я, дрожа от холода и гнева.
  — Я люблю её, Рангхильда. Я бы лгал душой и телом, если бы женился на тебе, - он не оправдывается, даже не чувствует себя виноватым?
  — Ты любишь её?! – я почти задыхаюсь… — За что?! Неужели она прекраснее меня? – продолжаю я, будто пытаюсь уцепиться хотя бы за что-нибудь…
  — Мало найдётся женщин, превосходящих тебя красотою, — холодно  говорит Эйнар.
  — Но я люблю тебя! – Почти вскрикиваю я.
  — Разве ты меня любишь? – он так улыбается, что у меня холодеет внутри окончательно.
  Он не верил в мою любовь и не верит, потому что он сам не любил меня, вот и не чувствовал, как я люблю его. Не мог этого почувствовать.
  — Я беременная, Эйнар, — наконец выдохнула я свою правду в обмен на его.
  Лицо его дрогнуло, улыбки не было больше.
  После долгого молчания, встал  и подошёл, положил мне руку на плечо.
  — Выходи замуж.
  — Замуж?!.. Как ты можешь… Я ждала тебя столько лет!
  — Разве я виноват в этом? Выходи замуж. Любой будет счастлив, взять тебя.
  — Любой… А ты взял ту, что сумела прикинуться, что любит тебя?
  Он покачал головой, чуть ли не с жалостью глядя на меня:
  — Я это чувствую здесь, — он положил ладонь себе на сердце…
  — Здесь… Что ты говоришь, Эйнар?! О чём?!
  Он посмотрел на меня с грустным сожалением.
  Вот этого взгляда, этой жалости я никогда не прощу ни ему, ни его потомкам! Под этим взглядом появилась на свет новая Рангхильда. Рангхильда Орле (Змея).
Глава 1. Потери и поражения
  Я смотрела в раскрытое окно на моего сына, который гонялся по двору за петухом, важно вышагивавшим незадолго до этого перед своими курами. Пятилетний ловкий и быстроногий мальчик легко сбил с него спесь, превратив в мечущегося по траве дурака. Я улыбнулась этому зрелищу: мой маленький Сигурд был моя гордость, настоящее воплощение материнской мечты. Мальчик, которым, вероятно, хотела бы быть я сама… 
  Я взглянула на гонца, позволив ему говорить дальше. Он приехал ко мне с новостью, которой я ждала почти шесть лет. Дроттнинг (жена конунга) Сонборга Лада, прозванная Рутеной, наконец-то умерла.  И наконец-то Эйнар свободен от её проклятой липкой паутины, которой она опутала его и оторвала от меня.
  Шесть лет без нескольких месяцев я делала всё, чтобы это произошло. Моя гро (знахарка) Лодинн готовила самые изысканные заговоры и яды, чтобы извести  её, эту проклятую ведьму, так околдовавшую Эйнара, что он бросил меня. Меня, ту, что родила его сына, крепкого молодца и редкого умницу. Эйнар приезжал повидать его, когда умер их с Ладой второй ребёнок, их второй сын, не прожив и месяца, к смерти которого, как и к смерти первенца, приложила руку Лодинн. Вот тогда Эйнар вспомнил, что сын у него всё же есть.
  Никогда не забуду тот день! Как я ждала Эйнара!..
 … Свадьба Эйнара и Лады, которую тут прозвали Рутена, состоялась тогда, когда должна была быть наша с ним свадьба. Тогда я впервые и увидела её.
  Высокая и тонкая, белокожая, огромные в пол лица прозрачные глаза, казалось всё время улыбались, длинные к вискам брови, русые волосы, разложенные на пробор и заплетённые в косы, выбивающиеся из них крупные локоны… На щеках вспыхивает жаркий румянец, когда звучали заздравные тосты, когда она смотрела на своего теперь мужа, моего Эйнара.
  То, как он смотрел на неё, мне и во сне не снилось… Как зажигались его глаза, какой свет исходит из них, как он улыбается, скользя по всем невидящим взглядом. Он видит только её!  Со мной он никогда не был таким… Моё сердце заныло.
  Если бы я могла силой взгляда послать стрелы в сердце этой иноземки, она лежала бы мёртвой уже в тот день.
  На этой свадьбе я была уже с мужем. Я вышла замуж за несколько недель до этого, почти сразу после нашего с Эйнаром свидания. Я выбрала сына верного алая моего отца, которого знала с детства. Ингвар был влюблён в меня, сколько я его помню, всю жизнь, мы росли вместе, вместе играли, он был рядом, когда умерли мои родители и когда я, мечтая об Эйнаре, ждала год за годом, он тоже не женился и тоже ждал. Ждал меня и только меня.
  И когда мой любимый так вероломно предал меня, я вспомнила об Ингваре. Поэтому его я и выбрала себе в мужья.  И ему было безразлично, сгораю я от страсти в его объятиях или нет, его собственной ему хватало. Уже за это одно я была благодарна ему и полюбила его. Иной, конечно, любовью, но, думаю, он счастлив и ею.
   И вот приехал Эйнар через несколько лет, взглянуть на Сигурда. Ингвар, встречал его по-дружески и с подобающим сдержанным уважением.
   Имя Сигурду по обычаю дал Ингвар, считавший себя его отцом и не имевший и тени сомнения в своём отцовстве. Именно Ингвар представил Сигурда конунгу Сонборга.
  Эйнар, взяв на руки сына, с тоской и тайной гордостью смотрел на сильного и крепкого малыша, светившего на него такими же яркими синими глазами, как у него самого. Сигурд тряхнул кудрявой белокурой головой, вырываясь из незнакомых ему рук. Эйнар отпустил его, провожая взглядом.  Сколько грусти и боли были было в этом взгляде!
  Мстительная радость поднялась во мне. Я ещё больше порадовалась себе – моя рука не щадит. Гро Лодинн искуссна – второй сын Эйнара, родившийся, как и  их с Ладой первенец, здоровым и сильным, умер, не прожив и двух месяцев.
   Я удивлялась, до чего крепка сама его жена, эта проклятая славянка, ничего её не берёт, её верные знахарки, привезённые ею сюда с родины, видимо следят, но детей всё же упустили.  Гро Лодинн хитра и умна – не быть тебе, Эйнар, счастливым отцом с ней.
  Вот он твой сын – Сигурд!
  Эйнар посмотрел на меня:
   — Хороший малыш, — сказал он, — настоящий молодец.
   А дальше мы втроём, я, линьялен Брандстана, Ингвар, мой муж, и конунг Сонборга Эйнар за трапезой говорили об общих делах в отношении окрестных йордов, вдруг оживившихся в последнее время в захвате приграничных земель и сёл.
  Ингвар не мог быть конунгом, только линьялом, то есть просто моим мужем. Только кровь от крови и плоть от плоти конунга может стать конунгом. Или избранный алаями, если конунг умер, не оставив потомков.   
   Ингвар не был ни тем, ни другим. Но я знала, что для него это и не было целью – он не стремился к власти и не был честолюбцем никогда. Поэтому во всех этих переговорах он участвовал почти номинально, не споря с нами. Но встреч таких за прошедшие шесть лет было от силы две-три.
   
  И вот соперница умерла!
  Умерла, не оставив Эйнару сына, ибо и третьего их сына мы тоже извели. Но осталась дочь. Этой девчонке как-то удалось выжить, будто мать ей передала ей свою силу, оставила жить вместо себя.
  Я рассеянно слушала, как гонец рассказывает, что в Сонборге все искренне горюют о Рутене. Что её так любили все, кто её знал, что сейчас никто не сдерживает горя.
  Когда её успели полюбить? Когда и за что? Ведь не за красоту же. Красота – это только обещание чего-то хорошего, которое притягивает людей. Должно было быть что-то посущественнее хорошеньких губок, щёчек и носика. Я смотрю вопросительно на гонца.
  — Да, дроттнинг Лада была добра, — говорит он. — Лечила людей, ни к чему и ни к кому не оставалась безразлична. Разбиралась с просьбами, помогала сиротам и вдовам. Конунг доверил ей и суд по мелким делам, где надо было, изучив все подробности, вынести верное и справедливое решение  в соответствии с законами Сонборга.
  — Так  выходит, она неплохо справлялась, эта Рутена. Стало быть, что же… была умна?
  Гонец грустно кивнул головой. Очевидно, смерть дроттнинг Лады и для него горе. Но он приехал, чтобы позвать оказать честь и присутствовать на прощальной тризне по безвременно ушедшей Ладе Рутене.
  Неужели я откажусь?! Конечно, я приеду и утешу моего Эйнара! Главное, что нет больше этой ведьмы. Людей лечила – настоящая ведьма.
  Эйнар снова станет моим, он теперь-то, наконец, женится на мне, объединит наши йорды и будет великим конунгом свеев. Судьба Ингвара мало занимала меня – после убийства трёх младенцев, повинных только в том, что родила их Рутена, а не я, неужели, что-то могло остановить меня, чтобы женить Эйнара на себе?
  О, это праздник  моей души – эта тризна!
  Белые и чёрные полотнища вывешены из окон всех построек, деревянных, как и в моём Брандстане. Но здесь есть строения в два и три этажа, тогда как у нас только дом конунга да дома нескольких приближённых алаев имели нижний этаж, подклеть. А здесь таких домов стало много. И терем конунга расстроился…
  Я не была здесь со времени свадьбы Эйнара и Лады. И вижу, как город прирос и людьми и постройками. Он и до этого был самым большим и богатым городом Свеи, а за шесть прошедших лет стал чуть ли не в два раза больше.
  Я слышала, что люди из соседних йордов едут, идут в Сонборг, из-за этого, кстати, многие конунги были недовольны и пошли бы ратью на Эйнара, если бы собрались вместе. Но пока Эйнар силён, пока его поддерживает Брандстан, никто не посмеет подняться против.
 Но даже если бы Брандстан поддержал противников Сонборга, даже в этом случае все объединённые рати вряд ли смогли одолеть Сонборг.
  Эйнар со своей Ладой оказались способными йофурами (правителями), усилили и до них, бывший мощным йордом, Сонборг. Это удивило меня, я не ожидала этого от них.
  Я-то гордилась, как я хорошо справляюсь с управлением Брандстаном, но, оказывается, пока я всего лишь просто не дала развалиться моему  йорду, ничего не приумножила, не построила нового.
  Это открытие погрузило меня в размышления о том, что надо будет сделать мне в моём доме…
  И, когда чуть позже, я узнала, что была открыта школа, что привезены грамотные переписчики книг и выучены новые учёные люди, в результате чего количество книг множилось. Книги становились доступны, а если учесть, что грамоте учили всех детей и некоторых взрослых, то и востребованы. И в школах учили не только рунам, но и латыни, и греческому, и славянскому языкам.
  Я прониклась невольным уважением к славянам, приехавшим с Ладой и к ней самой. Я совсем не знаю её, мы были лишь представлены друг другу на их с Эйнаром свадьбе. Я и предполагать не могла  в ней ничего, кроме красоты, очевидной для всех и того, что она проклятая шлюха, которая завлекла моего Эйнара… Так мне было легче мстить ей. Я не хотела и не хочу видеть в ней достойную женщину, хорошую дроттнинг.
  А оказалось, что она знала не только свейский язык ещё до того, как встретила Эйнара, но и языки латинян и греков, а их не знал никто в Свее. Латиняне и греки жили в городе её отца. И  это она снизошла до Эйнара, а не он оказал честь её отцу, женившись на его дочери. Потому, что владения её отца были велики и богаты, а в их городе стояли во множестве каменные дома, вода текла по трубам в эти дома, а нечистоты сливались не на улицы и в выгребные ямы, как у нас, а стекали по системе желобов и срытых труб и выводились далеко за город. Что отец её, князь Вышеслав принял Эйнара как гостя, признав, что набег его племянника на Свею, на Сонборг был наглой выходкой, достойной осуждения и наказания… Ничего этого я не знала.  Ненависть, ревность и обида застилали мне глаза.
   Это не значит, что я простила бы её и приняла её дружбу, что я пожалела, о том, что сделала с ней, убив её сыновей, но я хотя бы уважала теперь свою соперницу. И выбор Эйнара в её пользу был выигрышен, хотя со мной его йорд прирос бы моими землями, Брандстаном, но  остался бы таким, каким были все йорды Свеи. А теперь Сонборг возвысился не только силой и богатством над всей Свеей, но и тем, чего раньше не было – просвещением…
   Странно, что моя мать, тоже славянка не стала такой дроттнинг, как Лада. Или дело было не только в том, что она славянка? Или потому, что Вея, моя мать, была с других, юго-западных берегов нашего моря? Или вообще дело не в том, что она иноземка, а в том, какой была Лада?
   Меня взяла зависть к уму и образованию, которыми обладала покойница Рутена. Ума и мне было не занимать, а образование… Ничего, я наверстаю всё, чего я не успела в детстве!..
   На Эйнара было невыносимо смотреть: он разом постарел и сейчас выглядел старше своего отца, конунга Магнуса, которому было сорок пять, когда я видела его в последний раз.
   А Эйнар глядел сейчас чуть ли не шестидесятилетним…
 Он осунулся и поседел, глаза потухли и потемнели и загорались только, когда он смотрел на дочку, малышку Сигню, сидевшую на руках у Хубавы, мамки её матери, которая приехала с ней с её родины.
   Кроме Хубавы, рядом с девочкой была и гро Ганна, которая так долго усиленно оберегала Рутену от козней моей Лодинн, но её дальновидность так и не распространилась на старших детей, которых она не смогла уберечь. Или не думала, что найдутся люди, способные покуситься на их жизни. Могла бы после первой смерти скумекать…
   Но Лодинн очень хитра и изобретательна и не повторялась ни разу, нанимала всегда разных людей, с которыми потом расправлялась быстро и тайно. Ни один способ убийства детей Лады не повторился.
   Я не знала подробностей и запретила Лодинн  посвящать меня, желая отстраниться, не представлять себе умирающих  замученных младенцев. Всё же и я была мать.
   И всё же девчонка эта, Сигню, выжила. Кроме Ганны и Хубавы стоял возле девочки, как настоящий охранитель родной Хубавин брат Легостай, которого ещё иногда называли Эрленд (чужеземец). Это были те, кто приехал вместе с Ладой Рутеной. Но был и ещё один – певец Боян, десятилетний или девятилетний отрок. Он был воспитанником Рутены и приехал сюда ребёнком.
   То, как он пел траурную песнь…
   Я никогда не слышала такого голоса, чистого и звонкого, ни такого чувства, с которым он выводил свою печальную песню. Я знаю этот язык, но с мелодией, которую он извлекал из своего странного струнного инструмента, (мне предстояло ещё узнать, что это гусли)  эта песня проняла меня до слёз, до самой глубины души…
  И я, думавшая, когда я ехала сюда, как бы мне скрыть радость, овладевшую мной при известии о смерти моего врага – Лады Рутены, и торжество, готовое прорваться из моих глаз, я вдруг почувствовала, какое горе владеет всеми этими людьми, всем Сонборгом… Искреннее глубокое горе. Даже конунга Магнуса провожали спокойнее, без такого сильного чувства тоски и покинутости.
   И я, почувствовав это всё, заплакала тоже.
   Я оплакивала не свою соперницу, а то, как несправедлива ко мне судьба, что противопоставила меня  с этой, очевидно необыкновенной женщиной, что я не могла стать с нею подругами, узнать её, поучиться у неё тому, что так восхитило меня.
   Что, соперничая и ненавидя, я убила её и её детей.
   И то, что тот, кого так люблю я, так и не смог полюбить меня.
   И то, что я оказалась способна на такие страшные преступления, в то время как она устраивала судьбы сирот, строила школы…
   Школы! Чего никогда ещё у нас не было: детей конунгов учили мамки и дядьки, как и детей высших алаев, а остальные… Ремесленники набирали учеников, бондеры учили своих детей возделывать землю, выращивать скот, охотиться и ловить рыбу. А дроттнинг Лада открыла школы для всех. Я же делала всё, чтобы превратить её жизнь в ад и  сжить её со свету…
  Но, выплакавшись, я почувствовала облегчение и смогла думать о том, что всё, что я обнаружила здесь, неплохо бы привнести и к нам, в Брандстан. Ведь всё это было пришествием нового мира к нам, в Свею.
  Слёзы размягчили моё сердце, и я приказала Лодинн не трогать девчонку Сигню.
  Всю мою жизнь я буду вспоминать этот день, когда Сонборг прощался со своей дроттнинг Ладой Рутеной, не дожившей даже до двадцати пяти лет, но успевшей так много.
   Возвратившись в Брандстан, я долгое время размышляла, перебирала свои возможности, что же я могу сделать здесь из того, что было теперь в Сонборге. Я начала работу.
  Скоро я открыла школу, где учили детей грамоте и счёту. У меня не было пока людей, которые знали бы латынь и греческий. Не было столько книг и те, что были, пылились, оберегаемые от всех, и рисковали стать пищей для мышей и крыс.
  Я всё же нашла людей, которые засели их переписывать. Дело пока шло очень медленно. Я призвала мореходов на помощь, чтобы они привезли мне греков и латинян. Я искала тех, кто умеет петь и играть на музыкальных инструментах и скоро собрала  некоторое количество, но никого, конечно, подобного Бояну среди них не было.
   Но самое главное, я решительно взялась за образование сына и брата. Теперь я настаивала, чтобы они не только учились стрелять из лука, метать копьё, орудовать мечом, кинжалом, топором, шестипёром и дубиной, но и изучали  законы Брандстана и окрестных народов, географию, математику, для этого я переманила всё же пару сонборгских учителей. И конечно изучали грамоту, а с приездом заморского учителя и языков других стран. Славян хватало и в Брандстане, один из них и научил Сигурда  их языку. Впрочем, русский знала и я.   
   Вообще с началом учёбы стало очевидно, что Сигурд прилежен, любознателен и чем дальше, тем больше интересовался ученьем. Это вызвало во мне гордость и восхищение, ведь я ожидала сопротивления, которое встретила в Ньорде. Мой брат учился, конечно, тоже, как и ещё несколько мальчишек, будущих алаев Сигурда, но вечно норовил сбежать с занятий на ратный двор или устраивал разнообразные каверзы учителям и дядькам, приставленным к ним.
   Ингвар удивлялся, для чего будущему конунгу становиться учёным.
   — Я ещё не знаю, Ингвар, но я чувствую, что так будет правильно,  —  ответила я.
  — Это ты на сонборгские чудеса нагляделась, — ухмыльнулся Ингвар. – Посмотрим, долго ли продержаться все эти нововведения после смерти Рутены. Греки и римляне разбегутся, украв книги, учителя в школах обленятся, и всё будет, как было.
  — А дома в три этажа и водопровод  тоже сбегут? – отбивалась я.
  — Перестанут следить, засорятся и придут в негодность. И потом, пожары пожирают всё. Шесть лет, Рангхильда, всего шесть лет, даже одно поколение не успело вырасти в Сонборге при новых порядках. Всё забудется. И девчонка Сигню вырастет такой же тёмной, как была её бабка Белокурая Сигню, - продолжал насмехаться Ингвар.
  Но я не уступала:
  — Белокурая Сигню разумела грамоту, чему учила и детей. Кстати, первый грек в Сонборге появился ещё при Магнусе. Эйнар и Сольвейг с грамотой знакомы, читают и пишут.
  — Как и ты. Ах, да! Я и позабыл, твоя мать, Вея, ведь тоже была славянкой, — он засмеялся.
  Но я не обиделась, что взять с него, Эгилла, то есть «маленькое лезвие», как за глаза прозвали его за то, что он так и не сумел родить со мной ещё детей. Но дело было вовсе не в нём.
  Это я не хотела больше рожать. Беременность и роды достались мне очень тяжело, и я опасалась, как бы не сгинуть вовсе следующими, вот и пила специальные капли, приготовленные для меня моей бесценной Лодинн.

  В год, когда Сигурду  исполнилось семь лет, пал Вечный город Рим. Там сел захватчик  Одоакр, который процарствовал он тоже недолго: его свалили и убили через недолгое время. Но Рима таким, каким  он был, больше уже не существовало. Всё это мы узнали только через годы, когда эти новости из дальних стран привезли нам наши мореходы.
   Сигурд загорелся желанием путешествовать с ними.
  — Пойдёшь, — сказала я строго. – Но ты помни, что ты хакан (высокородный сын), будущий конунг, что тебе править, и других наследников нашего рода нет.
  Сигурд задумался. В морской поход он пошёл, но только по Нашему внутреннему морю, к данам и гётам. И только в пятнадцать я отпустила его в дальнее путешествие к островам на Западе.
  Но всё это будет позднее... А в первый год после окончания траура у Эйнара я стала наведываться к нему. И с каждым моим приездом надежды мои таяли: он, тосковал так, будто жалел, что не умер со своей Ладой. Радовала его только дочь.
   Но я не сдавалась. И в очередной мой приезд Эйнар уже напрямую спросил меня:
  — Ты… — он посмотрел на меня, — чего ты хочешь, Рангхильда? Ты думаешь теперь, когда я овдовел, мы, как ни в чём, ни бывало, вернём старые времена? Будто исчезла какая-то помеха? – он смотрел строго, хмурясь.
   Я отступила на шаг, захлопала глазами:
  — Но у меня растёт твой сын… — растеряно проговорила я.
  — Это верно. – ответил Эйнар уже не глядя на меня. — И правильно было бы объединить наши земли, как мечтали наши предки. Но ты замужем.
  — Я могу овдоветь тоже.
  Теперь Эйнар ошеломлённо смотрел на меня:
  — Ты что?!.. Что ты хочешь сказать?! Что ты избавишься от Ингвара только, чтобы быть со мной?!  – произнёс он таким тоном, что я присела в страхе.
 Казалось, он готов ударить меня.
   – Не вздумай!
  — Эйнар, да я… — пролепетала я.
  — Не вздумай, Рангхильда! – сквозь зубы, тихо и страшно произнёс Эйнар.
  И всё же я не готова была отказаться от него:
  — Но Ингвар может и сам умереть…
  Эйнар покачал головой, совсем потухая:
   — Не только в этом дело, Рангхильда. Я не могу быть твоим мужем. Я больше ничего не могу. Силы оставляют меня, — он опустил руки, они повисли безжизненно как сломанные ветви …
   Это потрясло меня до глубины души. Все мои мученья, все преступления, весь этот груз, что я взяла на свою душу, оказывается, напрасны? «Силы оставляют меня…» Силы оставляют?! Да ты что, Эйнар!!!.. Как это может быть, если я буду рядом?! Я буду твоей дроттнинг, Эйнар! Ну, вспомни! Вспомни, как мы были счастливы…
   Я сказала ему, конечно, только последние слова. На что он поднял на меня усталые глаза и покачал головой:
   — Ты не понимаешь…
   — Я понимаю! Как никто другой! Ты потерял свою  любимую жену, Сонборг свою дроттнинг, но прошло уже достаточно времени, Эйнар! Ты должен жить дальше! – я подскочила к нему.
   — Лада говорила мне, умирая, чтобы я жил, чтобы не горевал о ней…
   Я обрадовалась было: шутка ли такой хорошее напутствие от почившей жены! Благословение на новый брак! Но нет, Эйнар качает головой:
   — У меня нет сил… У меня нет сил, чтобы жить…
  Я похолодела. Нет сил… Эйнар…
   — Ты … Эйнар, ты конунг, что будет с Сонборгом, если ты… У тебя дочь, в конце концов! И сын…
  Эйнар кивнул ещё печальнее:
  — Да, сын…  — вздохнул он, будто справляясь с комом в горле, — и ещё три моих сына… Ушли и забрали с собой их мать. Увели её с собой…   — у него дрогнул голос.
  Мне стало дурно: я устраняла препятствия на пути к нему, не думая о том, что этим я сама и убиваю его. Что каждым моим ударом я попадаю не только в мою соперницу, но и в него. Выходит, я сама…
  Сама смертельно ранила и его? Но разве я могла подумать, что он ТАК любит Рутену?  Кем она была для меня? Злой разлучницей, обольстившей моего любимого. А на деле она его суженая? Не я, а она!.. И я сделала всё, чтобы его у неё забрать…
  Может, надо было избрать иной путь? Не убивать никого, а заставить его разочароваться в ней? Уличить в измене, например. Вот только сделать это было куда сложнее, если вообще возможно… Но оговорить можно кого угодно и «доказать». Вот тогда, наверное, Эйнар не умирал бы сейчас вслед за ней…
  Словом, я уехала назад, в Брандстан с тяжёлым сердцем. И всё же я не теряла ещё надежды. Он так молод, он почти на год моложе меня, а я чувствую себя молодой и сильной. Когда горе отступит, он захочет жить. Жизнь возьмёт своё…
 
  — Чем ты так огорчена? – спросил Ингвар. — Сбываются мои предсказания?
  — О чём ты? – я не могла взять в толк, о чём он говорит, так далеко от него были мои мысли. 
  — Ну, распадается же всё, что создавала Рутена.
  — Распадается? Я не заметила, — сказала я.
  — Уехал грек Дионисий.
  — Уехал? – удивилась я.  – Я видела, он вернулся с мореходами, книги привёз.
  — Вернулся? – спросил  Ингвар.
  —  Скажу тебе больше, с ним прибыли и другие, - сказала я. – И ещё: теперь в школу за малую мзду принимают не только детей, но и взрослых.
  — Взрослых? – изумился мой муж.
  Явление это и правда невиданное, тем более что, этого я не сказала ещё Ингвару, но в школы принимают и женщин наравне с мужчинами. Учиться в Сонборге теперь может каждый, кто этого хочет.
  — Эйнар безумец. Зачем ему это? Зачем грамотные смерды? Тогда каждый почувствует себя господином…
  Я покачала головой:
  — Эйнар сказал, что так каждый почувствует себя Человеком.
  Ингвар смотрит на меня всё тем же непонимающим взглядом:
 — Эйнар набрался этого у своих славян. И ты думаешь так же? То же хочешь и у нас в Брандстане?
  — Даже, если бы я хотела сделать это, мне не удалось бы. Ни стольких учителей, ни серебра на их содержание у нас не хватит. Да и людей, верящих в толк от этой затеи – учить всех, у нас нет. Даже я сомневаюсь, что так уж нужно учить всех желающих… — сказала я. — Правда желают обычно те, кто способен после свои знания применять, тоже учить, например, — я говорила немного рассеянно.
   Сейчас мои мысли мало занимали новые порядки в Сонборге. Я поглощена мыслями об Эйнаре, о том, как я хочу быть с ним, спасти его от его смертельной тоски. Я после бы подумала обо всём остальном, когда счастье стало бы моим…
   
   Но правы были те, кто говорил, что нам с Эйнаром не судьба быть вместе. К зиме Эйнар умер. Лада окончательно отобрала его у меня.
  Получив эту страшную весть, я заперлась в своих покоях, чтобы выплакать  горе. Но не было во всём мире столько слёз, чтобы можно было выплакать мою боль. Теперь она заперта в моём сердце навсегда. Некоторых людей горе делает мудрыми и добрыми. Меня оно сделало холодной и умной, беспощадной, изощрённой в коварных замыслах. Я не рассчитывала больше на счастье, я не ждала больше Весны.
  Теперь я жила по-другому, и новые цели были передо мной.
Глава 2. Открытия и ошибки
    Моё детство, несмотря на раннее сиротство, было счастливым. Вокруг меня были люди, которые искренне любили меня, боготворили мою мать, вспоминая о ней только с восторгом, обожанием, восхищением и гордостью. Все без исключения, кто окружал меня. Впрочем, как и отца. Они оба будто присутствовали постоянно во всём: в том, как был устроен дом, город, да весь йорд. Да и в том, как стоилась и моя жизнь.
  Как ни странно, но я помнила отца, помнила его светло-синие глаза, такие, что казалось, небо смотрит на меня. И ещё — тепло и силу, защиту, которые я чувствовала, когда он брал меня на руки, когда говорил со мной. И грусть… Я тогда не знала ещё такого слова, но ощущение это осталось со мной навсегда. Повзрослев я поняла, как называется чувство, которое владело моим отцом. А ещё я помнила его голос. Не помнила слов, но голос тоже остался.
  Со мной всё время были Хубава и Ганна. И ещё Боян, к которому я тоже привыкла с младенчества. Вообще мы были дружны с Бояном, он был ещё ребёнком, когда я родилась, поэтому был мне ближе остальных. Он играл со мной иногда, катал на качелях, устроенных на заднем дворе терема. Бывало, носил на плечах. И нередко участвовал и в забавах, что мы устраивали с моими друзьями.
  У брата Хубавы — Легостая был сын, на год старше меня – Стирборн. Мы с ним вместе ходили в школу, как и с сыном одного из воевод моего отца, Исольфом («Ледяной волк»), хотя при рождении ему дали имя Хальвард, но прозвище приклеилось к нему чуть ли не с младенчества.
   Была у меня и подруга Агнета с совсем белыми волосами и бровями, дочка служанки в нашем тереме. В школе девочки из семей богатых купцов и мореходов пытались насмехаться над ней, не столько потому, что её мать была простой женщиной, потому что простых бондеров в школе было больше, чем нас, детей избранных или богатых родителей, но скорее потому, что имени отца Агнеты никто не знал.  Я это сразу пресекла, тем, что стала дружить с ней. И вовсе не из жалости, Агнета не была забитой, она хорошо училась, и не теряла весёлости и лёгкости нрава. Мальчишки никогда не обижали её, во-первых: Агнета была хорошенькой, а во-вторых: придираться к девочкам они считали ниже своего достоинства.
    Каждый день, исключая лордаг (субботу), когда устраивались уборка и мытьё, и следующего за ним дня Солнца, когда не положено было работать, а полагалось возносить хвалы Богам, просить урожая, дождей или их прекращения, тепла или прохлады, приплоду зверям в лесах и скотине в наших хлевах, рыбы в наши реки, озёра и фьорды, защиты от набегов соседей, от болезней, уносивших многие жизни каждый год, всякий день мы ходили в школу и учились там до обеда.
   А после дети расходились по домам. Некоторые, дети ремесленников, например, шли в мастерские к своим отцам, где учились уже своему будущему делу.
   Пока я была совсем мала, йордом управлял советник ещё моего деда Магнуса Моди  Эрик, которого прозвали Фроде («Мудрый»). То есть линьялен была, конечно, моя тётка Сольвейг, но по-настоящему она стала управлять позднее, привыкнув и научившись у того же Фроде.
   Фроде и рассказал мне и историю моего рода и самого Сонборга, и всей Свеи. И отца и матери. И как много изменилось с появлением Лады Рутены здесь. От него я и узнала, что из всех детей моих родителей Боги пощадили только меня, а значит во мне вся сила и вся надежда рода Торбрандов.
И ещё: что, когда я вырасту, я должна буду избрать себе мужа, который достоин будет стать правителем Сонборга.
   — А конунгом?
   — Конунгом станет твой сын.
   — А я могу избрать себе в мужья конунга? – спросила я.
   — Конечно, если захочешь полностью отдать ему власть.
  Я не поняла ничего, но запомнила эти слова.
  Потом  Эрик добавил:
  — Или это должен быть кровь от крови конунг, то есть сын конунга или линьялен. Тогда он станет конунгом, женившись на тебе. И во власти вы будете равны.
  Хубава и Ганна рассказывали мне, кто был мой дед, отец моей матери, князь Вышеслав, как много он делал для образования своих детей, не делая различий между сыновьями и дочерью. И как он, управляя единою своей рукой, всё же собирал раз в год всех жителей города и всех, кто хотел и мог приехать со всех концов его земель и слушал чаяния своего народа.
  —… Выходил на крыльцо с писарями, всеми своими советниками и тут же делал необходимые распоряжения по ходу разговора…
  — Целый день?! – изумлялась я.
  — Целый день. За неделю-полторы до Летнего Солнцеворота, в один из таких дней, когда почти совсем нет ночи.
   Иногда я спрашивала, красивой ли была мама. Хубава улыбалась, светя глазами, Ганна говорила:
   — Нет таких слов, чтобы описать, какой красивой была княжна Лада, которую называли здесь Рутеной. Но ты будешь такой же красивой как она. Ещё краше. И счастливее, конечно.
   — А отец?
   — Таких красивых мужчин, как князь Эйнар я, признаться, не видала. У нас, да и здесь люди красивые, статные, ясноокие, сильные, но твой отец был лучше всех. От них двоих с Ладой будто исходил свет. Только кого-то он слишком слепил…
   Рассказ о матери, отце, моих погибших братьях всегда заканчивался слезами. Обе женщины не могли забыть свою потерю.
   Вообще же я росла с осознанием того, что родилась от огромной любви, что мои родители люди совершенно необыкновенные во  всём.
   И ещё, что я избрана Богами, поскольку единственная осталась жить из всех. Может быть это потому, что я девочка, иногда думала я.
   Мне нравилось это — быть девочкой. Мне казалось мальчиком быть слишком скучно. У девочек и красивые платья, и украшения и косы, которые так по-разному можно заплетать, распускать, украшать лентами, цветами, шнурами, жемчугом… А сколько всего замечательного таит в себе женское тело — любовь, дети, роды, кормление грудью…               
    Мне  нравились красивые женщины, мне нравилось смотреть, как они ходят, смеются, как играют их волосы, платья на их телах. Я  надеялась вырасти такой. 
   А что есть у мужчин? Всё, что делают мужчины, могут и женщины, думала я, только нам дано ещё больше возможностей. Меньше силы мускулов, но зато сила порождать новую жизнь.
   Но я не знала тогда, что я так чувствую и думаю, потому что я дочь конунга, меня растят равной мужчинам. Даже выше большинства из них. Что в настоящей жизни всё не совсем так, как рисовалось мне в детстве...
   Я не спешила взрослеть. Мне нравилось быть ребёнком. Благодаря занятиям в школе, а ещё больше благодаря Эрику Фроде, который занимался со мной каждый день с моих четырёх лет, когда я осиротела, обучая всему, что должен знать, уметь делать властитель, всё, что он, вернее я, как правительница должна делать каждый день, когда стану взрослой, стану линьялен. Это ежечасный труд и заботы…
   Кроме Эрика со мной занимался и грек Дионисий, знавший историю других стран, тех, откуда был родом он сам. Он читал мне великих историков, труды которых привёз с собой.
   Он же учил меня астрономии, географии. А ещё многое рассказывал о религии, которой принадлежала его душа, как он говорил. Дионисий был христианин, арианец. Он не пытался завлечь меня в свою веру, но явно рассчитывал на будущее в этом смысле.
   Латинянин  Маркус учил меня латыни и законам Рима. Он считал, что Рим везде, даже, если здесь в Свее большинство людей ничего не слышали даже этого слова. Это от невежества, считал Маркус. И ещё, что придёт время, и Свея будет знать о Риме и Рим узнает о Свее.
   Впитывая знания, я всё меньше хотела вырастать и взваливать на себя весь груз власти и всего остального, что несло с собой взросление – замужество, например. Пока правила тётка Сольвейг её муж Бьорнхард помогал ей во всём. Их сын Хьяльмар Рауд («Рыжий») был мой ровесник.
  — Почему Рауд не может быть конунгом? Почему должна я? – спрашивала я малышкой.
  — Ты дочь конунга.
  — Но и Сольвейг – дочь конунга.
  — Ты прямой потомок последнего конунга. Власть передаётся детям, а не братьям и сёстрам. Иначе распадётся йорд, как делить между братьями? Закон строг – старший из законных детей восходит к власти после отца или матери, если вместо конунга была линьялен, как в Брандстане сейчас. Твоя тётка линьялен временно по решению алаев твоего отца, пока ты не достигнешь брачного возраста и не станешь линьялен. Кровь должна продолжаться, а не растворяться. Ствол древа власти должен быть прямым и сильным, а не кривым и ветвистым, - терпеливо объяснял мне Фроде.
  — Но если бы не было меня, тогда… — не унималась я.
  — Ты есть. Ты дочь конунга. Ты должна гордиться этим.
  — Я горжусь.
  Эрик улыбнулся:
  — Важно правильно выбрать себе мужа, Сигню. Того, кто поможет тебе.
  — Как Бьорнхард помогает тёте Сольвейг?
  — Да-да.
   Мужа…  Конечно, когда-то это надо будет сделать. Муж… Хорошо, если это такой как дядя Бьорнхард. Он добрый и любит тётю Сольвейг.
   Мальчики, которые были около меня, все были хороши, каждый по-своему. Исольф серьёзный и спокойный.
   Стирборн весёлый. Неугомонный придумщик новых игр и забав, иногда опасных, за которые, бывало, ему влетало.
    Рауд самый близкий мне из всех, мы с младенчества были дружны, долго  бегали спать друг другу в кровати.
    Все они были смелые и красивые, все, сколько я себя и их помнила, были влюблены в меня. Я тоже их люблю, но представить любого из них мужем…
    А я знала, что помимо прочего, я ещё должна представлять…
    Хубава и Ганна учили меня лекарскому делу и повивальному мастерству, а значит, тайн в человеческом теле для меня не было. Да и в огромном тереме конунгов было столько людей, что мне неоднокрвтно случалось  заставать мужчин и женщин вместе. Вопросы пола не были тайной для меня, не вызывали отвращения, напротив. Но и прикасаться наяву к этим тайнам я не спешила, как не спешила, и вступить во владение йордом.
   Среди моих будущих алаев будущего мужа не видела, но, может быть это, потому что мы все были слишком юны. Значит, обратить свой взор за пределы моего йорда?
   Такой юноша имелся. Сын линьялен Рангхильды, правившей в Брандстане.  Сигурда, так его звали, я видела несколько раз, когда йофуры Брандстана приезжали в Сонборг со своим наследником. Сигурд был старше меня на четыре года, держался уверенно и немного высокомерно и со мной и с моими товарищами, может быть, потому что мы все были младше него?.
   Был ли он красивым в те времена? Я не знаю… Я не смогла бы даже описать его, и почему он нравится мне, но будто волны жара шли от него ко мне, от этого разгоралась, искрилась моя кровь, моё воображение. Почему мне так казалось? Он даже не замечал меня. Да и что он мог заметить? Девчонку с ободранными вечно локтями и коленями, с растрёпанной косой, с веснушками на курносом носу?
   А вот его мать меня замечала. Удивительно красивая статная женщина с необыкновенным лицом: тонкий нос и губы, скулы, выступающие круглыми яблочками, твёрдый подбородок, большие серые мерцающие глаза, вьющиеся тёмные волосы над широким лбом. Эти волосы чуть тронула ранняя седина, которая совсем не сочеталась с её молодым белым лицом, казалось, эту седину ей пририсовали зачем-то.
  Одета она всегда была строго, без вышивок, но украшений было много. Массивные, с каменьями самоцветов, они удивительно подходили к ней. И никто не умел бы так их носить – ни у кого не было такой царственной осанки, а ещё удивительно красивых рук, больших и белых с чуть загнутыми кончиками долгих пальцев. Она любила свои руки, украшала их множеством колец и браслетов.
  Но необыкновенной эту женщину делала не её чудесная красота, а то, что когда она улыбалась, меня пробирал холод. А когда с ласковыми словами обращалась ко мне, я немела от страха, хотя никогда и никого не боялась. Почему она производила на меня такое действие? Я думала от того, что она была матерью Сигурда, и мне хотелось нравиться ей?
   Но  Сигурд оставался лишь героем моих тайных и смутных грёз, мечтать о нём как о женихе я и не думала. Потому что я вообще не очень хотела мечтать о женихах.
   Но оказалось зря. Однажды, когда мне было почти четырнадцать лет, Рангхильда приехала  к нам в Сонборг вместе с Сигурдом. Он давно не приезжал с ней, рассказывали, что ходил с мореходами в Западные моря.
   И в этот приезд оказался совсем взрослым. Это был уже не подросток, а юноша высокого роста, выше и шире в плечах всех, кто его окружал. Легко и изящно, чем-то напоминая свою мать, он двигался, когда соскочил с коня и небрежно, не глядя, бросил повод встречавшим их во дворе челядным слугам, сопровождавшим Сольвейг. Вдруг он оказался таким красивым, что у меня захватило дух, когда он, рассеянно скользя взглядом, посмотрел на терем, и я спряталась, чтобы он не увидел меня в окне, подглядывающую за ним.
   — Кто это? – восхищённо задохнулась Агнета, выглянувшая в окно вместо меня.
   — Жениха мне привезли, — сама не знаю, почему именно это, сказала я.
  Агнета посмотрела на меня и засмеялась:
   — Вот жених, я понимаю! – весело заключила Агнета. — Что против такого наши мальчишки - сопляки!
   — Да я пошутила! – спохватилась я, что выдала желаемое за правду. Хотя было это желанно мне? Я совсем запуталась и растерялась.
   А моё сердце съёжилось и упало в живот, чтобы уже там от волнения затрепыхаться. Как я могу понравиться такому? Он красивее Богов, совершеннее всех, кого я видела или даже могла представить. С чего это я могу ему понравиться?
   Я убежала в мою спальню, где у меня было большое бронзовое зеркало. Я оглядела себя и со вздохом села на кровать.
   Мне хотелось плакать: худая и долговязая, с острыми плечами и локтями, с вечно лохматыми волосами, носом, засыпанным мелкими веснушками – было начало лета.
   Я знала, какие девушки нравятся мужчинам: аппетитные и сдобные как булки. А я?.. Я опять вздохнула.
   Я умела лазать по деревьям лучше любого мальчишки, потому что была сильной, лёгкой и ловкой, плавать дальше и нырять глубже всех. Я много чему научилась и много чего знаю, но у меня нет ни той красоты, которая пленяет мужчин, ни неги в теле. Да вообще ничего, во что может влюбиться такой вот хакан («высокородный сын») Сигурд. То, что мои мальчишки влюблены в меня не  в счёт – это детская любовь.
   А, кроме того, если он такой, каким я его помнила раньше – заносчивый и гордый, какой он может быть мне муж и помощник? Да и не смогу я полюбить его, если он будет так же свысока, как всегда, смотреть на меня.
   Но с чего я взяла, что меня приехали сватать?!..  Да и не хочу я! У меня отхлынуло от головы. С чего я, глупая, это выдумала?!
  Но не успела я решить, что ошиблась в своих предположениях о намерениях наших гостей, как челядные няньки прибежали одевать меня, чтобы я могла выйти к гостям.
  Я онемела и будто оцепенела. Одно дело было просто мечтать иногда о Сигурде. Совсем другое — идти познакомиться с ним. Для меня до сих пор он не был живым человеком, это был всего лишь идеальный образ, который я наделяла такими чертами, какими хотела, какие нравились мне: добротой, умом, великодушием.
  А какой он на самом деле? А что, если он злой, грубый, глупый? Или ещё скорее — самодовольный и заносчивый? Зачем мне это узнавать? Я спокойно жила и радовалась, зачем мне знакомиться с тем, кто может меня обидеть?..
   До слёз не захотелось никуда выходить из своих покоев. Куда вы меня тащите? Я не хочу! Не хочу взрослеть, не хочу знать, что это значит на самом деле! Почему вам не оставить меня?!..
   Мне хотелось кричать и упираться, ни за что не выходить из этой горницы. Но я никогда не вела себя так, даже в детстве. Ведь я дочь конунга и если мне позволено всё, то и требуется от меня многое, во всяком случае, достойно вести себя.
   Всё это смятение владело мной, пока меня одевали и причёсывали, чтобы превратить из обычной девчонки в кого-то напоминающего будущую линьялен. Я оглядела себя в зеркало, но не увидела почти ничего, кроме своих расширенных в ужасе глаз, так я была взволнована. Да всё равно уже, надо идти…
   Войдя в парадную залу, где потолок был в два раза выше, потому что поднимался на два этажа до самой крыши. Где толстые колонны из цельных гладко отёсанных  стволов, держали потолочный  свод на фермах. Где устраивались приёмы прибывшим из странствий мореходам и особенно важным гостям, пиры на большие праздники, я уже перестала сомневаться, что меня приехали сватать.
   Такой важнейший разговор между двумя линьялен Сольвейг и Рангхильдой мог происходить только здесь. Между двумя линьялен, между двумя йордами. Рухнула моя последняя надежда, что это обычный приезд дружественных соседей.
   Мне страшно было даже смотреть на Рангхильду, победоносно возвышавшуюся передо мной, во всей красоте и блеске золота украшений. А уж на Сигурда я и вовсе боялась поднять глаза. Видеть его так близко, да ещё, чтобы он смотрел на меня, встретить его взгляд…
   Нет, хватит трусить, я должна посмотреть в его глаза, должна увидеть, как он смотрит на меня, что в его взгляде, тепло или холод. Никогда в жизни я ещё не чувствовала себя такой маленькой и слабой, такой глупой, неказистой девчонкой. Да ещё краснеющей до слёз. Я не слышу даже, что тётя говорит мне. Мне стоило большого усилия заставить заработать мой слух.
  — Вот, Сигню, линьялен Рангхильда просит твоей руки для своего сына Кая Сигурда, — сказала тётя Сольвейг, с улыбкой в голосе. Уже и прозвище у него Кай («Сильный Господин») есть, невольно подумала я.
   Я подняла взгляд на него и утонула в громадных ярко-синих глазах… У меня даже дух захватило. Я опять перестала слышать, что говорит тётя Сольвейг…
   Но всё это продолжалось не больше мгновения, потому что в следующее я увидела небрежную усмешку в этих глазах, на его красивых губах. И всё его безмерное очарование мгновенно исчезло, моё волнение успокоилось. Я, только что почти кипящая, мгновенно застыла в лёд, овладела собой, весь туман тут же рассеялся, я посмотрела на тётку, улыбавшуюся мне, и сказала спокойным ровным и каким-то взрослым голосом:
  — Мне слишком мало лет.
  — Сигню, свадьба не завтра, — немного смутилась Сольвейг.
  — Мы хотим лишь уговориться, — сказала Рангхильда, и меня странно порадовал её слегка растерянный тон. Значит, мои слова прозвучали достаточно весомо. Вот тебе, Кай Сигурд, за твою усмешечку!
  — Да ты что, Сигню, подумай! — почти строго сказала тётя Сольвейг.
  — Я подумаю, — ещё более спокойно и уверенно сказала я, — когда я стану взрослой, я подумаю и отвечу вам, хиггборн (высокородная) Рангхильда и вы, хакан Сигурд, простите, Кай Сигурд. А сейчас, я всего лишь девочка на попечении своей тёти и о браке думать не могу, — я посмотрела на Сольвейг. – Вы позволите мне уйти, тётя?
   Вот это да! В этой тощей девчонке говорит сам Эйнар…
   Я обомлела, услышав этот её ответ. И то, как она сказала, каким тоном, каким голосом! После того, как я увидела её, этого тощего цыплёнка, с длинной худенькой шейкой, крошечным носиком, ртом до ушей, эту куколку из белого воска, который растекался, когда она входила под высокие своды парадной горницы Сонборгского терема, я предположить не могла, что она может воспротивиться… Что она вообще что-то способна сказать.
   И вот, поди ж ты! Вдруг отвердела в гранит и мои уверенные притязания разбила в прах… «Мне слишком мало лет…» Вот паршивка!
 … Я вышла из зала, не спеша, сохраняя обретённое достоинство, а оказавшись за дверями, ещё должна была его сохранять, потому что в коридорах челядь и алаи Сольвейг смотрели на меня.
   Но дойдя до своей спальни, я расплакалась. Я сама оттолкнула своё счастье, сама отказалась. А ведь ОН мог бы быть моим! Кричала одна моя половина.
   А вторая, куда более трезвая и умная, а главное, проницательная успокаивала: никогда он твоим не стал бы! Ты умоляла бы его тебя любить, потому что ты его жена, а он бы лишь усмехался. Вот как сегодня. Чем была бы твоя жизнь?! Одним несчастьем, сплошным адом. Твоя любовь обернулась бы ненавистью, злостью и отвращением. Во что превратилась бы ты сама? Или в несчастную жертву, заглядывающую заискивающим взглядом в глаза своему невольному палачу. Или в злобную мегеру, изводящую мужа придирками. Скорее и то и другое вместе. Нет-нет, так жить я не хочу…
   Да и не было бы так никогда. Любить того, кто смотрит на тебя лишь со снисходительным небрежением невозможно.
  Ах, КАК бы я могла любить его! Как жаль, но этого никогда не будет.

 …Это не было ещё поражение, но этот пробный бой мы пока проиграли. Как это ни странно. У меня не было и тени сомнений в успехе нашего сватовства.
  Я пока проиграла. После ухода дерзкой девчонки, Сольвейг немного растерянно и извиняясь, заговорила:
  — Не принимайте слова Сигню всерьёз, она ещё очень молодая, ещё бегает по двору в «горелки»…
  — В «горелки»? – усмехнулся Сигурд, — для «горелок» она уже слишком взрослая.
  Сольвейг улыбнулась, примиряюще:
  — Для «горелок» может и взрослая, для брака слишком юная. Подождём пару лет. Не спеши женить сына, Рангхильда. Наши отцы всегда хотели объединить наши йорды. Я поговорю с девочкой, Фроде поговорит с ней. Она согласится.
  Мы остались, конечно, на пир и на ночлег, но утром отправились восвояси. Сигурд выглядел недовольным и разочарованным. Я пыталась успокоить его, как и Сольвейг считая, что Сигню поменяет решение.
   — Вот ещё! Какая-то соплячка отказывается быть моей женой и я должен остаться довольным! Будто какой-то голодранец сватается к ней! – сердился мой сын.
   — Справедливости ради, она куда богаче нас, – заметила я.
   — Да я сам на ней не женюсь! Видал я девок дурнее, но наглее не видел! – продолжал кипятиться Сигурд.
   Я усмехнулась. Мне девчонка понравилась. Это хорошо, что она не взяла красоты от родителей, мне совсем не надо, чтобы Сигурд влюбился в неё.
   Мне нужно было, чтобы он женился на ней. А дальше  - он будет конунгом наших объединённых земель. А с его задатками можно думать о том, чтобы потеснить и другие йорды. Ну, что же, подождём…
   То, что я задумала женить своего сына на его единокровной сестре, было моим следующим преступлением. Тщательно готовящимся преступлением. И осечки быть не должно. Сигурд должен получить трон своего отца. Он не мог бы получить его иначе, как женившись на наследнице. Перед всем миром он сын Ингвара, законный наследник Брандстана. Заявить, что Сигурд сын Эйнара, значит лишить его права на любой трон – бастарды не наследуют. Бастарды не имеют прав. Таков закон всей Свеи. Поэтому Сигурд навсегда для всех должен остаться сыном Ингвара.
   Я не задумывала этого с самого начала, когда оставила Сигню в живых. Эта идея вызрела во мне со временем, когда я годы наблюдала за успехами моего сына в учёбе, в том, какой он сильный, умный, решительный и смелый, при этом спокойный и рассудительный. Настоящий будущий конунг. Не зря его давно уже прозвали Кай. Он должен стать Великим. И получить Сонборг, в качестве приданого, лучший способ для этого. Я уступлю ему трон Брандстана, как только он женится на Сигню, они объединят два йорда. А дальше, избавиться от девчонки, это уж несложная задача. Не такое мы делали с Лодинн…
   
   Я рос в атмосфере безмерной материнской любви и восхищения. С ранних лет мне было позволено всё. Единственное, за что меня наказывали  – это отсутствие прилежания к учёбе. Но им я не страдал. Мне нравилось учиться.
   Со мной рядом росли и учились мои друзья, мои будущие алаи Торвард и Гуннар. Сыновья алаев моей матери. Они сопутствовали мне во всём: в играх, тренировках на мечах, луках, копьях, борьбе, в охоте, морских путешествиях. А ещё Асгейр, сын моей кормилицы, мой молочный брат. С детства все звали его Берси (медвежонок). Он любил во всём упрямиться и противодействовать нам. Из природной вздорности характера или по каким-то одному ему известным причинам, но он вечно ломал то, что мы строили, высмеивал наши затеи, в которых, впрочем, всегда с удовольствием участвовал.
   Я чувствовал себя будущим конунгом с самого детства. С рождения. Так внушала мне мать, так вели себя со мной все. Ведь даже мой отец был ниже меня положением.
   Вообще, отец обожал мою мать, и это мне представлялось  самым большим его достоинством. Меня он тоже очень любил. Он был ласков со мной, что редко позволяла себе мать. И я любил отца, мне нравился его мягкий нрав, хотя матери я никогда не признавался в этом. Она считала его уступчивость слабостью и раздражалась иногда. Однако и на это он лишь улыбался ласково. Он был счастлив быть мужем моей матери. Мне кажется, он огорчался только, что у меня нет братьев и сестёр.
   И всё же, когда мама позволяла себе наедине со мной быть ласковой, её глаза вспыхивали огнём любви и доброты. Только я один, похоже, знал, какой может быть строгая, грозная даже, линьялен Рангхильда. Какими мягкими и нежными становятся её прекрасные руки, когда она обнимает меня. В такие минуты мне казалось, что я защищён от всего мира.
   Но мне нечего было бояться. Весь мир принадлежал мне. Не только потому, что я будущий конунг, а потому, что я хочу познать, увидеть его весь.
   Мать готовила меня к будущему, внушала каждый день, что власть – это вначале ответственность, в этом и смысл владычества. «Власти без ответа не бывает», — любит говорить она. «Тебе можно всё, но ты и в ответе за всё и за всех». И я понимал, почему линьялен Рангхильду уважали.
   И боялись. Людям казалось, она видит и слышит всё. Она была в курсе всего, что происходит в нашем йорде, от самой нищей землянки до алаев.
   Я знал секрет её осведомлённости: она создала систему, абсолютно тайную, о её существовании всё знала только она и я – это система слежки. Причём устроено всё это было довольно хитро, что не было каких-то постоянных людей, занимающихся этим. Просто время от времени тот или иной гонец или ратник объезжал дальние концы йорда, слушая разговоры в харчевнях и лавках, что и передавал потом лично линьялен. То же происходило каждый день и в самом городе. Поэтому даже самые мелкие происшествия, споры, ссоры, недовольства или семейные события не оставались тайной для моей матери, линьялен Рангхильды. Это создавало чувство стабильной безопасности и неуязвимости. А ещё помогало справедливо вершить суд. Выслушивая стороны в суде, она знала заранее, кто лжёт, а кто правдив.
   Мой дядя Ньорд, который был старше меня на семь лет, тоже был важным человеком в моей жизни. С одной стороны он был сыном конунга, но на троне была его сестра, и трон он получить мог только, если бы умерла и моя мать, и я и Совет алаев решил бы в его пользу.  Другими словами, надежд  на то, чтобы стать конунгом Брандстана у него не было. Оставалось одно – жениться на линьялен какого-нибудь йорда.
   Поэтому, когда мне было двенадцать, Ньорд женился. За несколько недель до этого я невольно подслушал их разговор с моей матерью, вернее часть его. И то потому, что дверь в её покои была раскрыта, а мать и Ньорд, сердясь, говорили громко.
    — … это для тебя единственная возможность стать конунгом… — говорила мать.
   — Сослать меня хочешь?! – негодовал Ньорд. – И куда! На границу к гёттам!
   — Ты будешь конунгом!  Или хочешь оставаться в алаях всю жизнь?! Ты, сын конунга! – нажимала Рангхильда. – Решай сам, Ньорд, - она снизила голос, будто сдаваясь, — там ты конунг.
   — Ты хоть видела её?!
   — Какая разница? Будь она хоть болотный чёрт, хоть…
   — Ну, конечно! Разница… Хочешь, чтобы я продался? – почти кричит Ньорд.
   — Ньорд! – твёрдо и грозно произнесла Рангхильда. – Я всё сказала. Решай до завтра. Ты уже взрослый, как решишь, так и будет. С утра придёшь и скажешь своё решение.
   После этих слов возражений уже быть не могло. Ньорд вывалился из покоев матери, ругаясь по дороге, размахивая выхваченным ножом, втыкая его в стены и столбы в коридоре терема, так, что стружки летели.
    Но Ньорд, конечно, женился на дочери Асбина – бедного южного маленького йорда, граничащего с землями, недружественных свеям, гёттов. И стал там конунгом.
    Его жена, Тортрюд, оставшаяся на троне по смерти своего отца не была способна стать самостоятельной линьялен, поэтому Совет алаев её почившего отца и принял решение выдать её замуж, они и прислали сватов к Ньорду. Во всей Свее достойнее жениха было не найти: сын конунга Торира из гордого рода Брандстанцев, молодой, здоровый и сильный – он стал настоящей находкой, сокровищем для Асбина. Поэтому и приняли его с радостью, он пришёл к ним не как примак, а как спаситель их йорда.
   Войны здесь, на границе с Гёттландом велись беспрерывно, и Ньорд сразу был вынужден возглавить рать и с первого месяца своего правления вести казавшиеся бесконечными войны. И уже через три года Ньорд был совсем не тем, что уезжал жениться. Для него война стала его стихией, он оказался вдохновенным воином. Он не узнал любви, но узнал вкус победы, сладость победного клича, скачки за бегущим врагом, оглушающие, пьянящие звуки битвы.
  Я, с моими будущими алаями, наезжал к нему и участвовал в этих сражениях. И здесь, в пятнадцать лет, я узнал, что такое, скакать с обнажённым мечом навстречу врагу, раззявившему рты и обнажившему мечи и щетиня копья. Гётты носили накидки из шкур яков, иногда их рогами украшали свои шлемы и щиты, что делало щиты эти дополнительным оружием – помогало вырывать мечи из наших рук и сваливать с коней.
   В первом же бою меня так именно и вышибло из седла. Оглушённый, но не успевший даже испугаться, я, не видя ещё, не глядя, развернулся, вставая, и рубанул пространство. Мой меч попал в человека. Я своим мечом как рукой почувствовал, как разрезаю его плоть, разламываю его кости. Мой меч стал продолжением моей руки…
   Горячая кровь, из разрубленной шеи обдала меня. Никогда не забуду её запаха, как обожгла она мою кожу…
   Я не увидел даже лица этого гётта. Только раскрытый в крике рот. Но крик его потонул в общем оре, а на мой шлем сзади справа обрушился удар. Я в последний момент успел отклонить голову, будто почувствовал что-то. Опять развернулся и снова ударил. И снова удачно – отвалилась рука… И я понял, что должен размахивать мечом, не зевая. А думать я начну потом, после боя, лишь бы выбраться из этой сечи живым.
   Не знаю, сколько она продолжалась, мне казалось, вечность. Пот ручьями тёк с меня, заливая глаза, хотя утро выдалось зябкое, а теперь мне, под моей льняной рубахой, стёганым наверхом и кожаным панцирем было так жарко, что хотелось сбросить рукавицы. Ладони горели, мой мозг, сознание будто отключилось, запах крови, размазанной травы и земли, но больше всего крови и свежего мяса, как на бойне…
  Вокруг меня становилось всё меньше противников, всё меньше мохнатых накидок и штанов.
 Я увидел Ньорда, он махнул мечом, ударив подбежавшего мохнача… Увидев меня, он крикнул:
   — Эй, коня, хакану!
   Мне тут же подвели коня. Я вскочил в седло.
   — Молодцом, Сигурд! – оскалился Ньорд. Он совсем не был похож сейчас на того Ньорда, с которым я рос, с которым ходил учиться… — За мной! Добьём врага, бегут! Отодвинем границы, зиму переживём без набега.
   И мы поскакали яростным галопом. Ветер засвистел у меня в ушах, на лице липко засыхала кровь… Гёты бежали, уже не сопротивляясь. И я не зарубил больше никого.
   К ночи мы остановились лагерем, собирали раненых, лекари помогали им. А мы, те, кто не был ранен, собрались за наскоро сколоченным столом. Вино полилось рекой, жарили мясо.
   Но меня тошнило и рвало. Я и подумать не мог о том, чтобы есть…
   Я долго смывал кровь с лица и рук в ручье. Мой шлем оказался почти разрублен, не отклони я голову, чуть правильнее удар… Меня вырвало снова.
  Я не видел смерти раньше. Я никогда не видел столько крови. И никогда не убивал людей, только зверей и птицу на охоте, да рыбу на рыбалке. Но это совсем другое.
   Когда я вернулся к столу, мои товарищи уже выпили изрядно и радостно приветствовали меня:
  — Кай! Хакан Сигурд!
  — Сигурд! – подхватил, оборачиваясь Ньорд. – Ты молодец, племянник! Представьте, человек двадцать гёттов положил!
  «Двадцать?!» — ошеломлённо подумал я…
   А Ньорд продолжал выражать своё восхищение:
   — Да ты не зеленей лицом, Сигурд. Садись, выпей покрепче. В первый раз все так. Думаешь, я не блевал? – он засмеялся. — О! Думал, все кишки вылетят. Дальше так не будет. Главное – не боялся ты. Отчаянный. Берсерк!
   — Так! Так! Особар («Неуязвимый»)! – поддерживают алаи своего конунга.
   За три года непрерывных войн, Ньорд не получил ни одного мало-мальски серьёзного ранения. Вот он и стал Неуязвимый Особар.
   Со мной в этот раз был только Берси. И он тоже сидел за этим столом и был изрядно пьян. Я не видел его в бою. А обо мне несколько минут болтали. Именно болтали, пьяными языками. Какой я храбрец, какой бесстрашный и искусный воин. Чуть ли не впервые в жизни, я не верил похвалам. Я-то знал, как всё было. Что никакой я не искусный воин, а мальчишка в ужасе… Я не стал с ними спорить, но с тех пор  никакие восторги в свой адрес не принимал на веру.
    Я выпил вместе с остальными, тут же сильно опьянел, стало ещё муторнее, но мысли все ушли, растаяли во хмелю.

  … Я видел, как бился Сигурд.
   Мой высокородный молочный брат всегда и во всём превосходил меня. Самим своим рождением. Тем, как учился, как ловко обращался с любым оружием. Побеждал в борьбе всех нас, даже силача Гуннара. И вот в этом  бою сегодняшнем бился как бывалый воин.
    Я, едва увидел этих орущих людей в их шкурах, несущихся, похожих больше на зверьё, со страху притормозил коня и въехал в сечу одним из последних, добивая раненых гёттов.
   Сигурд же ворвался одним из первых и, даже, упав с коня, каким-то непостижимым образом развернулся в одну сторону, в другую - и обступавшие его враги падали и падали.
   Никто не дрался, как он, он будто видел спиной, разворачиваясь в самый нужный момент и разил. И моё восхищение им упало ещё одной гирей на весы, где на одной чаше была моя дружба и преданность, а на другой – растущая зависть, моя ревность…
               
  …После этой битвы были и другие. Ньорд был прав – в следующий раз так не было. Это уже была битва на наших границах, когда наши соседи в очередной раз хотели захватить несколько наших деревень. Мы легко отбили набег.
   На этот раз меня уже не рвало, восторг битвы бурлил в моей крови, я не смотрел больше в лица врагов, я не видел их, я просто прорубался…
   Но вообще война не привлекала меня, как думали многие. Желая узнавать всё больше нового, в том числе увидеть новые страны, я напросился на корабль к мореходам, впервые ещё совсем мальчишкой, во второй раз более взрослым. И во второй раз мы пошли ладьями и драккарами уже за пределы Нашего моря на Запад.
   Преодолевать  страх перед бескрайней морской  стихией, на которой наши качающиеся скорлупки были как пылинки на ветру, оказалось не проще, чем сражаться в бою. Удивительно, как удавалось моряками так управлять, так ориентироваться в бескрайнем водном просторе, но корабли наши шли туда, куда было задумано.
   Эта борьба со стихией вдохновляла меня. Новые земли, другие люди, их языки и обычаи – всё это будило мой живой интерес. Новые языки я впитывал, как губка, записывая всё, что узнавал. Вообще, делать записи становилось моей привычкой.
   Но становиться мореходом, несмотря на всё это, мне не хотелось. Слишком долги были морские переходы и утомительны, узнавать новое куда проще и быстрее становилось из книг. Но мне их не хватало, поэтому стали привозить из Сонборга списки с множества имевшихся там книг. Да купцы и мореходы выручали, свозя книги из всех земель, где могли их добыть.
   Сонборг мне очень нравился.
   И нравилось то, что моя мать берёт из этого красивого йорда. И когда мать заговорила со мной о том, что мне неплохо было бы жениться на наследнице Сонборга, я обрадовался.
   Я не помнил саму девочку, но стать конунгом сразу в объединённых землях Сонборга и Брандстана – заманчивая, прямо сказочная перспектива. Тут уж, правда, не важно, какова невеста. Да и пример Ньорда, обретшего своё предназначение тоже вдохновлял меня. Но главное – сам Сонборг. Это была достойная цель.
  Мысль о женитьбе заставила меня всерьёз задуматься о женщинах. Конечно, как и все юноши, я думал о женщинах и отношениях полов всегда, сколько себя помню. Я видел красивых женщин, девушек. Я думал о них, грезил о них, засыпая.
   Но мечтать – одно, а коснуться наяву совсем другое дело. Коснуться настоящей, живой, чего-то ждущей от меня женщины… А вдруг я не сделаю того, что нужно? Или, хуже того, причиню боль или ещё какую-нибудь неприятность.  Как знать, что надо делать? А если я вообще не смогу ничего…
   Размышляя об этом много дней, я однажды разделся донага перед большим зеркалом. Такое, из огромного листа отполированной бронзы, было только в спальне моей матери. Я смотрел на себя, пожалуй, впервые в жизни. Я не видел изъянов. Для своих семнадцати лет я был высок и сложён, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. И лицо мое прекрасно, правильно очерчено, и глаза цветом в небо, мягкие губы (я потрогал их пальцами), светлые волосы, густые и волнистые… Что ж, я хорош собой, это – несомненно. Но… Достаточно этого, чтобы…  Чтобы что? Нравиться моей жене? А важно ли это?..
   Почему-то я чувствовал, что важно.
   В этот момент и застала меня мать.
   — Что это такое? – строго спросила она, хмурясь. – Что ты делаешь здесь?!
  Я поспешил надеть рубашку, путаясь в рукавах…
  — Я…
  — Ты смотрел на себя? – догадалась она, смягчаясь. Опустилась на табурет, глядя с улыбкой на меня. – Что увидел?
  — Ну…
  — Ты смотрел потому, что мы говорили о женитьбе. Но что ты хотел увидеть, Сигурд? Чего ты ещё не знаешь о себе?
   Я уже оделся и завязывал пояс, весь красный от смущения:
   — Это так глупо…
   — Это совсем не глупо, — сказала Рангхильда, качнув головой. – Ты девственник, ты не знаешь своих сил, ещё не знаешь своего тела, вот и волнуешься. Все твои приятели уже познали то, чего ты пока не касался. Но не говори с ними об этом раньше, чем узнаешь сам, что это.
   — Мама…  ты любишь отца?
   — Конечно, — по её лицу скользнул яркий тёплый луч и тут же угас, а в глазах появилась грусть… — Больше я люблю только тебя.
    — Почему ты его любишь? Почему женщины любят мужчин? За что?
   Мать рассмеялась:
   — Как много вопросов для одного дня! Ты меня не спрашивай. И вообще никого не спрашивай, ты поймёшь всё сам. Любая женщина будет счастлива быть с тобой. Не бойся ничего, в этом ничего сложного, с чем можно не справиться, нет, — потом серьёзно добавила: — об одном прошу, требую даже: девушек не порти. Узнаю, что тронул девственницу – женю на ней и не видать тебе тогда Сонборга. Ты будущий конунг, что можно тебе, нельзя никому, но и отвечаешь ты за всё, что делаешь, как никто.            
Глава 3. Размышления
   Мои будущие алаи росли и мужали. Мой двоюродный брат, сын тёти Сольвейг, Хьяльмар Рауд вырос очень красивым, с густыми рыжеватыми волосами  и бровями, румянцем во всю щёку. Сталкиваясь со мной взглядом, он улыбался, смущённо кривя рот, щуря пушистые ресницы. Он мне нравился в эти моменты особенно. У него был мягкий характер. Он был самый добрый из всех моих алаев.
   Но нравились мне и Стирборн  и Исольф, которые были старше нас с Раудом на год и поначалу превосходили его силой. Но к шестнадцати годам они все сравнялись в росте, силе, да и в красоте.
   Стирборн, весельчак и балагур, умел развеять любые тучи дурного настроения у всех, особенно у меня, хотя печаль редко донимала меня, мне некогда было грустить и скучать, я всё время, целые дни была занята с самых ранних лет.
    Исольф куда более мрачный, но у него был счастливый дар, он умел слушать, как никто. И ещё он стал красивый необычной какой-то нездешней красотой. Кто у него был в предках, от кого достались эти чёрные волосы, этот орлиный нос, тёмные глаза? Он редко улыбался, да улыбка и не шла к его лицу, как ни странно.
    Я существовала между ними и над ними. Мне нравилось их немое, несерьёзное до сих пор соперничество, ведь никто не осмеливался всерьёз приблизиться ко мне.
    После сватовства Брандстана, я будто самой себе, пытаясь доказать, что этот задавала Сигурд мне и не нужен, стала пристальнее присматриваться к остальным возможным женихам, то есть к ним, моим алаям, пока будущим. И снова я представляла себе…
   Но не представлялось…
   Напротив, укладываясь ночью в постель, я вспоминала тот день в конце весны, когда сватался за меня Сигурд. Я помнила, оказывается и во что он был одет, и чудный запах, который я почувствовала, подойдя к нему. Этот запах, аромат здоровья и силы, молодости и чистоты. Притягивающий, волнующий…
   Как мне выйти за другого, если я ТАК думаю о том, кто никогда моим не будет, потому что никогда не полюбит меня…
  Тётя Сольвейг выполняла обещание данное Рангхильде, убедить меня принять их предложение и проводила со мной разговоры.
  — Тётя Сольвейг, почему я не могу выйти замуж за Рауда? Ведь он…
  — Это будет повод для войны, ты не думала? Сватается Сигурд, а я выдаю тебя за своего сына! Нет, Сигню, о Рауде и не думай, этого я не могу и не сделаю. Так оскорбить Брандстан…  Рауд  говорил со мной тоже. Но… — она внимательно посмотрела на меня, — ты же не любишь Рауда, как к брату относишься к нему. И правильно. Ты не для Рауда.
   Конечно, я не всерьёз говорила о Рауде, как о женихе. Я даже не представляла, чтобы мы с ним вдруг поженились. Меня разбирал смех от одной мысли об этом.
   Что касается двух других моих возможных женихов, дело обстояло не так безнадёжно.
   Стирборн, оказался смелее всех и однажды зажал меня у задней стены терема, где никто не мог нас видеть, и поцеловал в губы… И это было не просто прикосновение губами, он захватил мои губы своими и, пользуясь моим замешательством, быстро и ловко просунул мне в рот свой язык…
   Я задохнулась от возмущения и волнения, вдруг поднявшегося во мне горячим валом. Я оттолкнула его:
   — Нахал какой!.. Чего удумал! – я по-русски говорила, как говорил с ним  его отец Легостай. – И не стыдно тебе, бессовестный?   
   Он улыбался, щёки покраснели, тёмные глаза метали весёлые искры из-под светлых кудрей. И я тоже засмеялась:
  — Кто научил тебя, бесстыдник?!
  —  А тебе  понравилось!
  — Дурак ты!
  Я убежала. Мне было почти шестнадцать. Весь день и всю ночь я вспоминала эти ощущения, эту сладость, вдруг разлившуюся  по телу и желание сейчас же растаять, обняв его. Но, если он…? Ах, нет… Это не может быть Стирборн.
  Через пару дней поцелуй наш повторился. На сей раз я не сопротивлялась и не билась в его руках как пойманная птица. Его губы пахли смородиной, хотя какая смородина за две недели до Летнего Солнцеворота?..
  — А ты был уже… с женщинами? – спросила я, отдвигая его руками и уже не задыхаясь.
  — Ну, был один раз, — он хотел было продолжить целоваться, но я уже раздумала и спросила, ещё больше отстраняя его:
  — Как это… Тебе это понравилось?
  — Известное дело, — весело ответил он, сверкая ровными зубами. – Ты что, попробовать хочешь? Давай, попробуй это со мной, тебе можно. Тебе всё можно.
  Я не ответила. Я не хотела. И целоваться больше не хотела.
  Но до тётки всё же дошло. Она призвала меня к себе в покои для разговора. И устроила мне настоящую взбучку. Впервые она так ругала меня…
  — Взрослой себя почувствовала?! Позорить вздумала свой род? Если взрослая – пожалуй замуж! Или садись на трон и тогда веди, как вздумается. Я устала твои обязанности выполнять. Не хочешь замуж, так живи, свободной линьялен. Только пока ты под моим доглядом, глупостей чтобы не было! По всему Сонборгу слухи расползлись, Стирборна  Нестом («Близкий») стали называть. Иди лучше, о Сигурде ещё подумай!
   Я не хочу думать о Сигурде. Зачем думать о том, кто не может быть моим?..

  …Я обожаю женщин. Я обожаю их запах, их мягкие тела, эти долгие тёплые волосы, их влажные глаза и жаркие губы. Груди их сводят меня с ума своей упругой мягкостью и ароматом, их мягкие животы вибрируют под моими поцелуями… Боги! Спасибо, что вы создали два пола! Иначе, я никогда не был бы счастлив!
   Теперь, когда я узнал женщин, я знал, что лучше их любви ничего не может быть. Ничего слаще. Ничего горячее. Их блестящие глаза и улыбки обещали многое и не обманывали.
   Я видел, что каждая была счастлива оказаться со мной.
   Вот почему так разозлил меня отказ девчонки Сигню из Сонборга…
   Тем более неожиданный, что ни я, ни моя мать не были готовы к такому ответу.
   И то, как она отказала… Я никак не ожидал от девчонки, которой, я это сразу заметил, я понравился с первого взгляда. Что произошло за несколько мгновений, что прошли до того, как она вошла, волнуясь и до того, как гордо вздёрнув подбородок, вдруг показала себя настоящей Торбранд? Я никак не мог взять этого в толк.
   Но я запомнил. И девочку хорошо запомнил. Наверное, если бы не это, если бы всё прошло, как предполагалось, я уже на другой день не вспомнил бы её лица…
   А так я невольно всё время возвращался к мыслям о ней. И думал, как бы сделать так, чтобы она согласилась.
   Но, может быть, всё же тётка и советники убедят её.
   Или сама она поумнеет со временем, отбросит странное предубеждение в отношении меня. Девочке можно поддаваться чувствам, но будущая правительница должна идти за разумом. А разум приведёт её всё же, я уверен, принять предложение Брандстана.
   
   Моих любовниц,  всех, что были  у меня, я любил. Особенно первую. Наверное, потому что она была первой. Её звали Уна, она была молодой бездетной вдовой, прачкой при тереме конунгов. Муж её погиб в одной из междоусобиц и прожила она с ним всего полгода. Ей было двадцать, а мне тогда почти семнадцать.
   Я давно её приметил: красивые вьющиеся волосы, светло-каштанового цвета блестели на солнце. Округлые груди, бёдра, талия, затянутая поясом передника. Вся её фигура играла и колыхалась, когда она шла по двору. Вот к ней первой я и прилип после памятного разговора с матерью о женщинах.
   Я всё думал, как бы мне подойти к Уне.
   И всё оказалось просто: сверху, с  крыльца, вдруг увидал, что она идёт с вёдрами к колодцу и понял, что это мой долгожданный момент. Со всех ног я побежал во двор, чувствуя волнение как ещё ни разу в жизни.
  Я опасался, что она оттолкнёт меня. Но всё же вожделение придало мне сил и решимости. Я смотрел, как она идёт, покачивая бёдрами, как колышется подол  юбки  вокруг её ног, коса золотилась на солнце кудрями, выбившимися из-под платка. Она будто почувствовала мой взгляд и моё преследование, потому что обернулась и, увидев меня, вспыхнула и покраснела.
   — Уна! – от моего взгляда не ускользнуло, как качнулись её упругие полные груди под холщовой рубахой, в прорезях между завязками была видна её кожа какого-то прямо медового цвета, похожего цвета были у неё и глаза.
   — Ты по воду? – спросил я. – Я помогу тебе, — я протянул руку, чтобы взять у неё вёдра. Но она отстранилась чуть ли не испуганно:
   — Что ты, хакан!
   Но я взял уже вёдра из её рук, почувствовав вблизи запах её сдобного тела, загорелого на руках и шее, белого под платьем, терпкий запах волосков у неё под мышками, пота, мелкими капельками выступившего между её грудей… Соски стали острыми, я заметил, когда разгибался с вёдрами.
   Когда мы шли обратно, я нёс вёдра, не плеская, пытаясь подстроиться под её шаги. Она ступала босыми ногами со смешно растопыренными пальцами, а я шёл рядом по траве и думал, как мало пылятся её ноги, в то время как мои сапоги из мягкой махровой кожи все были в пыли, не видно даже узоров, выбитых на них.
   Мы говорили о чём-то, я не запомнил ни слова. Вошли в подклеть. Здесь было темновато и, войдя с залитого солнцем двора, я почти ослеп в первую минуту.
  — Вот сюда, хакан.
  Уна тронула меня за локоть. Я поставил вёдра, развернулся и сразу обнял её, пока она не отошла. Она выдохнула немного испуганно, но жарко и её дыхание сразу обожгло меня и я, хоть и не делал ещё никогда ничего подобного, прижал её к себе.
   Я наклонился к её лицу, и она приподнялась на цыпочки. Она и не думала отстраняться, будто заранее знала, чего я захочу… Её губы оказались горячими и сухими, я захватил их своими, она обняла меня, притягивая мою голову, ещё глубже погружая в поцелуй.
   Здесь оказалась куча тряпья, приготовленного для стирки, на эту кучу мы и повалились. Мои глаза уже привыкли к неяркому свету, и я хорошо видел её, как раскраснелись её щёки, как блестели между ресниц её глаза. Она сама помогала мне, развязала завязочки на груди… Я целовал её солоноватую кожу… Я видел теперь вблизи то, что видел до сих пор только издали… и я уже был обнажён. Уна провела горячими ладонями по моей груди к животу и мгновенно как-то быстро в следующий миг моё тело и её соединились.  Будто нож вошёл в размягчённое масло… всё моё существо сконцентрировалось там, будто в одной точке.
   Ничто не могло быть ярче и прекраснее происходившего всего несколько мгновений и вдруг взорвалось в животе, в груди ярким сладостным огнём, всё моё существо залило этой сладостью и я, кажется, закричал или застонал…
   Моё сознание прояснилось медленно. Уна гладила меня по волосам и спине большими горячими шершавыми руками.
   Это происшествие должно было повториться, продолжиться, чтобы войти в мою жизнь и стать постоянным, каждодневным. Уна стала радостью каждого моего дня, вернее ночи. Я влюбился без памяти и думал о ней, о её чудесном сладком как мёд, мягком теле, постоянно.
   Так продолжалось до осени, когда иней стал появляться по утрам на траве…
   Я, считавший, что могу прийти к моей возлюбленной, когда захочу, явился в подклеть к моей Уне, ранним вечером, и застал Берси, выходящим от неё. На ходу он пристёгивал пояс, я посмотрел в глубину помещения и увидел Уну, поднявшую в замешательстве руки к растрепавшимся волосам… Берси хотел что-то сказать, но я, подняв ладонь, остановил его речи. Он усмехнулся, в его холодных серых глазах промелькнуло что-то похожее на торжество.
   Больше я с Уной не встречался и с Берси никогда не говорил о ней.
   Это был тяжёлый урок. Но, как и все болезненные уроки бесценный. Теперь я знал, что я человек, как все другие люди, и что не все меня любят… А ещё, что у меня есть сердце, которое может не только радоваться, но и болеть…  И что и меня могут предавать и обманывать. И что и я могу быть унижен.
  Уна попыталась спустя несколько недель поговорить со мной, пришла даже ко мне в покои, нарядная и причесанная, надеясь, видимо, на возобновление нашей связи.
  -- Хакан Кай, ты…не понимаешь… ты не знаешь, как тяжело живётся одинокой  женщине… — начала она, приближаясь ко мне и делая жалостливое лицо. Так я научился различать истину и ложь.
   — Чего ты хочешь, Уна?
   — Чтобы ты простил меня…
   — Я тебя простил. А теперь и ты прости и оставь меня. Я не хочу тебя больше видеть.
    И всё же я ещё долго не мог спокойно думать об Уне, без щемящего чувства в душе, видеть её на дворе. Довольно много времени прошло, прежде чем я перестал вспоминать о ней.
   Больше всего помогли другие женщины, появившиеся после неё. Но с ними всё уже было легче и спокойнее.
   Я открыл для себя, что каждая женщина уникальна и неповторима, каждая моя возлюбленная была хороша по-своему. Впрочем, ни с одной не складывалось прочно долгой связи, может быть потому, что за пределами ложа, нам совсем не о чем было даже говорить. Словом, будущей дроттнинг среди них не было.
   И среди этого всего, малявка Сигню дала мне крутой отворот поворот.
   Это был повод задумываться о ней и часто. Ведь я видел, что понравился ей, теперь меня уже не обмануть: и жаркий румянец и чуть покрасневшие губы и вдруг…
   Вдруг поднимает дерзко голову и говорит, что не хочет меня в мужья. Почему? Что  не так я сделал за то мгновенье, когда она подняла глаза на меня? И ведь как смотрела, когда говорила! Мне показалось, я ростом меньше её…
   Но пусть я не нравлюсь ей, но ведь не может она не понять выгоды моего предложения. Поймёт. Пусть подрастёт и поймёт. За кого ей ещё идти замуж? Глупо отказываться от меня, вернее от Брандстана.
   И всё же я всё чаще думал, чем я так не понравился ей?..

   Ньорд позвал нас, с моими алаями участвовать в очередном набеге на Гёттланд. За годы своего правления он присоединил уже почти половину Гёттланда и давно уже не страшился их набегов. По-моему нападать на гёттов стало для него своеобразным развлечением, вроде охоты.
   Да, на этот раз мы с ньордовой небольшой, но отлично обученной ратью захватили пару деревень почти без потерь и пресекли попытки отбить их, почти не понеся потерь. Весь этот поход не слишком нравился мне, но решал здесь не я, это была война Ньорда, а я всего лишь союзник. Я мог его понять – ему хотелось увеличить свой крошечный Асбин и, он с успехом это делал.
  И всё же я сказал, что думаю об этом:
   — Это же гётты, под свеями жить не захотят.
   — Кто не захочет, пусть уходят, — легко усмехнулся Ньорд, — мои бондеры заселят эти земли. А ты чего философствуешь, книжек своих перечитал? Девок не берёшь?
 Девок… Ко мне в палатку и правда, привели нескольких:
  — Вот, хакан, самые лучшие в деревне.
  Я посмотрел на перепуганных женщин, растрёпанные, они жались друг к другу.
  — Нетронутые есть? – спросил я.
  Несколько девиц покраснели, пряча лица.
  — Этих отпустить и не трогать, — приказал я.
 Но ратник замялся:
 — Особар возьмёт их тогда. У нас его ещё зовут ещё Болли («Злой»).
 Я посмотрел на него:
 — Запри их  до утра, — а посмотрев на женщин, спросил: — кто хочет быть со мной? Остальные, идите по домам, вас не тронут.
   Остались все. Я выбрал одну. Она была смуглой и жёсткой, как железная, и брала инициативу на себя, будто дожидалась меня в этой своей деревне. Вот тебе и захватчик…
 
   Да, время шло. Со времени сватовства Брандстанского наследника прошло три года. За меня посватался конунг из-за Западных гор, и это так напугало меня, что я поняла, пора принять решение о моей дальнейшей судьбе. Выбрать кого-то, из моих алаев, выйти за Сигурда Брандстанского или остаться свободной линьялен.
   У каждого из этих путей были и выгодные стороны и отрицательные. Думать о Сигурде я не хотела, хотя это было самым верным выбором для обоих йордов.
   За моих алаев тем более, ничего привлекательного в том, чтобы стать женой любого из товарищей моего детства я не видела.
   Больше всего хотелось склониться к тому, чтобы остаться свободной. Конечно это самое приятное, самое легкое существование, в этом случае я смогу выбирать себе возлюбленного без обязательств. Но дети мои потеряют навсегда право занять мой трон. Значит, род Торбрандов оборвётся на мне.
   Следующим конунгом Сонборга станет кто-то другой, кого выберет Совет алаев после моей смерти. Это получалось какое-то предательство моих отца и матери, всех моих умерших младенцами братьев. Я не могла так сделать.
   Словом, я тянула время, не решаясь принять предложения Брандстана.
   В школу мы больше уже не ходили. Но занятия мои не прекратились, ни с Дионисием, ни с Маркусом, ни с Фроде, ежедневные, иногда до глубокого вечера.
   Но больше всего времени я проводила, помогая в лекарском деле своим дорогим Хубаве и Ганне.
   Тётя Сольвейг теперь все дела вершила вместе со мной, постепенно складывая обязанности повелительницы на мои плечи. Она продолжила все начатые моими родителями дела, благодаря этому сохранились и школы и Библиотека, которая приумножилась значительно за прошедшие годы. Мореходы наши мало того, что привозили книги, все они были теперь грамотные, поэтому обязаны были делать записки. Купцы привозили книги со всех концов света. Переписчики работали исправно, и Библиотека стала доступна для всех абсолютно бесплатно. Количество читателей множилось, была устроена читальня. И я подумывала о том, чтобы построить новое здание библиотеки, которое объединило бы и читальню, и учебные помещения.
   Ещё я хочу открыть лекарню, тоже доступную для всех нуждающихся. И, кроме всего этого, я думала о том, что надо придумать что-то для маленьких детей, пока матери заняты работой. Чтобы кто-то следил за малышами, матери, имея возможность в любой момент повидать малышей, оставались бы свободны, и спокойны весь день. Я говорила это всё Сольвейг. Она отмахнулась:
  — Садись на трон и начинай свои преобразования.
  Всё сводилось к тому. Надо выйти замуж и стать правительницей.
  Сигурда я изгнала из моих грёз, но никто другой не поселился в них. Ах, Сигурд, посмотрел бы ты на меня теперь, когда я так похорошела! Пускай бы тогда попробовал бы скривить свои губы…
Глава 4. Победитель медведя
 Осенью, за две недели до Осеннего Равноденствия мы катались на лошадях, заодно объезжая северные границы земель, границы с Брандстаном. Заночевать решено было в Охотничьем хусе. Этот домик на границе двух наших йордов принадлежал обоим нашим станам, здесь останавливались и во время больших охот, и, бывало, что для переговоров.
   Со мной были сегодня Исольф и Боян. Скальд наш тоже повзрослел, и голос его стал ещё прекраснее. В последние пару лет он стал писать свои песни и вирши, посвящая мне. Самые прекрасные баллады появились в последние годы, и пел он их своим божественным волшебным голосом.
   Мне нравилось это и нравилось   проводить с ним время. Он знал множество историй и сказок, былин и легенд и рассказывал их необыкновенно увлекательно, как умел только он один. Многое из того, что он рассказывал, он придумывал сам. Я попросила его записывать, что он и стал делать сразу на двух языках свейском и русском.
   А Исольф поехал, чтобы помочь мне не забыть о том, что нужно проверить в дальних посёлках, он всегда был толковым  и собранным. Но, главное, тётя Сольвейг после истории со Стирборном не позволяла мне оставаться наедине с кем-либо из алаев.
   Несколько ратников сопровождали нас.  Я первой на спор доскакала до каменного строения Охотничьего хуса. Стены его были выложены из больших валунов ещё во времена моего прапрадеда Вегейра, между прочим, общего предка для Торбрандов и Брандстанцев.
   Смеясь, я обернулась на своих отставших товарищей и, спешившись, вбежала в дом. Быстро, по скрипучей лестнице я побежала было на второй этаж, но вдруг увидела человека, лежащего под лестницей в углу.
   Он был весь в грязи и в крови, но живой, я это поняла, ещё не приблизившись к нему. За мной входил Исольф, я остановила его, указав на раненого.
   Исольф понял без слов, подошёл к человеку, нагнулся:
   — Живой. Ранен. Это охотник. Вон, медвежья лапа, — Исольф показал мне трофей бедняги.
   — Что ж он, один на медведя пошёл? – удивилась я.
  Исольф пожал плечами, всегда был немногословен.
  Пока я осматривала раненого, подъехал весь наш отряд. Я опасалась, что он ранен настолько серьёзно, что передвигать его нельзя.
   Но нет, он был скорее измождён, чем сильно изломан. Ратники перенесли его наверх и положили на кровать поближе к очагу, который разожгли тут же. Тёплый воздух поплыл по горнице, раздвигая сырость осени, заползшую в дом, где редко бывали люди.
   Раненого раздели, кроме раны от когтей зверя поперёк груди других на нём не было. Но он был без памяти, вероятно от чрезмерной усталости. Я обработала его раны, приготовила питья из вина, молока и мёда, что были у нас с собой, и поила его. Теперь ему надо было только спать, через сутки оправится.
  — Интересно, кто он? – сказала я.
  — Судя по оружию, не из простых, — сказал Исольф, — а раз так и мы его не знаем, то, скорее всего он из Брандстана.
  — Тогда отвезём его в Брандстан завтра.
  — Ещё и наградят, — засмеялся Боян, — если он знатный хакан.
  Все мы засмеялись, я тоже улыбнулась:
  — Сложен как... Красивый.
  — Я уже ревную, — шутя, сказал Исольф.
  — И я! – подхватил Боян.
  — Да ну вас, напились уже! – смеясь, отмахнулась я. – Я пойду спать.
   Вскоре все уже спали и даже храпели вповалку. Мне же ночлег был утроен выше этажом на застланном сеном и шкурами деревянном настиле. Я уснула под успокаивающее сопение моих ратников.
   На рассвете я проснулась первой, спустилась вниз, на воздух, умылась ледяной водой из бочки для дождевой воды, стоящей во дворе. Надо будет, уезжая перевернуть, зима скоро, разорвёт в морозы…
   Огонь в очаге прогорел - проспали черти. Я подложила хворосту, там ещё тлели угольки и когда ветки занялись, сунула несколько поленьев. Скоро тепло опять поплыло по дому, а спящие перестали ёжиться.
   Я расчесала и переплела косы.
   Потом я тихонько подошла к больному, тронула его лоб. Нет, не горячий. Вот и хорошо, значит, раны не заражены, значит, выживет точно. И  вдруг он схватил меня за запястье, просыпаясь, своей большой крепкой ладонью, не вырвешься.
  — Кто ты? – спросил он очень тихо, голос глубокий густой, я будто слышала его когда-то.
  Под щетиной и грязью лица почти не разобрать, и темно ещё в этом углу, где он лежит. Это на меня свет падает от окна, а он в тени. Да и откуда мне его знать, просто, кажется.
  — Никто, — так же тихо сказала я. – Я лечила тебя.
  —  Я что, сильно ранен? – он отпустил мою руку.
  — Нет, но шрамы останутся, — я встала.
  — Ты уходишь? Останься! – вдруг горячо сказал раненый охотник.
  — Спи, ещё рано. Солнце восходит.
  — Ты сама как солнце, — тихо проговорил он.
  Я улыбнулась его словам:
  — Спи, охотник.
   
   Большое помещение освещают золотые лучи, день будет ясным. Я закрыл глаза, засыпая. Я во сне продолжаю видеть ЕЁ, как она разбирает, расчёсывает свои упругие русые косы, блестящие лучах восходящего солнца… Мне хорошо, так хорошо…   
   Я попал сюда после битвы с медведем. Я ходил и раньше на медведя и не раз, но впервые пошёл в-одиночку. Это очевидная рискованная глупость. А случилось всё  так.
    Мы возвращались из Асбина от Ньорда, где на этот раз мы не воевали, а лишь охотились. Лесов хватает по всей Свее, но таких дремучих, как в Асбине ещё поискать. И дичи там, конечно, как нигде.
   Приближённые алаи Ньорда, сам Ньорд, Торвард и Гуннар дружно восхитились, как я с одной стрелы свалил кабана.
   И только Берси, усмехнувшись,  пнул ногой мой трофей:
  — Велика победа – прикончить затравленного зверя.
  — Вот как!? – вспыхнул я, а остальные, изумлённые наглостью и несправедливостью его слов, открыли рты.
   Выстрел был отменный – прямо в глаз, я на бегу убил вепря. И оспаривать это, значит не признавать очевидного. Чего он хочет?!
   — Вот выйти на медведя один на один, да не с рогатиной, а с одним кинжалом … — продолжил усмехаться Берси.
  — Ты сам-то ходил? – возмутился Гуннар.
  — Так я и не Кай! Не хакан даже, как вы все, — ответил Берси, усмехаясь.
  Это было похоже на пощёчину.
  — С одним кинжалом? - повторил я.
  — Кай, не слушай его! – сказал Торвард.
  Ньорд усмехался, прищурив хитрые глаза, но не сказал ничего.
   — Значит, с одним кинжалом, — повторил я.
   Я понимал, что Берси нарочно, подначивает меня при всех, ожидая, что я дам слабину. Но не ответить я не мог. Очень глупо и рискованно, но отступить нельзя.
  — Хорошо, Берси, я могу хоть сейчас…
  — О, нет! – воскликнул Ньорд, — только не в Асбине, не на моей земле. Рангхильда меня со свету Меня сживёт, если что с тобой сделается. Езжайте в свой Брандстан, там и меряйтесь храбростью и дуростью.
   Вот так я и пошёл на медведя один.
   Надо сказать, что найти зверя уже была задача, хотя их водится в наших краях во множестве. Но как нарочно я  пробродил два с лишком дня без толку. На ночлег я устраивался у костра, поснидав лепёшками и солониной, запил водой из ручья. Завернувшись в плащ, я смотрел на языки пламени, мне было тепло. Я засыпал быстро и крепко, просыпаясь от утреннего холода. Умывался, вычищал зубы, пил воду с мёдом, но не ел, натощак легче и идти и биться, если придётся, наконец.
   Едва на третье утро я снарядился, из-за деревьев вышел олень с огромными ветвистыми рогами. Странно, что не сбросил ещё - скоро зима, последние дни дохаживает с этим украшением должно быть. Он повернул голову, глядя на меня большим красивым глазом.
   — Здравствуй, Лесной конунг, — сказал я вполголоса, боясь вспугнуть его. – Что скажешь?
  Он повернул немного голову, кивнул царственной головой, снова посмотрел на меня и ушёл не спеша за деревья. Он ушёл так тихо, будто не ступал по земле. Будто он был не настоящий олень, а призрак. Или Бог, принявший вид оленя… Может, так и было? Ведь и того, как он подошёл, я тоже не слышал…
   Я улыбнулся самому себе, восприняв это как добрый знак.
   И верно: не прошло и двух часов, как я увидел бурую спину громадного медведя. Он точил когти, обдирая кору со ствола сосны, изрядной толщины.
  Увидев до чего велик медведь, я почувствовал, как мороз прошёл волной по моей коже. Оставить этого и поискать другого, поменьше? Но это было бы, по меньшей мере, глупо, сколько я ещё буду бродить по лесу? А главное, если я вышел на такого гиганта, значит, судьба сразиться именно с ним.
   Я сбросил плащ и заплечный мешок, натянул шапку пониже на брови и громко свистнул, чтобы привлечь внимание противника. Он встал на четыре лапы, обернулся. Мне показалось, я увидел удивление, написанное на его морде.
   Я поклонился зверю со словами:
  — Приветствую тебя, бьорн (медведь)! – крикнул я. – Твоя Смерть пришла со мной. Посмотри ей в глаза!
   Клянусь, он понял мои слова! Выслушав, он, заревел, вытянув губы.
   — Не пугай! Я не испугаюсь, — спокойно сказал я. – Ты сам боишься меня. Ты меня боишься больше, чем я тебя!
   И… вы можете не верить мне, но грозный лесной великан, дёрнув носом, повернулся и побежал прочь! Но теперь я не мог допустить такого!
   Я бросился за ним, настиг в несколько мощных шагов и запрыгнул на его широкую спину, крепко уцепившись за грубую густо пахнущую  шерсть. Я наклонился, прильнув к его твёрдой спине, и, обхватив за шею, полоснул его по горлу, но недостаточно глубоко – я не рассчитал толщину шкуры, жира, накопленного к зиме и мышц…
    Получалось не очень хорошо – рана только разозлила великана. Он поднялся на задние лапы, сбрасывая меня. И заревел. С силой он опустился на четыре лапы, рыча и мотая головой. Всё же кровь обильно лила из раны на грудь зверя. Она убьёт его, конечно, но не раньше, чем через день-другой… Но теперь он собирался сражаться.
   Медведь поднял лапу и ударил меня. Я успел немного отклониться, но боль обожгла моё тело и раззадорила меня. Я перекувырнулся и встал на ноги, смеясь:
   — И это всё?! Всё, что ты можешь, старый толстяк?
   Медведь зарычал, глядя на меня.
    Я взмахнул кинжалом и ударил с протягом поперёк левой лапы, рассчитывая перерезать сухожилия. Он заревел яростно и, встав на задние лапы, пошёл на меня.
  Теперь я должен рассчитать удар верно и не промахнуться, иначе…
  Я бросился вперёд и воткнул нож ему в грудь, туда, где сердце.
  Чудовище взвыло совсем по-иному, тоска и ужас были в этом предсмертном вопле. Я хотел отскочить, но он облапил меня, не желая сдаваться и отпускать своего убийцу без отмщения.
  Зверь повалился, увлекая меня под себя… Вот именно в этот момент я подумал, что мне конец. Какой же я идиот, погибнуть так глупо, никто даже не найдёт моего тела, не похоронит с честью, зверьё растащит… Поддался на подначки Берси и погиб в объятиях медведя…
   Я напружинил все мышцы, падая, чтобы медвежья туша не переломала мне кости, если бы не это, он раздавил бы меня в блин…
   Но как теперь выбраться из-под неподъёмной тяжести? Я пошевелился, попробовал сдвинуть обмякшее тело медведя, но это было невозможно. Тогда я начал пытаться выползти из-под него. Я не знаю, сколько времени у меня на это ушло, но, наконец, совсем обессиленный, весь в грязи, в крови, в размазанной траве и опавшей листве, я выбрался и обессиленно распластался на земле. Я заснул, а может быть это был обморок…
  Очнувшись, я перевернулся на спину и долго лежал, глядя в потемневшее вечернее небо, видное между крон.
   Приближалась ночь, я слушал звуки леса, примолкшие было за время нашей с бьорном борьбы и возобновившиеся теперь. Переговаривались пичужки, где-то долбил дятел, ветер шуршал оставшимися ещё на ветвях листьями, некоторые срывались и плавно опускались на землю ко мне. Вот так и меня не станет, а все эти звуки, этот ветер, листья, небо останутся и будут такими же и через пятьсот и через тысячу лет…
   Надо было подумать о ночлеге. Но где в темноте искать брошенный плащ и заплечный мешок… Я подполз к мёртвому медведю, ещё тёплому и заснул, прижавшись к его боку. Я забрал его жизнь, он отдавал мне последнее своё тепло…
   Засыпая рядом с медведем, я не мог не думать: я убил лесного исполина просто так из глупой забавы, не спасения ради, не для пищи, а только чтобы  доказать… но что?! Кому, Берси? Ему не надо было ничего доказывать, как и другим моим алаям, они давно знали мне цену. Доказать себе, что я не струшу? Я и так бы не струсил.
  Зачем я пошёл в лес? Зачем рисковал жизнью, я, единственный сын своих родителей, наследник Брандстана, будущий конунг? Зачем я убил великолепного зверя, повинного только в том, что попался мне на пути? Какая глупость, Кай Сигурд!.. И сколько ещё глупых и жестоких вещей мы делаем, ломая, убивая и даже не задумываясь над тем, что остаётся там, позади нас… Сколько ещё такого я сделаю? Или смогу не сделать?..
   К утру я замёрз, от этого и проснулся. Я встал, с помощью обычного охотничьего ножа, ведь кинжал мой остался в теле медведя, вырезал кусок мяса из холодной уже медвежьей туши, развёл огонь, зажарил этот кусок, соорудив вертел из толстой ветви и наелся досыта. Потом, отдохнув в блаженстве, опираясь всё на ту же медвежью тушу, я отрубил ножом ему левую лапу, ту, что ранил вначале боя и отправился найти мои вещи, плащ, мешок, флягу. Однако этого мне не удалось. Где в густых зарослях они теперь валялись, ведали только феи леса да лесные черти.
   Оставалось идти домой. Я направился на юг. Почему? Мне казалось, что в поисках зверя, я слишком забирал на север, поэтому решил так или потому что лес в той стороне казался реже.
   Я шёл весь остаток дня и часть ночи, пока не обессилел, развёл огонь и лёг спать, хотя завернуться было не во что, и я рисковал простудиться насмерть. Надо было шкуру с медведя содрать, было бы, чем согреться.
   Утром я снова заставил себя идти, хотя явно был уже болен. Меня толкала вперёд только воля к жизни. Остановиться, значило умереть.
   И я шёл. Почти не видя от головной боли, раны мои воспалились и саднили, одежда порвалась во многих местах, цепляясь за ветки. Наконец я вышел из леса и увидел Охотничий хус… Боги, отсюда до ближайшей деревни два часа скакать верхом, пешему мне не дойти…
   Я вошёл внутрь и повалился на пол в забытьи. У меня не было сил даже перевернуться на спину. Может, полежу здесь и смогу идти снова…
   И вдруг я услышал приближающийся топот копыт, кто-то подъехал к дому. Вот удача! Только бы вошли!
   А следующим звуком был женский смех. Услыхав его, я едва не решил, что я умер, и меня встречают в Валхалле прекрасные девы. Хотя почему в Валхалле, ведь я не в бою погиб, значит должен уйти в Хеллхейм или Нифльхейм, как повезёт…
   Но нет, это смех земной женщины. Этот звук похож на тот, что издаёт чистая вода, которую наливают в драгоценный стакан из стекла. Журчащий  весёлый, так смеются только очень красивые женщины, свободно, легко… Значит я живой. Я живой! Войди сюда, прекрасная незнакомка, найди меня!..
  Когда я приоткрыл глаза, я увидел чудесной красоты девичье лицо. Я смотрел сквозь ресницы, не в силах полностью открыть глаза. Я смотрел на неё, слушал её голос, волшебной мелодией звучащий в моей голове…
   Она приподнимает мне голову и  поит каким-то горячим ароматным живительным питьём, разговаривает с  остальными короткими фразами, приказывает.  Значит, госпожа.
   А со мной говорит ласково:
   — Пей, богатырь, всё будет хорошо, это лекарство. – В её голосе улыбка, — такой молодец как ты не должен погибнуть, не родив хотя бы с десяток своих копий, — я пью, она продолжает всё тем же ласковым тоном, — вот и хорошо. Теперь будешь спать и проснёшься здоровым.
  Она погладила меня по лицу и по плечу. Никто не касался меня так. Я не знал, что у кого-то могут быть такие руки. Даже у матери в редкие минуты, когда она ласкала меня, не бывало таких тёплых, таких мягких рук…
   Кто ты? Ты Фрейя?.. Нет, ты человек. И мне кажется, что я знаю тебя…
   В следующий раз я увидел её на рассвете. Она подошла к моему ложу, освещённая рассветным солнцем. И сейчас я видел её уже отчётливо. Красота её такова, что от неё будто исходит свет, как из её рук льётся осязаемое тепло... Я впитываю её красоту, чтобы не забыть ни одной чёрточки… Я схватил её за руку, когда она коснулась моего лба, чтобы убедиться, что она не моя грёза…
   Я засыпаю снова и просыпаюсь совсем здоровым. Но чудесной девушки уже нет, я это чувствую сразу… Кто же ты?
Глава 5. Свана Сигню
   Я боялся поверить в свою догадку. Я вспоминал лицо, голос, волосы, одежду. Эти дорогие ткани, вышивки, повелительные нотки в голосе, мягкие, но не терпящие возражений. Как я мог не догадаться сразу. Слишком слаб был, вот голова и не работала. Фрейя… Да это куда лучше, чем Фрейя… Это Сигню! Никто больше это и не мог быть. И лицом и всем это она!  Я же помню, я очень хорошо её запомнил с нашей последней встречи, когда она отвергла меня. Это она. Только повзрослела, вот и всё.
  Три года прошло, даже больше – то было лето, а теперь осень. Она из ребёнка превратилась в девушку. Впрочем, и тогда было видно какая она будет. Только я не дал себе труда разглядеть. Да разве думал я о ней? Я думал о Сонборге.
   Я не был раньше способен на такое сильное чувство, такое сильное желание. Почему? Что так воздействовало на меня? Я видел её всего несколько мгновений. Её прозрачное лицо, огромные светло-синие глаза под удлинёнными к вискам бровями, когда солнечный свет попал в них, они засветились изнутри, как светит пронизанная солнцем морская вода, спокойная улыбка на мягких полных розовых губах… Я думаю, что мягких, хотя не касался их…Слышал голос, ощутил аромат её руки. И ещё прикосновение…
   Да, это прикосновение… Я согласился бы умереть, только бы она ещё раз коснулась меня…
   Но как мне получить её? Даже ту Сигню, девочку, я не сумел прельстить, несмотря на все мои достоинства, в которых я был так уверен. А эта… взрослая Сигню…
   Я размышлял об этом всю дорогу до Брандстана. Излишне говорить, как напустилась на меня мать за моё глупое безрассудство, как хотела выслать Берси, по её мнению, виновного в том, что я едва не погиб, бушевала долго, пока не расплакалась, обняв меня со словами:
   — Обещай никогда не рисковать больше понапрасну?
   Я пообещал, конечно. Но я уже забыл о медведе и своём глупом геройстве.
   Сейчас я был захвачен одной мыслью – как мне завоевать Сигню.  Удивительно, прекрасный Сонборг отодвинулся в тень, я не о городе теперь думал, а о девушке. Нескольких мгновений, одного звука её смеха оказалось достаточно, чтобы я не мог больше ни о чём думать. Вот счастливцы её алаи, они слышат её каждый день…
   Я привык всё хорошо обдумывать. И теперь мне было о чём подумать. Я должен всё узнать о Сигню. Ведь тогда, три года назад я отправился в Сонборг, ничего не зная, да и не думая о ней.
  Теперь я не должен повторить той ошибки. Я должен знать, кто она, чем живёт, кого любит, кто близок ей. И я стал наводить справки, пользуясь материнским почти методом.
  Почему три года назад я не поинтересовался, на ком меня собираются женить? Я видел пример Ньорда и предполагал, что мне предстоит то же. Только мне достался бы Сонборг, а не Асбин. Я и думал о Сонборге.
  Эта отсрочка пошла не то, что на пользу. Она меняла всю мою дальнейшую судьбу. Тогда я приехал в Сонборг самоуверенным и довольно заносчивым мальчишкой, теперь я был взрослым.
  Все эти три года я думал о том, что я получу Сонборг, потому что к этой мысли склоняла меня вся историческая логика Свеи. Конечно, Сигню согласиться, это выгодно нам обоим и глупо с её стороны отказываться от меня. А она не глупая. Теперь я это уже знаю. Я теперь знаю, что она вообще необычная девушка. Необычная дочь конунга. Она не такая даже как моя мать, которой я привык восхищаться. Я знал, что она много заботится о своём городе и йорде, и о его жителях. Что она лечит людей. Я многое теперь знал о ней.
   Например, то, что она образованна. Книги, что привозят в Сонборг, привозят в первую очередь для неё, а также записки, которые делают мореходы по её просьбе.
   В сегодняшней Свее нет лучшего жениха для неё, не за конунга же из норвейских диких земель, который прислал ей сватов не так давно, ей выходить. Она не глупа. А если она умна, она выйдет за меня.
   Но это верно, если рассуждать с холодным умом. Так, как я рассуждал до того, как влюбился в неё. Потому-то я и не торопил событий до сих пор.       
   Теперь всё изменилось. Теперь я спешил. Я хотел поскорее увидеть её. Я хотел предстать перед ней таким, каким я стал. Я хотел, чтобы она увидела, что и ей есть, за что полюбить меня.
   Теперь я всё знал и об истории её семьи, трагичной и возвышенной. Я думал о том, как росла девочка, которая с раннего детства по сути уже была правительницей. Теперь я не удивлялся, вспоминая, КАК она отказала мне в прошлый раз.
   Почему я так не понравился ей тогда?.. Но ведь и себе, сегодняшнему, я не понравился бы… Невероятное чутьё, природная проницательность подсказали той Сигню отказаться от того меня.
   Проходили неделя за неделей. Выпал и растаял первый снег, дни стали совсем короткими. Зарядили дожди, поля убраны, глядели пустыми рыжими пятнами, леса совсем облетели, только мачтовые сосны стояли в тёмно-зелёных шапках с потемневшими от дождей стволами.
 
 — Не пора ли мне повторить сватовство? – спросил я мать.
 — Да пора бы, теперь Сигню «на возрасте», ломаться, как в прошлый раз не сможет, — ответила  Рангхильда, — поезжай, напомни о себе.
  Мы поехали под предлогом пригласить верхушку Сонборга на совместную охоту. Дожди прекратились. Земля ещё не замёрзла, но отвердела и звенела под копытами наших лошадей. Снега пока не было. Поэтому ехали мы споро. Но Боги! Как я волновался всю дорогу! Я и спешил, и боялся торопиться. А что, если Сигню всё же откажет?.. Или согласится, но так и не преодолеет отвращения, что я вызвал в ней тогда? Выйдет за меня, но не сможет меня любить? Это представлялось мне ещё худшим, чем отказ…
   Нас встречали с радостью – мы ведь ехали после обмена гонцами, с согласия линьялен Сольвейг. Весь город, казалось, высыпал посмотреть на нашу кавалькаду. Но это, возможно, только показалось нам, Сонборг значительно больше и многолюднее Брандстана, поэтому даже небольшое количество зевак, глядящих на нас, показалось нам толпой.
   За три года, что я не был здесь, ещё прибавилось больших домов в городе, а площадь перед теремом стала обширной, по периметру торговые лавки и вымощена камнем, так, что грязи здесь и в дожди не бывает. А мы в Брандстане только деревянные настилы меняем. Впрочем, и здесь не все улицы мощены. Напротив теперешнего  начали возводить каменный терем.
   Крыльцо тоже обновили, сделав шире, крыша над ним выше, резьбы искуснее, всё оно выкрашено яркими красками. И ведь подновляют, наверное, два раза в год…
   Линьялен Сольвейг и её муж Бьорнхард, оба высокие, дородные, ещё немного пополнели за прошедшие три года. Улыбаются оба. Я спешился с сердцем, бьющимся в горле. Где же Сигню?! Если не выйдет встречать, плохо моё дело…Моё сердце колотилось так, что я чувствовал его шеей…

   Когда стало известно, что к нам едут Брандстанцы, я поняла, что это не просто напоминание о себе. Пришло время. Тётя Сольвейг очень строго беседовала об этом со мной:
   — Ты просила отсрочки, тебе дали, теперь пора ответить, — она хмурилась и метала молнии глазами.
   Я сидела, подперев подбородок. Понятно, что теперь не отвертеться…   Уйдя в свои покои, я легла поперёк кровати, застеленной одеялом из огненной лисы.
   Сигурд…Я не думала о нём все три года. Я заставила себя о нём не думать, тем более, что это было несложно после того, как я убедила себя, что он не полюбит меня никогда, а значит, я не пойду за него. Перестала думать как о возлюбленном. Но не забыла. И сватовство не забыла и его самого. Конунг Сонборга. Кто ещё может стать им…
   Сигурд… тебя нельзя забыть, даже если перестала о тебе грезить. Только вот, что мне делать, если ты не изменился, если всё так же свысока относишься ко мне? Жить с тобой и не любить тебя… А любить и страдать от твоей холодности…
   Но как можно раздумывать о чувствах, когда речь идёт о судьбе йорда. Двух йордов. Я не должна сейчас размышлять как женщина, но как правительница. А если так, то я должна взять Сигурда в мужья, что тут думать.
   …Но ведь в спальню войдёт не правительница, а женщина…
   Не пытайся лукавить, Сигню…Не пытайся обманывать саму себя, он нравится тебе всю жизнь!..
   Но я не смогу быть с ним, если он меня не любит… Как я позволю ему касаться себя…
   Но прошло три года, всё меняется. И я ведь изменилась. Но что, надеяться на свою красоту, теперь признаваемую всеми?.. А на что же? Во что ещё влюбляются мужчины?
   Но я не хотела, чтобы он влюбился в меня. Я хотела, чтобы мой муж, мой конунг меня любил. Вот такая глупая мечта для будущей дроттнинг.
   Я запуталась совсем и решила, не думать, пока не увижу его. Теперешнего. Ведь если изменилась я, то, может быть, изменился и он…
  — О чём кручинишься, Лебедица? – спросила Хубава, взявшаяся расчесать мне волосы перед сном.
  Я не ответила ничего, но Хубава и сама была догадлива.
 — Неужто, жених не по нраву? Красавец, говорят, и храбрец. Умница, каких мало. Попросту людей не обижает. Чего ж тебе ещё? – улыбалась она, гребнями проводя по моим волосам, раскладывая их по своей ладони, любуясь, я это чувствовала, даже не видя, по её голосу.
  — Любви тоже хотелось бы… — тихо проговорила я.
  — Любви… Князья по любви не женятся.
  — Но мои родители…
  — Посмотри, что сталось с ними … — вздохнула Хубава. – Не знаю, Лебедица, счастье это или горе любовь-то…
   Я расчёсываю чудные волосы моей милой Сигню Лебедицы, дочки моей Лады. Эта девочка — всё, что осталось нам от Лады, которую мы с Ганной, две ведуньи, две лекарши, гро, как здесь нас называют свеи, не уберегли от смерти…
   Шелковые волосы Сигню, цвета тёмного гречишного мёда, они так похожи на волосы Лады, но у той были мягче, тоньше. Так сама она, дочь, сильнее матери. Это Лада росла как нежный цветок под рукой отца и матери, это и сделало её такой хрупкой. Вернее сказать, не дало развиться силе. Ей не от кого было защищаться, закрываться.
   А Сигню сирота. И хотя никто никогда не обижал её, напротив все мы любили её и ласкали, всё же матери она не знала, ни рук, ни глаз материнских, ни слова. Ни отцовского сердца, защиты.
   К тому же её с рождения готовят в правительницы. Конунгом растят. С младенческих лет. Что было её играми? Разыгрывание битв на картах и схемах у Дионисия и Фроде, чтение на разных, мною и не слыханных языках. Занятия и занятия сутра до вечера. Она кукол-то только на ночь с собой укладывала, укачивая как младенцев. И  мы с Ганной в обучении не   отставали, она бегала за нами с самых ранних лет, сейчас в лекарском деле знает и умеет всё не хуже нас, а в чём-то и лучше уже.
   Всякий раз при мысли о Ладе слёзы начинали заполнять моё горло, подступать к глазам. Нежная княжна моя, даже твой синеглазый князь не спас тебя. И сам погиб над своею ладой, не найдя сил жить без неё.
   Любовь… На что любовь тебе, Лебедица, ты-то умная, ты настоящая княгиня будешь. Для чего тебе любовь?

  … Я не знала, как мне поступить. С одной стороны никого другого я не хотела в мужья, с другой мне хотелось сбежать от одной мысли о нём.
   Надо было выйти всё же за одного из алаев …
   Или за Бояна. Но за скальдов замуж не выходят, а потом, Боян не интересуется телесными радостями, добровольно заперев себя в девственниках, он весь отдаётся только песням и стихам. А как было бы хорошо, он добрый, меня любит, и я люблю его, как никого, наверное…
   Но зачем я опять начинаю эти размышления?! Столько передумано уже.  Только Сигурд может быть моим мужем, это сулит соединение наших земель, только с  Сигурдом это можно.
   То, что я слышала о нём, только подтверждают это – он, как все утверждают, очень умный, он образован, знает разные языки и изучал науки, и даже плавал в дальние страны. О нём все говорят как о бесстрашном воине, он успел показать себя в этом со своим дядей Ньордом.
   Он давно ждёт, чтобы стать конунгом. Мать отдаст ему Брандстан, как только он жениться. Формально через месяц после свадьбы, так полагается. Это то, что я слышала о нём. Да, всего лишь то, что слышала.
  А на деле я ничего не знаю о нём… Как же я стану его женой?...
  Но ведь конунги не для счастья родятся, а для служения…
  Вот и Хубава то же говорит.
   Отказать Сигурду…
   Но для чего? Только, чтобы остаться свободной. Чтобы не становиться взрослой хотя бы ещё год… Дольше тётя Сольвейг всё равно не станет ждать. Много раз уже говорила об этом. Ей в тягость власть над Сонборгом. Наверное, и мне была бы, если бы я просто дожидалась, чтобы отдать её…
   Как я оговорилась, самой себе: «мне была бы». Конечно, я давно готова. Тогда зачем я мучаю себя этими размышлениями?
  От волнения, должно быть. Как я могу не волноваться? Как я могу не дрожать всем телом сейчас, когда  Сигурд, которым я грезила столько лет, а потом насильно прекратила, вот-вот явится сюда. Чтобы стать моим женихом…
  Я опоздала на крыльцо встретить Брандстанцев, потому что переодевалась десять, а то и двадцать раз. Агнета вся вспотела, бегая туда-сюда, доставая из сундука то одно, то другое платье, то украшения, переплетая мне волосы… Конечно, мне могла помочь любая челядная девчонка, но моя подруга сама взялась, желая успокоить своим щебетанием, моё волнение пока мы вновь и вновь переодевались…
   
 … Вот она! Вот она, что видением приходит ко мне уже почти два месяца. Куда  прекраснее, чем я помню. Тонкая, высокая, русая коса переброшена на плечо, качаются серьги и колты около нежных щёк, они порозовели, значит, она волнуется всё же. Синее платье, богато вышитое зимним узором…
   У меня кружится голова. Я впервые в жизни не чувствую ног под собой. Я весь раскрылся ей. Я не ощущаю моего тела. Ни земли. Ничего. Я вижу только её. Увидь меня, Сигню! Я не тот, что был… Разгляди меня. Ты не можешь не почувствовать…
   Она появилась, и Сольвейг и Бьорнхард расступились, пропуская её вперёд, улыбаясь гордыми за свою наследницу улыбками, польщённые восхищением на наших лицах.

…. Восхищение, да это слишком бледное слово, чтобы описать, что я почувствовал, увидев возможную невесту Сигурда. Возможную, она ведь ещё не сказала последнего слова… От её лица будто исходит свет. Я никогда не видел таких необыкновенных женщин… Какое-то чудо. Хоть бы согласилась выйти за Сигурда…
  ...Я впервые вижу такую красоту. Она не похожа на всех, самых прелестных женщин, что я видел и знал, а я успел узнать много, очень много женщин. И что, она достанется моему молочному брату? Опять всё ему…  Узнать хоть раз, каковы на вкус её губы…то-то сладость надо думать… Торвард вон, аж рот открыл. Гуннар только спокойно смотрит, но он вообще за бабами мало увивается, это моя стезя…

   … Я смотрю на приехавших, они замерли в восхищении.
   Все, только не Сигурд. Он смотрит совсем иначе. Он будто уже знает меня. Будто бы ждал этой встречи и волновался. Думал обо мне, не спал ночей… Что, такое возможно, я не ошибаюсь?!.. Как такое может быть?.. Он совсем не тот, что я помню.
   Так может смотреть только тот, кто влюблен. Откуда я это знаю? Никто на меня так не смотрел…
   Я это чувствую… Под сердцем где-то… в животе…
   Во мне сразу и лёгкость и тяжесть…
   Будто крылья у меня расправляются за спиной, я превращаюсь в того самого Лебедя, прозвище от которого закрепилось за мной в последний год или уже два… Эти крылья поднимают меня от земли, и сил и радости во мне сразу столько, сколько не бывало никогда раньше. Неужели ты любишь меня, Сигурд?!.. Как, когда ты мог полюбить меня?! Это невозможно, но почему же я вижу и чувствую это?…
   Но от того, что я вдруг ощутила его любовь, будто заполнилась сама ею, я ощутила и то, что я теперь отвечаю за него - он привёз мне  сердце. Что я сделаю с ним? Вот, что в его взгляде…
   От моих слов, от моего голоса, от того, протяну ли я ему сейчас руки, будет зависеть судьба всех этих людей, двух наших йордов, Свеи. Моя судьба. И его. Но разве она не была уже решена? Тем, что так ярко горит в нём... Нет, он не за Сонборгом пришёл. За мной…
   Я спускаюсь вниз по широким ступеням, протягиваю руки Сигурду…Если любит меня, его ладони будут теплы…
   — Приветствую тебя, Сигурд Брандстанский! Приветствую и вас, хаканы! Добро пожаловать в Сонборг! Мы счастливы видеть вас!
  Она протянула мне руки! Протянула руки, спустившись с крыльца! Она согласилась! Женихом принимает меня! Женихом! Неужели, это правда?
   Его ладони горячи. Не теплы - горячи.
   Сегодня он совсем не тот, что был три года назад. Во всём не тот… Этого я не знаю. Боюсь? Пожалуй…
   Он смотрит на меня светящимися огромными глазами. И губы улыбаются нерешительно вначале, но с каждым мгновением всё радостнее. Будто он всю жизнь ждал этой встречи…
   Что же, ждал. Норны пишут судьбы до нашего рождения. Вот она, наша с ним судьба, решилась сейчас моими словами, моим пожатием.
 
   Мне забавно видеть, как остолбенели брандстанские гости, увидев Сигню. Как изумлённо, восхищённо вытянулись их лица. Это мы привыкли видеть Сигню каждый день, а народ не зря дал ей прозвание Свана (Лебедь). Я был горд за свою двоюродную сестру, и в то же время мне было горько, что это уже окончательно. Всё, она протянула Сигурду руки…
  … И хотя ещё ничего не произнесено вслух, не объявлено, но её приветствие – это красноречивый ответ, яснее любых слов. Стало быть, скоро будет у нас конунг и дроттнинг. Я рад, что она выбрала Сигурда, а не Стирборна, к примеру, или Рауда. За меня бы она не пошла. Я слишком холоден, откуда ей знать, что у меня в душе огромная и вечная любовь к ней. Сигню, ты никогда не давала себе труда приглядеться ко мне… Но я не чета ни тебе, не ровня Сигурду. Я это понимаю. Только с ним, с Сигурдом, ты станешь великой дроттнинг. А я буду верно служить вам.

   И был пир. Все радовались без исключения. Кушанья на золочёных блюдах свейской, славянской и заморской работы, в кубках плещутся меды, вина, пиво, брага, но все веселы без хмеля. Боян поёт так, как ещё не пел на моей памяти. Надо же, до чего все обрадовались, что Сигню приняла Сигурда как жениха. Будто дождаться не могли. Но, должно быть, так и было.
   Объявляют о помолвке, свадьбу, как водится, назначают на Зимний Солнцеворот. Когда ещё и жениться конунгам… Меньше двух месяцев. А потом Медовый месяц на озере Луны, там все Торбранды трёх последних поколений проводят месяц после свадьбы. А после возвращения мы примем короны Брандстана и Сонборга, объединим наши йорды. За несколько дней до коронования, нас татуируют. Это значит, что мне и Сигурду нанесут на спину рисунок с помощью игл и чернил из сажи, огромный во всю спину орёл, раскрывший крылья, навеки отмечающий избранных повелителей. Только настоящие конунги  и дочери конунгов, вступающие на трон, имеют право на таких орлов. Простым смертным татуируют иногда руны, как особую награду, за особенную доблесть.
   Но орёл во всю спину это не только честь, конунг не может скрыться среди смердов, его всегда найдут. Корону можно бросить, можно бросить меч, но орёл на спине скажет людям, кто ты. Поэтому конунг не может перестать быть конунгом. Орёл на спине – это стойкость до конца.
   Но это впереди. Теперь в двух йордах закипит работа, подготовка не только к свадьбе, но и к передаче власти, к объединению земель… а сегодня все празднуют нашу помолвку.
               
   Охота, назначенная на утро, выезжает, как положено на рассвете. Холодный туман клубится за нашими конями, не заплутать бы. Ничего солнце скоро развеет его. Кони ржут и прядут головами, роют копытами в предвкушении скачки, собачья свора нетерпеливо брешет. Нас, охотников, немного, надо не потерять друг друга.
    Эту ночь я почти не спал. Такое было со мной впервые. Такое счастье, такое волнение. Я взволнован тем, что я влюблён без памяти в совершенно незнакомую женщину, о которой я знаю всё. Всё о ней, но не какая она…
   Эта сегодняшняя охота, хороший способ узнать её немного ближе. Что я узнал за вчерашний вечер, что она мало ест и почти не пьёт, но это может быть от волнения. Что весело смеётся шуткам и с удовольствием шутит сама, что выходит смешно. Что в серьёзном, вдруг затеявшемся за столом разговоре  об образовании девиц, она внимательно слушала и не спорила, а потом спросила меня напрямик, неужели я верю, что девицы старше шестнадцати лет захотят продолжить образование.
   — К этому возрасту большинство просватаны, а кто и замужем, какая тут учёба, — сказала она, — у женщин слишком много обязанностей в доме, чтобы найти время и силы на учёбу.
  — Но позволить им надо! – возразил я.
  — В Сонборге позволено и давно, только кроме меня никто пока не воспользовался, даже Агнета не хочет.
   Агнета… это должно быть хорошенькая белокурая девушка, на равных с алаями сидевшая за столом, её подруга.
 — Обычай недавний, найдутся те, кто захотят, — сказал я.
  — Для чего же? – вступил Бьорнхард в наш разговор, — зачем образование девушкам? Ладно линьялен, но даже за дроттнинг думает её муж, конунг.
   Я посмотрел на Сигню, мне было интересно, что она скажет на это. Она усмехнулась легко, не желая, очевидно всерьёз спорить с дядей:
  — Ну, одна голова хорошо, а две лучше! 
Бьорнхард  улыбнулся, посмотрел на меня:
  — А ты что скажешь, Сигурд?
  — Скажу, что Боги не зря создали человека мужчиной и женщиной, где не додумает один, сможет другой.
   Я почувствовал взгляд Сигню на себе после этих слов, повернулся к ней, но не успел поймать её глаз своими. Но я увидел, как улыбка чуть-чуть тронула её губы, она качнула головой, будто удивилась.
   Конечно, я улыбаюсь, Сигурд сказал то, что сказала бы я, даже теми же словами, будто прочитал мои мысли. Или я его. Похоже, мы думаем одинаково…
Глава 6. Иней на траве
  Но это было вчера. А сегодня я жду, когда она выйдет из терема, чтобы со всеми вместе отправиться на охоту. Загонщики уже начали своё дело, скоро тронутся собаки, мы за ними: алаи мои и Сигню, Бьорнхард, Гагар, Легостай, вся верхушка Сонборга. И Агнета уже сидела на небольшой рыжей кобыле и Сольвейг вышла на крыльцо проводить нас.
    А вот и Сигню, сбегает по ступенькам легко, знает, что ждут только её. Охотничьи горны взрывают тишину туманного утра, им отвечают издалека, из-за стен города, из леса. Сигню ловко, как мальчишка вскакивает в седло и с присвистом несётся первая с площади прочь из города. Явное нахальство, ведь она ещё не правительница, незамужняя девица. Но кто накажет её? Даже дядя и тот только снисходительно улыбается. Да, здесь в Сонборге, она правит давно, пусть пока не называется ни линьялен, ни дроттнинг, но хозяйкой её все признают.
   Радостная охотничья кавалькада выезжает за пределы города, мы скачем мимо небольшого озера недалеко от стен города, несёмся через луг за собаками. За призывающим их лаем, за воем рогов. Под Сигню красивый серый в яблоках конь. Он резвый, но мой Вэн (друг) более мощный и куда более выносливый, конечно.  Я стараюсь нагнать Сигню, желая вместе с ней въехать под своды леса.
   Но всё же в лес Сигню въезжает первой, за ней, мелькая между деревьев, остальные.  Поднявшееся солнце не разгоняет туман, а теряется в нём, и здесь, в лесу он только гуще. Приглушает и топот копыт, и звуки собачьего лая и охотничьи горны. Но, может быть, я просто уже слишком отстал? Скоро я остаюсь один.
   Надо бы догнать охоту, странно, что я отстал.
   Я вижу между деревьев рыжую тужурку Сигню. Она едет шагом. Пропустила всех вперёд и отстала? Может быть, поджидает меня?!.. Меня?! Сердце забилось быстро-быстро. Я понукаю коня…
 Сигню улыбнулась, обернувшись. Взволнована она как я?
  — Ты почему отстал? – спрашивает она.
  — Да случайно, — я даже не знаю, что говорить. Решит, что я глупый… —  На туман не рассчитывал. А ты? Ты же первой скакала.   
  — Скакать люблю, а охотятся пусть другие, — она подняла плечико. – Я не очень…   
  — Охоту не любишь, значит?
  — Не то чтобы… — она немного смутилась этим.
  — Да я тоже не слишком люблю, — поспешил сказать я, — одно дело, когда охотники наши для пищи в леса на промысел ходят. Другое — мы сейчас, разоделись, собак, загонщиков нагнали, в горны дуем, стараемся понравиться тебе, твоей подруге… — я наталкиваюсь на её удивлённо-насмешливый взгляд. – Ты что?
   — Ты мои мысли читаешь? Или мы с тобой одинаково думаем на самом деле? – сказала она.
   Не успел я ответить, даже обдумать её слова, как на нас выскочил из тумана Стирборн Нест.
   — Вы что отстали – то? Догоняйте, загонщики зверя подняли, опасно одним. Ну! – крикнул он. И поддав коню под бока, возбуждённый  скачкой, исчез за деревьями.
   Мы с Сигню посмотрели друг на друга, никакого желания догонять остальных и нарушать наше уединение, не было у нас обоих. Мы впервые были вдвоём. Поэтому мы продолжили путь медленно, позволив коням идти, почти не трогая поводьев.
  — Как зовут твоего жеребца? – спросил я.
  — Винден («Ветер»), — ответила Сигню.
  — Красивый.
  — Да, самый красивый в Сонборге. А твой?
  — Вэн (Друг), — сказал я.
  Но не успел я договорить, как её Винден вдруг взвился на дыбы и, если бы Сигню не владела так хорошо своим телом, непременно сбросил бы её. Но она удержалась в седле, причём, я увидел сквозь тонкую кожу штанов, надетых на ней под платьем, чей разрезанный для удобства подол укрывал круп лошади, как напряглись мышцы на её длинных бёдрах… Но конь понёс, не разбирая дороги, чего он испугался? По тревожному ржанию своего Вэна, я, впрочем, догадался раньше, чем помчался вдогонку. Волк был рядом где-то или рысь. «Зверя подняли»…
   Несколько мгновений скачки и я увидел Сигню, поднимающуюся с земли:
   — Я здесь! – крикнула она.
    Я подъехал к ней.
   — Что, унесло твоего Ветра? – я спешился, подошёл к ней. – Сильно разбилась?
   — Дурной конь, твоя правда. Красивый, но недобрый, — она отряхивает листву с одежды, потирая ушибленные места. — Не разбилась, чепуха…
   И вдруг по расширившимся её глазам, я понял, что за моей спиной она видит того самого зверя, которого испугался её недобрый конь.
   Ещё не обернувшись, я схватился за рукоятку кинжала, торчащего у меня из-за пояса. Разворачиваясь, я наугад,  полоснул лезвием воздух.
   Но зверь, огромный, светлый матёрый волк, был не так прост. Не подставился сразу под оружие. Сморщив нос, он страшно и тихо зарычал, обнажив белые жуткие зубы.
   Ещё миг и он бросился на меня, вцепившись в локоть правой руки, сжимавшей кинжал. Но и я не был прост и неопытен, не чувствуя боли или, скорее свирепея от неё, я выхватил второй кинжал и воткнул хищнику в горло, продрав его сквозь грудину и рёбра до брюха. Проиграл матёрый всё же.
   Он обмяк, ослабляя хватку, я сбросил его со своей руки, отшвырнув в сторону… Волк был мёртв.
   Всё это произошло так быстро, в полном безмолвии, если не считать захлебнувшегося волчьего рыка, что я замерла в растерянности. Но ровно до того момента, как увидела, как быстро и сильно пропитывает кровь прокушенный рукав Сигурда.
   — Ты ранен… а дурак-Винден мою коробку лекарскую увёз… — проговорила Сигню, подскакивая ко мне. — Ничего, ты только не бойся ничего, я тебе помогу.
   — Думаешь, меня царапина эта напугает? – усмехнулся я, от возбуждения своим геройством, победой, тем, что она видела, как ловко я одолел хищника я, и правда не чувствовал раны. Но её лицо обеспокоено.
   Она достала свой кинжал, взрезала мне рукав, раздирая мех тужурки тонкую кожу и холст нижней рубашки, обнажая мою руку. Из дыр, проделанных зубами волка, обильно и быстро широкими ручьями текла кровь, быстро капая на землю… Я смотрю на её сосредоточенное лицо, брови сблизились, ресницы закрывают глаза, я не вижу её взгляда, губы сжаты.
   — Плохо. Он тебе сосуд разрезал, — сказала она. Расстегнулась, сняла пояс с себя и перетянула мою руку, выше локтя. Кровавый ручей уменьшился.
   — Что во фляге у тебя? Вино есть? Ты выпей. Я сейчас… — сказала она, не глядя мне в лицо и поспешила от меня.
   — Куда ты? – спросил я.
   — Травок найти надо…
   — Какие травки, осень… — удивился я.
   — Не те сейчас, конечно, да и луна неполная, но в третьей четверти хотя бы, уже хорошо, — проговорила она, задумчиво, будто сама с собой.
   — Ты колдунья, Сигню, гро? – удивлённо спросил я.
  Она улыбнулась, посмотрела мне в глаза:
   — Бери выше, Кай, я – лекарь. Я и у гро училась, и у повитух и знахарок деревенских, и труды Галена Пергамского, Гиппократа читала и Алкмеона Кротонского. Я всерьёз училась медицине, насколько могла. Умнее лекаря ты во всей Свее не найдёшь.
   Я всё это знаю и всё же не могу не удивиться:
  — А опыт… Тебе же всего семнадцать.
  — А я всю жизнь учусь и практикуюсь. Всё равно небольшой ещё опыт, конечно, но кое-какой есть, — сказала она.
   Потом посмотрела на меня:
  — Ты не болтай, огонь разведи. И не стой, сядь, ноги повыше. Я скоро.
   Я исполнил всё, что она велела. Почему-то хотелось повиноваться, наверное, потому что приказывает она уверенно и, зная, что надо сейчас. И не успел ещё начать греться у огня, как она появилась уже из-за деревьев. Улыбается.
   Я улыбалась, но бледность его мне очень не нравилась. Надо поторопиться…
   — Давай свою флягу.   
   Она растёрла в пальцах какие-то былинки, всыпала во флягу, потом протянула её над огнём, подержала недолго, поворачивая, но деревянные бока закоптились, протянула мне:
   — Выпей всё.
   Продолжая удивляться происходящему, я выполнил всё, что она просила.
   — Я сейчас нож прокалю на огне, рану раскрою. Сосуд зашить надо, — говорит она спокойно, монотонно даже.
    В ужасе я смотрю на неё. Она улыбнулась на мой взгляд:
   — Ты не бойся. Я умею.
   Так легко говорит, будто носок зашить собирается…
   Но в голове моей начинает густеть туман. Я смотрю, как она готовит бинты, оторвав кусок от своей нижней рубашки... Как приносит вторую флягу с седла Вэна, смирно стоящего рядом... Как держит нож над огнём, потом садится рядом со мной рядом, расстелив перед этим мой плащ на мягком ковре из палой листвы, частью прошлогодней, прелой, частью новой, желтой, ещё упругой.
   Развязывает жгут. И сразу вся боль, которая таилась где-то, устремляется в эту руку…
   — На меня смотри! – говорит она тихо, как-то жарко даже, — больно будет, но недолго…
   Я не вскрикнул, заскрипел зубами только и туман в моей голове, развеявшись вроде на миг, начал густеть киселём. Я слышал только её голос говорящий равномерно, тихо, лаская…
   — …ах, ты… много, много крови в землю ушло… — говорит она тихо и скорее себе. - Но ты не бойся, это к сердцу сосуд, не от сердца, не умрёшь ты… Вот я его сейчас… всё… всё хорошо будет… Завтра здоровый проснёшься… - баюкает меня её голос.
   Завтра… небо едва начало зеленеть, ещё не вечер даже, до утра далеко…Ногам так холодно… И по животу ползёт холод, а лбу жарко… От костра, что ли… Я провалился в темноту…
   …Ах, плохо как… Холодеет совсем, и сердце бьётся слишком быстро, испуганной птицей… Ничего, кровь остановилась. Я завязала сосуд в ране льняной нитью, выдернутой из ткани моей рубашки, из той, что я почти сплошь порвала на бинты.
   Рану я прижгла раскалённым лезвием ножа, забинтовала туго. Нагноиться не должна. Если эту ночь переживёт, сто лет жить будет. Я думала отвлечённо, как привыкла думать о тех, кого лечу, не позволяя себе вспомнить, кто это передо мной…
   Эх, до Сонборга бы довезти его, да как? Ехать неблизко… Да и не взгромозжу я такого здоровяка на коня… Здесь ночевать придётся.
   Я принесла хвороста побольше, толстых веток, бурелома. Костёр пожарче нужен. Солнце скатилось к закату, здесь среди деревьев стало совсем темно, а небо над нами ещё не догорело совсем…
    От дыхания заклубился парок. Надо согреть его теперь. Сигурд, суженый мой…
   Я раскрыла одежду спереди на себе, раскрыла на нём. И увидела свежие параллельные шрамы на груди…
  Вон как!.. вот это да…Так это ты, Победитель медведя!
   Я всё поняла. Вот, почему он приехал таким влюблённым… Вот, почему знал меня будто… Милый мой, мой милый… Это он тогда влюбился… Видел-то минуту…
   Я прижала его к себе, кожа к коже, живот к животу, грудь к груди, сердце к сердцу. Два меховых плаща обёрнуты вокруг нас, пламя костра горячо полыхает, а его кожа всё ещё холодна, а сердце бьётся мелко, неполно…
   Сигурд, мой любимый, мой суженый жених. Я люблю тебя, пусть это услышит твоё сердце. С первого взгляда, с самого детства, ты и не вспомнишь, а я помню, как солнце играло на твоих светлых волосах, как светились ясные твои глаза. Но ты злой был мальчишка. Совсем не такой как теперь. Теперь ты тёплый, теперь ты ясный, ты чистый как родник… Ты будешь долго жить, ты умрёшь старым-старым и седым, много детей, внуков, правнуков будут провожать тебя в Валхаллу. И умрёшь ты не здесь, не в этой земле… Ты будешь счастливым, свет вливается в  тебя! Много любви, мудрость и ум будут сопутствовать тебе! Удача ни на миг не покинет тебя!...Ты сможешь всё, что захочешь сделать!.. Ты захочешь многого, а сделаешь ещё больше. Ты даже не предполагаешь ещё!..
   Я говорила и говорила, погрузившись в полузабытьё. И будто что-то открывалось мне, раздвинулись лес и горизонт… Я не видела иней, покрывший траву, наши плащи и гриву коня, уже не видела языков пламени костра возле нас…
   Такого никогда ещё не было со мной…
   И никогда я не обнимала так кого-то, кого бы я чувствовала так всей душой моей, всем телом…
   Стало жарко, я заснула, слыша ровный сильный стук сердца Сигурда, его глубокое дыхание.
   Мне снилось, как я целую его губы, мягкие и теплые, сладкие и хмельные как мёд… В поцелуе этом я таю, тону, растворяясь, поднимаясь в небеса… Его живот к моему… Ах, как горячо, как сладко… Откуда мне знать эту сладость…
    
   Я проснулся и, ещё не совсем расставшись с негой сна, почувствовал ЕЁ рядом с собой. ЕЁ аромат, её тепло, её дыхание на моей коже… Я открыл глаза, она тоже… Я смотрю в её лицо, окончательно просыпаясь. И начинаю чувствовать то, что мне казалось сном…
   Я чувствую, что между нашими телами почти нет преград,  если я немного сдвинусь…
   Но она будто прочла мои мысли, покачала головой близко глядя мне в глаза, хотя я чувствую, какой горячий у неё живот…
  — Сигню…— выдыхаю я и тянусь губами к её рту, будто пытаюсь уговорить её…
  Но она положила пальцы на мои губы, на подбородок, хотя вот же я – в её огромных зрачках…
  Выдохнув, он опускает голову к моему плечу. Я глажу его волосы, чувствуя твёрдые и неподвижные теперь объятия его рук. А сердца моё и его стучат рядом сильно и громко, кажется, весь лес слышит их…
  — Утро уже. Надо возвращаться. О нас подумают невесть что, — говорю я, стараясь изо всех сил сделать свой голос твёрдым и спокойным.
  — Мы жених и невеста, — хрипло шепчу я.
  Но она смеётся, выбираясь из нашего тёплого кокона, запахивая одежду, распахнутую спереди для меня, чтобы меня согреть.
  — Ты спасла меня, — говорю я, тоже выбираясь из плащей.
  — Верно. Но вначале ты меня спас от волка. Заберём наш трофей?
  Смеётся. Конечно, заберём трофей и с охотой вместе вернёмся в Сонборг, и восхищаться все будут её лекарским мастерством и моей храбростью в схватке с волком.
   И не узнаем мы, что наши алаи, оказывается, переругались этой ночью, когда потеряв нас, Берси позволил себе вольную шутку на этот счёт, её алаи едва не придушили его, поддержанные Торвардом. И только Гуннар остановил свару, сказав, что алаям конунгов надо быть заодно, как кулак, и что Берси он сам придушит, если тот ещё хоть раз позволит себе даже подумать о будущей дроттнинг  то, что он позволил сегодня произнести вслух.               
   Несколько недель два йорда готовятся не просто к свадьбе будущих йофуров (правителей), но к объединению. К тому, о чём мечтали ещё деды сегодняшних жениха и невесты.
   Ясно, что жить и править они будут из Сонборга, что теперешние йофуры, сложив с себя короны, станут членами Большого Совета, в то время как Совет составят алаи, трое алаев Сигню, трое алаев Сигурда. На этот Совет йофуры вправе приглашать и других своих советников, с которыми было уже определено – это Эрик Фроде, Дионисий, Маркус, Легостай и Гагар. Если первые  — это советники по мирным вопросам, двое последних – воины, воеводы Эйнара. Но ясно, что подобное деление весьма условно. 
   Готовится терем в Сонборге, готовят дом для Медового месяца на озере Луны. Варят меды, пиво, брагу, заготавливают продукты для свадебного пира. Шьют наряды и стяги. Всё пришло в движение. И мы, алаи Сигурда, носимся за ним в Сонборг, где он навещает невесту.
   В эти приезды я начинаю невольно беситься, видя влюблённого Сигурда и замечая, что он невесте по нраву тоже. И что меня она не привечает больше других алаев моего молочного брата. А я изнывал от желания к ней.
   Я обошёл всех доступных и продажных женщин в Сонборге и Брандстане, у нас их было почему-то больше, но стоили они дешевле.
   Ни разу будущая дроттнинг не посмотрела на меня. А я не мог оставить эти мысли и желания, они жгли и терзали меня. До конца я не мог ещё понять, я хочу её, потому что она хороша или из зависти к счастью Сигурда?..
   Но тем не менее, я хочу только её… Соблазнить её и стать конунгом! Я не могу быть конунгом по рождению, но как её муж… Обольстить, захватить настолько, что она предаст Сигурда ради меня. А почему нет? Ни одна женщина никогда не могла противостоять мне и эта не сможет. Только надо подобраться к ней поближе...
   Остальные мои товарищи были заняты каждый своим делом. Торвард повадился к сонборгскому греку Дионисию, а вот Гуннар, похоже, увлёкся подругой Сигню Агнетой… Каждому своё.
   
 …Я был счастлив каждый раз, когда видел невесту Сигурда. Мне придавала сил и доставляла радость её красота. Я как музыку слушал её голос, а её заразительный смех был и вовсе как подарок. Воплощённая Богиня сошла к нам, смертным, чтобы радовать наши души и усовершенствовать наши сердца. Она стала для меня светилом равным Солнцу и Луне, явлением, подобным Небесному Сиянию. Свежему ветру. Чистой воде. Обильному снегу. Тёплому дождю… Всё, что я мог подумать и почувствовать лучшего, я думал и чувствовал, видя её.
   Когда же я узнал, что она лекарь, когда мне открылось, сколько книг она прочитала, я понял, к чему я должен стремиться. Я сам пришёл к Дионисию. Он благосклонно и даже радостно согласился удовлетворить мои «похвальные устремления» как он выразился.
  — Но на что тебе учение, хакан Торвард? Ты образован. Но ты воин. Зачем тебе становиться философом? – улыбаясь светлой улыбкой на странном своём бледном лице аскета, спросил Дионисий.
  Он уже почти старик, сухой, высокий длиннобородый, длинноволосый, носит длиннополые одежды. Он весь вытянут, будто устремлён ввысь.
  Я смутился слегка. 
  — Свана Сигню — философ?
 Учёный грек засмеялся:
  — Так вот ты кого догнать решил… За ней не угнаться.  Ты уже сильно отстал. Она бегает сюда с пяти лет, слушать мои лекции и беседы. А с тринадцати начала говорить сама и спорить, — он перестал улыбаться. – Сигню  — необыкновенный человек. Сонборгу очень повезло. И если Сигурду достанет гибкости и ума прислушиваться к ней, править вместе, то Свея станет восходить высоко и быстро. А если дети и внуки их не растеряют родительских даров, то чудесная страна ваша поднимется вровень с моей Элладой, её  лучших времён.
   Я во все глаза смотрел на его, такое просветление появилось на его лице. Он посмотрел на меня мягко по-отечески:
  — Приходи, Торвард. Учись. Ты из влюблённости пришёл сюда, это лучше, чем из зависти. Любовь создаёт людей. Расти, Торвард, ты способен. Ты главное разглядел в будущей царице Сонборга.
   Эти слова учёного грека воодушевили меня. С того дня я не упускал ни одной возможности прийти к нему. Хотя Берси насмехался надо мной и скоро прозвал «книжником», а Гуннар лишь снисходительно улыбался.
   Гуннар был старше нас на год, был силач и поэтому с детства относился к нам немного свысока. Но не к Сигурду, который во всём был сильнее его, даже в мускулах, что впервые доказал, когда ему было пятнадцать, а Гуннару шестнадцать лет. Они сошлись в тренировочном бою, но вышел бой серьёзный, у Сигурда остался шрам на щеке от кулаков Гуннара, но Кай сумел-таки подмять богатыря. Вообще Сигурд во всём и всегда доходит до конца. Если дело начато, оно будет закончено. Вот и о предстоящей свадьбе можно сказать то же…
 
   Я не мог подолгу оставаться вдали от Сигню. Мы ездили в Сонборг каждую неделю. Нас не оставляли наедине, вернее сказать, Сигню не оставалась со мной наедине, опасалась она меня или себя? По ярко вспыхивающим её щекам и губам, я понимал, что желанен ей. А ведь нам с ней предстоял ещё осмотр у лекарей…
   Да, этот осмотр… Традиция древняя, как сама Свея. Люди жениха должны осмотреть невесту на предмет физических изъянов, люди невесты – жениха. На трон должны восходить здоровые молодые люди, способные оставить сильных наследников.
   Дочери конунга можно всё, хоть с тремя ублюдками замуж выходить, но Сигню была чистой девушкой, и я понимал и страх её и этим объяснимую сдержанность. Вопреки обычаю Сигню не поедет в дом будущей свекрови для этого. Всё же Сонборг здесь настоял, и Рангхильда согласилась, её гро и лекари приехали со мной на этот раз. И меня осмотрят сегодня же.
   А пока мы могли поговорить с ней. Мы сидели на длинной скамье, стоящей вдоль стены парадного трапезного зала. Вокруг сновали челядные, суетясь, накрывали столы. Мы могли бы, конечно, пойти на улицу, но лютый мороз держал нас в тереме.
   Я рассказал Сигню, что сказал мне днями Гуннар: ему полюбилась Агнета.
  — Гуннар хочет жениться на Агнете? – удивилсь Сигню.
  — Ты так удивляешься, что тут странного?
  Да ничего странного, конечно не было, если не считать, что я накануне  говорила о ней с Раудом.
  Рауд пришёл в мои покои, чего не позволял себе с детства, когда его мать запретила нам слишком тесно общаться, как нам было привычно до этого.
  С тоскливой миной явился Рауд на закате, заговорил о любви и о том, что теперь ему остаётся только тосковать без надежды.
  — Не говори так, Рауд, — сказала я. – Ты давно знал, что будет.
  — Я надеялся, что ты останешься свободной линьялен и возьмёшь меня в любовники.
  Я расхохоталась от души:   
  — Умру я со смеху с тобой, Рауд!
  — Тебе бы всё смеяться, - едва не обиделся он, взъерошив свои рыжеватые вихры. – Взяла же ты когда-то Стирборна.
  — Никогда ничего у нас со Стирборном не было, — сказала я. — А тебе жениться надо, вот и всё.
  — Жениться? Может, скажешь на ком?! – воскликнул он.
  — Скажу, конечно, и как сестра и как правительница. На Агнете женись. Она тебя любит с самого детства.
  Рауд мрачно посмотрел на меня:
  — Я тебя люблю.
  — И я тебя люблю, поэтому и советую жениться на Агнете. Ты будешь счастлив. Добрее и чище девушки нет на свете.
  Ничем не закончился тот наш разговор, Рауд решил, что я просто подшучиваю над ним. А сегодня Сигурд сообщает мне, что его алай, Гуннар имеет виды на Агнету. Вначале я растерялась. А потом обрадовалась: непременно скажу об этом Рауду, сразу привлекательность  Агнеты в его глазах вырастет в сотню раз!
  На следующее утро меня осмотрели брандстанские лекари и гро самой линьялен Рангхильды. Касаться меня не смели. Лишь оглядели со всех  сторон, заглянули в рот, заставили распустить волосы. От этого мне сразу стало легче, всё же прикрылась моя нагота…
  В это же время осматривали и Сигурда Хубава и Ганна. Кроме шрамов, которые считать изъянами у воина невозможно, недостатков не нашли, сообщила мне после Ганна.
  — А вообще хорош он, да, Хубава? – усмехнулась лукаво Ганна.
   — Бесстыжая ты, — отмахнулась Хубава, смущённо смеясь и пряча лицо, - всегда такая была.
   — А чё же, — засмеялась Ганна. — Я повитуха. Какая стыдливость при моём опыте… — Ганна смеётся ещё веселее.
   — Ой, ладно, всегда найдёшь повод поскабрёзничать, — поморщилась Хубава.
   О том, как я «показалась» брандстанцам я не знала…

   Лодинн приехала из Сонборга вместе с остальными посланцами. Немедля я призвала её к себе, чтобы расспросить о невесте.
   Лодинн улыбнулась одной  из своих жутких улыбок:
   — Одно скажу тебе, хиггборн Рангхильда, я никогда не видела никого подобного ей. Свет красоты исходит от неё. В её наготе божественная прелесть! – сказала Лодинн неожиданно восхищённо и многословно.
  Я разозлилась, ещё её восторгов мне не хватало!
  — Чёрт  с Западных гор пусть съест твою печёнку! На что мне её красота? Девственница? – нетерпеливо воскликнула я.
  — О, несомненно! – сказала Лодинн. 
  — И рожать сможет?
  — Сколько угодно, — подтвердила моя верная гро.
  — Вот об этом мы должны позаботиться, — сказала я, напряжённо глядя в глаза Лодинн. – Ты понимаешь? Лодинн, детей не должно родиться от этого союза. Эта девчонка мне не нужна как мать моих внуков.
 — Сразу её убить будет неправильно, хиггборн, — сказала Лодинн, — её боготворят в Сонборге.
  Я взорвалась:
  — Кто спрашивает твоё мнение, гро?!
  Лодинн почтительно склонилась, произнесла негромко:
   — Во время Медового месяца только непреодолимая сила может помочь ей забеременеть. Я приняла меры в доме на озере Луны.
  — Вот и хорошо, — смягчилась я. – А после восшествия Сигурда на объединённый трон, дадим устояться всему, тогда и уберём эту девку.
  — Точно так, хиггборн.
  — А пока пошлём подарок невесте. Пусть думает, что свекровь души в ней не чает, — злорадно засмеялась я, предвкушая начало своей беспроигрышной игры против дочери Рутены.
 
   За пять дней до свадьбы ко мне явился мой сын и спросил, смущаясь: 
   — Как мне поступать с девственницей?
   Я усмехнулась пренебрежительно:
   — Ты уверен, что Сигню девственница? Она ведь дочь конунга. Дочери конунга всё позволено, были слухи о ней и её алае, Нестом его прозвали даже, года полтора назад, – сказала я, зорко наблюдая за ним, если он не влюблён в девчонку, ему будет всё равно. Нет, он вздрогнул и посмотрел на меня с беспокойством:
  — Ведь твои лекари осматривали её.
  — Они смотрели, здорова ли она, нет ли физических изъянов видных глазу. Но кто посмел бы касаться дочери конунга, чтобы убедиться в её чистоте?! Если бы ты простую девчонку брал, её ощупали бы, мы были бы уверены. Но хиггборн стоит выше всех, выше будущего мужа, лишь снисходит к нему. А сонборгская семья вообще могла не позволить осматривать их невесту. Но Торбранды всегда чтили традиции и законы…
  — Ох, мама, не до законов мне сейчас… Ты же была девушкой… — он смотрит на меня глазами своего отца, но ещё более яркими, огромными, бездонными…
  Я вздохнула, ну и расспросы ты мне устраиваешь, сын…
  — Что баба, что девушка, у всех всё одинаково, — сказала я. — Всё сам поймёшь, ты же влюблён в неё… — и я чувствую, что злюсь, потому что ревную его к дочери той, что отняла у меня его отца?! А если эта отнимет сына, вдруг со страхом подумала я…
   «Но нет, я теперь умнее, я хитрее, я сумею всё сделать так, что ты сам вырвешь дочь мерзавки Лады из своего сердца, если успел впустить её… «Божественная прелесть»… Черти вас пусть возьмут с прелестями вашими, проклятые иноземки!» – думала я, забывая, что я сама такая же полукровка как и моя будущая невестка.

   За неделю до свадьбы меня начали готовить: водили в баню каждый день, втирая там в мою кожу пахту, драгоценные масла и мёд, соскребая их деревянными лопатками и снова втирая. От этого кожа моя становилась ещё душистее, глаже и мягче, ещё нежнее и белее.
   В волосы втирали масла, смывали желтками, лили жидкий мёд, оборачивали, смывали отварами трав, цветов. Заставляли много спать, чуть ли не опаивая для этого медами. Этому я сопротивлялась, всегда не любила дурманов, но Ганна и Хубава только посмеивались:
   — Отоспись пока, касатка. Муж молодой, а там дети пойдут. Да и не до сна йофурам.
   Я не слушала их. Я, пребывая в задумчивости, ходила к учителю своему Дионисию, он подолгу беседовал со мной на разные темы: о браке, о детях, о любви.
   Однажды он сказал:
   — Твой избранник, наш будущий конунг, получил от Бога всё, о чём только может мечтать человек: пытливый ум, подкреплённый любознательностью. Горячий темперамент, заставляющий его не медлить с воплощением принятых решений. Мышление его обширное и изобретательное. Уже одним этим ты должна быть счастлива, лучшего мужа, лучшего конунга ты не могла найти.
  Мне польстило его мнение о Сигурде. 
  — Ты сказал «Бог»…
  — Ты забываешь всё время, что я христианин. Арианец. Спасибо линьялен Сольвейг и тебе, что не преследуете меня за то, что я не привержен вашей вере.
  — Ты почти не рассказываешь мне о своей, — сказала я.
  — Я не имею права тебя обращать. Это было бы коварным предательством по отношению к твоему отцу и деду, позволившим мне быть не только не рабом у вас, но учителем молодых.
  — Маркус тоже не христианин, он рассказывал мне о своих Богах. Они не такие как наши. Чем твой Бог отличается? Расскажи, Дионисий!
  Он рассмеялся, тонкая бледная кожа на его щеках собралась в мелкие морщины:
  — Расскажу, когда ты не будешь думать только о Сигурде беспрерывно…
  Я улыбнулась и подумала про себя: никогда такого не будет.
  — Ступай, скоро много трудов предстоит тебе. А пока можешь помечтать о своём женихе. Последние денёчки беззаботной жизни, - сказал Дионисий, выпроваживая меня.
Глава 7. Зимняя радуга
   Я рассматривала подарок, присланный мне будущей свекровью к свадьбе. Этот жемчужный убор принадлежал ещё её матери славянке Вее, в нём она выходила замуж за Торира Рыжего. Так сказано было теми, кто привёз его. Но я знаю, что это ложь.Потому что я знаю, что такое жемчуг. У меня немало украшений, у меня одежда, расшитая жемчугом и я знаю, как жемчуг «ведёт себя».
   Ведь жемчуг  это не камень. Он не рождается в земных недрах и не выносится на берег морскими волнами как янтарь, он родится в живых существах. Странные моллюски создают их. И это чудо, созданное морем и живой плотью, не живёт долго. Умирает хозяйка, умирает жемчуг. Если его не носить, он болеет, тускнеет, он живёт только вблизи человеческого тела.
  И это жемчуг нездешний. Не речной. Это заморский жемчуг, крупный, круглый, белоснежный. И он молодой. Он совсем молодой. Убору не более трёх лет, а если его никто не носил и того меньше…
   Зачем линьялен Рангхильде обманывать меня? Сказала бы как есть, что убор создали по подобию убора её  матери, вот и всё. Я вижу это по нему: ряды жемчужин короной-обручем вокруг головы, длинные до плеч многоярусные височные подвески, оканчивающиеся большими грушевидными жемчужинами. В дополнение – ожерелье-оплечье из семи рядов всё тех же идеально круглых жемчужин. И наручи тоже из семи рядов. Всё это великолепие светится необычайной красотой.
   Но эта мерцающая красота наводит на меня… Предчувствие беды? У меня ноет под сердцем, когда я смотрю, тем более касаюсь его. С чего это?
   Не может Рангхильда желать мне зла. Она больше всех радела за наш с Сигурдом союз. Откуда же во мне такая тревога? Ведь Рангхильда обожает своего сына, а значит, желает ему счастья. Так почему же на меня могильным холодом веет от этого прекрасного жемчуга?
   Слёзы моря… Может не надевать его? Я вольна в этом. Но это всё равно, что пощёчина свекрови…
   Первой утром свадебного дня, ко мне пришла Агнета, помогать одеваться. Увидела жемчуг, восхитилась так, что отказалась даже коснуться. И это не понравилось мне: люди невольно чувствуют беду, иногда не отдавая отчёта себе в этом…
   Но я решила отогнать эти мысли важным разговором и сказала ей о притязаниях Гуннара. Агнета удивилась, смутилась, покраснела до слёз. Потом села, растерянная, на ложе.
   Я подсела рядом, обняла её.
  — Если он не по нраву тебе, никто не заставит тебя. Но присмотрись к нему, подумай. Он старше Рауда, не мальчишка, как мой двоюродный брат, может он окажется лучше его. Тебя никто не неволит.
   Агнета посмотрела на меня своими зеленоватыми глазами. Кивнула весело:
   — Наконец-то хоть кто-то влюбился в меня, а Сигню? А то всё твои кавалеры!
   Мы засмеялись, дурачась, щекоча друг друга. За этим нас застала Хубава, улыбнулась, назвала озорницами.  Мы посмеялись и с ней тоже, и начали одеваться.
   Свадебный поезд из Брандстана прикатил ещё накануне, чтобы сегодня во время самого короткого дня в году, на самом рассвете мы, я и Сигурд, при всём Сонборге и тех, кто приехал их Брандстана стали мужем и женой.
   Далее будет самый большой и богатый пир, какого не знала ещё Свея, а мы вдвоём в сопровождении наших алаев поедем на озеро Луны, где нас оставят на месяц, до следующего новолуния.
    Да, с первыми лучами рассвета мы с Сигню должны будем взять друг друга за руки, чтобы никогда уже не размыкать их.
   Шатры Брандстанцев по периметру площади. Верхушка йорда, конечно, разместилась в тереме, а гости в этих шатрах. Праздник будет длиться несколько дней. А потом Сольвейг и Рангхильда с мужьями и советниками сядут за обсуждение передачи власти. На это может уйти весь Медовый месяц молодых, но к их возвращению всё должно быть готово и начаться сразу. Проволочки недопустимы, единый йорд, который станет называться Самманланд, не может жить без йофуров.
   Но сегодня в морозный хрустальный зимний день все собирались уже на площади, чтобы увидеть свадьбу Свана Сигню, из рода Торбрандов, и Сигурда Брандстанского.
   На меня надели нижнее платье из красного льна и верхнее, всё расшитое красными и золотыми нитями. Пояс на этом платье из золотых шнуров со свисающими золотыми кисточками. Чулки тонкой вязки из белой шерсти, сапожки из красной мягкой кожи. Волосы распущены – это знак того, что невеста свободна от обещаний другим, от прошлой жизни. Так и жених должен быть выбрит на свадьбе – то же значение.
   Хотя Сигурд и так гладко брил лицо. Вообще же мужчины в Свее ходили по-разному и с бородами и гладко бритыми. Молодые чаще брились. Но и среди умудрённых и убелённых сединами мужей были и бородачи и гладкощёкие. Мой дядя Бьорнохард, например, носил бороду, а отец Сигурда Ингвар – нет. Так же и волосы мужчины носили и длинные и короткие, а кто и вовсе брил голову наголо.
   Уже надели на меня проклятый жемчуг Рангхильды, который тут же сдавил мне голову, шею и руки ледяной змеёй. Я разозлилась про себя: «Ну, нет же, наваждение демонов, не возьмёшь ты меня!». И… чёртов жемчуг тут же омягчел, потеплел, и я перестала чувствовать его.
   Несли покров. Всё, я готова.
   Несмотря на мороз, мы должны будем выйти в одном платье друг к другу, никаких накидок и тёплых плащей, будто обнажёнными. Соединяясь из двух человек в одного.
  Я была уже готова, когда заглянул Боян тоже нарядный, с блестящими разглаженными длинными волосами.
   — Боги! Перун и Один! Тор и Ярило! Велес и Фрейр! Вы видите эту красоту! – воскликнул с радостной улыбкой мой добрый Боян. — Завидуйте, она достанется не вам! Не бойся сглазу, Лебедица. Я отгоню всех демонов своей песней от тебя. Никогда небо не видело такой красивой невесты. Так, тётки? – он посмотрел на Хубаву с Ганной, утираюших растроганные слёзы. – Э, не плакать! Наша девочка останется при нас, мы не отдаём её, мы парня в дом, в семью берём! – добавил он, легонько обнял меня и поцеловал, будто тёплый ветерок коснулся. Милый мой Боян.
   Я посмотрела в зеркало в последний раз: сквозь покров меня почти не видно. Но он просуществует на моей голове ровно столько, сколько нужно времени, чтобы спуститься с крыльца и пройти половину площади. Когда я дойду до Сигурда, он снимет его с меня, возьмёт за руки и назовёт женой, а я назову его мужем…
   Лёгкий снежок кружится в пронизанном солнцем морозном воздухе, да это и не снег, это изморозь висящая над городом. Людей собралось громадное множество, от их общего дыхания поднимаются облачка пара, в которых тают осколки снежинок и льдинок, парящие в воздухе и… над площадью встаёт радуга… Никто и никогда не видел ещё радуги зимой. И появилась она именно тогда, когда жених и невеста показались на площади.
   И я увидела эту радугу. Но вначале я увидела его, Сигурда, уже идущего мне навстречу. Едва я появилась на крыльце, Боян запел необыкновенную красивую песню…
  …Это я принёс Бояну, сочинённую мною песню. Я хотел, чтобы мои слова прозвучали над площадью в исполнении  волшебного голоса, которым на всей земле обладал только Боян.
   И вот летит в высоту, завиваясь вокруг волшебной радуги сказочный голос, поющий о моей любимой. Вот она, приближается ко мне через эту огромную, устланную коврами площадь. Белая легчайшая фата колышется движением, скрывая от меня её лицо…
Радуга вначале протянулась от меня к Сигню, а потом будто куполом накрыла нас.
   Вот и она, моя суженая! Я легким рывком отбрасываю вуаль…
   Восхищением выдыхает площадь. Все знают Свана Сигню, но никто ещё не видел такой красоты. Белизна её кожи будто подсвечена жемчугом, обвивающим её лоб, шею и запястья. Светлая сегодня синева её глаз обширнее неба, глубже морей, румянец волнения придаёт такой прелести её нежному лицу, что я замираю на миг, поражённый, не сразу протягиваю руки своей невесте, которая, вложив свои ладони в мои, станет моей женой. Но вот наши руки соединились. Навсегда.
   Я не чувствую ничего, кроме жара его ладоней и своего сердца…
  — Свана Сигню, прекрасная дочь Торбрандов, теперь ты моя жена, моя госпожа, моя спутница вовеки!
  — Кай Сигурд Брандстанский, признаю тебя мужем и господином моим и пойду за тобой через расстояние и время!
  Эти клятвы слышат все. Слышит Сонборг. Слышит Брандстан. Слышит небо и Солнце. Слышит необычайная радуга.
   — Слышали люди?! – вопрошает Эрик Фроде на всю площадь неожиданно зычным голосом.
  И толпа ответствует тысячами голосов:
   — Да!
   — Слышал Сонборг?!
  И вновь единодушное:
   — Да!!
   — Слышал, Брандстан?!
 И опять многотысячное:
   — Да!!!
Тогда Эрик провозглашает:
  — Сигню и Сигурд, теперь вы супруги! Славьте люди новых супругов!
  Вопли ликования летят в воздух, разгоняя мороз, зиму, короткий зимний день. На молодых летят горсти зерна…
   Мы, щурясь от ярчайшего зимнего солнца, отраженного беспредельной белизной снега, не просто улыбаемся, мы смеёмся. Сигурд притягивает меня к себе и целует, хотя это и не положено, вызывая новый всплеск ликования и восторга вокруг. На миг только я чувствую прикосновение его мягких тёплых губ… Только миг, но мне кажется, он повторяется вновь и вновь, кружась со мной…
  Потом, держась за руки, мы поднимаемся на крыльцо, где раскрыто несколько мешков с серебром, мы бросаем горсти серебра в толпу, остальное раздадут все собравшимся и усадят за столы, что будут сейчас же вынесены на площадь и накрыты приготовленным для всех угощением. А мы входим в терем, чтобы открыть свадебный пир, и после этого покинуть терем и город, и в сопровождении алаев ускакать на озеро Луны, где нас оставят вдвоём лишь с несколькими слугами.
Глава 8. Мёд и кровь
   Молодые в сопровождении алаев уехали, а многочисленные гости радостно пировали в парадной зале Сонборга и вокруг терема на площади. Люди были счастливы событию не просто радостному, но открывающему двум объединяющимся йордам широкую дорогу к процветанию. И сейчас два самых больших и богатых йорда, объединившись, станут ещё богаче и сильнее.
   Молодые йофуры так хороши собой, юны, влюблены, что одно это уже всем внушает уверенность в грядущем общем благоденствии.
   Я должна признать, что слова Лодинн о моей невестке подтвердились полностью. Увидев Сигню, я сразу вспомнила слова моей всегда немногословной Лодинн. Я совсем не ожидала увидеть такой мою невестку. В своё время её мать, Лада Рутена поразила меня красотой.
  Но Сигню превосходила её. И что удивительно, но три года назад я ничего сегодняшнего не заметила в ней, кроме трогательной подростковой угловатости. Удивительно, как из тощей длинной девчонки выросла такая лебедь. Поистине, Лебедь, прозвище, как и любое другое, очень точное.
  Гордая поступь, при этом лёгкая, будто она и не касается земли, осанка, посадка высокой шеи – всё в ней не только выдаёт происхождение, дающее ей право ей право татуировать орла на спину, но и внутреннюю силу. Несгибаемую силу.
   Да, это не Лада Рутена – нежный славянский цветок. Сигурд влюбился, я понимаю. И то, что она моя противница возбуждало во мне воодушевление, а не досаду и жалость, как было в моей борьбе с её матерью. С такой, как Сигню, приятно вступить в противостояние. И главное моё преимущество в этой борьбе в том, что Сигню полностью доверяет мне.
  — Ты знала, что песню, что пел их скальд на площади, сочинил Сигурд? – спросил меня Ньорд, сидящий рядом со мной за столом.
  Что такое? Сигурд сочинил эту песню?.. Слова, пропетые чарующим голосом Бояна, в отличие от Ньорда, я помнила имя скальда ещё с тех пор, как пятнадцать лет назад услышала его впервые. Вот эти слова:
    Имя – тайна, Лебедица,
    Имя, мы молчим о нём.
    Счастье было мне родиться
    В один век с тобой вдвоём.
    Счастье – видеть твои очи.
    Счастье – утонуть мне в них.
    Синь их – воды глубина,
    Не выпускай меня из своих глубин.
    Когда ты рядом, я боюсь смотреть на тебя - ты так прекрасна.
    Я слышу твой голос, колокольчиками он звенит во мне,
    От твоего смеха у меня сладко замирает сердце,
    И  взгляд твоих глаз, добрый и ясный, заставляет его биться вновь…
    Люби меня, Лебедица,
    Люби, я не обману твоей любви!
    Ты – в моём сердце, дай ему биться,
    Люби, люби меня, Лебедица,
    Я — твой Лебедь, люби!…
  Эти слова написал мой сын? Я, выходит, не всё знаю в нём. Эта мысль встревожила меня.
  Но Ньорд отвлёк меня своей новой фразой:
  — А они похожи, Сигурд и Сигню! Ты не от Эйнара его зачала? – он захохотал, а я вздрогнула…
  То, что для Ньорда было хмельной шуткой, было самой большой тайной моей жизни. Моей и моего сына… Я посмотрела на Ньорда, я хотела понять, он пьян и болтает или… А он продолжил:
  — Для сына ты нашла лакомый кусочек, Хильди. Не могла отдать её мне? Сонборга пожалела для меня, да?
  — Ты бы ждал столько лет? Когда  ты женился на Тортрюд, Сигню было восемь лет. Ты дожидался бы среди моих алаев столько времени? Уверен, что не запил бы с тоски? – сказала я, пьяные речи брата начали раздражать меня.
  — Может и запил бы, — усмехнулся Ньорд. – но на троне Сонборга сразу бы протрезвился!
   Ньорд ходил как по болоту, уверенно выбирая путь в моём замысле. Законность его брака с Сигню была бы абсолютной и всё то же объединение двух йордов… Но, конечно, я хотела этого для Сигурда. Я совершила столько преступлений не для того, чтобы конунгом в Самманланде, как будет теперь называться новый йорд, соединяющий Сонборг и Брандстан, сел Ньорд. Как ни люблю я младшего брата, но Сигурд  мой сын.
   — Ты сильный конунг, Ньорд, ты увеличил Асбин вдвое за счёт гёттских походов, - льстиво заговорила я.
  — Да! — снова засмеялся Ньорд. – И вам теперь надо дружить со мной, потому что я становлюсь сильнее и злее день ото дня, сестрица. Не зря меня зовут Болли (Злой). И моя жена беременна седьмым ребёнком. Если я захочу, я с одними моими сыновьями смогу боем  смять ваш Сонборг и забрать себе то, что могло быть моим.
  — Всё-таки придётся сначала вырастить сыновей, Болли, — улыбнулась я примиряюще и накрыла руку Ньорда своей ладонью.
   Мне очень не понравился этот разговор с Ньордом и сам Ньорд, каким он стал теперь, он почувствовал себя сильным, самовластным конунгом, завоевателем, Особаром. И он такой. И он прав. Его стоит бояться или приручить…
   Надо подумать об этом  и не только мне, но и Сигурду. Но я не думала всё же, что Ньорд когда-либо правда решит воевать против Сигурда.  Они всегда были дружны. А главное – какую надо собрать силу, чтобы пойти на, объединяющиеся теперь, йорды…
    Но я отогнала от себя эти мысли, Ньорд спьяну болтал. Только и всего. Впрочем, не было ни причин настоящих беспокоиться о Ньорде, ни времени. За месяц, что молодые йофуры будут наслаждаться мёдом на озере Луны, мы йофуры, уходящие с престолов должны приготовить всё к передаче власти и объединению земель. Так что работы у нас с Сольвейг и наших советников как никогда…

   … Мы лежали рядом на обширном мягком ложе и я, чувствуя, что вся взмокла от пота, думала: это от того, что очаг пылает слишком сильно или это от боли всё ещё стоящей в моём теле…
  Сигурд приподнялся глядя в моё лицо:
  — Очень больно?
  Я скорее выдохнула, чем произнесла:
   — Да… - но заметив, как тень беспокойства, чуть ли не отчаяния пробежала по его лицу, нашла его ладонь и сжала своей, - но так ведь должно быть в первый раз?..
  Я не знал, что ответить ей. Откуда мне было это знать? А если ей всегда будет больно? А если я просто слишком грубый для неё?..
  Я, правда, не была готова к этой боли… Волшебство поцелуев, его ласковых рук и губ, его прекрасного, сильного и гибкого тела, прильнувшего к моему, того, как разгорелось во мне желание от первого же его прикосновения, всё это чудо, оторвавшее меня от земли, вдруг натолкнулось и вдребезги разбилось о боль, почти невыносимую, разорвавшую мою плоть внезапно и страшно…
   Но ведь не может быть, чтобы это всегда бывало так… Я взяла его руку и положила себе на живот.
  Я чувствовал ладонью, как пульс бьется под тонкой кожей и упругими мышцами её живота. Она повернула ко мне лицо с пылающими ещё щеками и губами:
   — Сигурд... Я люблю тебя!
  Она сейчас говорит мне это! Сейчас… Правда любит? Сигню…
  Я наклонился, целуя её…
  Конечно, и речи не было о том, чтобы немедля продолжить. Я только с ужасом и нарастающим внутри холодом могла подумать об этом ещё и на следующее утро.
  А заснуть рядом оказалось так необычно, так тепло и не столько телу, сколько моему сердцу, моей до сих пор, оказывается, одинокой душе, теперь я была не одна.
   Мне приятно было от того, что он спит рядом со мной. Такой большой, сильный, тёплый. Такой неожиданно близкий, милый мне. А ведь мы спали уже вместе, тогда, в лесу…  Но тогда он был без памяти, на грани смертельного забытья. То было совсем другое…
  Этот дом на озере Луны был укреплён по решению Сигурда стеной из высокого частокола, чтобы никто не мог побеспокоить или напасть на нас, пока мы здесь. Я удивилась немного этой излишней, как мне показалось мере. Мы говорили об этом за завтраком, на другое утро после первой нашей ночи.
  — Излишней?! – удивился Сигурд. — Ты шутишь, Сигню? Вообще вы в Сонборге своём благополучном совсем забыли об обороне.
 — Кого бояться Сонборгу? Кто в Свее сильнее нас?! – изумилась я.
 — Излишняя самоуверенность губит и людей, не то, что йорды. Всегда надо помнить об опасности, нельзя нарываться.
  — Нарываться?
   -- Конечно! Богатейший йорд стоит совершенно незащищённый, раскрытый любому вторжению. Ваше счастье, что все другие йорды Свеи, считая себя слабее, так  и не решились ещё напасть на вас. Увидели бы они то, что я…
   — А что такое ты увидел, интересно?!
   — Что войско обленилось и небоеспособно, что за границами вообще никто не следит, что женское правление слишком затянулось…
  — Полегче, мужчина, — усмехнулась я.
  Но, слушая его, я впервые  думала о том, о чём он говорит.
  Правда, и я и тетя Сольвейг не обращали особенно много внимания на войско, доверив всё это Бьорнхарду, Гагару и Легостаю, а они, привыкшие к прошлым победам моего отца и деда, действительно уверились в неуязвимости Сонборга настолько, что не видели необходимости что-либо менять в устройстве йорда.
   Я обдумывала, как улучшить ежедневную жизнь моих людей, облегчить, расцветить, придать смысла, но совершенно не думала, что если не защитить их, то все мои старания рассыплются в прах, если случиться вторгнуться врагам. Сигурд думает. Это то, как раз, о чём мы говорили однажды: что не додумает один, сможет другой.
   – Что ты хочешь делать? – спросила я.
   Я смотрю на неё, думал, обидится на «женское правление». Нет, напротив, сосредоточилась, готова выслушать. И я рассказал ей свои мысли…
  У меня даже дух захватило от масштабов преобразований, которые он наметил и на ближайшее время. По сути, он намерен завоевать Свею в течение этого года.
  — Всю Свею?! – изумилась я, качая головой скорее восхищённо, чем изумляясь. – Не круто забираешь?
  — Нет. Надо успеть воспользоваться тем, что никто не ждёт этого от нас! – он весь искрится, рассказывая мне свои замыслы.
  — Не ждут это верно… Но готовы ли мы?
  — Прямо сейчас – нет. Но к лету будем готовы. Вначале я полагаю пойти на Норборн. Вигман, их конунг, в ссоре со всеми остальными йордами, на помощь никто ему не придёт. Мы проверим в бою наше войско и заодно внушим остальным страх.
  — Ты так уверен в победе? У нас, если тебе верить, а я тебе верю, и войска-то нет.
  — К лету будет! – радостно воскликнул Сигурд, воодушевлённый, похоже, моей поддержкой.
  Она улыбается, но не снисходительно, как улыбалась моя мать, когда я ей однажды рассказал о своих планах, а светло и с верой. Я надеялся, как я надеялся на это – на её поддержку. Я думал, что если кто-то и сможет понять и поддержать меня в моих планах, то это должна быть она – Сигню. И я не ошибся в ней.
  — Если это удастся тебе, ты станешь Великим конунгом Свеи. Как Великий Александр, — говорит она.
   — Это удастся нам, а не мне. Я хочу это сделать с тобой. Рука об руку, плечо к плечу, — сказал я, глядя ей в глаза.
   Это лучшее признание в любви, что может быть… Даже лучше той прекрасной песни, что прозвучала над площадью Сонборга  вчера… Чем я смогу отплатить тебе за любовь? Только ещё большей любовью… Научиться бы ещё. Пока я могу любить тебя только  сердцем... думаю я, глядя на него, самого прекрасного человека на свете, моего конунга, моего мужа.
   Но наука эта оказалась несложна. Оказалось всего лишь надо отдаться его желанию. И всё. Его вожделение разбудило моё, его наслаждение – моё наслаждение. И когда оно вдруг поднялось и с головой, как морская волна накрыло меня в первый раз, я, от неожиданного разлившегося во мне счастья, заплакала…
 Он целует мои мокрые ресницы, зарываясь пальцами в волосы от висков к моему затылку и от этой ласки мне тепло и сладко. Я шепчу ему что-то, обнимаю его…
  Я не знала до тебя, что есть любовь, что у любви столько прекрасных лиц, что она возносит к небесам, и не спускаешься уже вниз. Ради любви стоило родиться и жить…
   Я не знал любви до тебя, Сигню. Я думал, что знаю. Я считал себя опытным. Но оказалось - в наш союз я вступил таким же девственником, как и ты. А теперь, с тобой, я впервые узнаю, что это такое, растворятся от счастья, таять наслаждением  любимой, разгораться навстречу её желанию.
   У меня никогда ещё не было такого сильного ощущения жизни, как теперь. Будто всю мою предыдущую жизнь я только готовился к этой. Но вот теперь я живу. Теперь мы живём. Мы стали одной плотью и одной душой. Я не знал, что можно стать с кем-то настолько близким…
   Я думал, я наслаждаюсь любовью, когда раньше бывал с женщинами, но оказалось, всё прошлое было не то, бледная тень, лишь намёк. Даже ощущения моего тела теперь были совсем иные.
   Я стал совсем другим человеком даже телесно в этой любви. Я теперь только превращался в Мужчину, в Человека. С ней. И слово это «любовь», совсем иной, настоящий смысл обрело теперь…
   
 … Мы идём в баню, мороз на улице такой, что слипаются ноздри. Но разогревшись в парильне, мы выбегаем на мостки, чтобы прыгнуть в прорубь и с визгом восторга вынырнуть и бежать снова в жар бани. Этого я не делал раньше, это её, Сигню, забава. Она сказала, что её с детских лет так закаляли, поэтому она никогда не болела.
   Я тоже не болел, и ко мне применяли всевозможные тренировки и закалку, но такого я не делал раньше никогда. Может быть, потому что вблизи Брандстанской столицы не было озера, как под стенами Сонборга, да и до берега фьорда было не близко, никто не селился прямо на берегу, кроме рыбаков. Впрочем, оказалось этот обычай привезли с собой славяне, приехавшие с матерью Сигню.
   В одной из женщин, прислуживавших нам, Сигурд признал саамку.
  — Asunut taalla kauan? (давно здесь живёте?) – спросил он. Она удивилась и ответила:
  — Meiheni on taalla (мой муж здешний).
  — Ja monet lapset? (и детей много?) – продолжил спрашивать, улыбаясь, Сигурд, в то время как я не понимала ни слова.
   — Seitseman (семеро).
   Когда мы отошли уже от неё, всё ещё изумлённо смотрящей нам вслед, я спросила:
   — Сколько языков ты знаешь, Сигурд?
   — Сколько? – он улыбается, польщённый моим вопросом. — Ну, давай считать: суоми, бриттский и сакский  — плохо, данский, греческий и латынь. А ещё славянский. Ему учила меня мать сама, говорила на славянском со мной.
   — А я, кроме славянского, только греческий и латынь. Поучишь меня?...
   Мы много говорим, я рассказываю ему о моих планах насчёт лекарен и Детского двора, он рассказал, что хотел бы построить множество фортов по всему Самманланду, а потом и по всей Свее:
  — Получится много очагов, вокруг которых станут собираться люди, ты понимаешь?
  — Кажется, да. Сейчас вся Свея это несколько городов-столиц, всё остальное – деревни, хутора, сёла. А так начнут расти новые города…
   — Именно! – подхватил, обрадованый моим единодушием, Сигурд, – укреплённая крепость привлечёт людей, ремесленников, жители окрестных деревень вокруг смогут укрыться там, в случае вторжения врагов или эпидемий, например… ведь так и людей постепенно в Свее прибавится…
   Мы много ещё о чём говорили, мечтали, обсуждали.
   Ещё больше – целовались и занимались любовью, иногда путая день и ночь, не размыкаясь по многу часов. Причём, чем дальше, тем больше. Потому ли, что я всё больше начинала желать его день ото дня, и он чувствовал это и воодушевлялся  моим желанием. Потому ли, что страсть росла в нас по мере того как мы больше узнавали друг друга. Я не знаю.
   Но мы становились другими людьми в течение этого времени. Влечение душ, что соединило нас вначале, подкреплённое и усиленное теперь нашей объединившейся плотью, сделало нас куда более совершенными существами. Словно, как в древней книге у Дионисия: две разделённые половины воссоединились.
  Время пролетело очень быстро.
  За нами приехали алаи… Как нам не хотелось покидать наш маленький, укреплённый домик, где мы были всего лишь влюблённые, беззаботные мечтатели…
   Но едва мы сели на коней, радостное воодушевление овладело нами – теперь всё, о чём мы намечтали, мы воплотим в жизнь…
Глава 9. Самманланд
   Вначале, вступающие на путь правления йофуры, поедут в Брандстан. Так решили на Совете. Здесь их татуируют, после чего они приедут в Сонборг – будущую столицу Самманланда, где теперешние линьялен перед всем народом передадут им свои короны. И наденут новые конунг и дроттнинг новые короны, короны, объединённых земель – Самманланда.
   Весь этот месяц заседал Совет. И мы теперь былиего членами все шестеро пока ещё будущих алаев будущих йофуров. Весь этот месяц мы жили в Сонборгском тереме. И много событий произошло за четыре недели, пока новая луна линяла в старую, и вновь возрождалась.
   Торвард проводил время в библиотеке, то, что не отнимал Совет, чем раздражал меня до ужаса, сам не знаю почему. Мне  казалось, он делает это, чтобы понравиться Сигню, я видел, как у него блестели глаза, когда он смотрел на неё. Но он, олух, конечно, никогда не посмеет приблизиться к ней так, как намереваюсь сделать я.
   Я много думал, как же мне подступиться к ней, отбрасывая, один за одним, варианты обольщения, принесшие мне успех с другими женщинами. Но другие женщины — это вам не дроттнинг.
   Пока я раздумывал, я заметил кое-что происходящее в тереме, а именно – Гуннар и Рауд ухаживали, явно соперничая, за подругой Сигню, хорошенькой тихой Агнетой.
   И тут меня как осенило – Агнета ближайшая, единственная подруга Сигню! Если обольстить её, через неё, через эту близость, можно подобраться и к Сигню! И, пока два славных алая, из разных станов, пытались привлечь внимание красавицы подарками, песнями, которые для неё за них пел Боян, демонстрируя лихость во время совместных верховых прогулок, я, понимавший, что всё это в деле соблазнения – мальчишеские забавы, просто явился к ней однажды ночью. Вот и всё.
   Неопытная девушка Агнета стала моей в какие-то несколько часов. И влюбилась в меня без памяти. И мне она нравится, покорная, тёплая, как белый кролик. Мне хорошо с ней, она чистая, она добрая, так что, преследуя свои корыстные цели, я вообще-то получал большое удовольствие от того, что происходило между нами, мной и Вита Фор («Белой овечкой»), как я стал называть Агнету за кротость и мягкий характер.
   В любовь я не верю. Я понимаю влечение, желание, радость совокупления. Но для чего выдумывать вокруг этого какие-то страдания и муки, бессонные ночи, терзания ревности, жертвы? И то, что кто-то может умереть от любви… Ну что за глупости! В наше время столько людей умирают от какой-нибудь простуды, молодых и полных сил, а тут ещё выдумали такую причину. Чтобы интереснее было жить? Или сочинять легенды как о родителях Сигню. И баллады, которые пел скальд Боян.
   Но на этом можно сыграть. Женщины любят такие сказки. Вернейший расчёт. Ведь именно так Сигурд и получил Сонборг – убедил Сигню, что мечта его жизни стать её Лебедем и вот – готово! Всё получил и Лебедицу и Сонборг, Самманланд теперь. Так-то. Всегда был умным.
   Я приходил к Агнете в горницу на женскую половину, оставляя двоих моих соседей Исольфа и Торварда, глубоко спящими и не ведающими, что я не ночую на своём ложе.  Мне так приятно было утереть нос задаваке, сыну Сольвейг, а ещё больше Гуннару, которого Сигурд намеревался сделать воеводой (даже покои ему уже отвели отдельные), что я наслаждался недели две простым осознанием, что я обошёл их.
  Пока Агнета не заговорила однажды о женитьбе:
  — Когда мы поженимся, Берси? Когда Сигурд и Сигню сядут на престол? Они должны благословить нас.
  Я сделал удивлённое лицо:
  — А ты хочешь за меня замуж? Ты же не пробовала ни Рауда, ни Гуннара. Может быть, кто-то из них понравился бы тебе больше меня? – сказал я.
  — Разве так делают? – удивилась Агнета.
  — А как иначе узнать, что ты сделала лучший выбор? Как тогда уберечься от измен?
   Агнета захлопала ресницами, всё ещё не доверяя моим словам:
  — И ты примешь меня после этого?
  — Конечно! – как ни в чём, ни бывало, обещал я.
   Это было занятно, видеть как в её душе, в её голове с треском меняется мировоззрение. Её учили одному, а я за две недели успел так захватить, опустошить её, что внушил ей сейчас противоположные её прежним, правильным и честным, убеждения. Вот для этого и нужна «любовь» как средство управлять людьми.
   Так мною сможет управлять Сигню. Я сделал бы всё для неё. Только подпустила меня ближе к своей коже.
   Я не знаю, что меня так завораживало в Сигню. Что я находил в ней такого особенного. Что не мог мечтать ни о чём другом, как узнать её поближе. То, что она вот-вот станет татуированной дроттнинг, само по себе волнующе. Или как с Гуннаром, просто желание насолить моему молочному брату, получающему всё от жизни? Не знаю…
 
  Протекли четыре недели. Мы везём Сигурда и Сигню в Брандстан, где они пробудут, пока их будут татуировать и вводить в курс того, что решил Совет с законами нового йорда. Если новые йофуры будут удовлетворены, новый свод законов Самманланда вступит в силу, нет, станут переделывать. Но, если учесть, что законы двух йордов были вообще-то близки, это вряд ли произойдёт.
  Законы очень простые: высшее слово - это слово конунга. Если с ним не согласна дроттнинг, вопрос выносят на Совет алаев, не принято решение – на Большой Совет с участием и бывших йофуров. Если и здесь не достигнуто единодушие, то созывают народ Самманланда. В шатре, куда входят по одному, два мешка. Каждый тайно, наедине сам с собой, кладёт свой камень согласия или несогласия в мешок из белой или черной ткани. Чёрный цвет – нет, белый  – да. После мешки выносят. В каком больше камней, то решение и принимают, камни никто не считает, конечно, кучи оценивают на глаз.
   Суд в Самманланде вершит конунг подобным же образом. Вообще всё построено так, что у йофуров равные права, если не сказать, что у дроттнинг всё же «последнее слово». Будет она им пользоваться или нет или, как Асбинская Тортрюд, всё передоверит мужу, мы не знаем.
   Но вот они, наши юные йрфуры, ещё не посвящённые во власть.
 Брандстан ликуя, приветствует молодую чету. Им дают для пира и отдыха один день, а завтра начнут наносить рисунок орлов на спины. Татуировки огромные, это занимает время, причиняет боль, поэтому это делается несколько дней. Тоже своеобразный этап посвящения в конунги. И несколько недель на изучение нового свода законов, над которым корпел Совет все четыре недели, пока они пили мёд на озере Луны.

   Лодинн пришла ко мне незваной с бледным растерянным лицом. Я разозлилась, сразу поняв, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Так и есть:
   — Ваша невестка беременна, — сказала Лодинн, трясясь от страха перед моим гневом. И правильно, я едва не вцепилась ей в волосы. Я долго кричала и ругалась, пока она смиренно ждала, что мой гнев немного утихнет.
   — Как это могло случиться, ты мне поклялась…
   — Видимо нас предали и не сделали того, что должны  были, не подмешивали в еду и питьё снадобье, — проговорила она, склонив повинно голову. — Или сила их любви такова, что обошла это…
   — Что ты выдумываешь?! – вскричала я. — Какая там ещё сила любви! Ты уверена, что…
   — Да, хиггборн. Я подсмотрела за ней в бане. Она сама не знает ещё, но у меня верный глаз, понесла, я думаю, в первую же ночь. Но ещё дня два-три и она будет знать, она ведь тоже гро.
   Я смотрю на Лодинн:
   — Прими меры.
   — Может, оставим как есть, хиггборн? Ведь без веления Богов ни один человек…
   — Значит, считай, что моими устами говорят норны. Не должна эта мерзавка, это отродье, привязать к себе моего сына детьми!  Сделай надёжно.
  Лодинн склонила голову:
  — Да, хиггборн. Я добавлю яда в сажу для татуировки. Она скинет и никогда не забеременеет больше…
   Я обрадовалась: ничего лучше и придумать нельзя. Я смягчилась к своей верной Лодинн и отпустила её.

  Я поняла, что случилось сразу же. Я только не поняла почему. Не от боли же, что причинял мне татуировщик, не такая уж сильная то была боль. Но на третий день как начали наносить мне на спину орла, начались месячные, и по всему, по всем признакам, обнаружившимся при этом, я поняла, что была беременна.
  Я не могла не сказать об этом Сигурду, тем более что он застал меня совершенно больной, при том, что всегда я эти дни переносила легко, не чувствуя недомоганий.
   Сигурд сел рядом со мной на ложе.
   — Тебе очень грустно? – спросил он, взяв мою холодную от болей руку.
  Я не ответила, что тут спрашивать. Он тоже огорчился.
  — Давай не будем долго грустить, милая? У нас будут ещё дети, ведь так? Мы женаты всего месяц и Боги уже благословили нас, а впереди целая жизнь…
  Я заплакала, обнимая его. Он гладит мои волосы, я чувствую тепло его щеки. Милый, милый мой, прости, что потеряла твой дар, бесценный, самый лучший из всех возможных даров на свете…
  Мне и грустно, и больно за неё, за нас обоих, но я знал, что не должен показывать, насколько я огорчён, иначе ей станет ещё горше.
  Я пришёл с этим печальным известием к матери, она выслушала и вроде бы посочувствовала, но потом сказала неожиданно:
  — А ты уверен, что она не лжёт, что не сама…
  — Мама, как ты можешь, видела бы ты, как она плачет! – воскликнул я.
  — О! женские слёзы! Учись не верить им, — с удивляющим меня спокойствием, продолжила Рангхильда. — И потом, Сигурд, она же гро. Ты вообще уверен, что ребёнок был от тебя, и она не избавилась от чьего-то ублюдка? Женщины на всё способны.
   Мне показалось, меня ударили поддых. Как ты, мама, можешь даже думать о таком, не то, что говорить?!
  — Не она хотела за меня, я мечтал жениться на ней! – напомнил я. — Ей незачем было завлекать меня. Или ты забыла, мама, что мы три с половиной года ждали согласия? – возмутился я.
   Мать сделала вид, что соглашается со мной, лишь пожала плечами.
   — Если ты так думаешь о ней, почему так хотела женить меня на ней? – спросил я, глядя на то, как она качает своей красивой головой, усмехаясь. Её глаза сейчас как мартовский лед, серые, непрозрачные.
   — Я женила тебя на Сонборге, а не на ней. Будь она хоть чёрт морской, я и тогда хотела бы вас поженить. Но то, как ты будешь с ней жить, это твоё, конечно дело…
  — Именно так, мама, — хмурясь, отрезал я.
 Мне неприятен этот разговор. Больше того, я понял, что в будущем не стану обсуждать с матерью Сигню и то, что происходит у нас.
   Я думал, почему она так говорит, почему так относится к моей жене? Что это, обычное соперничество невестки и свекрови?
  Или она по обыкновению знает больше, чем говорит?.. Эта мысль так напугала меня, что заныло в груди…
   Нет, это ерунда, нет ничего такого, чего бы я не понял, не почувствовал в Сигню, тем более лжи.
   А я была довольна произведённым эффектом. Сейчас он злиться, но семена сомнения я заронила в его душу. Когда они прорастут, когда дадут плоды, я сумею воспользоваться ими.
   Пока пускай упивается своей влюблённостью в эту девчонку. Но верить ей начнёт с оглядкой. И чем дальше, тем больше. И я буду подтачивать его веру.
  И ещё. Её обожает весь Сонборг, отлично, ревность к власти не меньше, чем ревность к другому мужчине способна разрушить самую нежную страсть. Чем успешнее ты будешь, как правительница, Сигню, чем сильнее, тем меньше будет твоё воздействие на мужа, если тебе не достанет твоего хвалёного ума уступить мужу главенство во власти и принятии решений.  А достанет, я найду и повод для настоящей мужской ревности, претенденты на твою любовь, думаю, найдутся, Свана Сигню. Чем ты привлекательнее, тем сильнее доказательства твоей вины.
    
   Я лежала на ложе в чужом доме, чужие стены смотрели на меня. Даже простыни и покрывала здесь вытканы и вышиты не так, как у нас в Сонборге. Чужие люди окружали меня, здесь не было ни Хубавы, ни Ганны, ни Агнеты, ни хотя бы Бояна, кому я могла бы выплакать моё горе. Все были чужими, только Сигурд… Но куда он ушёл? Или я страсть, влюблённость принимаю за близость? Но что тогда близость, если не любовь, не то, что между нами? Сигурд, где же ты…
  — Проснулась… — он вошёл. Тихонько открыв дверь. – Ты задремала, я не хотел разбудить тебя, - он улыбается, садится на ложе.
  Как хорошо… Милый, как хорошо, что ты вернулся.
  — Не оставляй меня больше одну, милый, никогда, — прошептала я, приникая к нему.
   Он мягко обнял меня, целуя мои волосы, я чувствую его дыхание, я слышу его сердце, вот оно, рядом с моим…
   Она обнимает меня, вся прижавшись ко мне. Я чувствую, как она дышит, как бьётся на шее её пульс, я чувствую её тепло, её всю. Даже одиночество, обступившее её без меня в этом чужом для неё тереме. И она лжёт? Как ты можешь, мама?!..
   В эти минуты, тихо обнимая друг друга, слушая, и слыша дыхание, и сердца друг друга, мы оба ощущаем себя единым и неразделяемым больше существом.
   Мы стали теперь совсем другими людьми, не теми, кем мы были ещё месяц назад. Раньше, она и я, были двумя, теперь мы - одно. И мы чувствуем друг друга. Мы почувствуем всё, что происходит в наших сердцах без слов…

 … Мы все шестеро, с молодыми йофурами были в Брандстане, а Агнета осталась в Сонборге. За неделю или чуть больше до нашего отъезда, она вдруг пришла ко мне в горницу. Это было начало ночи, я ещё не спал…
   Я не раздумывал, почему она пришла. Но  это выбор в мою пользу, значит, она предпочитает меня Рауду, значит, я счастливец и победитель в нашем с ним соперничестве.  Я не только будущий воевода конунга, но и в любовном споре победитель.
   Только одно удручало меня немного, Агнета была неизменно грустна со мной, молчалива и никогда не оставалась надолго, убегая к себе. Но это я мог понять – не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о нашей связи до возвращения йофуров, которые должны будут поженить нас. И здесь, в родном для меня Брандстане, я впервые скучал, я скучал без моей милой…
   
 …За пару дней до отъезда ночью ко мне постучала Агнета. Я открыл, и она неожиданно бросилась мне на шею. Ошарашенный, я обнял её, чуть-чуть отстраняя:
   — Ты что? Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Гуннар?!  — я готов был броситься к нему, если он обидчик, и тут же изрубить в куски. Ведь только сегодня утром я сказал матери, что хотел бы жениться на Агнете.
   Но линьялен Сольвейг чуть не задохнулась от возмущения:
  — Ты, потомок Торбрандов, и ублюдочная дочь служанки?! – её глаза заблестели гневом, губы скривились чуть ли не с отвращением. Ты ума лишился? Или глупостей каких натворил с ней, пока мать занята целые дни?!
  — Я не мальчик, мама, чтобы ты отчитывала меня, — вспыхнул я. – И Агнета не дочь служанки, а наперсница дроттнинг.
  — Дроттнинг ещё нет, даже Самманланда ещё нет, ещё я правлю Сонборгом и как линьялен Сонборга, я запрещаю тебе даже думать об этом. Вот будет у вас дроттнинг, её и проси благословить твой брак.
  Другого ответа я и не ожидал от моей матери, но сказать ей о своих намерениях должен был. И вот, когда у меня появились такие намерения, Агнета вдруг ночью явилась ко мне и будто не в себе.
   Когда я понял, зачем она пришла, я обнял её, но без малейшего намерения воспользоваться овладевшей ею слабостью, зачем же я буду раньше времени портить девушку, которую намереваюсь взять в жёны. Я отвёл Агнету на женскую половину в её горницу, поцеловал в щёки у дверей:
  — Не думай, что я пренебрегаю тобой, Агнета, я только хочу, чтобы всё было правильно, — сказал я как можно ласковее. Если это моя будущая жена, я должен научиться быть великодушным с ней. Но обнимать Агнету мне очень понравилось, и щёки её пахли тёплым молоком с мёдом…
  Об этом я и вспоминал все дни, что мы были в Брандстане. И думал, а не потупил ли я как последний болван, что не воспользовался её неожиданной смелостью, что отпустил, даже не поцеловал…
   
  Мы видели наших молодых йофуров во время вечерних трапез, все дни они проводили после окончания татуирования за изучением вновь сведённых законов нового йорда.
   Но вот всё заканчивается, и поезд собирается в Сонборг для окончательной передачи власти, уже перед всем теперь Самманландом. Для  коронования и начала новой жизни. У всех нас начнётся новая жизнь. Полагаю, каждый, кто ехал в этом поезде, состоящем из множества повозок и верховых, думал так.
   И я размышляла, впервые, будто мучась совестью за то, что совершила очередное, какое уже на моём счету злодейство – убила своего не рождённого внука. Убивать чужих детей казалось легче, а тут и ребёнок-то едва только завязался в теле  матери, мало ли происходит выкидышей…
   И всё же это был мой внук, моя кровь, кровь моего сына. Я была уверена, что поступила правильно и, случись решать вновь, я поступила бы так же. Но всё же  так тошно ещё никогда не бывало на душе, будто переполнилась чаша преступлений… Будто теперь удача должна будет отвернуться от меня. Но нет, нет, я уверенно иду по давно избранному пути и если Боги не остановили меня до сих пор, значит я их орудие.
Глава 10. Первые шаги
  Вся площадь Сонборга заполнена людьми, всем хотелось видеть, как два йорда станут одним, как юные йофуры наденут короны. Пасмурно, но тепло, снег растаял  и нового уже не ждали.
  Для церемонии выстроен открытый помост, застеленный сейчас коврами. Сольвейг и Бьорнхард, Рангхильда и  Ингвар в нарядных одеждах, расшитых золотыми и серебряными нитями, линьялен в  коронах поднимаются на помост. Молодые алаи встали вдоль по обе стороны возле помоста. Эрик Фроде выходит и становится между ещё действующими в эту минуту йофурами, держа в руках  большое серебряное блюдо. Оно пусто.
   Звучат трубы со всех сторон и большие барабаны. Линьялен Рангхильда, особенно красивая в этот момент, кажущаяся совсем молодой, выходит вперёд и, подняв руки в блеснувших браслетах, говорит громко, так, что притихшая площадь слышит каждое слово:
  — Слушай, Брандстан и Сонборг! Я — линьялен Рангхильда Брандстанская  своей рукой снимаю с себя корону брандстанских конунгов! – она снимает корону со своей головы и кладёт на поднос к Фроде.
 Сольвейг тоже выходит вперёд.
  — Слушай и смотри, Сонборг и Брандстан! Я — линьялен Сольвейг, из рода Торбрандов, снимаю с себя корону конунгов Сонборга!
  На площади так тихо, что слышно звякание металла по металлу, когда Сольвейг кладёт свою корону на поднос.
  Гудят в воздухе трубы. Эрик Фроде под их гул провозглашает:
   — Смотри, Сонборг! Смотри, Брандстан! Грядёт новый конунг!
  Сигурд в белой рубашке без  меча на поясе идёт к помосту через площадь. За ним на помост поднимаются трое его алаев.
   — Конунг Объединённых Земель Самманланда Кай Сигурд! – разносится над площадью.
  Слуга несёт поднос с новой большой короной, отлитой из серебра и золота со смарагдами и лалами по серебряному ободу, лучи-острия в виде пик – золотые.
   Корона тяжело, но ловко ложится на мою голову.
   Едва корона опускается на меня, площадь взрывается ликующими криками. Люди выкрикивают моё имя, выкрикивая: «Слава конунгу!» Повторяя и повторяя. Кажется, это кричит всё, даже небо…
  Под эти крики на площади появляется Сигню, как и я в одной рубашке, тоже с золотым поясом, но без ножа или кинжала. Простоволосая, как и моя мать, и Сольвейг. Но, её волосы, мягкими волнами ниспадая по спине, золотятся на выглянувшем солнце.
  Люди, увидевшие Сигню, радостно приветствуют её: «Свана Сигню! Слава Свана Сигню!» Едва ли не громче и радостнее, чем меня.
  Сигню смотрит только на меня, улыбаясь. Она прекрасна так, что само солнце вышло из-за облаков взглянуть на неё. Я счастлив, смотреть, как она идёт ко мне, моя дроттнинг, и я не могу не улыбаться.  Сигню поднимается на помост и толпа умолкает.
  Я беру вторую корону с подноса: два металла, Сонборг и Брандстан, лалы – Солнце, смарагды – леса и травы и море, входящее в наши фьорды, омывающее наши берега.
   — Дроттнинг Объединённых Земель Самманланда Свана Сигню!
   Я опускаю корону на её голову. Я подаю ей руки, она вкладывает в них свои, так же, как когда мы женились на этой же площади. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и видим только друг друга.
   Но надо повернуться к людям. И мы поворачиваемся, подняв наши, соединённые навеки руки и толпа радостно приветствует нас, выкрикивая наши имена, «Конунг!», «Дроттнинг!» и «Самманланд!». Теперь так называется наш йорд. Новый йорд Свеи.
   Гагар несёт меч в ножнах, передаёт его Гуннару. Этот меч специально выкован для меня: огромный, с богато украшенными навершием и ножнами.
   Гуннар, избранный мной воевода, становится на одно колено и с поклоном протягивает меч мне. Я беру его и, вынув из ножен, поднимаю над головой:
  — Смотри, Самманланд! Конунг преумножит и защитит твои богатства!
   Снова взрывается криком и уже не умолкает восторгом толпа. Снова трубы, но уже не призывающие к вниманию, а ликующие, поддерживающие ликование толпы.
   Я смотрю на моего мужа, моего конунга, как я могла сомневаться когда-то в нём? Он прекрасен, он силён телом, силён умом и духом. Никогда в Свее ещё не было такого конунга. Пока это знаю только я, остальные могут только предполагать, глядя на него. А я это уже ЗНАЮ. Я горда и счастлива своей любовью. Какое это счастье – полюбить того, кто достойнее и лучше всех на свете! Какое это счастье – быть любимой им!
   В воздух летят шапки, сопровождаемые радостными криками людей. Все кричат, размахивая руками над головами, никто не молчит. Разбрасывают горсти монет. И мы, и прежние йофуры, и алаи. Из окон терема, будто серебряный дождь, звеня, сыплются монеты на радующихся жителей Самманланда.
   Выносят столы, лавки, угощение будет для всех. Выкатывают бочки с вином, пивом, медами, брагой.
   И с сегодняшнего пира мы не уйдём уже так скоро, как в день свадьбы…

  ...Вот Сигурд и стал конунгом, стал тем, для чего родился. А я родился всего лишь, чтобы быть одним из его алаев. И не первым. Гуннар подал ему меч, Гуннар будет воеводой…
   Я посмотрел на Торварда. Он улыбался, счастливой улыбкой, как и все, чёртов идиот! Я завидую даже ему, Торварду, тому, что он не завидует Сигурду. Ни его короне, ни его жене.
  Гуннар пока счастлив и своим возвышением и тем, что получил, как он думает, Агнету. Ничего, твоё разочарование будет куда сильнее сегодняшнего твоего счастья, злорадно думал я, глядя на своего удачливого товарища.
  С Агнетой мы встречались этой ночью, она была немного смущена и. кажется, хотела что-то сказать мне, но так и решилась. Но сейчас я не думал о ней.
  Я смотрел на Сигню, которая сидела так близко и так далеко от меня. Она рядом с Сигурдом, увенчанная короной так легко и ловко сидящей на её голове, на этих волосах. Сказочные волосы, они так блестят, так струятся… Её волосы, коснуться бы их… как касается Сигурд.
  Как он касается её каждый день, каждую ночь.
  Вчера, после окончательного перед коронацией Совета, они вдвоём задержались в парадном зале и, сквозь неплотно закрывшуюся дверь, я видел, как они обнялись… Он и она. Сколько ещё она будет любить его? Быть может, попытаться вызвать в ней ревность и недоверие к нему и этим убить её чувства?
   Какая она?... Я совсем не знаю. А я должен узнать, чтобы получить её. Приблизиться к ней. Надо жениться на Агнете для начала, и я сразу войду в ближний круг. Почти семейный.
   А может с ней надо проще, как я поступил с Агнетой? Неужели Сигурд любовник искуснее меня? Быть этого не может. Ну, а значит, я свалю Сигурда, все женщины одинаковы…

    
   С первых же дней Сигурд приступил к тому, о чём он говорил, когда мы были ещё на озере Луны. Он занялся войском. Собственно говоря, он начал это пока мы ещё были в Брандстане: отобрал лучших ратников и начал тренировки с ними.
   А ещё послал людей выбрать места, подходящие для фортов и начать их строительство. Что и было начато тоже ещё до нашего настоящего вступления на трон. Сигурд не хотел медлить. Приняв решение, он торопился воплотить его в жизнь.
   Я же занялась тем, что давно хотела: обустройством лекарни и Детского двора. Дело спорилось. И виделись мы теперь с Сигурдом только утром во время завтрака и вечером. И конечно ночи были наши. Только ночи и были наши…
  Вообще в теремах конунгов не было принято, чтобы у йофуров была общая спальня. Каждый ночевал на своей половине, супруг навещал жену, когда была у него в том нужда. Но Сигурд сразу, ещё в Брандстане настоял на общей спальне. Там, в чужом для меня доме, я была особенно благодарна ему за это нарушение правил и обычаев.
   По приезду в Сонборг ему определили спальню, которую раньше занимал Бьорнхард, который теперь вместе с Сольвейг переехал из терема в большой дом недалеко от терема, я же осталась в своей. Но ночевали мы только вместе. Сигурд никогда не уходил в свою спальню. Так  продолжалось до одной памятной ночи, после которой в Свее был введён ещё один, новый закон.
   Было уже очень поздно, весь терем укладывался, даже челядные не сновали уже по коридорам. В дверь моей спальни постучали. Я ещё не успела начать раздеваться, а Сигурд уже голый по пояс умывался над широкой лоханью, разбрызгивая воду.
  Сигурд разогнулся, вытираясь и глядя на дверь. Я открыла, спальня моя, стало быть, пришли ко мне. Это оказалась Хубава.
   — Что случилось?! – спросил Сигурд, опережая меня.
   Я же видела необычную бледность и лихорадку в глазах всегда спокойной Хубавы, умеющей владеть собой.
   -- Простите, конунг, прости, дроттнинг, дело такое… Словом, очень нужно, чтобы Сигню пошла сейчас со мной.
   Я обернулась на Сигурда, набросила платок на плечи, и вышла за Хубавой. Я понимала, что только крайняя нужда могла заставить её прийти.
  — Ужасно, Сигню, катастрофа! – пугающим шёпотом говорит Хубава.
  — Что ты кудахчешь?! – рассердилась я.
  — Агнета тяжела. Больше того, задумала преступление!
   Меня будто в грудь толкнули. Агнета…
  Кто же… Неужели Рауд всё же воспользовался её любовью к себе, а теперь н е хочет жениться… И Агнета… Боги, как же так, как она могла решиться?!
    Это страшное преступление и страшно карается. Женщина, будучи не замужем, оказалась беременна, имела право, родив, отдать ребёнка, которого  она  не могла или не хотела растить сама, в терем конунга, где он вырастал себе среди челядных, всегда сытый и обогретый, а иногда становился воспитанником конунга или дротттнинг, а то и ближним товарищем, выросшего с ним вместе, наследника. Из таких был, между прочим, Гагар.
    Но изгнание плода, убийство не рождённого ребёнка наказывали строго – такая женщина становилась публичной, доступной любому за плату. И  работала не на себя, а на казну. Ей давался кров и хлеб. Если же она беременела снова, то имела право оставить ребёнка жить с собой. Тогда ей возвращали её права, отпускали из шлюх, и она могла заново построить свою жизнь, уже как мать. А могла продолжить оставаться той, кем ей могло понравиться, опять же, отдав ребёнка в терем.
   В Свее малолюдно, много детей умирают, так и не успев никогда повзрослеть, иногда в семье из пятнадцати родившихся детей оставался один-двое, а то и никого, поэтому так строго наказывали за аборты.
   И теперь моя Агнета, моя милая маленькая Агнета впала в такое отчаяние, что едва не навлекла на себя такую страшную кару. Кстати, гро за пособничество в абортах могли и казнить. В самом мягком случае: ослепить и изгнать навеки.
  — Кто он?! – спросила я, пока мы шли по коридорам к комнате Хубавы.
  — Не знаю, она молчит, — поспешая за мной, бормочет Хубава, тряся полным телом.
   — Молчит… — рассердилась я. — Как же вы проглядели, как позволили?! Куда смотрели вместе с Ганной?
   — Но, Лебедица, не углядишь… Да и такое время было, зима, болели много, мы с Ганной и по всему Сонборгу и по хуторам и по деревням мотались…
   — Вот, давно говорю тебе, помощников набирать надо, новых лекарей учить! – досадливо ответила я.
   Едва Агнета увидела меня, как бросилась к моим ногам, обливаясь слезами.
   — Прости, Свана! – рыдает она, кривя рот, — прости, дроттнинг!
   — Да ты что, Агнета?! Какая я тебе дроттнинг сейчас? – я встряхнула её за плечи, намереваясь этим остановить рыдания.
   Агнета зарыдала в голос, и я поняла, что надо дать ей выплакаться, а потом уж расскажет всё сама…
   Жалость заполнила моё сердце. Если она, моя Агнета, дошла до такого, что должно было произойти с ней, что она переступила через всё, чем мы дорожили и почитали с детства?
   Я обняла её, и мы сели на Хубавину кровать с твёрдым тюфяком. Агнетины слёзы мочили мне плечо, горячее её лицо опухло, она плакала долго, пока, наконец, не начала умолкать…
   К себе я вернулась под утро, вся во власти сомнений, размышлений. Это дело решить должна я сама, нельзя посвящать Сигурда.
   Только  самой. Поговорить с мужчинами, потом уже и конунгу можно будет рассказать, если они станут упорствовать... Кто мог подумать, что первым серьёзным делом моим как дроттнинг будет вот это, так близко касающееся меня самой…
   А пока я тихонько вошла в спальню, чтобы не разбудить Сигурда. Но он и не думал спать. Подскочил на ложе, едва я вошла. В свете масляных ламп его кожа золотилась, но лицо было бледно, тени легли под скулы и в глазницы, таким я ещё не видела его…
               
   Сказать, что я злился, это ничего не сказать. Вначале я думал, что Сигню поговорит с Хубавой и вот-вот вернётся, не давал себе спать, чтобы не пропустить её возвращения. Но час шёл за часом, водные часы – клепсидра, на столике у Сигню лгать не умели.
  Чем дольше я её ждал, тем меньше становилось желание спать. У нас так мало было времени побыть вместе, и она пожертвовала им, чтобы… Мне было уже неважно ради чего, важно, что её не было рядом со мной.
   От желания даже днём порой мне хотелось всё бросить и побежать к ней, обнять её, почувствовать в своих руках… Как мне не хватало времени в сутках! С какой тоской я вспоминал озеро Луны и нашу свободу там…
   К её возвращению  во мне родилось несколько решений относительно устройства нашей внутренней теремной жизни . А ещё понимание, что моя жена независима и свободна настолько, что, прислушиваясь ко мне и соблюдая законы, она, тем не менее, всегда будет поступать, как сочтёт верным для себя. И ничего не поделаешь с этим - дочь конунга. Её воспитали такой, такой она и стала.
   А может быть, в этом была её природа? Не знаю. Да это и неважно,  я за это тоже люблю её. С той встречи, когда она гордо пренебрегла мной…
   И вот она вернулась.
   — Расскажешь? – спросил я.
   — После, не теперь. Пока нечего сказать.
   Он смотрит, не строго, как я решила вначале, нет, он разглядывает меня, силясь понять, что могло меня удержать вдали от его объятий целую ночь. Не надо сейчас размышлять, мой любимый, я не могу открыть тебе позор моей Агнеты.
  Она сбросила платок, платье, подошла к ложу.
  — Прости меня? – проговорила тихо. Всё понимает, всё почувствовала без слов…
   А наутро конунгом было приказано устроить для него и дроттнинг спальню отдельно от других помещений терема. Он сам прошёл по всему терему и нашёл самую большую горницу с окнами, обращёнными на восток. Здесь приказал поставить самое большое ложе, какое смогут сделать за пару дней.
  Но главное — запрет входить в эту спальню для всех, если конунг и дроттнинг там вдвоём.
  — Только если пожар или война! – заключил он.
  — Но, Сигурд, бывают обстоятельства… — начал Эрик Фроде, присутствовавший на Совете, когда было объявлено это распоряжение.
  — Только пожар или война! Никакие иные обстоятельства не позволяют никому приближаться к нашим покоям ни ночью, ни днём! – не терпящим возражений тоном сказал Сигурд, не удостоив Фроде даже взглядом.
   Сигню сидит через стол напротив него во время заседания Совета, так решил Сигурд и я думаю это для того, чтобы в любой момент видеть её и по её лицу читать, одобряет или нет она его решения. Я посмотрел на неё. В уголках рта её появилась и спряталась весёлая усмешка. Её радует эта мальчишеская горячность Сигурда. Ей всё нравится в нём? Даже этот бесстыдный новый закон. Или она бесстыдная тоже…
   Однако я не успел додумать, потому что после окончания Совета, совмещённого с завтраком, дроттнинг явилась в горницу, которую мы делили с Торвардом и Исольфом.
  — Мне надо поговорить с тобой наедине, Асгейр Берси. Торвард, ты можешь идти. Сигурд и воевода уже ждут тебя на дворе.
   Я так удивился этому её появлению, тому, что так неожиданно и так близко вижу её, что не сразу даже осознал, что она пришла к Берси.
   Я бегу по коридору, на ходу цепляя меч, который не успел повесить перед её приходом и, спотыкаясь и не чувствуя ног, вообще ничего не чувствуя, кроме невыносимого стыда за свою глупую неловкость, выбегаю на двор.
  Я всегда буду так обмирать при ней? Как же тогда я буду ей служить? Боги, шапку-то позабыл! Ещё никогда я не был так растерян и взволнован.
   Но товарищи уже ждут меня. Ежедневные наши тренировки и учения, собирающие почти не существовавшее в Сонборге войско, в хорошо организованную рать проходят каждый день с самого утра и до вечера. Неделя за неделей, и рать пополняется, собирается, формируясь постепенно в то, что называют армией…
  — Околеешь без шапки-то, — хмурится Гуннар. Он сделал знак ратнику, чтобы тот отдал мне шапку, — ты иди в тепло, останешься сегодня. Торвард, не забудь вернуть ему шапку.
 
  …Я так удивился и обрадовался её приходу, что онемел в первое мгновение. Мы остаёмся наедине. Наедине! Я едва не задыхаюсь от волнения.
   Она садится на табурет, обтянутый кожей, спокойная и какая-то маленькая и хрупкая вблизи, хотя ростом она почти с меня. Одета в простое платье, из украшений только вышивка, рубашка из тонкого белёного льна видна у горла и выглядывает чуть-чуть из-под юбки. Маленькие мягкие башмачки. Я вижу её лодыжку в белом чулке, когда она чуть качнув юбкой села на табурет.
   — Познакомимся, Берси? – сказала она, устроив спину, сложила пальцы.
   Познакомиться со мной… Броситься ей в ноги, уткнуться лицом в колени, забраться руками под это платье… Нечего и думать, так поступить. Когда она вот так открыто и прямо смотрит в моё лицо. Как я подумать мог, что она как все другие женщины? Она дроттнинг и пришла к алаю.
  — Кто твои родители, Асгейр?
  — Ро…родители?.. – у меня пересохло горло.  Кто мои родители…– Мой отец был алаем Линьялен Рангхильды, а мать – кормилица Сигурда.
  — Так ты молочной брат конунга. Это честь. Ты выше других алаев, Асгейр.     Но почему тогда вы не слишком близки с Сигурдом?
  — Сигурд ни с кем не сближается слишком.
  Она чуть приподнимает брови. И правда, как с ней Сигурд ни с кем не был близок, я никогда ещё не видел, чтобы кто-то, тем более Сигурд понимал кого-то без слов, будто читая мысли. А у них так. Так могут только те, кто близок.
   Сигурд всегда был одиночкой, над нами, даже когда мы были детьми. Он читал больше всех. Занимался больше всех, вечно думал о чём-то, даже записывал, планируя и размышляя, над чем мы и вообразить не могли. Он был конунгом всегда и во всём. Поэтому я всегда завидовал ему. Стало быть, просто не было человека, с которым он мог сблизиться. Он ждал её?…
   И она, как и он над всеми нами. Вот и сейчас, сказала «познакомимся», а я чувствую, что она знает обо мне больше, чем я сам. И во мне.
   Наклонилась вперёд, опирая подбородок на плотно скрещенные пальцы. Смотрит немного из-под ресниц.
   — Чего ты хочешь, Берси? – тихо, тише, чем до этого спрашивает она.
  Кровь отхлынула от моих щёк.
   — Я…
   — Зачем ты обольстил Агнетту? Разве ты её любишь?
   — Да! – выпалил я. Почему бы и нет? Почему не сказать так?
   — Тогда почему по-честному не попросил её руки, а тайно завладел ею?
  Но тут я нашёлся:
   — Вы с Сигурдом тогда… Вас не было. Всё произошло так быстро, мы влюбились…
  — Может быть, — она перебила меня. – Как ты думаешь, Асгейр Берси, Агнета любит тебя?
   — Я думаю, что да.
   Она отодвинулась снова. Интересно, если бы я был Сигурдом, я бы понял, о чём она думает сейчас?
  — Тогда объясни мне, ты любишь Агнету, она тебя любит, вы не успели ещё обо всём сказать йофурам и пожениться, это я могу понять, — сказала Сигню, не глядя на меня.  – Но почему она была с Гуннаром? – вот тут она прямо и испытующе смотрит в моё лицо.
   Знает всё? Как я оправил Агнету к Гуннару, чтобы ему было больнее потом потерять её, и чтобы над Агнетой самой закрепить свою власть. Но почему она спрашивает только о Гуннаре? Почему ничего не говорит о Хьяльмаре Рауде. Или Агнета скрыла от неё его участие? Ведь он двоюродный брат дроттнинг.
  — Откуда вы знаете, Свана Сигню?
  Она отвечает, пристально глядя мне в глаза:
  — Агнета беременна. Вас двое: ты и Гуннар. Одна Агнета, один ребёнок. Что делать?
    Ах вот что! Наконец-то я понял, почему же всё открылось, почему дроттнинг занимается этим… Агнета… Вита Фор… ну, что же... и хорошо.
   Да хорошо! Тем надёжнее будет наш с Агнетой союз. Мне нужна Агнета, чтобы стать ближе к дроттнинг. А если у нас ещё и ребёнок будет! Да ещё раньше, чем у них с Сигурдом, разве она не станет ближе общаться с подругой? Женщины любят детей. Я хочу тебя, Сигню и всё помогает мне в том, чтобы…
  — Когда можно жениться на Агнете? – радостно спросил я.
  — А если ребёнок Гуннара? — Сигню внимательно смотрит на меня. Хочет понять, искренен я или нет.
  — Мне не важно. Агнета ошиблась с Гуннаром, но я её люблю. И если даже среди десятка наших с ней детей один будет моего товарища, разве это помешает нашему счастью?! – неужели она не оценит, какой я великодушный, какой красивый. Разглядывай же меня, Свана Сигню, ещё ни одна женщина не осталась равнодушна ко мне…
  Она встаёт, собираясь уходить. Посмотрела уже с порога:
   — Агнета станет решать. А ты одевайся и догоняй товарищей. Но никому ни звука о нашем разговоре. Не вздумай ославить Агнету, — сказала тихо и просто, но взглянула страшно… Но я и не думал болтать, для чего мне позорить будущую жену?

    Я была очень зла. И на этого проходимца-соблазнителя и особенно на Агнету. Ну как ты смотрела, как польстилась на него?..
   Но жениться всё же не отказывается. Может не такой уж дурной человек? Запутался просто сам в себе. Смазливый слишком, вот женщины и избаловали, вообразил, что можно всё. Ума бы побольше, по-другому бы жил. Но… может сердце хотя бы есть?  Всё же он не показался мне злым и коварным, несмотря на то, что я поначалу хуже думала о нём.
Глава 11. Гуннар
   Я смотрю на Гуннара, он совсем, конечно, не такой, как Берси. Уверенно и не смущаясь, смотрит мне в глаза, никакой игры, никакого двойного дна. Только, когда я сказала, что хочу поговорить об Агнете, он взволновался и покраснел.
   — Я хотел просить вас, дроттнинг, и Сигурда позволить мне жениться на Агнете! - выпалил он.
  — Агнета беременна, — сказала я.
  — Тем более, тогда стоит поспешить!
  — Погоди, Гуннар. Есть ещё один человек, который любит Агнету и хочет жениться на ней. – Асгейр Берси.
  — Берси?! – удивился Гуннар, а потом добавил: — Никого он не любит, кроме себя!
  — Может и так, но мы этого не знаем. Выбирать ей.
  Я смотрю на дроттнинг и, вдруг до меня доходит смысл сказанных ею слов. Выходит так, что Агнета не знает, от кого она беременна. Вот что… Вот почему Агнета стала избегать меня… Значит Берси пытается перебежать мне дорогу. Всегда мерзавцем был. С самого детства только всё портил! И главное просто так, просто назло. Любит он Агнету, да этого быть не может!
   А я-то уже картины радужные рисовал, как мы с Агнетой будем жить. Вот как Сигурд и Сигню…
   Но как эта прекрасная дроттнинг может верить, что Берси влюблён в Агнету. Она так умна, Сигурд советуется с ней, как ни с кем из нас. И она при этом верит Берси?
  — Дроттнинг, не отдавайте Агнету за Берси. Я согласен признать ребёнка. Я ещё не разобрался, почему так произошло, что Агнета связалась с Берси… Но он, знаете, такой, он имеет поход к женщинам. Он соблазнил её…
  — Выходит, ты прощаешь Агнету? – говорит Сигню, огромными синими глазами внимательно глядя на меня. – И не станешь вспоминать ей её измену? И ребёнка обижать не будешь, признаешь своим?
  — Конечно, Свана Сигню!
   Да я всё простил бы Агнете, если бы она бросила Берси.
  …Но он может и не отстать, может нарочно портить мне кровь. Зачем он соблазнил её? Только, чтобы мне насолить, для чего она ещё ему нужна…
   — Выдайте Агнету за меня, — твёрдо говорит Гуннар.
    Я смотрю на него и думаю, а мог бы Сигурд вот так простить?
Однажды мы говорили с ним о любви и ревности. После обсуждения того, как он планирует завоевать Свею, я спросила его:
  — Ты любишь Свею больше меня? 
  Он улыбнулся светло и сказал:
  — Свеи нет для меня без тебя. Так повелели Боги.
  — Что может заставить тебя разлюбить меня?
  — Ничто, — твердо отвечает он, — и никогда.
  — Состарюсь, подурнею…
  — А я не красоту твою люблю, — он серьёзно смотрит мне в глаза. – То есть я люблю твою красоту, твоя краса радует меня, но я влюбился не в это.
   — Когда я была некрасивой девчонкой, ты не влюбился что-то.
   — Как раз тогда и влюбился, — засмеялся он. — И ты не была некрасивой девчонкой, только я ещё не умел тогда видеть. Но ты предназначена мне судьбой. А я – тебе, – он улыбается.
   А потом серьёзнеет глазами и спрашивает:
  — А за что ты разлюбила бы меня?
  — Такого нет, — говорю я.
  — Это потому, что я так сказал, — усмехается он.
  — Нет.
  — А из-за другой женщины?
  — Ты же сказал, что как меня ты никого не можешь любить, — говорю я. – Даже Свею. Тогда к чему я стану ревновать? К телу?
   Сигурд засмеялся тогда…
 
   Я не спрашивала его, разлюбил бы он меня из ревности. Смог бы простить то, что сейчас Гуннар прощает Агнете, хотя она и не просила ещё его прощения. Я вообще сомневаюсь, что она этого прощения хочет. Тут Гуннар прав, Берси имеет подход, он красив как эльф, и, конечно, Агнета выберет его.
   Но это её судьба и её жизнь. Если так случилось, может быть, так должно было быть зачем-то? И эта боль, что предстоит испытать Гуннару, может и она для чего-то нужна? Чтобы этот огромный силач почувствовал, что у него есть сердце?
   Дроттнинг Сигню поднялась и, подойдя, обняла меня. Вблизи она оказалась такой тонкой. Я не видел её так близко ещё. От неё исходит удивительный мягкий, очень свежий и немного сладкий аромат. И тёплый. И вся она тёплая. Вблизи её лицо завораживает, затягивает, словно омут. Оказывается, она не холодное совершенство, она живая…Волосы надо лбом на пробор, чуть выше справа, серьги качнулись, путаясь в тонких прядках на висках. Возле уха завиток спускается до самого плеча, ключицы видны в вырезе рубашки… Женщина. Не небожительница изо льда и камня как мне казалось. Подняла руку, коснулась ладонью моего лба и щеки. Глаза смотрят тепло, похожие на цветы незабудки, чуть улыбаются полные розовые губы…
   — Ты очень хороший человек, Гуннар. Добрый. Большое сердце.
  Когда она обняла меня на миг, прижавшись головой к моей шее, я почувствовал, какие мягкие у неё волосы. Совсем не такие как у Агнеты.
   — Я рада, что ты алай Сигурда, что ты мой алай, — сказала она, отходя от меня.
   — Что вы решите, Свана Сигню? – спрашиваю я.
   — Разве это я решаю, Гуннар? Люди, даже конунги так мало могут. Мы все идём туда, куда велят норны.
   Если она говорит, что может так мало, то, что остаётся мне? Я буду твоим преданным алаем, Свана Сигню.
 
   Я пошла за советом к Эрику Фроде. Он не жил в тереме, его дом был на площади совсем рядом, почти пристройка к терему, даже часть его окон выходила на наш задний двор.
   — Здравствуй, Эрик, — сказала я, входя, впущенная прислужницей.
   Эрик ценит комфорт, вкусную пищу, красивые вещи, в отличие от аскета Дионисия, живущего в крохотной комнатке при библиотеке и неряхи Маркуса у которого вечно всё было разбросано, хотя старый римлянин в своём беспорядке всегда и всё находил безошибочно и быстро. Может быть то, что мне представлялось хаосом, для него было необходимым для того, чтобы чувствовать себя уверенно, ведь разобраться с его хаосом мог только он сам…
   Здесь же, у Эрика царили ковры из заморских стран и тонко выделанных шкур, резная мебель, стеклянные сосуды, серебряная посуда. И сам Эрик брил лицо и лысоватую голову каждый день, отчего его светлобровая голова казалась похожей на яйцо.
  Он обернулся, когда я вошла:
  — Дроттнинг Сигню, приветствую! Как первые дни на троне?
  — Так…
  — Что такое? Поспешность Сигурда с походом на Норборн всё же удручает тебя? – спросил он. Он решил, что я пришла поговорить об объявленной сегодня утром в Совете подготовке к походу на Норборн. Но нет, это мы давно обсудили с Сигурдом. – Так отговори его. Женщины всё могут, если захотят.
   Я села на высокий стул, мои ноги едва доставали до пола, зато сидя на нём, было очень удобно писать на наклонном столе, к которому он был придвинут. Я это знаю, потому что много раз сидела за этим столом, когда Эрик занимался со мной.
   — Нет. Не о походе речь. Это дело решённое. Здесь решает Сигурд и если он чувствует, что идти надо этим летом, значит, поход будет этим летом, — сказала я.
  Эрик прищурил нижние веки, глядя на меня:
   — Это ты такая мудрая покорная жена или Сигурд  может тебя убедить в чём угодно?
   — У меня сейчас голова занята куда более насущной проблемой, чем предстоящий поход.
  — Чем же? Лекарней твоей? – он усмехнулся, он считал  блажью мои затеи с бесплатными лекарнями и Детским двором.
   — Нет, лекарня почти готова, и Детский двор тоже, думаю через две-три недели малышей примет.
   — И кто работать там согласился? – усмехнулся Эрик.
   — Те, кто пожелал. Это почётно, Эрик, служить своему йорду и людям, люди это понимают. Мы выбрали самых достойных, — сказала я серьёзно наперекор его иронии. - Но я пришла поговорить о людях… Скажи, мой отец советовался с тобой, жениться ли ему на моей матери?
   — Нет, — удивился немного Эрик. – Вот жениться ли на линьялен Рангхильде, да, советовался. А когда встретил твою мать, ничьи советы ему не были нужны. Что случилось, Сигню?
  — Двое мужчин, одна женщина. И ещё деталь – она беременна.
 Эрик сел напротив меня:
  — Что не можешь заставить жениться?
  — Напротив, оба хотят. Несмотря на её измену. К тому же, двойную.
  Эрик поднялся со своего стула, подошёл к столу, накрытому заморским узорчатым ковром, взял изящный серебряный кувшин и налил тёмно-красного вина себе и мне в маленькие кубки.
  — Женское вероломство может разбить сердце навеки.
  — Твоё сердце так разбили?
  — Нет, — усмехнулся Эрик, — у женщин не было такой возможности.
  — Ты никого не любил? – я пригубила сладкого и терпкого душистого вина, оно будто вобрало в себя горячее солнце неведомой страны, запахи нездешних цветов и земли…
 — Любил, — он опустил светлые ресницы. – И люблю. Она жива для меня.
 — Она умерла? — я внимательно смотрю на него. — Это грустно.
 — Вовсе нет. Куда грустнее было то, что она никогда не могла бы быть моей.  Она любила другого. Но моё счастье в том, что моё чувство живо до сих пор, а ревность давно похоронена. И я счастлив, видеть, что дочь той кого я так любил, выросла куда более сильной и защищённой.
   Я раскрыла рот от изумления. Я и подозревать не могла…
  — Эрик…Почему ты никогда не говорил, что любил  мою мать?
  — Ты была мала. Теперь ты взрослая, можно и сказать. Но, — он поставил свой кубок на стол, снова посмотрел на меня с улыбкой, - оставим старое сердце и поговорим о молодых. В чём твоя дилемма, если никто не отказывается жениться?
   Я смотрю на него. Я считала его старым. Сколько ему лет? Пятьдесят или пятьдесят два… Юным все кажутся стариками.
  — Дилемма… Да в том дилемма, что девушка выберет не того, кого надо, а того, кто принесёт ей много горя.
  Эрик засмеялся.
  — Женщины всегда так выбирают.
  — Не всегда.
  — Ты себя имеешь в виду? Разве ты выбирала? Вы с Сигурдом шли и идёте по дороге судьбы. Вы ничего не выбираете, потому что вы не обычные люди, а те, кто вершит историю и судьбы целых стран. А девушку свою оставь. Позволь ей совершать её ошибки. Кто знает, может она сердцем чувствует лучше, чем ты соображаешь своей учёной головой.
  Я молчу. Вообще-то именно на это я и надеюсь. Что Асгейр вовсе не такой мерзавец, каким кажется всем окружающим и даже себе самому…
   Я встала, собираясь уходить.
  — Спасибо, Эрик.
  — Сигню, ты не беременна? – вдруг спросил Эрик. – Почему?
  — Три месяца всего, - ответила я.
  — Достаточно.
  Я вздохнула. Не зря зовут его Фроде (Мудрый).
  — Я была, — призналась я. — Но всё оборвалось сразу.
  — Почему?
  — Бывает… Что тут странного? – я посмотрела на него.
  — Ничего не было бы странного, если бы три твоих брата, а за ними и мать не умерли бы по непонятным причинам, — строго сказал Эрик.
  — Очень много людей умирают в расцвете молодости. А детей тем более.
  — Сходи к шаману, Сигню, — вдруг серьёзно говорит Эрик.
  — Что?! – удивилась я.
  — Сходи. Заговор против твоей матери может работать и против тебя. Береги себя. Хубава знает, что произошло?
   Я покачала головой, продолжая считать, что он во власти странной идеи, он, Фроде!
  — Не бывает мелочей в жизни правителей. Я сам скажу Хубаве. А ты к шаману сходи.
    Этот странный разговор нескоро вылетит из моей головы.
   
   Агнета вышла замуж за Асгейра Берси и их отправили наслаждаться любовью и друг другом в тот же дом на озере Луны. Я уговорила Сигурда об этой чести для них, ведь ни у Берси, ни у Агнеты не было богатых родителей, которые им нашли бы место для медового месяца. И оба молодых супруга всё же ближайшие нам люди.
               
    Гуннар запил после этой свадьбы. Он исправно с утра присоединялся к своему конунгу и исполнял всё, что положено воеводе, но интерес к жизни совсем потерял.
   Каждый вечер он пил.  С утра бледный, с красными от перепоя губами, он присоединялся к Сигурду и товарищам, а вечером всё повторялось. Надо поговорить с ним. Его не утешишь, конечно, но хотя бы он будет знать, что не покинут, что близкие у него есть. А кто ему ближе нас с Сигурдом.
   Кстати, Сигурд как раз начал злиться на это ежедневное пьянство:
  — Какой дисциплины я буду требовать от ратников, если воевода каждый вечер напивается?! Я поговорю с ним.
  — Ничего не делай, — я испугалась, что жестким разговором он причинит ещё большую боль несчастному Гуннару. – Ему больно, незачем бичевать его ещё. Фроде говорит, что женское вероломство может разбить сердце навсегда.
   — И как ты хочешь врачевать его?
   — Я поговорю с ним. Я же дроттнинг, всё равно, что мать моим алаям. Так?
  Сигурд усмехнулся:
   — Ну, попробуй. Но если не подействует твоя мягкость, я поговорю с ним по-своему.

   Да, я пил каждый вечер и каждое утро страдая от похмелья, клялся себе, что это в последний раз. Но наступал вечер, я оставался один. По вечерам свободный от дневных забот, не привыкший читать, например, как Торвард,  пропадавший в библиотеке, или, тем более, как Сигурд, который без дела никогда не сидел, вечно в книгах, заметках, в размышлениях и планах, которые он теперь с успехом и воодушевлением воплощал в жизнь.
   Я же не был ни созерцателем, ни творцом. Я был человек действия. И все дни я был счастлив, потому что как воевода был занят не меньше конунга. А вот вечером подступала пустота, заполненная тоской. И эту тоску я и топил во хмелю.
   Я понимаю, что бесконечно Сигурд не будет это терпеть и если и не изгонит меня из алаев, то из воевод может… Но сам остановиться я не мог…
   В один из вечеров дроттнинг неожиданно пришла ко мне. Ко времени её прихода я опустошил уже одну флягу вина и принялся за вторую. Я не был ещё окончательно пьян, но изрядно во хмелю.
  — Ты горюешь, — сказала она, села на одну из лавок, стоящих вдоль стен моей горницы, небольшой, почти пустой. Лавки вдоль стен, стол с лавкой возле, да ложе, вот и вся обстановка. На полу ковер из медвежьей шкуры.
   Всё же какой чудесный голос у нашей дроттнинг. Я поймал себя на том, что называю её про себя дроттнинг, избегая называть по имени и вообще вспоминать, что она женщина. Даже смотреть на неё. А она говорит между тем своим журчащим нежным голосом:
   — Никакие слова, конечно, не утешат тебя. Может быть, только новая любовь исцелит разбитое сердце.
   Она подошла ко мне, тронула меня за плечо, тёплая маленькая рука. У Агнеты прохладные, очень мягкие, будто ватные ладошки, кажется, что круглые пальчики гнуться во все стороны… А эта рука совсем другая: сухая и даже… твёрдая? Она берёт мою ладонь в свою. Твёрдая, верно. Твёрдая рука надёжного человека. Такой человек не обманет, не предаст.
   — Знаешь… и моё сердце было разбито, когда я думала, что Сигурд никогда не сможет полюбить меня…
   Я посмотрел на неё. Наконец поднял глаза и посмотрел в её лицо. Чудесная фея. Грёза наяву. Сон из лесов, лугов, со снежных гор, из плеска прибоя на морском берегу, журчания чистых ручьёв, из прозрачных вод озёр, утёсов и пронизанных светом и воздухом берёз… Сон северной страны.  Сон и мечта.
   Кто мог не полюбить её?..
   Какие яркие, тёмно-синие глаза. Такую бездонную глубину я видел, только в ясном вечернем небе… Кожа светится, словно внутри неё зажжён огонь. Конечно, зажжён – это яркий очаг добра, жизни. Жизнь. Сама жизнь будто говорит со мной.
  — Этого не могло быть, Сигню, — сказал я, глядя в её лицо, на эти розовые губы… - Тебя нельзя не полюбить. Ты – сама жизнь. Сама любовь.
   Она улыбается, ресницы как крылья бабочки прикрывают глаза.
   Я провела ладонью по его обритой голове, рано лысеющий, он брился наголо. Бедный раненый лев.
   Я чувствую её руку на моём лице, её кожа, её запястье пахнет… цветочным мёдом? Сладким хмелем? Ни от чьей руки я не чувствовал такого мягкого тепла. Я целую её ладонь, повернув лицо. Что я делаю…
   Я совсем потерял голову и потянул к её себе…
   Сам не знаю, как и когда, мои ладони оказались на её талии. Как легко мои пальцы, потянув, развязали завязки у неё на груди, зарываясь в аромат её кожи лицом, в теплоту её тела между грудей, я тону в этом тепле… Я раздвинул ткань, обнажая её плечи и груди… Сигню… Красота, Боги, запредельная прелесть…
  — Сигню… — шепчу я, я не в себе…
  — Гуннар, что ты… Ну… полно… — я пытаюсь остановить его внезапный порыв. Но его руки скользнули под рубашку. Мужчины хорошо знают, как устроены женщины, как мы слабы…
   Сигню… Мёд, цветы, свежий ветер, прозрачная вода… Сигню… Живое, бьющееся сердце под тонкой кожей, так близко… Я целую её грудь, там, где я чувствую биение сердца… Неужели мне позволено целовать тебя… Твои губы, твой рот…
  Я  выскальзываю, извиваясь, стараясь не раззадорить его своим сопротивлением. Боги, как я могла допустить до этого?! Он удерживал было меня, но выпустил, почувствовав всё верно. Он опустил голову на мою грудь, уже не пытаясь ласкать и целовать меня.
  — Прости, меня, Сигню, — шепчу я больше сердцем, чем голосом, не в силах отпустить её.
  — Тише, тише, — она гладит мою голову и опавшие плечи, успокаивая меня, а я почти физической болью чувствую, как сложно мне оторваться от неё. Выпустить из своих рук.
  Я выпущу… не бойся, Сигню, я не обижу тебя… Ещё только миг…
  Она стискивает на груди, распахнутое мной платье, поднимаясь.
  Не злится на меня?
  — Всё пройдёт, Гуннар, — я вижу, как она подходит к двери.
  — Прости меня, Сигню…
  — Не надо, Гуннар, это вино. И горе. Это не совсем ты. Ты ложись. И не пей больше. Обещай мне.
  Я смотрю на неё… Она исчезает из моей горницы.
  Но не из моей горящей головы. Горят мой живот и бёдра. Мои руки. Мой рот. Пылают мои чресла. Я лёг навзничь на ложе. Закрыв глаза, я вижу её. ЕЁ. Сигню: она прижимает тонкие руки к груди, пытаясь прикрыться, бледная с побелевшими губами, тёмными глазами, волосами, расплескавшимися по жесткой звериной шкуре…
   Я пьян, как никогда ещё пьян не был. Вино давно улетучилось из меня. Какое вино может сравниться с тем, что опьянило меня сейчас…
   Как я смог остановиться?
   Это потрясение навсегда меняет меня сегодня. Как она сказала, только новая любовь исцелит меня. Но от любви ничто исцелить не может…
   Это значит, я не любил Агнету? Я только хотел быть любимым и не быть одиноким…
   Почему? Потому что увидел, как мой друг, Сигурд полюбил. И как он изменился из-за этого. Он теперь будто светился. Я раньше таким его никогда не видел, а я с ним рядом всю нашу жизнь. Каким он стал, когда женился, когда они вернулись с озера Луны…
   И я захотел того же. Такого же воодушевления, такого же света в глазах… Агнета, как хорошо, что ты не поверила мне. Может, почувствовала сердцем, что любви нет во мне, только желание любить.
  Что было бы с нами, если бы мы поженились? Я не обижал бы тебя, наверное, нет, но забыл бы я твою измену как обещал? Смог бы, правда, принять ребёнка, как хотел? Смог бы не сойти с ума от ревности? Не возненавидеть тебя и себя? Я видел таких супругов, что всю жизнь будто мстят друг другу за то, что оказались вместе…
   Как хорошо, Агнета, что ты умнее и прозорливее меня. Наверное, если бы ты полюбила меня, то и я бы полюбил тебя… Но ты меня не любила. Ни одного мгновения, что была со мной. Зачем ты была со мной? Этого я никогда не узнаю и не пойму….
  Теперь неважно. Я прозрел сегодня и повзрослел сразу, расставшись с хлипкой иллюзией, владевшей мной. Ведь я страдал в действительности не от потерянной любви, а от унижения. Меня ранила не Агнета, а Берси. Он рассчитал верно свой удар. Может и Агнету ко мне подослал сам? С него станется, на любую подлость способен. Но зато, и я рассмеялся в голос, Берси никогда не будет знать теперь, своего ребёнка он растит или моего… Нет, правда, это забавно. Он не рассчитывал, я думаю, что получится ребёнок, женитьба. Но игра вышла серьёзнее, чем предполагалось. Так всегда бывает с легковесными людьми. Жениться, думаю, ему пришлось под прямым давлением Сигню или даже Сигурда. Так тебе и надо, Берси, не будешь козней строить товарищам детства.
   И какое счастье, что пришла ко мне Сигню…  Будто сошло благословение Богов на меня… Иначе, я не прозрел бы никогда, так бы и жалел себя.

   Когда я вышла в коридор из покоев Гуннара, меня трясло крупной дрожью. Не от возбуждения. От ужаса, что едва не случилось. По моей вине. Какое непоправимое горе едва не произошло!..
  Какого чёрта я самоуверенно пришла в спальню к мужчине, прикасалась к нему…
  Дроттнинг, тоже мне, курица мокрая…  Мать всем алаям… Дура какая… Ах, дура!
  Ах, как я наказана за глупую самоуверенность. Наверное, будь я опытнее, я бы нашла другой момент и способ проявить своё участие и дружбу алаю, а не вваливалась к нему в спальню ночью, да ещё когда он во хмелю. Впредь, буду умнее, и не буду забывать, что я лишь женщина. Всего лишь… Глупая, глупая, молодая и неопытная ни в чём...
  Я заплакала, от отвращения к себе, к чужим прикосновениям, что ещё горели на мне. Я плакала, зажимая рот рукой и не в силах тронуться с места. Схватилась за стену рукой, чтобы не сползти на пол. 
  — Сигню?..  Сигню?!  — кто-то касается моего плеча. Превозмогая душившие меня рыдания, я не могу сразу узнать голос, так я ослепла и оглохла сейчас от того, что натворила. – Сигню, почему ты здесь? Ты плачешь? Что случилось?!
   Это Боян, какое счастье, что именно он! Он обнял меня и я, перестав сдерживаться, зарыдала, утыкаясь лицом в его тёплое плечо.
 — Идём, — сказал он.
  Его горница здесь совсем рядом.
  Я здесь бывала часто. И хорошо знаю, как тут всё устроено. Кровать, сундук, лавки, стол и ещё один у окна, он здесь любит сидеть, сочиняя свои стихи и песни. Я знаю, что он любит большую берёзу под окном. И, чтобы в комнате стояли цветы. И сейчас букет одуванчиков, закрывших на ночь свои жёлтые рожицы, сладко пахнет на столе.
   Боян усадил меня на лавку, накрытую домотканым ковром, он за роскошью никогда не гнался, но в его горнице неизменно уютно. Мне всегда было хорошо здесь и вообще рядом с ним. Боян очень «мой» человек, больше даже, чем Хубава или тем более Ганна.
   Наливает мне воды в глиняную кружку. Мои зубы стучат о её край. Со всё возрастающим беспокойством он смотрит на меня:
 — Может, вина выпьешь или мёду? Я принесу… Да что с тобой?!
   Я Сигню знаю всю её жизнь. Мне было девять или восемь лет, когда она родилась, и я любил её уже за то, что она была дочерью Лады, которую я, сирота, боготворил за доброту, что она проявляла ко мне.
   Все думали, я по-детски влюблён в Ладу, даже, по-моему, она сама так считала. Но это было не так. Я ни к кому не испытывал чувств, похожих на вожделение или страсть. Моя любовь к Ладе была скорее сыновней. Но я никого не переубеждал, и так все привыкли посмеиваться надо мной. Но меня это не оскорбляло. Да, мое сердце волновалось только от музыки. Я не видел ничего дурного или постыдного в этом. Не все устроены одинаково.
   Вот и  Сигню всегда была особенной. Теперь все давно привыкли, а когда она была малышкой, удивлялись, какой серьёзной она была, как много училась,  каждый день с утра до вечера.
   Но от этого она не иссохла душой, напротив, я, как никто другой, знаю, как она может, лёжа на спине подолгу смотреть в небо, разглядывая облака.
   Рассматривать цветы или ползущую по травинке божью коровку или смотреть на бабочку, тихо поднимающую и опускающую крылья.
   И на воду может смотреть часами, я бывал с ней на берегу моря и видел, как она смотрит на набегающие, на берег волны. А когда мы плавали по спокойным водам фьорда, она любит вглядываться в глубину, заворожённая загадочной, прозрачной зеленью.
   В ней, прирождённой княгине, живёт поэт, и это я знаю. Я люблю наблюдать за ней, испытывая от этого удовольствие. И если кто-нибудь знал, какая Сигню на самом деле, то это был я. И не любить её нельзя.
   Поэтому, когда её жених принёс мне перед их свадьбой сочинённую им песню, я обрадовался. Я понял, что они люди одного порядка. Никто другой не подходил так Сигню. Только может быть я. Но я не конунг и никогда не мог бы им быть.
   Вот почему я так удивился, застав её в такой поздний час на мужской половине, да ещё в слезах, неспособной произнести ни слова. Неужели кто-то мог её обидеть? В Сонборге! В самом тереме! Её обожал весь город и весь йорд. Никогда и никто из своих не обидел бы её. Только чужак. Только злодей.
  — Может, Хубаву позвать? – спросил я, уже начиная пугаться, что с ней стряслось что-то страшное.
  Сигню яростно замотала головой. И тут только я заметил, что платье её распахнуто на груди, хотя она и стискивает его рукой. Я похолодел…
  — Кто это сделал? Сигню! – я сжал её плечи.
   Она подняла голову.
   Я смотрю в лицо Бояна, всегда бледное, оно вспыхнуло, а длинные волосы, кажется, сейчас встанут торчком от злости и возмущения. Но что он такое увидел… Я быстро догадалась – платье у меня на груди всё ещё раскрыто, сейчас решит, что…
  — Нет… Нет-нет, Боян, это… Никто ничего со мной не сделал… — ну, хотя бы заговорила. Но в таком деле, думаю, мне понадобится помощь…
  — Я Хубаву позову, —  опять сказал я, разгибаясь.
  — Ох, нет, не надо… — она вытирает ладонями лицо от остатков слёз.
  — Да что случилось, кто тебя обидел? Неужели Сигурд? Что ты вообще делала здесь? – я сел рядом с ней.
  Она заплакала опять:
  — Да дура я, Боян!.. Ох, такая дура…
  — Ну, хватит плакать-то, я уже не могу! – сказал я, вглядываясь в её лицо. Неужели кто-то… Чьи там покои поблизости? Чёрт, после как теперь полный терем брандстанцев и не вспомнишь сразу… — Тебя… изнасиловали?
  Она сразу перестала плакать и посмотрела на меня:
  — Да ты что! – шмыгнула носом и захлопала глазами. – Нет. Да и не далась бы я. 
  — Не далась бы! Кабы можно было не даться, никого бы не насиловали никогда, — сказал я убеждённо.
  — Да так, конечно… — проговорила она, успокаиваясь, может от мысли о том, что её-таки не изнасиловали.
  — Может, расскажешь уже? Легче станет, — предложил я.
  Она посмотрела на меня, убрала растрепавшиеся волосы за уши. Простоволосая ещё…
  — Да рассказывать-то стыдно, до того так глупо всё, — она вздохнула, облизала опухшие губы, — я хотела… Словом, хотела Гуннара утешить, чтобы пить перестал из-за Агнеты, не то Сигурд грозился его из воевод погнать. Пришла к нему, а он…
  И тут я всё понял и, не выдержав, громко расхохотался:
  — Лапал, что ли?.. Ой, не могу, Сигню!.. Ну и дурёха же ты! Что ж ты от пьяного мужика хотела?.. Да ещё ночью!.. Пришла утешать… Ой, я умру от смеха-ха-ха!
   От его неподдельно весёлого громкого смеха мне сразу стало легко. «Дурёха» — умеет ласково даже обругать. Как хорошо, что я встретила именно тебя в эту минуту! Как я тебя люблю, Боян!
   Я заметил, что и она смеётся, щуря ещё мокрые ресницы. Вот и хорошо, Хвала Богам! Я обнял её.
  — Ну, успокоилась? Вот и ладно. Тебе к мужу пора, уж полночь скоро, — я вытираю остатки слёз с её лица, — Ты умойся, давай, расчешись. И платье в порядок приведи. Не то Гуннару не то, что в воеводах не остаться… Смотри Сигурду не сболтни!
   Потом мы прошли тайным коридором к их с Сигурдом покоям. Обычным путём идти далеко, а тут рукой подать: пролёт вниз, поворот и мы в коридоре рядом.
   Терем сонборгских конунгов был построен как настоящая шкатулка с секретом. Кто-то ещё из давних правителей придумал вот так тайно соединить все помещения терема системой тайных лестниц и переходов. Знали о ней только несколько человек: Хубава, которая плохо там ориентировалась, я и Сигню. Сигню знала этот лабиринт лучше своей комнаты и могла там передвигаться в полной темноте, безошибочно находя дорогу. В детстве у нас с ней была такая игра. Мы считали ступеньки, пролёты и повороты, заодно занимаясь арифметикой.
    Нам эту тайну терема открыла в своё время Лада, узнавшая её от Эйнара. Она считала, что эти переходы могут когда-нибудь спасти жизнь или честь.
Глава 12. Новое
  Когда через неделю после восшествия на престол вновь образованного  Самманланда, я объявил на Совете, что намерен летом идти на Норборн, лица алаев, Эрика Фроде, присутствовавшего сегодня стали похожи как у братьев – вытянулись в один миг. Все загалдели, забормотали, все говорили одно и то же:
 « Войска нет ещё…»,
 « Йорды едва объединились…»,
 « Мы не готовы…», — всё, что я и предполагал услышать. Во всём этом зале со мной согласен только один человек – Сигню, сидящая напротив меня, чью ободряющую улыбку я вижу.
  — Надо собрать Большой Совет, — громко заговорил Эрик Фроде, — такие вопросы…
  — Не нужен никакой ещё Совет, я не советуюсь сейчас и с вами, я объявляю мою волю. Высшее слово – слово конунга. Дроттнинг, что скажешь ты?
  — Я скажу: слово конунга – слово Мудрости и Божественного Прозрения! – говорит моя дроттнинг. Я не сомневался в её согласии, но то, что она сказала и каким голосом, твёрдым и уверенным, заставило остальных умолкнуть и принять моё решение как команду к началу подготовки к предстоящей войне.
  Гуннар, конечно, как воевода высказывал мне тогда же свои сомнения:
  — У Сонборга нет даже дружины толковой, придётся всё создавать с нуля…
  — Так то-то и оно! – засмеялся я, чувствуя чуть ли не озорство, забурлившее в моей крови,— наши противники тоже так считают и не ждут нападения, готовиться не будут. Норборн – самый сильный йорд из тех четырёх, что нам предстоит присоединить. Если мы одолеем их – это закалит нашу армию и остальных завоевать нам уже будет куда легче, даже, если они вздумают объединиться.
 — Ты или безумец или великий конунг, — сказал, качая головой, Гуннар.
  Я улыбнулся:
  — Ну, вот и проверим! А, воевода?!

   И закипело.
   Для начала я разнёс в пух и прах Гагара, вызвав его к себе для разговора с глазу на глаз.
  — Как ты допустил? Ты, умный, бывалый воин, что в твоём йорде, даже дружины по сути дела нет, не то, что войска?! – спросил я не что строго, но с внутренним возмущением.
  — Разве я решал, Кай, — попытался оправдаться Гагар.
 Но я не позволил:
  — Не пытайся на Сольвейг свалить, она не воин, ты был воеводой. Ты должен был…
  — Да я говорил, Сигурд! Но вначале они с Бьорнхардом считали, что Эйнар оставил вполне боеспособное войско, а потом вроде и незачем стало…
 — Обленились вы здесь. Это другие йорды подумать не могли или шпионов к вам не засылали, иначе, самый захудалый  Бергстоп со своим Альриком Брандом сбросили бы твою Сольвейг за полторы недели. Границы не охраняет никто, вокруг города обветшавшая стена, вы думали, так вечно будет что ли? Или надеялись пересидеть, пока новый конунг не сядет?
  — И то и другое, думаю… — проговорил Гагар, — Эйнар и тот воевал только один раз, когда княжну Ладу добыл. И то… Не пришлось, Вышеслав не стал войско выставлять, согласился, что племянничек его разбойник и что сам он никак не причастен к нападению тогдашнему. На этом всё и кончилось.
   — Миролюбие и погубило его, князя Вышеслава, — сказал я. – Ты знаешь?
   Я имел в виду, дошедшие до нас в Свее несколько лет назад, вести о том, что тот самый племянник Вышеслава настроил часть знати против дяди, напал вероломно, убил его, но и сам на троне не усидел, его предали его же соратники…
   Словом, вотчина матери Лады и большей части её близких погибла в пучине междоусобной войны.
 — Да, я знаю, — ответил Гагар, — но князь Вышеслав был мудрейший муж, его погубило предательство и подлость близких, а не излишнее миролюбие.
   Я посмотрел на него, что ж, возможно, он и прав. В конце концов, он знал князя Вышеслава, и то, что я сам слышал о русском князе, скорее подтверждало слова Гагара, чем опровергало их.
  — Что ж, пусть так. Будем мудрыми и зоркими. Начнём собирать войско.
               
   В город потекли потоки людей. Было объявлено по всем деревням и сёлам, что служить зовём всех, кому нет тридцати, что будем кормить, и оденем, дадим оружие, что всё, что будет добыто в бою, справедливо разделим.
   Много юношей пришло в Сонборг со всего Самманланда, немало и зрелых мужей шли в войско. Кое-кто имел оружие. Но требовалось больше. И заработали в кузнях, было построено ещё с десятка полтора новых. Я сам любил эту работу, ещё мальчишкой бегал в кузницу, утомившись от сидения за книгами. И под грохот кузнечных молотов не только росли мои мускулы, но и то, что я прочитывал и изучал за день, раскладывалось в моей голове по нужным полкам. Новые идеи и мысли приходили ко мне в эти часы. Так я и войну эту задумал когда-то под грохот и звон молотов и наковален.
   Но тогда Сонборг ещё не стал моим и даже не был мне обещан. Но на случай, если бы Сигню не пошла бы за меня…
  — …так-так, что бы ты сделал? – с улыбкой спросила Сигню, когда я рассказывал ей об этих планах.
  — Я завоевал бы твой Сонборг и всё равно женился бы на тебе, — сказал я.
  — Насильно бы женился? – удивилась она.
  — Зачем насильно, нет, я осаждал бы тебя, уговаривал, улещал, обольщал.  Пока бы ты не полюбила меня.
  — Но тебе не пришлось.
  — Это потому, что ты умная, мудрая правительница и знала, что лучше миром объединиться.
  — Вовсе я не мудрая, просто я влюбилась в тебя, вот и всё! – засмеялась Сигню. И я подхватил её смех, подхватил и её на руки, целуя. Нет на свете конунга, да просто мужчины счастливее меня!
 
   Мы все, я, алаи, Легостай, Гагар, все трудились не покладая рук с утра до поздней ночи, собирая отряды, группируя, выводя на учения каждый день, иногда далеко с ночёвками в поле, учились разбивать лагерь, защищать его.
   Владеть любым видом оружия должны были все, потом отбирали тех, кто лучше стрелял из луков, владел мечом, дубиной и шестипёром, метал копьё, дрался с седла. И так формировались части нашей растущей армии.
   В середине весны наше войско уже радовало глаз стройными рядами, ловкими воинами, весёлым блеском в глазах. А за шесть недель до Летнего Солнцеворота армия представлялась вполне готовой.
   Однако случалось, что я не выходил ни к трапезе, ни на учения. И поскольку по мною же положенному закону никто не мог побеспокоить нас с Сигню, мы оставались с ней вдвоём на целые дни…
   Я не устану это делать, и я знаю, каждой пядью тела моего, каждой частичкой души, что она чувствует то же. Не я делаю то, чего хочу я, мы с ней делаем это вместе, разгораясь от огня в сердцах, в телах друг друга. Кто сказал, что человек не вечен? Что не вечно? Мы вечны, когда мы вместе. Отдельно мы смертны, но не вместе…
  — Мы опять не выходим из спальни до полудня… Йофурам это нельзя… — я глажу его волосы.
  Он поднял голову, улыбается. Таким я вижу его только, когда мы вдвоём. Таким светлым, таким юным, с такой улыбкой…
  — Йофурам можно всё и нельзя ничего, — засмеялся Сигурд, — это я с детства знаю. Но невозможно перестать быть человеком…
   Я смеюсь тоже, но всё же поднимаюсь с постели.
   Чёрный орёл раскинул крылья на её прекрасной спине. Такой же, как мой. Счастье ощутимо растекается во мне.
   Я не искал счастья, даже не думал о нём, не знал, что оно существует до нашей с ней встречи. Но теперь я купаюсь в нём, безбрежном, как океан. И оно заполняет меня до краёв, удесятеряя силы, обостряя ум.
  — Ты так и не рассказала мне, что за дела были у тебя с Берси и Гуннаром.
  —  Уже решилось всё, милый, — ответила Сигню.
  — Это из-за Агнеты? Поэтому Гуннар запил, что она выбрала не его, а Берси? Агнета молодец, я вообще не думал, что Берси женится когда-нибудь, вечный бабник.
  — Он красивый, льстивый вот и нравится женщинам, - ответила Сигню.
  — И тебе? – не успев ещё начать ревновать, но обеспокоившись слегка, спросил я.
  — Нравится мне? – удивилась Сигню. –  Наверное, он мне нравится, как Агнетин муж.
  — Не очень-то Агнете повезло с мужем, наплачется она с ним.
  — Она знала, кого выбрала. Женщина всегда знает. Даже, если не верит самой себе. И потом, может, это мы с тобой ошибаемся на его счёт.
   Сигню набросила рубашку, распутывает волосы, вот щётку берёт, потом возьмёт гребень… Я обнял её со спины, зарываясь лицом в душистый тёплый шёлк волос… и мы целуемся опять и опять задерживаемся здесь…
 
   Я заметил, что Гуннар прекратил свои пьянки, и вообще стал весел и бодр и даже воодушевлён как-то. Это не могло не радовать меня, наконец-то воевода снова обрёл радость жизни и желание сделать то, что мы должны сделать все вместе. И я знаю, что произошло это преображение после того как Сигню как обещала, поговорила с ним. Когда именно был у них этот разговор, я не знаю, но очевидно, что подействовало. И я спросил однажды Сигню, что же она такое сказала ему, что он опомнился.
  Она смутилась немного почему-то. А потом сказала:
  — Да не получилось особенного разговора, я много чего хотела сказать, но… Что скажешь разбитому сердцу? Только… Думаю, сердце его не было разбито, вся эта история с Агнетой сердца не тронула, скорее самолюбие его уязвила, вот он и страдал. Воевода как-никак, ухаживал, все знали об этом, а                выбирает девушка вашего бабника, как ты говоришь.
  — Не любил, значит? – удивился я, — зачем тогда жениться хотел?
  — А чтобы от конунга не отстать. И потом, все вы на возрасте уже, самое время. Это мои ещё пару лет погулять могут.
  Я рассмеялся. Мне радостно было слушать её, как она поняла Гуннара. Неужели, правда, из одного уязвлённого самолюбия так страдал?
  — Но что ты сказала ему, что он опомнился? – всё же хотел допытаться я.
  — Да то, что ты намерен был сказать, из моих уст подействовало вернее, потому что он меня знает мало, ты всё же хоть и конунг, но тот, с кем они росли. А я чужая и дроттнинг как-никак.
   Дроттнинг моя. Она пропадала днями в лекарне, иногда задерживалась и на ночь. Лекарня была устроена на первом этаже одного из домов на площади напротив терема. Её мы выкупили у одного лавочника. Я там бывал и не раз. Просторное помещение, куда приходили больные, смотровая, где осматривали больных, специальное помещение для серьёзных манипуляций, для рожениц, палата для больных, разделённая не отдельные помещения холщовыми  занавесями.  И ещё одна – для тех, кто мог оказаться заразным. Мыльня и лекарская, где могли отдохнуть или поговорить сами лекари. В мыльню  и в лекарскую по два входа, чтобы можно было и с улицы войти тоже. На заднем дворе сушили бинты и бельё.
    Помощников хватало, а вот лекарей было всего трое: Хубава, Ганна и Сигню. Боян тоже помогал там. Но в последнее время, я знал, Сигню заставила Хубаву с Ганной набрать учеников, будущих лекарей.
    А ещё заработал Детский двор, и сразу освободилось на несколько часов в день много десятков женских рук, так необходимых для того, чтобы кормить, обшивать, обстирывать наше растущее войско.
  Словом, к теплу Сонборг прирос людьми раз в пять, строилась новая стена вокруг прежней. В окрестных деревнях  появились тоже новые дома. К тому же пришлось построить и новую конюшню для боевых наших коней.
   Бывало, что Сигню с Хубавой  или Ганной, всегда с Бояном и в сопровождении нескольких ратников, иногда кто-нибудь из алаев отправлялась в места, где появлялись заразные больные. Они запирали такой хутор или деревню на несколько недель, не выпуская никого, пока там достаточно долгое время не появлялось вновь заболевших. Они это делали уже не первый год, с тех пор как Сигню прочла о таких мерах в трудах одного из врачевателей из Рима или Греции. Для меня это было новым, для них – обычным делом.
  — Не жаль вам тех, кого вы запираете там, может быть, обрекая на смерть? – спросил я.
  — Не спрашивай, — сурово отозвалась Сигню, не глядя на меня. — Если этого не делать, любая привезённая мореходами зараза опустошит всю Свею.
   Я не стал спорить, очевидно, ей было виднее. И вообще сейчас меня больше всего остального занимала предстоящая война. Как и саму Сигню и весь Самманланд.
   Иногда она приходила на галерею на западной стене терема, откуда открывался вид на ратный двор, и смотрела, как воины совершенствуются в рукопашной, с тренажёрами, изображающими противника, крутящиеся на специальных платформах и машущие без разбору булавами и мечами, ратнику и увернуться надо и самому поразить цель.
   Лучники стреляли всё более метко по мишеням, всё ловчее делались пехотинцы со своими тяжелыми мечами и топорами. Тренировались, разумеется, на тупых деревянных, но нарочно утяжелённых с помощью железных «жил» орудиях.
   Я люблю, когда Сигню приходит сюда. Вдохновение овладевает не только мной, но всеми воинами и всё ладится в такие дни у каждого лучше, чем в те, когда никто не смотрит с галереи на нас. Я не смотрел на галерею, и никто из ратников не смел пялить глаза на дроттнинг, но мы все знали, что она смотрит, чувствовали её присутствие. Если она пойдёт с нами в поход, мы просто не сможем не победить.
    Да, я нередко приходила на галерею, когда не было работы в лекарне. И я могла уверенно утверждать, как изменились парни за прошедшие месяцы. Все поджарые стали, мускулистые, гибкие, ясноглазые.
   Пьянство под запретом, женщины не чаще раза в неделю. Буквально по расписанию. На последнем, признаться, настояла я. Проституток в городе было немного, хотя и прибавилось в последнее время, прибыли из окрестных земель, из Брандстана в том числе. Но ратников было столько, что, если позволить им каждый день таскаться к женщинам, от последних через неделю ничего не осталось бы.
   Тратить или не тратить своё время и деньги на продажную любовь каждый был волен решать. Но благодаря своеобразному расписанию мы предотвратили возможные драки между воинами, соперничающими из-за женщин. Кое-кто и женился, между прочим, на местных девушках и вдовах, даже на старых девах. Прибавилось беременных в йорде.
   Сейчас закончат с утренней разминкой, побегут к озеру за возводимой вкруг города двойной стеной, а после купания вернутся завтракать. После тренировки и учения продолжатся до обеда. Всадники поскачут в поле, пехотинцы останутся в городе, выйдут за стены на учения. А после обеда всё продолжится. Только после ужина свободное время. Этот распорядок знал весь город, весь терем жил по нему, да и большая часть жителей, полагаю.
   Сегодня на галерее я застала дядю Бьорнхарда. Он тоже время от времени принимал участие в учениях, чтобы не «заржаветь окончательно», как он выражался, но в поход не собирался, Сольвейг категорично запретила, сказав, что не хочет овдоветь из-за выдумок щенка-задиры - молодого конунга. Я не обижалась на неё за эти слова, произносились они с добродушной улыбкой, и я видела, что «щенок-задира» самой тёте Сольвейг по душе.
   — Я вот который день смотрю на это всё и каждый раз думаю: счастье, что у Сонборга была ты, чтобы Сигурд женился, а не завоевал нас.
  Я усмехнулась, подошла поближе к нему:
   — Счастье для Сонборга и Брандстана, что теперь они стали Самманландом.
   — Да, — согласился Бьорнхард, — я думал этот поход чистейшая блажь дорвавшегося до власти мальчишки, но теперь вижу, что Сигурд не мальчишка отнюдь. Он всё продумал и может быть уже давно. Похоже, ему удастся объединить Свею.
  — У меня сомнения только насчёт Асбина, — сказала я.
  Бьорнхард опирается на деревянные перила:
  — Почему? Почему Асбин вызывает у тебя сомнения? – спросил он.
  — Ньорд не уступит Асбин. Тем более теперь, когда он почти десять лет воюет по два, а то и четыре раза в год и половина Гёттланда подчинена ему.
  — Ну, не половина… — возразил дядя Бьорнхард.
  — И войско у него – закалённые головорезы. Нашим такими стать… Это столько же воевать надо… — продолжила я.
  — Так для этого и идём на Норборн.
  — Думаешь, Норборн окажет сколько-нибудь мощное сопротивление? – отмахнулась я. Я стояла, выпрямившись, женщине неприлично так наклоняться, как стоял Бьорнхард, поэтому ему приходилось сильно поворачивать голову, чтобы смотреть на меня. – Боюсь, они вовсе сдадутся без боя. А глядя на них, то же сделают и Грёнавар, Бергстоп, Эйстан.
  Бьорнхард тоже выпрямился, наверное, шея устала за спину на меня оглядываться.
  — Так и хорошо, если так-то, меньше крови. Не пойму я тебя, Сигню.
  — Да хорошо, конечно, и я рада как женщина, как дроттнинг, я рада, если не прольётся лишней крови. Но… как без боя научишься воевать? Не будь Ньорда, я была бы только рада мирному объединению. А так… Нас, обременённых ещё четырьмя не самыми богатыми и развитыми йордами, при этом так и не воевавших ни разу взять будет…
  — Неужели ты думаешь, Ньорд пойдёт на вас?
  — Не пойдёт, может быть… — сказала я. – Но он сильный. У него растут уже шесть сыновей и будут ещё. Рано или поздно он ударит. И не окажется тогда наш Самманланд, а к тому времени Свея, колоссом на глиняных ногах?
  Бьорнхард покачал головой:
  — Я не знаю таких слов, Сигню, я этих твоих книг заумных не читал. Но я не думаю, что Ньорд пойдёт на племянника, с которым он рос. Против сестры. Думаю, ты зря опасаешься. Ему и Гёттланда хватает.
   Я мотнула головой:
  — Опасно так думать. Опасно недооценивать…
  — Кого? Врагов?! – усмехнулся Бьорнхард. – Ньорд не враг, он теперь твой родич.
   Я не стала больше спорить. То ли дядя так наивен, то ли ему проще так думать, тогда ведь не надо ничего делать. Потому войско и пришло в упадок, что они думали, что так сильны и врагов у них нет. Ведь и до меня не доходило войском заняться. Я считала: есть воеводы, Бьорнхард – это мужское дело. И Сольвейг так думала, наверняка. Что было бы с Сонборгом, не приди сюда конунгом Сигурд. Хорошо, что мне достало ума, всё же выйти за него…
   За пошедшие месяцы уже успели выстроить несколько фортов, а ещё целая система сигнальных башен начала возводиться с запада от Западных гор, за которыми жили полудикие норвеи, набегавшие иногда на западные йорды и разорявшие деревни и сёла, уводившие женщин. И с севера на юг, от границ Норборна до, пресловутого Асбина. Эти башни должны будут возвестить о нападении, если такое произойдёт, зажигая огни на верхушках. Так весть дойдёт до Сонборга в считанные часы.
   Вместе со всем этим росли и дороги, соединяя разные концы нашего большого йорда. Благодаря тёплой и сухой весне дело спорилось.
   В чрезвычайной тайне было построено несколько осадных машин. Их описание и принцип действия Сигурд прочёл в римских хрониках, обсудил с мастерами, которые тут же и нашлись. Из алаев о них знали только Гуннар и Стирборн. Участвовал также Гагар. Эти приспособления были собраны и испытаны в величайшей тайне за пределами северных границ на землях саамов, где кроме этих кочевников и их оленей в приполярной лесостепи никто их увидеть не мог. Да и они не видели,  к лету они уходят дальше на север.
   Я знала тоже и ездила с ними смотреть на это чудо – катапульты. Эти штуки, настоящий гений человеческой мысли и рук мог создать их, могут бросать огромные камни и, кроме того, бочки, заполненные огнём… Поистине революционное оружие, против которого не устоит ни одна крепость.
   Сигурд с восторгом наблюдал за удачными испытаниями. Он обернулся ко мне, когда всё удалось, когда одну, за одной снаряды разрушили несколько специально возведённых учебных стен. Я улыбнулась мужу. Я была счастлива, как и он. Подготовка подходила к концу. Гуннар вернулся с нами в Сонборг, а Гагар и Стирборн остались при катапультах с большим отрядом ратников. Все они присоединятся к нам, когда войско приблизится к границам Норборна.
   Пока же мы возвращались в Сонборг, чтобы через пару недель уже выступить в поход. Мы ехали верхом, мы с Сигурдом рядом, Гуннар поотстал с ратниками.
  — Мне не очень нравится, как стал смотреть на тебя Гуннар в последнее время, — вдруг сказал Сигурд.
   Да, я это сказал, хотя думал уже давно, и это мучило меня. Мой товарищ, ближний алай, бросает на мою жену влюблённые взгляды. Она же или не замечала правда или не придавала значения, все ратники были восторженно влюблены в дроттнинг. Я хотел увидеть, что она скажет на это. Именно увидеть, по её лицу понять, что она чувствует к Гуннару. Сигню улыбнулась легко и сказала:
  — Это чепуха. Все должны быть влюблены в свою дроттнинг, иначе за кого они в бой-то пойдут? Мы ведь не обороняться собрались, а завоёвывать. Я пойду с вами, чтобы ни у кого не было искушения струсить. При дроттнинг все захотят победителями быть.
   Я смотрю внимательно на неё. Всё верно. И всё же, она наедине говорила с Гуннаром и вот вам, он каждую свободную минуту смотрит на неё. Влюблён?  Какого чёрта в мою жену?! Всё-таки что-то произошло…
  — Меня больше беспокоило, что ты Стирборна с собой на эти испытания взял. Думала, ревнуешь к старым сплетням о нас, — она посмотрела на меня.
   Да я слышал эти россказни о том, что Сигню и Стирборн были сильно влюблены несколько лет назад. Но ничто не указывало на то, что от тех чувств осталось в обоих что-либо. С ним она была как со всеми своими алаями и он с ней как все они, а вот Гуннар… явно во сне её видит... Надо поговорить с ним при случае, пусть придержит свои грёзы. В Сигню я не сомневался, но всё же воеводе не к лицу позволять себе так глазеть на дроттнинг. Заметил я, заметят и другие.
Глава 13. Цветущие лилии
   Когда я вошла к Эрику Фроде, он улыбнулся, встречая меня, щуря хитрые рыжие ресницы:
  — Видел, как через двор идёшь, думал, ко мне или нет? Как там воины наши?
  — Купаться побежали, — ответила я, закрывая дверь.
  — Знаешь, я говорил Сольвейг о войске и не раз. Но она только отмахивалась. Они с Бьорнхардом настоящие временщики, только что не грабили Сонборг. Но ничего не делать иногда так же гибельно.
  — Ты чересчур. Ничего они не погубили, — сказала я
  — Ты просто любишь их, вот и не хочешь думать плохо.
  — Люблю. И они неплохие йофуры. Всё, что было до них, сохранили, а людей в йорде так и приросло за их пятнадцать лет, — возразила я.
  — Это потому что на их счастье не было ни неурожаев, ни эпидемий, ни пожаров больших. Ни нашествий.
  — Ты несправедлив, Эрик. Я не помню что-то, чтобы ты хоть раз говорил им о преобразовании войска, — заметила я. Но эрик предпочёл сделать вид, что не заметил моих слов.

  — Ладно, хочешь быть доброй, — не стал настаивать Эрик. — Ты так и не сходила к шаману?
  Я засмеялась, подошла к окну:
  — Переходы у тебя… Не сходила, нет, схожу, если ты так наседаешь с этим.
  — Мёду выпьешь? – спросил Эрик и подал мне чарку. – Не грустишь в преддверие разлуки?
  Я глотнула мёду, сладкий, лёгкий, душистый. Из новых уже что ли?
  — Я не собираюсь разлучаться с Сигурдом.
  Эрик нахмурился, когда я повернулась от окна.
  — Ты в поход собралась? Сдурела?!
  — Что ты так взбеленился? – я удивилась его неожиданной и грубой несдержанности.
  — Это опасно, по меньшей мере! – побледнел Эрик. И мне показалось, что от злости, а не от беспокойства.
  — Опасно расстаться, — сказала я твёрдо.
  — Ерунда. Все расстаются. Мужчины воюют, женщины ждут. Так было и будет.
 Я отрицательно качаю головой:
 — Не с нами.
 — Почему?! – совсем рассвирепел Эрик, — потому, что вы так влюбились, что не можете расстаться?! Наперекор всему спите в одной спальне, да ещё с этим запретом входить и днём и ночью. «Пожар или война» — люди смеются!
  Я засмеялась:
  — А пускай! А вот ты… Можно подумать, что ты ревнуешь.
  Эрик осёкся. Допил залпом свой мёд и, держа пустую чарку в руке пробормотал:
  — В самом деле… — он подошёл к столу, на котором, на красивых серебряных тарелях, стояли ещё прошлогодние яблоки, сушёные сливы. Засахаренные орехи. Скоро земляника появится. Если будет так же тепло – через неделю-другую.
  — Странно, я считал, что отношусь к тебе как к ребёнку…
  — Что – нет? – засмеялась я.
  — Не знаю, — он поставил свою чарку на стол. – Так ты чего пришла-то? Просто так ведь не придёшь.
  Я, действительно хотела рассказать о Гуннаре, о том, что Сигурд заметил, что Гуннар изменился ко мне… Но слов Эрика не стала ничего говорить. Какой он мне советчик в таком деле, если вдруг ревновать вздумал. Надо же…
  — В другой раз. Меня Хубава в лекарню звала, детей много с какой-то сыпью…
   — Не выдумывай, надо было бы тебе в лекарню, сразу бы туда пошла, обо мне и не вспомнила бы, — сказал Эрик. – Про Гуннара что-то рассказать хотела?
  Тут уж я смутилась, с чего это он взял…
  Эрик усмехается:
  — Пил парень по неверной возлюбленной, вдруг бросил и с тебя глаз не сводит. Скоро все заметят.
  — Ну и заметят, чего замечать-то? Глупости.
  — Вот когда муж начнёт со свету ревностью сживать, поймёшь, глупости или нет.
  Я вздохнула недовольно, хорошо, что не рассказала ему ничего…
  — Пойду я, ты не в духе что-то сегодня. Ревность какую-то придумал вселенскую.
  — Ты стариком меня считаешь…
  — Не считаю, — сказала я уже с порога.
  Вот тебе и Фроде…Пойду в лекарню, правда.
  Но и здесь меня ждала хмурая  Хубава. Больных не было, погода была сухая, болели мало, да и работы было много у людей.
  — Ты что такая мрачная? – спросила я. – Уж на небе давно не было таких туч, как твоя мина сейчас.
  — У тебя чего с Гуннаром было? Мне Боян рассказал, платье было порвано. А теперь Гуннар уж какую неделю не пьёт, совсем молодцом глядит. Что натворила, признавайся! Смотри, понесёшь не от конунга, что делать станем?!
  Ну и ну!
  — Ох, Боян, ну наговорил! А ты-то тоже говоришь невесть что! Ты что, Хубава, не ты меня воспитывала что ли? – возмутилась я.
 Потом, подумав, чего уж, надо сказать когда-то, добавила:
  — И про беременность, вот что… Было у меня. Прямо сразу было, может, с самой первой ночи, только… Оборвалось почему-то и нет больше пока, — выпалила я всё разом. Давно хотела Хубаве пожаловаться, всё не приходилось…
  У неё сразу переменилось лицо, причём несколько раз. Из сердитого, каким я застала вначале, к удивлённо-сочувственному, потом к обеспокоенному и сосредоточенному. Она превратилась в лекаршу, взялась расспрашивать, потом осматривать, словом провозилась со мной не меньше часа так, что мы к завтраку едва не опоздали.
 …Ох, как мне не понравилось, что рассказала Сигню о выкидыше! Очень всё это подозрительно. И если бы я не была уверена, что Рангхильда  — первая радетельница за счастье сына, то первой заподозрила именно её. Ведь и произошло всё, пока они были в Брандстане…
   Я рассказала обо всём Ганне. Надеялась, что она развеет мои подозрения, тем более повитуха-то у нас она. Ганна посмеялась надо мной вначале, сказав, что выкидышей случается столько, что если за каждым заговор видеть, так тогда все кругом только заговоры и плетут и травят друг друга.
  Но потом всё же добавила:
  — Я осмотрю Сигню. Хотя… здоровая она. Может не время просто? Всем Боги распоряжаются.
  — Может и так, — согласилась я. – Страшно только пропустить то, что свело в могилу всю Сигнину семью.
   — Но она-то осталась жива, значит на её счёт у Богов свои планы, - возразила Ганна. – Но бдительность усилить надо.
   Я вздохнула, усилишь тут, когда Сигню в поход собралась…

   После завтрака я, проводив взглядом, уезжающих и уходящих со двора ратников, решила пойти на озеро с Бояном, в этот час там никого нет. Я была очень сердита на него, наверное, я ещё никогда так не злилась на него. Надо же, рассказал Хубаве про Гуннара!
 
  — Да ничего такого я не говорил, — пытался оправдаться Боян, шагая рядом со мной через ворота, через большой луг за рощу на озеро. Оно закрыто от посторонних глаз, обширное, у дальнего берега сегодня даже обычных рыбацких лодок не было, можно искупаться.
  — Не говорил… Ну, конечно! Только она, почему-то решила, что я утешаю Гуннара известным способом! – зло продолжала я.
   Боян покраснел:
   — Ну, это она сама… Я такого не говорил… Сказал  только… Словом, Хубава заметила как-то в разговоре, что воевода, кажется уже не страдает по Агнете, не нашёл ли новую зазнобу. Вот я и сказал смехом… Разве я мог подумать, что она так решит…
    Смехом значит, закипела я про себя. Так меня перед Хубавой опозорил, что она допрос мне этот отвратительный устроила. Эх ты…
   Мы подошли к озеру.
   — Будешь купаться? – спросила я.
   — Вода, небось, ещё ледяная,  — сказал Боян, обрадованный, что я не корю его больше за болтливость.
   — Так и хорошо, айда! – весело сказала я.
   — Мне нельзя простужаться, — ответил Боян.
   — Никому нельзя, от хорошего купания никто не простыл ещё, — сказала я. – Ладно, не хочешь, не неволю, сиди на берегу, охраняй.
   — Нашла охранника, — пробормотал Боян, – ратников надо было взять.
   — Ничего, и ты сойдёшь, — усмехнулась Сигню. — Не хватало ещё, чтобы я перед воинами своими нагишом бегала. И тебя достанет.
   С этими словами она быстро, что я не заметил как, сбросила всю одежду с себя.
    Боги! Я ослеп почти, увидев вдруг её наготу…
    Я не видел, кажется обнажённых женщин…
    Или те, кого я видел, были просто люди, просто женщины…
    В первое мгновение в меня будто ударил свет. От её кожи, от совершенных линий, хотя я всю жизнь считал, что не разбираюсь в этом. Я не знал ни одной женщины, ни одной даже не целовал, и не хотел поцеловать… Я ничего не понимаю в физической любви. Я не испытывал этого. Я не знал влечения. Я считал, что этого мне не дано, что вместо этого, у меня другой Дар Небес…
    И вдруг, меня ударило в голову, в сердце, открывшемся мне вдруг миром. Чудом красоты  этих удлинённых, будто в небо устремлённых плавных линий, свечением, даже сиянием каким-то неизъяснимым кожи…
   Она поднимает руки к волосам и, повернувшись ко мне, заворачивает косу на затылке. А я, онемевший, оглушённый, смотрю и смотрю на неё, будто боюсь, что сейчас это светило исчезнет за облаками одежд, и я не увижу больше и буду считать видение нереальным…
   Сигню улыбается:
   — Ты покраснел, Боян, — сказала она, опуская руки от волос. – Не видел разве голых женщин?
   От её слов, даже скорее от звука её голоса кровь бросилась мне в голову, я почувствовал, как вспыхнули мои щёки, мои губы, мои чресла, как задрожали мои руки…
   Этого смущения я и добивалась. Вблизи него я чувствовала себя в безопасности, но мне захотелось его проучить.
   Боян не жил страстями, управляющими телами людей, их душами и чувствовал себя всегда над всеми, благодаря этому. А ведь это было нечестно – судить других, даже насмехаться, если ты не испытал этого ни разу сам. Если не представляешь даже, как это – пылать от страсти. Вечной или мимолётной. Оказываться во власти похоти, когда разум отказывается служить и делаешь то, что требует от тебя это пламя. Я это знала. Знал Сигурд. Агнета знала. Знал Гуннар, который сумел всё же остановиться на краю, а это куда сложнее, чем с холодком рассуждать и подсмеиваться, ни разу не испытав на своей душе этого всепоглощающего огня.
   Боян покраснел до слёз.
   — Я…видел, конечно, — проговорил он. 
   Она  улыбнулась. Мне чудится, я чувствую даже тепло, которое исходит от её тела. Она от меня в двух шагах …
   Я готов был провалиться. Перун, Один, сожгите молнией меня…
   Сигню повернулась и пошла к воде. И я не могу не смотреть на её спину, на раскинувшегося на ней орла с аспидным отливом, на ягодицы, ноги эти, тонкие в коленях и лодыжках…
   Нырнула, вся скрылась в воде, а я стою столбом, столбом из раскалённого камня на берегу… Боги, сжальтесь, убейте меня сейчас…
   Я повалился навзничь на траву. Боги!
   Я смотрел в небо, постепенно начиная чувствовать сырость земли под спиной, едва просохшей от росы травы. Высокое, ярко-голубое небо смотрит на меня, прозрачно-бездонное, как ЕЁ глаза. И оно смотрит на меня, усмехаясь, так же, как и её очи…
   Сигню вышла из воды, и я поднял голову, чтобы снова видеть её. Вода течёт по её коже, и она дышит быстрее, от этого обозначаются её рёбра на вдохе, груди изменили форму, став круглее от собравшихся в бусины маленьких сосков, ручей между грудей стекает к пупку, а с него к треугольничку между ног. Мужчины находят там рай. Я не знаю его… Бьются  насмерть, чтобы этот рай завоевать, рискуют, обманывают, убивают, теряют всё. Я не знаю его… Не знаю.
   У неё в руке несколько лилий, белых, как её кожа. Волосы, отяжелев и потемнев, набравши воды, сползли с затылка к плечу… Она подошла и легла рядом со мной, положив холодные мокрые цветы мне пониже живота.
   — Это тебе от озёрной княжны, — улыбнулась она и перевернулась на спину, подставив кожу негорячему солнцу.
   Я почти со стоном опрокинул затылок на траву.
   — Тяжело? – спросила  Сигню тихо. Она  совсем рядом, чуть сдвинув руку, я могу коснуться её…
   Я закрыл глаза, сердце бухает так, что, кажется, разломает рёбра. Я чувствую её запах: тёплый, медовый, смешавшийся с прохладным зелёным запахом озёрной воды. Боги… Боги, дайте мне сил не шевелиться!
   — Да… — охрипнув, выдохнул я.
   — Я знаю.
   — Зачем ты делаешь это со мной?
   — Человек должен представлять хотя бы то, за что он с лёгкостью судит других, — тихо и почти холодно сказала она. Со мной она никогда ещё не говорила так холодно.
   — Я не думал судить, — дрожа, проговорил я.
   — Ты не думал, это верно, ты осудил, походя, даже не заметив. Легко это, если сам не испытал соблазна. Что ты знаешь о том, как трудно сдержаться, оказавшись во власти желания…
   — Теперь кое-что знаю, — сказал я.
  Она посмотрела на меня, моргнула, дрогнув ресницами, смущаясь немного, наконец:
   — Ты… Прости меня. Вообще-то, я не рассчитывала, что… Я думала… - она села, хмурясь, обняла колени руками.
   — Я тоже всегда так думал, — сказал я, тоже садясь, почти плечо к плечу с ней. Я собрал цветы в ладонь, поднёс к лицу. Но они не пахнут, водяные лилии, подарок озёрной княжны… – Я не знал, что это такое — желание… Я не знаю, что за ним.
   Сигню поднялась, оделась быстрее, чем раздевалась, выпростала мокрые волосы, посмотрела на меня, завязывая пояс:
   — Неужели, правда, за всю жизнь ни разу никого не хотел?
   — Ты же знаешь. Все знают.
  Она разбирает руками мокрую косу, вода с волос уже не течёт.
   — Если это так, то ничего не случилось, значит?
   Случилось, Сигню…
   Не знаю ещё что, и как мне с этим жить… Но вслух я ничего не говорю. Я не знаю, что говорить, что говорят, когда чувствуют то, что теперь чувствую я.
  — Босая пойдёшь?
  — Ноги испачкала, чулки будут грязные, — говорит она, показывая чумазые пальцы.
  — Так помой.
  — Там ил, испачкаю снова.
  — Я помогу тебе.
   Я поднял её на руки. Она вся в моих руках. Вся. Ради того, чтобы овладеть ею, я готов рискнуть жизнью, но никогда не попытаюсь сделать этого, потому что она вряд ли захочет меня…
   Она засмеялась, обнимая меня за шею:
   — А знаешь, я тебя люблю, Боян.
   — Ну, конечно, — усмехнулся я и понёс её к воде, вымыть ноги, чувствуя тяжесть от самого живота уходящую вниз, в землю… В руках я тяжести не ощущал… Я хотел бы не выпускать её из рук никогда. Она вымыла ноги, а я всё держал её на руках, понёс в сторону города.
   — Ты уж отпусти меня, — сказала Сигню, — ноги высохли, можно обуться.
   Я улыбнулся самому себе.
   — Позволь мне хотя бы это удовольствие. Теперь.
   — Теперь? – переспросила она.
   — Теперь, — повторил я.
   Я знаю, что она поймёт меня. Поймёт, думаю даже лучше, чем я сейчас понимаю себя и то, что произошло и происходит со мной. Тем более что это она сегодня со мной сделала.
   Нет, я не понимала. Я никак не рассчитывала на то, что вдруг случилось с ним. Я хотела подшутить над его вечной бесполой отстранённостью, бывшей уже таким же неотъемлемым его свойством, как бесподобный голос, как волшебная музыка и песни, что он поёт всю жизнь.
    Вся Свея знает скальда Бояна. И я думала, что знаю, он всегда был мне близким человеком. Я никак не думала, что таким примитивным способом я могу вдруг изменить в нём то, что было  незыблемо столько лет. И сейчас не восприняла всерьёз его слов, его совсем переменившегося лица, даже взгляда, которым он смотрел на меня теперь. Теперь. ТЕПЕРЬ.
    Весь оставшийся день я не выходил из своей горницы, не спал всю ночь, я пытался думать  и анализировать, что же происходит сейчас во мне.
    Конечно, я видел обнажённых женщин, ко мне как к скальду очень любили подкатываться особенно смелые и весёлые бабёнки в расчёте «спасти» одинокого беднягу, не знающего женской ласки. Много среди них было очень красивых и милых.
   В тесной теремной жизни я не раз и не два заставал людей, занимающихся любовью. Но это не вызывало во мне ни отвращения, ни возбуждения, как и попытки многочисленных прелестниц меня соблазнить. Я просто ничего никогда не чувствовал.
   Так что же случилось? Я дождался своей женщины? Своей любви? Своей судьбы?
   И ею оказалась Сигню. Дроттнинг Сигню.
   Боги, за что вы так наказали меня? Благодарнее было бы влюбиться в Луну на небе.
   Мне было больно. Я впервые чувствовал такое. Но это была сладкая боль. Я оживаю. Я ни за что не отказался бы от этой боли, от всего, что бродило теперь в моей душе в пользу потерянного вдруг и навсегда покоя. Навсегда теперь. 
ТЕПЕРЬ.
Часть 2
Глава 1. Поход
   Последняя ночь перед выступлением. Последняя дома, последняя, может быть для многих, кто с таким воодушевлением готовится в выступление на рассвете. Больше того, идём на север, это вообще последняя тёмная ночь, в дне пути начались уже белые ночи, когда солнце встаёт снова, так и не укладываясь в свою небесную постель.
   Я смотрю из окна, уже выводят коней, в предутреннем, предрассветном прохладном тумане люди и лошади почти не слышны, влажный ли воздух приглушает шаги или мне это только мерещится  всё, а я в действительности сплю. Как Сигурд. Нет, и он просыпается, смотрит на меня с постели. Значит, и я не сплю…
  — Что там? – спросил я её, стоящую у ещё полутёмного окна.
  — Просыпаются воины, — она обернулась с грустной какой-то улыбкой.
  Я поднялся, подошёл к ней, такой же обнажённый как она. Её кожа успела стать прохладной, значит долго уже стоит здесь.
  — Тебе грустно? – я целую её волосы, вдыхая их тёплый аромат.
  — Нет. Не то что бы… — она накрывает маленькими тёплыми ладонями мои руки на своём теле. – Это не грусть. Просто… Воевать идём.
   — Боишься?
   — Нет. Но я женщина всё же, не могу не думать, что не все придут обратно.
   Я поворачиваю её лицо к себе ладонью. Прекрасная моя любимая… Сколько раз ещё я поцелую тебя, прежде чем уйду в Валхаллу или Хеллхейм? Я не хочу думать об этом. И я могу пасть в этом бою. Но всякий раз, когда я целую тебя – это как в первый раз и как в последний…
   
   Яркое тёплое солнце сопутствует нам. Впереди войска конунг и дроттнинг сразу вслед за тремя ратниками-знаменосцами. Два небольших знамени Сонборга и Брандстана и одно большое – Самманланда, алое с орлом с головой на две стороны, такие точно орлы на спинах йофуров едущих впереди войска. Её смотрит влево – на него, она всегда одесную конунга, его вправо на неё. Я знаю, потому что видел орла на её спине и все видели орла на спине Сигурда во время ратных учений и  тренировок. И в кузнице.
    Да, я как скальд и еду среди ближних алаев. А как же! Кто ещё расскажет миру о славных победах Сигурда? Я в победе не сомневаюсь. Никто и ничто перед такой ратью не устоит. И дело не только в подготовке, надёжных кольчугах и панцирях из воловьей кожи с железными пластинами и славном оружии, изрядную часть которого выковал сам конунг собственноручно. Дело больше всего в мощном и радостном даже боевом духе, который владеет каждым в нашем войске.
   Этот дух сообщён каждому в войске и той подготовкой, которая велась неусыпно все месяцы. Тем, сколько уже сделано в новом йорде. Как он, всего за конец зимы и весну, стал един, дорогами, строящимися и построенными уже фортами и сигнальными башнями, а главное горячей энергией молодого конунга, который так рьяно взялся за дело, будто все свои неполные двадцать два года только и готовился к тому, что начал делать и сделал. И все чувствовали, что это только начало. Что впереди ясная дорога, по которой мы всей Свеей идём в будущее.
    А ещё и это тоже было немаловажно – это присутствие дроттнинг Сигню с мужем во главе войска. Не в обозе с другими женщинами, прачками, поварихами, проститутками, помощницами лекарей, а впереди войска. Вместе с полководцем их и воеводами. Все знают, что она умелый лекарь и это тоже внушает каждому надежду на то, что его раны она уврачует и спасёт.
    И ночуют конунг и дроттнинг в простых палатках, как и все воины. И едят то же, что едят все из одних и тех же котлов. Предводители – часть войска. И то, что дроттнинг – прекраснейшая из женщин, виденных каждым из воинов, тоже усиливает боевой дух. Струсить при её очах невозможно, можно только победить.
    Поэтому в победе я не сомневался. И вообще был рад и воодушевлён вместе со всеми. Больше всех. Моя жизнь теперь была освещена тем, чего я не знал раньше – любовью. Теперь я знал не только это слово.
    Я только теперь понимал, что я и не жил раньше, а только наблюдал жизнь, будто со стороны  сквозь прозрачные, но прочные станы моего кокона. И вот кокон разрушен, и душа моя выпорхнула прекрасной бабочкой на волю.
    Я стал чувствовать и видеть всё иначе. Даже не иначе, я просто стал  чувствовать то, о чём и не подозревал раньше, что проходило мимо  меня. Например, тепло солнечных лучей на коже, прозрачность зелёных листков деревьев, под которыми мы проезжали, ветерок, несущий чудный аромат полевых цветов и трав с лугов, сладость ледяной воды из родника, пряный запах сена, на которым я спал… Да много-много всего такого, что окружало меня всегда и чего я не замечал раньше, а ТЕПЕРЬ это заполняет меня радостью жизни.
    Я смотрю вперёд на Сигню, как золотятся в солнечном свете её волосы, заплетённые в косу, как они говорят с Сигурдом, как смеются… Сигню, какое счастье видеть тебя…
  — Ты улыбаешься, Боян, — это Асгейр Берси догнал меня на своём сером жеребце.
   Он присоединился к походу только позавчера, вернувшись с озера Луны, где они с Агнетой провели целый лунный месяц. Не совсем медовый, ведь молодая жена, оказалось, была в тягости, поэтому никакого мёда ей не полагалось. Асгейр выглядел счастливым и довольным. И тем, что счастливо женат, и, что идёт в поход вместе со всеми нами.
   — История вершится на наших глазах, — ответил я.
 … Да, пожалуй, так. Даже за те четыре недели, что я отсутствовал, успели сделать столько, что я глазам не поверил. Во-первых: были вооружены все до одного ратники настоящими мечами, отличными луками, копьями с железными наконечниками, все в надёжных доспехах и крепких шлемах, со щитами. Палатки крепкие и собираются быстро за минуты. Обоз организован отлично и не отстаёт от рати. И лагерь разбиваем каждый вечер толково, умело и быстро, с охраной по периметру, кострами и совещательным шатром в центре лагеря. Всё же Сигурд прирождённый конунг, не могу этого не признать.
    И необыкновенный. Я никогда не то, что не сделал бы такого, как он, да ещё за такой короткий срок, мне в голову не пришла бы и тысячная доля преобразований, которые он начал и уже успел сделать в Самманланде.
   Когда он успевает думать обо всём этом? Или ещё в хаканах всё придумал? Интересно, что бы он делал, если бы Сигню не вышла за него? Завоевал бы её йорд, думаю, и довольно быстро. И взял бы её трофеем?
    Нет. Так не взял бы. Насильничать никогда не стал бы. Он вообще не поступает так с женщинами. Он не Ньорд. Да и незачем ему, женщины всегда вешались на него сами. Даже мне приходилось прикладывать куда больше усилий, чтобы обольстить любую из них, хотя бы ту же Уну. Он легко выбросил её из сердца после её измены. Когда Сигню изменит ему со мной, он так же легко избавит свою душу и от неё?..
   Что-то не нравится  мне, как Гуннар стал смотреть на нашу дроттнинг, что, пока я отбивал его девушку, он положил глаз на мою добычу?..
   
   Последняя ночь перед битвой. Норборн за этими холмами посреди широкой открытой равнины. На Совете вечером, если можно так назвать эти светлые сумерки, решено и объявлено конунгом, что лагерь встанет на холме перед Норборном, с него и поведём полки окружить город.
   Никто не спорит. Все готовы и лишь краткий отдых перед ранним переходом нужен всему войску.

   Да, отдых нужен всем. Но мы, я и Сигурд, мы не спим в эту ночь. Канун битвы, близость победы, радостное возбуждение всего войска переполняет и нас, его предводителей.
   — Я не даю тебе спать, — говорю я.
   Он улыбается весело:
   — Это я не даю тебе спать.
   — Мне не нужен сон, — говорю я.
   — Мне тем более. Мне нужна ты.
   Милая… Сильная, гибкая с  горящими глазами, губами, слить с тобой свои руки, губы, слиться душами в одну… Зачем мне этой ночью сон, зачем мне отдых?
   
               
    Завтра битва, я — главный воевода, но  не могу думать ни о чём, кроме Сигню.
    Я борюсь с желанием пойти к их с Сигурдом палатке и подслушать, как они занимаются любовью. Я борюсь с этим желанием каждый день, каждую ночь. И только проклятые белые ночи останавливают меня. Если бы не это, я ходил бы во всякую ночь…
    Я совсем сошёл с ума. Я влюбился в дроттнинг, в жену конунга. Хуже - жену друга. Я объят вожделением с той ночи, когда я во власти безумия набросился на неё. Она исцелила меня от тоски по не существовавшей любви и привязала к себе хмельным  воспоминанием о своей коже, длинной и трепетной спине под моими пальцами, губах, вкус которых я почувствовал на краткий миг, но не могу забыть, не могу перестать желать…
   Неужели, завтра битва? Как я пойду в бой? Может, меня убьют, слава Богам, на этом и кончится эта мука…
Глава 2. «Дроттнинг Сигню!»
    На вершине холма алый шатёр конунга. Внизу, посреди обширной, не совсем гладкой равнины, крепость Норборна. Это главный город большого, но бедного северо-западного  йорда. Они готовы, они ждут нас.
    Конечно, эта крепость не чета Сонборгу или Брандстану,  но укреплена неплохо.
   От алой ткани шатра будто исходит огонь силы. Герб Самманланда гордо реет на знамени. Орёл с головами на север  и на юг, на Брандстан и на Сонборг. Мы пришли под стены Норборна, чтобы и его взять под крылья нашего орла.
    В этом шатре собрались все сотники и десятники. Сигурд в короне, алой рубашке, Сигню за его правым плечом тоже в короне на распущенных волосах, в алом платье, в богатых украшениях из серебра и золота и голубой драгоценной эмали.
    За левым плечом конунга – Гуннар, сосредоточенный и строгий, впрочем, как обычно. После своего возвращения, когда я присоединился к моим товарищам, я сразу отметил, что Гуннар вполне пришёл в себя после нашей с Агнетой помолвки и свадьбы. За месяц, что прошёл с помолвки тогда, он исхудал, буквально почернел и пил беспробудно, а сейчас – опять румян, силён, держит голову высоко, будто и не получал отравленного копья в спину по самое древко… Моего копья. Мой удар был меток, я сильно уязвил везунчика, чёртова воеводу.
    Но я попал и в себя. Оружие оказалось обоюдоострым. Оказалось, быть женихом, любовником куда легче и приятнее, чем мужем. Тем более, если твоя жена беременна. То она опасается за чрево, то расстраивается, что  ты разлюбил её и не хочешь больше заниматься любовью, то пугается каких-то снов, то просто недомогает.
   Словом, я измучился. Оставаться нежным и любящим к милой Вита Фор становилось всё сложнее день ото дня. И огромным облегчением, даже счастьем для меня стало присоединение к походу.
   Я вдруг, впервые в жизни, понял, до чего я люблю их, моих товарищей, кого, как я считал, я ни во что не ставил, всю жизнь пакостничал им и презирал… До чего они близки мне, как мне хорошо с ними, что в действительности, они всегда были моей настоящей семьёй.
    Ах, милая Вита Фор, милая мягкокожая моя Агнета, как она плакала, бедняжка, провожая меня… А мне так хотелось поскорее вырваться из её объятий, чтобы глотнуть воздуха, наконец. И вот он мой воздух – поход. И мои друзья. Торвард, восторженный придурок, всегда с улыбкой в глазах.
    Гуннар, проклятый любимчик конунга, воевода Самманланда. Исольф – холодный, будто лёд, но с жарко вспыхивающим временами взглядом, куда более умный и страстный, чем все думают. Рауд, сын линьялен Сонборга, которому никогда не сидеть на его троне. Стирборн, прозванный Нестом за близость к Сигню. Сигню… И ты Сигурд, мой конунг, мой молочный брат… Я всю жизнь бешусь от зависти к тебе. Но сегодня я не могу не любить тебя, не восхищаться тобой. Так хорошо как сегодня я никогда ещё не относился к ним ко всем.   
   Предвкушение битвы радостными бурлящими пузырьками бежит по моей крови, заставляя подрагивать в возбуждении. Я радостно взволнован как жених перед свадьбой, пред брачной ночью. Я не был таким женихом. Сигурд был. Зато сейчас я такой «жених». Перед битвой.
   Но не станет ли моей невестой Смерть?...
   За сколькими из нас она придёт сегодня? Сколько ещё до завершения битвы уйдут в Валхаллу?
   Но я радостен. Я не боюсь. Чего я не успел?  Мне двадцать два, скоро родится мой сын или моя дочь, я смело сражался и не раз, и любил много-много раз. Так что умереть я не боюсь. А если судьба мне жить, так я сумею быть счастливым. Всё в нашей жизни не случайно и не зря…

   Я стою возле Сигурда, слушая, что он говорит своим сотникам, десятникам, воеводам. Как на схеме, раскрашенной его рукой на большом куске кожи, он показывает расположение и движение частей нашей рати, и я понимаю, до чего умно он придумал всё. Он заранее представил себе всю битву в голове. Как расположить  и кого послать в бой первыми. Он с детства изучил все битвы великих полководцев прошедших времён и империй и Цезаря, и Александра, и Ганнибала… И природный талант руководит твоей мыслью. Как я горжусь тобой, мой конунг!
   … Я смотрю на Сигню. Я не воин, всего лишь скальд и приближённый дроттнинг. В моей голове в этот момент, когда все готовы к битве, поёт баллада, сочинённая мной после того утра на озере…
         Твоя кожа бела теплотой молока.
                Или цветка.
               Цветка лилии белой,
                из тех, что ты положила мне на живот…
                Положи такие на курган могилы моей,
                ибо другой любви я уже не узнаю.
            Моё тело молчало, моя душа спала.
                Моё тело почти не жило, а я об этом  не знал.
                Моё тело молчало .
                Но ты открыла мне аромат твоей кожи ,            
                Аромат тёплого мёда и сладкой травы,
                и  озёрной  воды.               
                И я ожил.
               Вожделенье и страсть - всё пустые слова для меня, пока не увидел я,               
                Как вода стекает с волос тебе на грудь,               
                Как гладок твой упругий живот…
              Что я могу?
                Стихи и песни слагать о тебе.
                Только петь о тебе,
              Прекрасная вестница новой жизни моей.
                Прости за эту любовь несчастного скальда,
                Волшебница Свана, белая Лебедь белой страны…

   — …Тяжёлая пехота прикроет спины лёгких лучников…
   Сигурд великолепен и план битвы безупречен. И всё же, я хочу сказать кое-что, когда он закончит. Пусть покажется дерзостью, не подобающей женщине, но я попробую
   То, что я хочу сказать пришло мне в голову, когда я воочию увидела этот город. Дороги, а главное, тропинки, ведущие к городу. Кто ходит по этим тропинкам…
   Сигурд закончил и, подняв голову, оглядывает всех:
   — Кто хочет что-нибудь сказать или предложить?
  Мой час!
  — Я хочу, конунг! – негромко говорит Сигню и выходит вперёд из-за моего плеча и  смотрит на меня, — конунг позволит?
  Что я могу не позволить тебе?
  И она выходит  вперёд:
  — Сигурд, мой конунг, алаи, вы сотники и десятники, выслушайте женщину, вашу дроттнинг, — обводит взглядом всех этих мощных, серьёзных, суровых мужчин.
   Они слушают, потому что конунг дал говорить.
   — Я уверена, что вы легко и быстро возьмёте этот город. Но я подумала, сколько людей погибнет при этом. Позвольте мне поговорить с осаждёнными. Может быть, они сдадутся  миром.
   — Глупость, женская слабость, они просто убьют тебя! – восклицает Сигурд.
   — Я лишь подъеду к стенам, я не пойду внутрь! Верные люди будут со мной! Позволь, конунг! Алаи, воины, позвольте попробовать!
   Все в сомнении качают головами.
   — Это отсрочит битву лишь ненадолго, если они не примут моих слов, - Сигню смотрит на меня с воодушевлением. -  Дашь мне волю в этом, конунг?!
    Я смотрю на неё. Выиграть битву, не выпустив ни одной стрелы?.. Такое возможно. Правда, судя по тому, что я слышал о конунге Норборна Вигмане Рауде, вряд ли любые доводы разума способны заставить его сдаться. Он лучше погубит всех, чем уступит.
    Но вдруг его алаи захотят спасти свой город? Почему не попытаться? Ведь мы хотим сделать этот йорд частью нашей земли, а не уничтожить. Сотни, может тысячи спасённых… спасённых наших людей. Это как раз дело для дроттнинг, женское дело.
    Я позволил.
    И теперь с вершины холма от шатра я смотрю на неё.
 Мы спустили рать в долину, она заполнила её, окружив стены города со всех сторон. Стройные ряды наших ратников сверкают остриями пик и копий, на шеломах и доспехах.
   Женское  дело… « Я не пойду внутрь, лишь подойду к стенам…»
   Стрела или копьё и всё…
   От этого у меня похолодел затылок, от одной мысли… Но нельзя было иначе, надо было позволить. А если ей удастся спасти город от разорения и от крови… Надо попробовать…

   Мы скачем к крепостным стенам. Снизу они выложены из больших валунов, верхняя часть – частокол из огромных брёвен. Мы проезжаем между ровными рядами наших изготовившихся полков.
   Я – впереди. За мной Гуннар, Асгейр, Рауд и Исольф, а завершает нашу маленькую кавалькаду Боян. Когда он вызвался, я хотела не позволить, но он настоял так решительно, что я не стала долго спорить.
   Я одета так ярко и празднично намеренно, чтобы воодушевить моих воинов. Всех моих воинов. И врагу покажет мою уверенность и силу. Моё превосходство. Красота и богатство – это тоже сила. Пусть видят, как мы сильны.
   Вблизи стены высоки, куда выше, чем кажется издали, тем более  с вершины холма. На расстоянии примерно ста пятидесяти шагов, я останавливаю коня.
   — Жители Норборна! — кричу я. – Дроттнинг Самманланда говорит с вами!
   Со стен на меня смотрят лучники, направляющие в меня и моих спутников свои стрелы. Но мои алаи со щитами, в шлемах, они прикроют нас с Бояном. Я не боюсь, то же радостное возбуждение войной, что и у всех воинов, владеет и мной.
   Рыжебородый и темноволосый лохматый толстяк, похожий на бочку для хмельной браги, тронутую плесенью, нарочито медленно поднялся на стену, смотрит на меня осклабясь. Ветер треплет его волосы, поднимая копной над головой.
  — Дроттнинг Самманланда? Это шлюха Сигурда Брандстанского, которую он и днём таскает в спальню? Шлюха, дочь русской шлюхи?  Шлюха, которую по дням имеют все алаи, а в седьмой день её конунг? Что тебе надо, шлюха Самманланда?
               
  Меня не трогают его грязные оскорбления, я понимала, что я услышу, подъезжая сюда.
  — Ты – Вигман, конунг Норборна?
  — Конунгу не к лицу говорить со шлюхой! Шлюхе я показываю это! – он снимает штаны, выставив свой срам, впрочем, совсем не видный мне издали. С хохотом и гиканьем то же делают остальные ратники на стене. Кое-кто показывает и зад.
   Я не теряя нисколько самообладания, терпеливо жду, пока они куражатся.
  — Поди к нам, попробуй на вкус наши клинки!
  Я спокойно выслушиваю это и ещё подобных выкриков, краем глаза вижу, как бледны от негодования мои благородные спутники, как побелели костяшки кулаков, сжимающие рукоятки мечей и щитов. Ничего, ребята потерпите, дайте мне закончить.
  — Видали мы клинки подлиннее! – выкрикиваю я. – В вашем Норборне должно быть сильные холода! Прикройтесь, не смешите меня! – хохочу я громким злым смехом, и его подхватывают все, кто слышит этот разговор, а таких сотни, тем, кто не слышал, тут же передают, и хохот несётся по рядам наших воинов, волнами охватывая всё войско.
   Наверху стены свирепеют. Изрыгают ругательства и плевки не долетающие до нас.
  — Слушай, Вигман Рауд, твой город сравняют с землёй до того как солнце поцелует горизонт, чтобы снова подняться! Сдайтесь и останетесь живы. Останетесь в своих домах со своими детьми и жёнами.  Останутся живы все. Твои сыновья и дочери. Станьте частью Самманланда! — говорю я.
  — Из моих шести дочерей ни одна не дожила до возраста невесты, а единственный сын умер от грудной чахотки прошлой весной! – кричит Вигман.
   Но я не сдаюсь:
   — А твои бондеры? Твои алаи? У них тоже нет детей? Выпусти из города детей и женщин, сохрани их жизни! – я пытаюсь сделать хоть что-то с этим злобным несчастным упрямцем.
  — Чтобы твои ратники имели их?! – орёт Вигман. – Мои люди умрут вместе со мной!
  — Ты злой и ленивый человек, Вигман, ты не заботился о своих людях раньше, они гибли от болезней и голода, и хочешь погубить их теперь! – говорю я. — Даю тебе час! Сдайся или выпусти тех, кто не хочет умирать за такого конунга. Иначе, погибнете все! – кричу я последние слова, – смотри на свой солюр (солнечные часы)! Солнце отсчитывает ваше время!
  Я разворачиваю коня, вслед мне летят ругательства, камни и стрелы. Мы скачем обратно в наш стан к алому шатру и все ратники наши, поворачивая головы к нам, бьют в щиты мечами, древками боевых топоров и копий, мерно, выкрикивая:
   — Дроттнинг Сигню! Свана! Свана Сигню! Дроттнинг Сигню! Дроттнинг Сигню! Свана! Свана! СВАНА-А-А!!!
   Этот стук сливается в гул, а голоса уже всей равниной повторяют « СВАНА СИГНЮ! ДРОТТНИНГ СИГНЮ! ДРОТТНИНГ!» будто это уже сама равнина и небо над ней скандирует с тысячами воинов. Всё войско, всё наше войско приветствует Сигню.  Конечно, для меня нет Свеи без тебя. Сигню в алом, будто огненном платье, вестница силы Самманланда, грядущей победы.
  Я обернулся на Гагара и алаев, оставшихся возле меня. Они улыбаются все, как и я, гордыми улыбками. Наша дроттнинг достойная участница битвы. Теперь мы не можем уступить ей в храбрости.
   Сигню с алаями и Бояном  поднимаются уже к вершине холма, на котором наш алый шатёр. Она сверкает улыбкой. Такую, сияющую я и принимаю её прямо из седла в свои руки.
  — Через час, — сказала Сигню.
  — Через час? – переспросил я.
  — Через час сожги этот город, — тихо и хрипло проговорила она уже без улыбки.
  — Смотрите! – закричал Стирборн, очевидно самый зоркий из нас, указывая на крепость.
   Мы посмотрел все и увидели, как от крепости во все стороны по дорожкам, тропинкам идут спеша, бегут женщины, дети, старики и старухи, кто-то на тележках с узлами, кто налегке, утекая от высоких стен. Я посмотрел на Сигню, она нахмурилась немного:
  — Лучше бы сдался, чёртов упрямец.
  — Незачем ему сдаваться, — сказал я. – Фёрвальтером я не оставил бы его, как и любого другого конунга.
  — Почему?
  — Конунг не может быть слугой.
  — Но твоя мать…
  — Для неё ничего не изменилось по сути, да, у неё нет войска теперь, но она и раньше, давно препоручила его мне. А в остальном, все порядки, всё, что ею было заведено в Брандстане так и осталось.
   Конунг не может быть слугой. Это знает любой конунг.
   Что же он собирается делать с Ньордом? Просто оставит его Асбин в покое?..
   Это неправильно, если собираешься соединить всю Свею. Пусть Ньорд и не станет воевать с Сигурдом, но его дети… Соединять так соединять. Я посмотрела на Сигурда, нет, это разговор не сегодняшнего дня. Даже мысли не сегодняшнего дня. Мы и Норборн не взяли пока.
  — Вигман плохой конунг. Если все его дети умерли от болезней, то, как же приходится простым бондерам…
  — Теперь будет легче. Тем, кто захочет быть самманландцами.
  — У этих, кто бежит сейчас из крепости не особенно большой выбор, — сказала я, глядя на расходящихся во все стороны от Норборна людей.
  — Всегда есть выбор. Прогнали бы негодного Вигмана давно.
  — Не так просто решиться на перемены, — сказала я. – Особенно, когда ты слабый, во всём зависимый человек.
  — Тогда перемены придут сами. И не ты выберешь, какими им быть, — непреклонно  ответил Сигурд.
  — Думаешь, всегда есть выбор? – сомневаясь, спросила я.
  Я посмотрел на неё. Почему она сомневается? Она, которая только что заложила основу нашей грядущей уже победы, которую никто не заставлял скакать к стенам Норборна, делать всё, чтобы вызволить хотя бы бондеров из окруженной крепости. Да что там, в самый этот поход никто не неволил её идти с нами, ночевать в палатке на жёстком ложе с тюфяком из сена, а не мягкого заячьего пуха, как у неё в Сонборге… Конечно, выбор есть всегда. Боги дают нам выбирать…
  И тут я заметил то, чего ни она, ни все остальные не заметили в пылу скачки, возбуждении противостояния. Левый рукав её платья пропитался кровью, цвет ткани скрыл её.
  — Ты ранена.
   С изумлением я заметил, как Сигурд, вдруг рванул платье сплеча Сигню. Обнажилась её белая кожа, хрупкое и неожиданно маленькое плечико в окружении мощных, да и не очень фигур воинов. Его рассекала поперёк довольно глубокая рана и кровь широкой полосой стекала к локтю, будто продолжая рукав.
  — Не заметила? Как настоящий воин в пылу схватки, — усмехнулся Сигурд, при этом хмурясь с беспокойством. – Остальные целы все? – он оглянулся на сопровождавших Сигню в этом предприятии. Странно, но упрёка в его голосе не было, что, мол, не уберегли от ранения дроттнинг.
  — Я помогу, — вызвался Боян.
   Учитывая, что Ганна с помощницами была ещё в обозе, помочь было больше некому.
  — Надо думать, ты сможешь, — сказал Сигурд.
   Мы с Сигню ушли в их шатёр, она ведёт меня в дальнее помещение, где за плотным пологом, отделяющим его от остальной большей части, располагается их спальня.
    Я в их спальне. От неожиданно нахлынувшего волнения, я остановился столбом. Сигню прошла к походному ящику, раскрыла и оглянулась ко мне, удивлённо заметив, что я остановился у входа:
  — Ты что?
   Я увидела, что Боян залился краской. Я не могу взять в толк, что так смутило его в нашей скромной походной спальне, где ложе – это складной ящик, правда, довольно большой. А кроме ложа лишь пара лавок, да вот этот сундук из которого я достаю свой лекарский. Но когда Боян не ответил, я переспросила снова
   — Нет… Ничего… – запинаясь и краснея ещё больше, спросил Боян.
   Он смутился до слёз. Но справившись с собой, Боян подошёл ко мне, взял кувшин с тазом, полотенце – смыть кровь. Я смотрю на него изумлённо, будто бы не знаю его всю жизнь. Чем он так взволнован здесь?..
   — Ты… — мне стало больно, когда он коснулся плеча холодным мокрым полотенцем, и я замолчала. Боян сел на лавку, я стояла возле него. Он осмотрел рану, кровь продолжала сочиться очень обильно, нехорошо.
   — Зашить надо, — сказал Боян, посмотрев мне в лицо.
   — Так шей. Вон в ящике иглы, нити есть, ты сотни раз видел, как это делается.
   — Больно будет? – спросил он меня.
   — Буду знать хотя бы, что чувствуют те, кого я врачую, — сказала я.
    Оказалось не так больно, как можно было ожидать, очевидно мною владело ещё всё то же воодушевление или… Или у Бояна лёгкая рука.
   Мне пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы сделать эти восемь стежков костяной иглой с особенной блестящей нитью, что привозили наши мореходы из дальних стран. Сигню говорила, что от таких нитей раны не гноятся, как от льняных.
    Я снова обмыл рану. Кровь не шла больше, я вытер руки, взял баночку с противовоспалительным бальзамом, что в изобилии был в лекарском ящике Сигню, смазал и завязал рану бинтом. Сигню смотрит на меня, улыбается:
  — Ты отличный лекарь, Боян.
  — Просто кроме меня тебя некому было лечить, — ответил я.
   Я смотрю на неё, она так близко…
   Я не знаю, как я осмелился сделать то, что сделал дальше, вероятно смелости мне придало одобрение Сигню и то, что я справился с делом, которого не делал никогда раньше, но я вдруг, будто подхваченный волной, поднявшейся внутри меня, обнял её, прижимая лицо к её обнажённому плечу, только что перевязанному мной, чувствуя тепло её кожи её запах… Не крови и лекарства, а её кожи…
    Мои ладони сами собой нашли и груди её, и её талию, удивительно гибкую, даже сквозь обильные складки неподатливой ткани, и ягодицы, упругие и маленькие…
   Сигню обняла мою голову рукой, тихо прижимая к себе и шепча как ребёнку:
  — Ш-ш-ш-…
  Я замер, выдыхая жар, рвущийся наружу на её скрытый под платьем живот…
  — Прости меня, — я опустил руки, отпуская её.
 Сигню погладила меня по волосам:
  — Не надо… Ты прости меня. Я не думала, что… Если бы думала…
  Я поднялся на ноги. Покачал головой. Это должно было случиться, если случилось. Я ждал её. Её, чтобы пробудиться.
   Ужасно только то, что я навеки влюбился в совершенно недоступную мне женщину.
  — Прости, Сигню. Я не стану больше…
  — Мне не противно, —  вдруг ответила она, глядя мне в лицо.
  Я посмотрел ей в глаза. Я хочу понять, ещё раз услышать, что она сказала: я не противен ей?!.
  — Не будешь плакать, как тогда из-за Гуннара… — я попытался улыбнуться…
  — Мне не было противно, Боян, — в её глазах появилось что-то новое, чего раньше я не видел, будто она не на меня смотрит или…что, не узнаёт? – Но ты… больше не делай так…
   Мы смотрим друг другу в глаза. Пожалуй, впервые в жизни мы смотрим друг другу в глаза, как мужчина и женщина… Это кольнуло меня беспокойством, что-то неправильное было в этом. Я не беспокоилась так от того, что позволил себе Гуннар, во мне не было отклика на его прикосновения, ничего, кроме страха и отторжения. А руки Бояна, его дыхание, сквозь плотную ткань ожегшее мне живот, когда он выдохнул, отпуская меня…
   Может всё так, потому что это он, Боян, которого я никогда не боялась, который был близким мне человеком…
   Что это за странное волнение… Из-за предстоящей битвы? Из-за раны? Но надо справиться с этим.
  — Заплети мне волосы, — попросила я, отворачиваясь, зная, что он может, а у меня всё же плохо действовала правая рука.
   А ещё, чтобы прекратить смотреть ему в глаза и вернуть всё на прежнюю дорогу, какой мы с ним шли рядом всю жизнь.
   Волосы… Её волосы, я сотню раз заплетал ей косы.
   Но теперь всё стало иначе. Мы перешли какую-то невидимую границу. И не тогда даже на озере, а сейчас, когда смотрели друг на друга, когда она сказала: «мне не было противно»…
   Она сняла корону и подала мне гребень, больше не глядя мне в глаза. И когда я закрепил конец ее косы металлической заколкой-оконечьем, она сказала, чтобы я шёл, снова не оборачиваясь ко мне.
   Всегда есть выбор, говорит Сигурд. Я не думаю, что всё так просто. Какой вот оказался выбор у Бояна теперь?.. Теперь… Дала судьба ему выбор?..
   Я надела корону снова. И платье менять не буду. Пускай все видят раненую руку. Не зря же возвестили на весь Норборн: «Дроттнинг Сигню!»
 Ваша дроттнинг во всём с вашим конунгом, во всём с вами.
Глава 3. Норборн
   Сигню вышла из шатра сосредоточенная и бледная. Будто размышляла над чем-то. Над чем сейчас? Когда до атаки остались минуты в клепсидре…
   Солнце пригревает, день предстоит длинный. Ночи не будет не только для солнца, но и для нас.
   Сигурд смотрит на меня. Я поняла – пора. Я обняла его. Моего конунга. Моего великого победителя. Я знаю, я вижу это в нём. Эту Силу.
   Выбор… Ты думаешь сейчас так, потому что нет никого сильнее тебя, и ты можешь всё, вот тебе и кажется, что всё зависит от тебя и твоей воли. Любимый мой…
   Сигурд снимает плащ, но до того как он наденет шлем, я, не в силах сдержаться, снова обнимаю его.
   Какой жар от её объятий… Я чувствовал себя уверенным, а теперь из неё в меня будто влилась ещё и её огромная сила… Я смотрю в её лицо. В её глазах нет страха. Она не на смерть, а за победой посылает меня в бой.
  Она остаётся на вершине холма в своем платье огнём горящем на солнце рядом с огненным шатром. Наш лагерь не поставлен, обоз за холмом. Здесь только дроттнинг в окружении нескольких ратников, Бояна и поднявшейся к ним Ганны. Сверкание короны на голове дроттнинг видно по всей долине. Я не вижу его, но оно будто ведёт меня и всю мою рать…

   Некоторое время я ещё могу различить, кто, где в сече. Я вижу, как необыкновенно ловок, как гибок Сигурд, как он врубается в выступивший  за стены крепости отряд тяжеловооружённых всадников Норборна. Первые мгновения боя я вижу и остальных алаев. Мощного Гуннара, крушащего всех вокруг громадными боевыми топорами в обеих руках. Исольфа, с двумя короткими мечами, похожего на чёрную молнию в своих латах из черной кожи. Быстрого и юркого Берси, Стирборна который дерётся, будто играет. Торварда, неожиданно сильными махами длинного меча, сокрушающего врагов. Рауда, спина к спине со Стирборном.
   Я ещё вижу как быстро Сигурд во главе своих алаев и других всадников смял врагов. Часть вернулась за стены крепости, убегая, часть осталась лежать мёртвыми…
  Начался приступ крепости. Лестницы, крюки, верёвки… Камни, стрелы, кипяток, смола сверху… Но многие добрались до верха. Красным окрасились острые брёвна частокола…
   Чёрными тучами, взметнулись вверх, стрелы, похожие на жалящий гнус…
   Копья…
   Боги, как много льётся крови…
   Я впервые наблюдаю битву. Я подумать не могла, что это выглядит так, что порядок и красота только в первые минуты столкновения, пока радость и кураж бурлят в молодецких сердцах. Но едва слетаются жадные ангелы Смерти, выхватывая одного за другим, рассекая тела, обагряя кровью людей, коней и землю, стены крепости, эта радость и кураж становятся ненавистью и остервенением, придающим небывалой силы.
   Сколько длится приступ, прежде чем Сигурд приказывает отодвинуться войску? Не взяв с нахрапа крепость, он собирается применить свои адские машины, свои катапульты, я слышу отсюда скрежет телег с огромными колёсами, что уже подтаскивают их через ложбину между холмов в долину к городу. Если он применит их, от города не останется ничего, кроме дымящихся развалин.
   Это я сказала: «Сожги этот город»… и он сожжёт его.
   Сигурд хочет говорить с Вигманом прежде чем прикончит город…
   — Вигман! Сдавайтесь! Мы сохраним жизнь всем, раненых вылечим, станете бондерами Самманланда!
  — Я плюю на тебя и все твои предложения! Я давно ждал тебя, Сигурд, зря ты послал вперёд свою потаскуху!
   Он орал множество оскорблений мне и Сигню, но его грязные слова не трогают меня. Я снесу с лица земли эту крепость в следующие минуты, но я не хотел доводить до этого, это же наша будет крепость, зачем уничтожать такое славное сооружение, зачем убивать ещё? Уже и так очень много трупов вокруг, все стены, вся земля вокруг пропитана кровью, Сигню, моя дроттнинг пролила кровь!
  — Сдавайся Вигман, иначе вы все умрёте, и от города  останется лишь пепелище.
  — Не дождёшься, Брандстанский ублюдок! Ещё увидишь, как я насажу твою сучку и мои алаи помогут мне! – орёт Вигман.
   Стрелы градом летят в нас, но уже не достают, я отвожу полки. Подвозят наши секретные, до сих пор спрятанные орудия.
   Пока мы готовим бочки с огнём, с катапульт летят огромные камни, обрушиваясь на город.
   Уже поздно сдаваться… Ещё несколько минут и город будет пылать…
   Я оглядываюсь на холм, где возле алого шатра, возле полощущегося на высокой пике алого знамени Самманланда, моя дроттнинг в платье из тяжёлой алой ткани…
   Много и вокруг нас этого цвета. Цвета нашей победы… Сигню оглядывается на тех, кто рядом с ней и дёргает поводья коня, сколько минут ей понадобится, чтобы доскакать сюда во второй раз за этот день…
   Рушится Норборн. Запылал жарко, охваченный сразу десятками пожаров от посланных нами снарядов. Сигню уже рядом со мной. Жар и копоть вокруг нас. Кровь кипит на стенах на земле. Ганна уже помогает кому-то из раненых.
   Я смотрю на Сигурда. Его шлем повреждён сбоку... На лице ссадины, камни и стрелы, со скулы, с переносья течёт кровь - это его кровь, но доспехи, шлем, щит забрызганы, залиты чужой кровью.  Глаза горят. Должно быть, у меня тоже.
   Оставшиеся в живых защитники Норборна бегут сквозь проломы-прожоги в стенах, бросая оружие.
   — Не добивайте их, — тихо говорю я Сигурду, — они теперь под твоей рукой.
   Посмотрев на меня, он приказывает не трогать бегущих. Ратники начинают собирать раненых, относят подальше от стен, лекарские помощники спешат уже от обоза, спускаясь со склонов с повозками.
   Догорает Норборн. Сухое дерево построек горит быстро, когда никто не останавливает огонь…
   Солнце, скользнув щекой вдоль горизонта, поднимается вновь…
   Мы с Сигню едем по разрушенным, почти потерявшим очертания улицам того, что было городом, столицей северного йорда. Догорающие развалины, дымящиеся кучи на месте домов. Здесь жарко, среди тлеющих развалин. Гарь, пепел, кружащиеся в воздухе…
   Тем, кто ушёл отсюда вчера некуда возвращаться, придётся заново строить город. Кровь и трупы тоже покрыты сажей, завалившимися разрушенными домами. Некоторые норборнцы всё же живы, их разоружают, уводят отсюда. Пленниками они не будут, это теперь самманландцы. Раненых вылечим, много сил понадобится, чтобы отстроиться. Но к зиме уже будет новый город, если угодно будет Богам.
   Вокруг нас алаи, ратники, Гагар, Боян, но я смотрю только на Сигню. Я задумал этот поход, но первым человеком, который узнал о моём замысле и восхищённо одобрил его, была она. Она не знает даже, до какой степени мне важно было тогда, что она скажет. Не просто её одобрение, а ЧТО она скажет. Иона творец этой победы наравне со мной с того дня и включая сегодняшний, сотни и даже тысячи спасённых ею жизней… Я сам и не подумал бы о том, чтобы выпустить людей из города.
   И я говорю сейчас Сигню. Только ей:
  — Мы взяли Норборн.
  — До того как солнце поцеловало горизонт, — отвечает она. – Так я обещала Вигману.
  — Ты обещала мне! Ты, проклятая сонборгская ведьма! – орёт знакомый уже голос. Надо же, столько людей погибли, почти все защитники Норборна, а он живой…
  Мы развернули коней, я спешиваюсь, подхватываю Сигню из седла. Ратники ведут связанного, закопчённого, страшно лохматого и грязного, но совершенно невредимого Вигмана. На нём даже чужой крови мало, больше копоти и грязи, мало сражался что ли?... Оказывается он огромного роста, крепко держит на ногах пузатое тело.
  — Сигурд, — хрипло орёт он, — ты привёз сюда свою девку, тем и выиграл битву?!.. Боги! Боги, смотрите, кто станет править на моей древней земле!.. Никого не осталось! Ни одного потомка! Пришёл ублюдок Рангхильды и полурусская шлюха!
   Мы молча смотрели на него, в последнем отчаянии изрыгающего свой гнев и ненависть.
  — Что, Сигурд, небось, сладко у ней между ног? Дай мне разочек перед смертью, я замолвлю о тебе словечко в Валхалле, чтобы тебя недолго задерживали здесь на земле в Мидгарде! – он хохочет неожиданно высоким смехом.
   Сигурд подошёл к нему не спеша, сосредоточенный,  и хмурый от гнева:
  — Не видать тебе Валхаллы, не вигманн (воин) ты, а грязная собака и свинья!
   Неуловимым моим глазом движением, Сигурд взмахнул мечом и в миг, даже долю мига, снёс голову с плеч Вигмана. Фонтан кровавых струй и брызг обдал всех нас, толстое тело, дёргаясь, толчками выталкивая кровь из рассечённых артерий не шее, упало в грязь, на битые черепки под копыта наших коней…
   Все мы, алаи, Боян, Гагар, ратники, Сигню и я молча, не говоря ни слова, словно ничего и не чувствуя, смотрели на последнего норборнского конунга. Нет больше Норборна.
   С меча Сигурда ручейком потекла чёрная кровь, падают последние капли, пропадая на чёрной земле. Сигурд вытер меч о рукав и вложил в ножны. Это тот самый великолепный меч с золотым долом, с изукрашенным навершием, которым короновали моего великолепного конунга… Меч прошёл первое испытание в битве без единой зазубрины. Как наша рать. Как наш Самманланд. Как я.
Глава 4. Чёрно-красное
  — Взять, что осталось ценного, пленных отогнать на холм, охранять. Где женщины, дети?  — спросил Сигурд, вновь вскакивая в седло.
  — Растеклись, — ответил Гагар. – За холмами деревни в западной стороне. А с востока – лес и за ним тоже сёла. Есть, где укрыться.
  — Ставить лагерь. Обоз подтянулся?
  — Да, раненых собирают.
  — Где Гуннар и Берси?
   И тут и я увидела, что ни воеводы, ни Асгейра нет рядом с нами. И впервые холодком липкий страх вползает мне в сердце. Что, мы потеряли двоих наших алаев?..  Я увидела, что и лицо Сигурда побледнело сквозь слой грязи и крови.
  — Ранены, — отвечает Стирборн, — я видел обоих.
  — Живы?
   Стирборн тоже бледнеет, отвечая:
   — Были живы… Тогда…
    Мы все понимаем, что это значит. Они были живы несколько часов назад… Я вскочила в седло, широко махнув обширной юбкой парадного платья. Ах, чёрт, переодеться надо было… Но когда?
   Я скачу из города, я видела, куда оттаскивали раненых. Да мне и пора заняться ими, трофеи рассмотрит и разберёт Сигурд и без моей помощи…
   Я за спиной слышала, как Сигурд приказывает Исольфу сопровождать меня, и Бояна, скачущего за моим правым плечом.
   И начинается  работа. Такой у меня не было даже во время самых крупных бед: пожаров и эпидемий. Раненых многие сотни, может быть тысячи. Тех, кто ранен легко, вроде меня, уже обработали и перевязали, им не нужна моя помощь, всё-таки мы успели подготовить несколько десятков не совсем ещё лекарей, но вполне способных справиться с лёгкими ранами людей.
   Я иду к тем, кто ранен тяжко…
   Сколько прошло времени, пока мы нашли Берси? Не знаю…
   Он ранен очень тяжело. При первом взгляде на него я вижу, что Смерть уже подошла к нему, накрывает крыльями… Асгейр Берси, самый красивый, самый непростой среди всех алаев. Неужели, ты умрёшь, не увидев, как родится твой сын…
   Ну, нет!
   Сигню как птица сорвалась вниз, с седла, взмахнув подолом обширного платья как крыльями. Берси со стрелой в груди лежит на расстеленном плаще, в синеву бледный, глаза ввалились, посиневшие губы.
   Я видел разные смерти. И здесь смерть рядом. Сигню не может не видеть этого… Однако она бросается к раненому. Едва не отталкивая девушку в сером платье, помощницу, что склонилась над Асгейром.
   — Найдите мне платье переодеться, — неожиданно сказала Сигню, внимательно осматривая, ощупывая Берси.
   — Что?.. – растерянно удивился Исольф.
   Но я понимаю, до чего её одежда не подходит для лекарского труда. И корона до сих пор на голове. Однако, пока девушка, которую я попросил найти одежду для дроттнинг, делает это, Сигню уже превратилась в гро…
   Плохая рана… я взрезаю ремни, удерживающие кожаную броню на теле Берси, Боян и Исольф, которому тот делает знак, помогают мне, приподнимая умирающего…
  — Осторожно! Не касайтесь стрелы, — сказала я, предупреждая их движение, если грубо схватить стрелу, она может обломиться, кончик уйдёт внутрь, тогда – всё…
    Поэтому я делаю разрез в толстой коже брони, чтобы не сдвинуть стрелу. Наверное из тяжёлого лука, другая не пробила бы броню из воловьей кожи, привозимой из дальних стран заморскими купцами и нашими мореходами. Надо посоветовать на будущее вдвое складывать эти кожи для бронников и неплохо бы между слоёв железные пластины проложить, тогда никакая стрела не возьмёт, ни копьё, ни меч… даже топор с первого удара не пробьёт.
    Я смотрю на Сигню. Такой я ещё не видел её. Это Бояну привычно в лекарской было видеть, я же… Она сразу стала совсем другой. Будто другой человек, я её такой не знаю. Гро.
   Она прислушивается к дыханию Берси, ощупывает его, разрезав рубашку, касается краёв раны. Не глядя протягивает мне кинжал:
   — Прокали лезвие над огнём.
   Я исполнил, не задумываясь уже, перестав удивляться, потому что вижу пред собой не мою дроттнинг,  и не девочку, с которой я рос и в которую влюблён всю жизнь, а ту, кто знает, что делает, делает это не глядя, на одном чутье пальцев, вглядываясь в лицо Берси. Я подал ей нож, она сделала молниеносный разрез возле стрелы, просунула пальцы в рану и, хлюпая густой тёмной кровью, потекшей из раны, вытолкнула кончик стрелы наружу, нажав изнутри. Кровь продолжает течь, выходя и с примесью сгустков, похожих на куски сырой печёнки, она пальцами ещё расширила рану, чтобы кровь текла сильнее… Зачем?
   Сигню будто прочла мои мысли и ответила, даже не обернувшись на меня:
  — Кровь сдавила лёгкое, надо дать ей излиться, иначе он задохнётся…
   Я почувствовал взгляд на себе Бояна, он усмехнулся  моему изумлению, в его глазах не насмешка надо мной, но гордая радость за ту, на кого мы смотрим с ним.
   Удивительно, но Берси розовеет, начинает дышать, исчезла розоватая пена с губ. Это какое-то чудо, когда мы подошли, я был уверен, что мне придётся увидеть сегодня, как умрёт один из алаев Сигурда и мой товарищ…
   Возвращается девушка с платьем для Сигню. Сигню встала на ноги и сказала ей:
  — Сможешь зашить рану?
  — Да, Свана.
  И Сигню рассказала, чем надо будет её смазать и как перевязать, что давать больному пока…
   — …не придёт в себя. Но это не раньше завтра, если всё правильно сделаешь. А до того не давай просыпаться ему, пои маковой водой, он должен спать, чтобы рана затянулась до того, как он сможет побеспокоить её. Поняла?
  — Да, Свана. Спасибо.
  — За что? – удивилась Сигню, посмотрев на девушку.
  — Я думала, хакан Берси умрёт, было так страшно. И жаль его, он такой красивый.
  Сигню улыбнулась:
  — Ты не очень-то красотой его пленяйся, он тип опасный в этом деле. Как очнётся, передай другим, сама не крутись возле.
   Девчонка покраснела до корней волос. Вот вам, только хоронить думала, а уже влюбиться успела, глупышка.
   Сигню ушла в палатку, переоделась там и вышла к нам сразу маленькая, гибкая в узком и недлинном сером лекарском платье. Только красивые алые башмачки из махровой кожи, расшитые бисером и голубыми бусинами остались от её наряда. Корону она отдала Бояну, не задавая вопросов, он спрятал её в седельную сумку.
   Мы продолжили свой путь через раненых. Невдалеке растёт лагерь – ставят палатки, разводят костры. Начинают готовить еду счастливцы вроде нас, что остались невредимы в первом бою Самманланда.
    А мы трое, мы с Бояном, и Сигню впереди нас идём между раненых. Сигню останавливается,  помогая там, где без неё не обойтись, тяжелораненым.   Вправляет кости, и тут наша с Бояном сила тоже в помощь, когда надо тянуть и держать. Боян, оказывается, толковый и умелый,  помощник, он понимает её с полувзгляда, даже по движениям предугадывает, что она хочет, чтобы он сделал, и сегодня я впервые вижу и Бояна таким. Я всегда считал его только скальдом. Самым необыкновенным на известной мне земле, но только певцом. И ещё, удивительно как слаженно они действуют вместе с Сигню, привыкли, наверное, в лекарне…
    Раздробленные кости в открытых ранах Сигню не врачует, отрубает решительным и точным ударом моего меча, попросив меня о позволении так использовать боевое оружие. И я не вижу оскорбления для моего меча в том, чтобы он стал орудием врачевания. Отрубив ногу или руку, мы прижигаем раскалённым лезвием обрубок, Сигню зашивает сосуды, непостижимым образом, находя их в месиве, и прижигает снова. После помощники накладывают лечебные бальзамы и повязки. Ор и стоны страдальцев почти не беспокоят меня, я вижу, что причиняемые им сейчас страдания спасут их жизни.
   Несколько раз её берутся приветствовать, выкрикивая восторженно как перед боем, но ещё более радостно: «Свана Сигню! Дроттнинг!», потому что теперь её появление для многих значит облегчение от боли, исцеление и спасение.
   Но не всех лечит прекрасная гро. Некоторых она обнимает, бледнея и строжея лицом, вливает в рот несколько капель из особой чёрной склянки и, шепча на ухо то, что слышит только тот, кого она отдаёт Смерти, отпускает в Валхаллу.
   После разгибается тяжело. Каждый такой ушедший забирает кусок её сердца. Таких немного. Это страшно, должно быть страшно, убивать вот так.
   Я не выдержал и спросил её об этом, сразу почувствовав острый взгляд Бояна на себе, ему не понравился мой вопрос.
  Сигню посмотрела почерневшими глазами:
  — Страшно, Исольф. Очень.Но это избавление от лишних мук. Их смерть неизбежна. Они умерли бы, промучившись несколько часов. Я лишь меняю эти муки на скорую и лёгкую смерть. Отнимаю минуты или часы, но даю успокоение. Но это только первый день. Сколько из тех, кому, как кажется, мы помогли сегодня, будут уведены валькириями завтра…
   Мы продолжаем свой путь. Мы ищем Гуннара, продолжая помогать всем, кого встретили на этом пути…

    Прошло несколько часов, лагерь возведён в стороне от сожжённого города, у подножия холма, с которого спустили уже и алый наш шатёр. Горят упорядоченные костры. Слышен лай собак, они охраняют границы лагеря, значит, и весь обоз пришёл и расположился, воинов уже кормят, раненым помогают.
   Сигню ускакала уже так давно. Что там с Берси и Гуннаром, мы ничего так и не знаем. Сколько убитых, посчитаем завтра, сколько раненых… Воины с бешеным восторгом в возбуждении носятся по сожжённому городу. Хорошо, что ушли женщины и дети…
  — Стирборн, найди Сигню, узнай, что там с Гуннаром, что с Берси, — сказал я.
  Стирборн развернул коня и поскакал в сторону лагеря и лекарских палаток.
   А я остаюсь в сердце убитого мной города. Я поймал взгляд Торварда и понял его, он думает о том, о чём я не позволяю себе думать: о том, что наши товарищи, те, с кем мы с ним выросли, возможно, мертвы…
   Но нет, Торвард, не время думать об этом сейчас. Не время горевать, мы не потеряли их, пока не отнесли на погребальный костёр…
   И всё же моё сердце сжалось: мы  бывали в битвах, с Ньордом мы несколько раз участвовали в его набегах на Гёттланд, но в подобном серьёзном бою мы впервые и что же, в первом же бою потеряли наших друзей? Гуннар – мой воевода, Берси, чёртов засранец, но и его я люблю, моего молочного брата…
  — Конунг! Мы нашли казну Вигмана! – я обернулся и увидел Рауда в сопровождении двух сотников. Все чёрные от сажи, но сияющие белоснежными улыбками на чёрных лицах. Ещё двое в стороне машут руками, чтобы я приблизился.
  Здесь остатки терема конунга. Строение выгорело дотла, и дымящиеся брёвна ещё горячи, как и всё остальное в городе.
    Ратники выносят сундуки, открыта дыра в земле с обгоревшим над ней люком. Четыре, пять, шесть сундуков. Ещё мешки…
   Вигман, Норборн, оказывается, не был бедным йордом. В наших сокровищницах золота и серебра меньше… Так что же вы жили так? Для кого ты таил это золото? У тебя не было даже наследника, почему не тратил на свой йорд? Почему ничего не строил? Только дани собирал… И кому это всё досталось? Тому, кто победил тебя…
   Алчность и ленивая тупость — из худших пороков.
   Три сундука полны золота, три – серебра, ещё шесть мешков серебра… Хорошая добыча, будет, на что поднимать этот йорд и весь Самманланд. Да и ратникам раздать…
  — Несите добычу в лагерь. Охранять, — сказал я. – Рауд, проследи за этим.
  — Пора отдохнуть, конунг, идём в лагерь, - сказал Гагар. – Истопили бани. Наварили каши. Воинам нужен отдых, тебе тоже.
   Я посмотрел на него. Так. Всё так. Мы сели на усталых и голодных своих лошадей и направились к лагерю, из тёплого как потухших, но ещё не остывший очаг, Норборна: переставшего быть городом, мы уже не в силах спешить. Да и узнать, что там плохие вести мы тоже не спешим…
               
   Я рыскал по лагерю  в поисках Сигню. Но она неуловима, куда бы я ни заглядывал, мне говорят: « Была только что…». Да ещё взрывающиеся восклицания: «Свана Сигню!» То ли там она, то ли ратники просто восклицают от восторга, не утихшего ещё в крови.
   И всё же  нашёл их. Здесь все, и Сигню, и Боян, и Исольф.  И умирающий Гуннар.
    Сигню ругается как ещё ни разу в жизни на Ганну, которая оставила Гуннара на попечение неопытных девчонок, но самой Ганны нет здесь.
  — Стирборн, — Сигню оборачивается на меня, от усталости она осунулась уже. – Найди льда! Погреба должны быть в городе. Не всё же сгорело… Принеси лёд! Быстро!
   Гуннар, полулёжа безучастный спиной на груди Исольфа, который старается удержать его голову с продольно проходящим уже зашитым чёрно-красным рубцом с макушки на лоб. Я спешу, почувствовав отчаяние в голосе Сигню…
    Мы боремся за Гуннара уже час или больше, а может мне мерещится это из-за тяжести и тщеты моих усилий?
    Топор прошёл по касательной, кости черепа целы, но из-за того, что его неправильно лечили несколько часов, мозг разбух в черепной коробке, и, если мне не удастся повернуть это вспять, он раздавит сам себя и Гуннар умрёт…
   Я слушаю сердце, колотится быстро-быстро мелко, будто на нити завязывает узелки…
   Он умирает. Такой сильный. Молодой. Огромный человек… Боги, как мне вытащить тебя? Мне не хватит сил, мне не хватит сердца тебя вытянуть…

   Я смотрю на почерневшую от усталости Сигню, уже занялся новый день после не наступившей ночи. Мы все устали, но никто не потратил столько сил, сколько она…
   И вот Гуннар. Гуннар, к которому я отношусь теперь с напряжённым подозрением после того, что я знаю, он позволили себе с Сигню. И того, что я видел, он не забыл того случая и мечтает повторить его. Я это видел всякий раз, как Гуннар оказывался недалеко от Сигню. Она не замечала. Или не хотела показывать, что замечает. Я замечал.
   И вот она бьётся за него. Как за любого из тех, кого спасла сегодня? Но нет, он умирает, а она не хочет его отпустить…
   Взрезывает вены ему на локтях, пытается отвести кровь. Да лёд был бы сейчас хорошо, охладить отяжелевшую кровью голову. Но ты не Богиня, Сигню, Гуннар  уже идёт по холодной долине Нифльхейма…
 
 … черно и холодно. Нет ни звуков, ни запахов, ни ощущений . Даже лёгкости нет. Нет ничего… Я умер?...
 
  — Услышь, услышь меня, Гуннар! Услышь голос жизни! В тебе столько силы не отпускай же её из рук! Гуннар!
   Я шепчу, нет, говорю уже во весь голос, обнимая его, огромные плечи, он будто из камня. Как жаль, если так и умрёт… Несчастный, нелюбимый…
  — Гуннар, ну отзовись!
  — Сигню, не жилец он, ты же видишь, оставь его… — шепчет Боян.
  — Молчать! – взревела я, впервые подняв голос на Бояна. Потому что он прав. А мне до боли жаль этого богатыря…
   Я разрываю платье у себя на груди. Я беру ладонь Гуннара безжизненную почти, холодеющую…
  — Давай! Давай! Услышь, как бьётся жизнь, подстройся, иди за моим пульсом, иди за моим голосом!.. Давай, мерзавец! – орёт Сигню, прижимая громадную ладонь Гуннара к своей груди.
 
…туки-тук… туки-тук… туки-тук… Какой хороший звук. Мерный. Тёплый. Живой. Он зовёт за собой. Кто-то тёплый за руку держит меня. Это жизнь… Жизнь!.. В эту руку вливается тепло… туки-тук… туки-тук… Это жизнь! Там… Туки-тук…
 
   Я в отчаянии оборачиваюсь к Бояну, я смотрю ему в глаза, умоляя. Если Гуннар умрёт, я всю жизнь буду считать, что я виновата в этом, как и в том, что влюбила его в себя, а сама осталась холодна…
  — Пой, Боян! Милый, любимый мой, пой!
  Что она сказала мне… я как в тумане… Я завожу балладу, что сложилась сама в моей душе несколько … чего, часов или уже дней, недель назад?...
  «Твоя кожа бела теплотой молока…»
    Я  вижу изумлённый взгляд Исольфа, который он поднимает на меня. Таких бесстыдных песен от меня никто ещё не слышал…
   Стирборн вбегает в палатку с полным шлемом льда…

  …её голос… её тепло… запах её… она пришла за мной сюда, она хочет увести меня. Да! Да! Забери меня, Сигню, здесь так одиноко. Такая чернота…
…вдруг чернота линяет в красный. Сначала чёрно-красный, но вот и ясно красный, даже алый цвет. Совсем как твоё платье, Сигню, Богиня, Свана… Ты видишь, как я люблю тебя, я иду за тобой! Но куда идти?... Вот ещё голос… Живой голос, звонкий и чистый как струна в божественной цитре… Веди меня, Сигню, на этот голос, веди своим теплом…
 
   Громадные руки Гуннара, с которых только что еле-еле медленно едва капала тёмная кровь, шевельнулись… кровь побежала быстрее, превратившись в широкие струи. Он обхватывает ими тонкую Сигню, пачкая кровью её кожу, её татуированного орла… но он оживает…
   Я  не видел Сигню обнажённой никогда. И не предполагал, что она такая красивая, изнеженно тонкая, будто бутон белой розы…
  Только орёл во всю спину отрезвляет меня…
  Гуннар оживая, обхватил её. И как обрадовались мы все. Когда он забормотал:
  — Си-и-игню-ю… — выдыхая и прижимая её к себе…
 
   Мы вышли, наконец, из палатки Гуннара, где Сигню оставила нескольких помощниц, чтобы меняли лёд на его лбу, капали ему капли на губы, которые заставят его спать. И будут следить, чтобы он почти сидел при этом…
  — Зачем же ты будила его, если теперь заставила спать? – спросил Исольф, тоже синий от усталости.
  — То не сон был, предсмертное забытьё, морок… — ответила Сигню. – А теперь здоровья набираться будет…
  — Теперь не умрёт?
  — Он Свана Сигню обнажённой прижимал к себе, что ему умирать теперь?! Теперь точно жить будет! – весело захохотал Стирборн.
   И все мы полумёртвые от измождения разразились хохотом, радостным, отпускающим, живительным смехом…
Глава 5. Тризна
  — Сигурд, ты каждый вечер бреешь бороду? – с хохотом спрашивает Торвард.
   Мы в бане с теми, кто был со мной целый день: Торвардом, Раудом, Гагаром. Ещё несколько ратников с нами. В бане равны все и конунг, и последний воин.
  – У Свана Сигню нежная кожа!.. Почему же не побреешь и грудь?
   Все подхватывают его смех. Я тоже смеюсь, сейчас для всех нас, после почти двух суток без сна, после смертей и крови, всё ещё в неизвестности о наших товарищах, эта баня как благословение Небес. И это веселье тоже.
  — Я удивляюсь, Торвард, отчего ты не бреешь свой зад!
  — Хочу нравиться тебе! – ломаясь и дурачась, говорит Торвард.
    И мы покатываемся со смеху от этих глупых и грубых шуток. И шутим ещё подобным же образом и снова хохочем. Только после бани мы смогли поесть, выпить и легли в палатки спать. Сигню нет. Я даже Стирборна с новостями о ней не дождался.
   Но я проспал недолго, я почувствовал скорее, чем услышал, что кто-то вошёл в шатёр. Я выхожу из спальни и вижу Бояна с Сигню на руках. Я помертвел от ужаса. Но Боян, увидев мой испуг, предупредил:
  — Спит она, в бане и сморило. Ганна позвала меня. Позволишь? – он проходит в спальню.
   Ганна подошла ко мне:
  — Она великая гро и великий лекарь. Так не может никто, ни я, ни Хубава, ни те, кто нас учил, - очень серьёзно говорит обычно насмешливая Ганна.
   Я смотрю на неё, что-то очень значительное произошло, если она вдруг говорит так…
  — Как Берси и Гуннар? – спросил я.
  — О том я и говорю, не она – не было бы ни молочного брата у тебя больше, ни воеводы. Живы. И выздоравливают. А скольких ещё она спасла за эти сутки, ты и вообразить не можешь! – с восхищением говорит Ганна, глядя мне в глаза..
  — Много погибли?
  — Считают, сносят трупы на пепелище Норборна, как ты велел. Из тех раненых, что лечила Сигню, ни один не умер до сих пор, даже не лихорадят. Больных нет, за этим я слежу зорко.
  Ганна пошла к выходу, вслед за уходящим Бояном:
  — Да, Сигурд, насчёт Гуннара… Его нельзя было спасти, он был почти мёртв, когда я уходила. Я не знаю, как она могла… Видимо и ещё несколько десятков так же остановила на этом берегу, - Ганна помолчала. – Надеюсь, сама она не будет болеть никогда, потому что её некому будет спасти, как спасает она… Может она из Ассов.
  — Спасибо, Ганна, — сказал я.
  — За что? – удивилась Ганна, поправляя вылезшую из-под платка белокурую прядь, у неё вечно сбивается платок на густых волосах.
  — За Сигню.
  Она посмотрела на меня серыми большими глазами, улыбнулась:
  — Спасибо и тебе, Сигурд.
  — А мне-то за что? – удивился я, усмехаясь.
  — За то, что любишь нашу девочку. А то мужья-то, знаешь, какие бывают, кровопийцы…
   Я засмеялся, не замечая, что мы с ней перешли в разговоре на русский язык:
  — Ты поэтому замуж не вышла?
  — Я-то? Нет, не поэтому, просто дура была, — усмехнулась Ганна. – Ладно, князь, ты спать ложись, отдыхать и таким как ты надо.
  Я чувствовал приятное тепло в своей душе, когда общался с близкими Сигню. По сути, эти люди - её семья, может больше даже, чем тётка и дядя. И мне нравилась её семья, я чувствовал, насколько они преданы ей, как любят её, как хорошо её знают. По-моему мои родители знают меня и обо мне куда меньше…
   
   Пленных норборнских воинов держали отдельным лагерем. Мы поехали верхами к ним. Их кормили, а тех, кто был ранен, лечили, не разделяя от наших, так что они были в нашем обозе. Поэтому здесь оставались здоровые воины, молодые и не слишком. Я оглядел их.
  — Норборнцы, теперь все вы мои люди. Предлагаю вам стать частью войска Самманланда. Вы храбро сражались, но бой ваш проигран, города больше нет, но ваши семьи целы, вам есть для чего жить дальше.
  — А если мы не хотим под твою руку, Сигурд Брандстанский?! – выкрикнул кто-то.
  — Тогда зачем вы бежали из города? Сгорели бы под его обломками, — ответил я. – Выбор ваш. Завтра тризна. На месте Норборна вырастет погребальный курган. Кто не хочет служить мне, умрите теперь.
   Больше я говорить не стал. Теперь пускай решают сами. У них два пути: стать моими воинами или умереть. Просто отпустить их, оставив за спиной ненавистников, готовых вонзить мне в спину кинжал в любой момент я не мог.
   После этого мы поехали к нашим раненым воинам. Здесь я спешился. Проходя мимо раненых, перевязанных, бледных, некоторых уже повеселевших, я удивлялся: неужели всех их лечила Сигню? Как она выдерживает это? Эти развороченные тела, кровь, вопли, запах… Я не смог бы. А когда один из безруких, но не отчаявшихся парней рассказал, что размозжённую в локте руку ему отрубила дроттнинг, а потом прижгла и зашила рану так, что она почти не болела теперь, забинтованная с особым составом, я не веря своим глазам и ушам, оглянулся на Стирборна и, больше  — на Исольфа. Последний сказал:
  — Я бы тоже не поверил, конунг, если бы своими глазами не видел. Это сегодня они все уже молодцы, видел бы ты их вчера – орущих, блюющих, в бреду, в крови. Сегодня я только радуюсь их виду и удивляюсь, что все они живы. Я думал, половина умрёт.
  — Что, никто не умер?!
  — Из тех, кого лечила Свана – никто. При ней умерли несколько, точнее, она сама отпустила их, - кивая, сказали помощницы.
   Изумляясь, я обернулся на алаев, что шли за мной. Исольф, Стирборн и Рауд гордо улыбались, как и Гагар, а Торвард, как и я, восхищённо качал головой, в уголках его всегда весёлых голубых глаз играли искорками весёлые мальчишеские морщинки.
  — Сигню великая гро, Сигурд, — сказал Гагар, — она в пятнадцать уже могла то, что до сих пор не умеет и не знает никто.
  — Ты как-то очень удачно женился, Сигурд! — рассмеялся Торвард.
   И его смех подхватили все. Нам было чему радоваться. Мы нашли наших Гуннара и Берси, выздоравливающими, ещё немного бледными от потери крови, но со здоровыми улыбками и блеском в глазах.
    Мы выиграли битву, первую битву на пути к единой Свее, самую важную, ведь первая битва сообщает боевой дух, объединяет войско в настоящий боевой кулак. После первой победы воины начинают верить в будущие и легче добывают их.
    Да мы потеряли многих. Много десятков остались навсегда на этой земле и завтра мы проводим их с почётом в Валхаллу, чтобы навеки помнить. Нам не удалось добыть победу без крови, но каждая пролитая капля стоила того.
   Окончательно я это понял во время тризны.
   Трупы наших воинов и защитников Норборна лежали сложенные на громадном погребальном костре в середине Норборна, вероятно там, где была некогда главная площадь города. Развалины стен окружали нас, стен сгоревших домов, чёрные и серые, превратившиеся в хрупкие угли. Стены города частью сгорели, частью были разрушены нашими катапультами и позднее тоже сгорели в огне пожаров. Но огромные валуны по-прежнему окружали то, что было Норборном. Позднее эти валуны станут границей огромного кургана, что поднимется над погребальным костром.
   Солнце высоко стоит над горизонтом, его лучи отражаются от  золотых корон  йофуров, одетых в белоснежные одежды. Факелы в руках. У воинов в руках шапки, наполненные землёй, песком, тем, что накроет сгоревшие тела мёртвых и образует огромный курган – всё, что останется от Норборна…
   Молчание владеет всеми. Скорбное уважение на лицах. Погибшие товарищи, с которыми мы столько месяцев готовились, шли сюда на Норборн,  ушли в Валхаллу. Осталась только эта уважительная, наполненная горечью церемония прощания уже не с ними, с их останками, они сами, их души ушли без возврата…
   Все алаи здесь, кроме, неспособных ещё участвовать в тризне, Гуннара и Асгейра Берси. Сигурд посмотрел на Сигню, они с двух разных сторон подходят к горе мёртвых тел. Запахи тления смешаны с затихшими почти запахами гари, но несколько мгновений и огонь поглотит всё.
   Боян заводит Песню Прощания:
  «Славные воины Сонборга и Брандстана! Вы ушли в Валхаллу, осталось лишь честь отдать мёртвым вашим телам.
   Вы сражались как герои и теперь пируете за столом Одина.
   Когда-нибудь и мы присоединимся к вам.
   Прощайте и вы, храбрецы Норборна!
   Прощайте, ратники Самманланда, погибшие в первой славной битве, оплатившие победу своей кровью.
   Будем вечно помнить ваши имена и ваши лица!
   Не забудем героев, не забудем битву под Норборном!»
   Сигурд подаёт Сигню знак, и они одновременно подносят факелы под основание костра, пакля, пропитанная специальной смесью и хворост, уложенные здесь, занимаются разом, йофуры только успевают отойти от дружно взявшегося костра, разом охватывающего всех мертвецов.
  Торжественно-величественное мгновение. Едва костёр прогорит, воины один за другим подойдут со своими шапками и насыпан будет курган. А дальше встанут на нём столы хмельной тризны. Здесь будут выпиты сотни кубков вина и браги. Здесь же оставлены будут и эти кубки, увенчивая собой курган, кторый обрастёт травой, цветами, но будет возвышаться ещё и через сотню лет…
  Но неожиданно для всех происходит то, чего никто не ждал…
  Сквозь гул огромного траурного пламени вдруг несётся крик:
  — Сдохни, проклятая ведьма!!!
   Стрелы, одна за другой, настигая друг друга в воздухе, летят в Сигню…
 В Сигню!!!
   — Сдохни, Сонборгская ведьма!
   — Сдохни, шлюха, погубившая Норборн!
   Все, кто находится рядом, бросаются к ней. Ближе всех Исольф.  Он опрокидывает её на землю, закрыв своим телом, а Торвард, схватив один из кругом разложенных в траурном порядке щитов, прикрывает их обоих.
   Сухой долговязый Гагар, выхватив меч, отбивает прилетевшее уже и копьё. Стирборн и Рауд, вслед за Сигурдом бросаются туда, откуда прилетели стрелы и копья…
   Несколько мгновений, стрельба заканчивается, конунг и два алая, ратники вводят в круг стоявших вокруг гигантского костра несколько норборнцев из тех, что были пленными.
 — Вы посмели осквернить священное действо – тризну по павшим, — глухо и грозно говорит Сигурд, — за это вы умрёте.
   Сигню подходит к нему, вся перепачканная в саже, на которую ей пришлось упасть, спасаясь. Но корона у неё на распущенных по обычаю волосах, хотя и они испачканы в пепле и угле, как и лицо. Она смотрит на норборнцев, уже обезоруженных, но с ненавистью смотрящих на неё.
  — Я спасла ваших стариков, ваших жён и детей. Я спасла бы и вас, если бы вы не держались за вашего глупого и злого конунга. Вы же решили, что путь ненависти лучше, чем путь любви и жизни?!
  Она смотрит на мужа:
  — Убей их всех, Сигурд! – говорит она. – Всех оставшихся норборнцев! – её взгляд горит. — И тех ратников, что охраняли их – нельзя доверять тем, кто способен ударить в спину во время траурной песни. Но ещё более - тем, кто забыл свой долг и верность своему конунгу и не сторожил как должно пленных врагов! – её глаза сверкают чёрным огнём, отблеск погребального пламени на её коже, на волосах, на белом в чёрной грязи платье. – Убей их всех!
   И это немедленно исполняется.
   Тела убитых будут брошены на съедение зверям, они не пополнят тех, кто с достоинством погиб в бою и с честью возложен на почётный костёр. Предателям нет места среди достойных.
Глава 6. Смятенье чувств
       Ольха и ясень. Ясень и ольха.
       Сплетайте ветви, стволы соединяете.
       Внутри вас жизнь сильнее всего на земле.
       Ольха и ясень, ясень и ольха,  оживает и воздух вокруг.
       Ольха и ясень, переплетайтесь,
       Создайте солнце и луну создайте.
       Вы двое – Солнце, оба вы – Луна.
       Вы – небо и земля, земля и небо.
       Вы сходитесь подобные Богам Асгарда,
       возноситесь над миром огнями ваших душ.
       Ольха и ясень, ясень и ольха,
       Поёт любое сердце, видя вас…

   Мы вернулись в Сонборг в самый Мидсоммар. А это летний праздник любви, когда юноши и девушки гуляют до  утра. Когда возлюбленные уходят в поля, луга, леса, чтобы заняться любовью, вобрав в себя плодородие самой земли, вершины лета и могущества солнца последние дни безраздельно царящего в небе.
   Мне недоступна радость этой любви, единственная, кого желаю я, никогда моей не станет. Она любит и любима достойнейшим из всех достойных. А мне остаётся лишь бесконечно мечтать, утешаясь только миром, что создаёт моё воображение. Да ещё тем, что я все дни рядом с моей возлюбленной.
   А ночами ко мне приходят странные сны, где она смотрит на меня и говорит мне: «… спой, любимый мой, милый…» и смотрит на меня так, как смотрела лишь однажды.
   Да, я смотрю на неё, а она избегает смотреть мне в глаза, отводит взгляд, едва я пытаюсь поймать его…
   Но эта грёза заставляет меня просыпаться по утрам. Убаюкивает вечерами и даёт мне сил. Сил жить. А чем я жил раньше? Почему я не могу этого даже вспомнить? Я стал совсем другим теперь…
   И однажды я говорю это Сигню. Неожиданно даже для себя. Это была уже осень. Мы с Хубавой поехали на  восток Самманланда, к морю. В одной из прибрежных деревень было сразу много заболевших какой-то сыпью детей. Оказалось, к счастью ничего серьёзного. Но мы пробыли там неделю. В один из вечеров накануне отъезда, мы пошли с Сигню к морю, прогуляться по берегу фьорда. Лишайник и мхи нашлёпками разных оттенков зелени, бронзы, меди и золота покрывают камни. Очень тихо. Вокруг высокие скалы, мы спустились по ложбине к широкой полосе берега, куда пристают лодки и корабли. Вода так тиха, что ладьи даже не качаются, прилипнув, будто к поверхности зеркала. Вот тут я и сказал Сигню, что люблю её. Это признание выскочило из меня само. Я будто даже и не думал в тот момент об этом, я наслаждался её близостью. Сигню остановилась:
  — Я тоже люблю тебя, Боян, — тихо проговорила она.
  Я решил, что она не поняла меня, что говорит о другой любви, о той, что всегда была между нами…
  Но Сигню подняла глаза на меня, впервые за несколько месяцев:
  — Я всё поняла, Боян, — сказала она. – Ты зачем мне это говоришь?
  Я растерялся. Что я мог ответить? Зачем? Я не знаю, зачем. Я сказал это, потому что чувствую так.
  — Не надо, Боян, не искушай меня.
  Во мне вспыхнул огонь от этих её слов.  «Не искушай…», так я привлекаю её?!
   — Перестань, замолчи или я никогда больше не останусь с тобой наедине! – воскликнула Сигню вдруг, становясь похожей на капризную малышку.
   Да, меня волновал теперь мой Боян. С той самой Норборнской битвы, когда я оказавшись в его объятиях, осознала вдруг, что они не вызывают во мне сопротивления. Больше того, мне были приятны его прикосновения.
   Я старательно обходила это воспоминание в своих мыслях. Это удавалось мне, и вот он решил вдруг признаться… Боян, чьё лицо я знаю всю жизнь, но совсем иначе вижу теперь.
   Для чего он затеял этот разговор? Я не хочу даже разбираться в своих чувствах к нему. А что если я найду там желание, влечение, страсть? Что я буду делать с этим? Замолчи! Замолчи, Боян!
   Я услышал её. По-настоящему услышал. Я стал мужчиной для неё, вот что. Тем, кем всерьёз никто меня не считал в Сонборге. И только Сигню знает, что я мужчина. Что я люблю её как мужчина. И она… Боги… Если она чувствует во мне это, значит… я был счастлив уже этим.
  — Обещай, что никогда больше не станешь говорить мне то, что сказал. И так многое уже сделано нами.
   Сигню смотрит на меня горящими огромными пронзительно голубыми глазами.
  — Прости. Я не думал соблазнить тебя…
  Она покачала головой:
  — Не пытайся обмануть самого себя…
   Я выполнял обещание. Я молчал.
   Но теперь я знал, что моя любовь небезответна. Безнадёжна, даже более, чем прежде, но зато, я знаю: в сердце той, кто весь мир для меня, горит огонёк, принадлежащий мне.
   
   Много всего произошло после нашего первого похода. Самманланд, приросший значительными землями Норборна, строил форты. Открыли несколько школ в этих фортах, на что очень сетовал добродушно Дионисий, ведь ему теперь значительно прибавилось забот, учителя теперь должны были разъехаться и в эти форты. А ему пришлось время от времени объезжать эти школы. А ещё учить новых и новых желающих такими учителями стать. Но я знаю, он очень доволен мною и Сигурдом. Это почётно – учить детей и взрослых и от казны платят вознаграждение помимо того, что люди приносят на содержание школ в казну фортов. Удивительно, как быстро изменялась принадлежащая нам часть Свеи.
  А на начало зимы планировался новый поход. К западным йордам: Эйстану, Грёнавару, и Бергстопу были направлены гонцы с письмами от Сигурда с предложением, мирно присоединиться к Самманланду, и стать единой Свеей, впервые за все сотни лет, что Свея существует. Но ответов мы ждали так долго, я стала смеяться даже:
  — Ты уверен, что эти конунги умеют читать?
  — Есть у них там хоть кто-то грамотный, — так же смехом отвечал Сигурд.
  Все конунги, были грамотными, конечно. И Эйстанский Харальд Толстый, и Грёнаварский Ивар Зеленоглазый и Альрик Бранд («Меч») из Бергстопа. Но они предпочли отмолчаться. А стало быть, мы готовились к зимнему походу.
   
   Ежедневно терем просыпался в одно и то же время. Теперь и на площади напротив терема на достроенном уже каменном здании, которое  было отдано под Библиотеку, школу, и для учеников Дионисия и Маркуса, красовалась  огромная клепсидра. Любой житель Сонборга отныне всегда мог знать сколько времени. Сделанная по образцу маленьких комнатных часов, она отсчитывала минуты, капая на камни площади, а плавающий на верхнем уровне выкрашенный в красный цвет диск, спускаясь с вытекающей с рассчитанной скоростью водой, указывал точное время. Вот только в морозы придётся спускать воду, чтобы не разорвало искусно сделанную нашими мастерами-стеклодувами колбу.
   Мы с Хубавой, с Ганной учили новых лекарей к новому походу, да и для самого Самманланда, для новых фортов необходимы были лекари. Я предвидела это и раньше, но после норборнского похода стало ясно, что невозможно справиться со всем одной и даже вместе с Ганной.
   Поэтому десятки молодых мужчин и женщин из тех, что проявили такое желание, учились теперь лекарскому мастерству. Ясно, что ко времени похода они не будут готовы в достаточной степени, но врачевать несложные раны и распознавать заразные болезни, чтобы не допустить эпидемий в войске, мы их научим.
   Каждое утро в тереме начиналось с Совета, но котором присутствовали алаи, Хубава, Ганна, Гагар, Легостай, Боян, Эрик Фроде, иногда Дионисий и Маркус. Мы готовились в новый поход, и скоро уже стало ясно, что три оставшихся йорда воевать придётся разом, а не по одному, как было с Норборном. Ещё позднее, уже к концу осени наши разведчики доложили, что три йорда точно объединились против нас. Это обрадовало Сигурда. И я сразу поняла почему.
  — Да, милая, ты всё правильно поняла, вместо трёх битв, нам придётся выиграть только одну, а это всегда легче!
   Я рассмеялась:
  — Ты в азарт вошёл.
  — Так и есть! – улыбнулся Сигурд, сверкая белыми зубами.
  От его улыбки у меня всегда сладко ёкает в животе. И вообще от любого взгляда на него, от встреченного его взгляда, волна желания поднимается во мне. И я ничего не могу поделать с этим. Да и хочу ли?
   Это было утро, тёмное осеннее утро, когда мы вставали задолго до рассвета. Сигурд уже умылся, а я с удовольствием смотрела на его, прекраснейшее на всём свете тело, на то, как играют мышцы под гладкой кожей.
   Я люблю, когда она смотрит на меня. Куда чаще я смотрю на неё, причём, в те мгновения, когда она этого даже не замечает. Нередко я нарочно поджидаю её на галерее терема, когда знаю, что она идёт в лекарню, в Библиотеку или к Эрику Фроде. Прервав свои занятия, я выхожу на галерею. Или смотрю из окна маленькой горницы, что рядом с парадным трапезным залом, в котором мы теперь собираемся все трижды в день, кроме дней, когда у нас учения на несколько дней с выходом «в поле». Или когда она уезжает по своим лекарским делам в разные концы Самманланда.
   Сигню  единственная, сразу поняла преимущества, открытых разведкой подготовок трёх йордов к войне с нами. Единственная. Ни Гуннар и Гагар, которые пришли в замешательство от открывшейся перспективы битвы сразу с тремя конунгами, ни Фроде, вообще, по-моему, напуганный этим. Остальные алаи ещё не знали.
 
   За эти месяцы я пару раз ездил в Брандстан, навестить родителей. В один из таких приездов мать сказала, как ей не нравится «чрезмерная свобода твоей дроттнинг».
   — …в любой момент она срывается с места и скачет во все концы йорда, с кем-нибудь из алаев, всегда с этим Бояном…
   — Мама, Боян безобидный человек в этом смысле, — усмехнулся я.
  Рангхильда посмотрела на меня со снисходительной усмешкой:
  — Если у человека есть член, он не может быть безобиден для женщин, — значительно сказала она. — И если он не портит девчонок, восхищённых его песнями, это не значит, что он не имеет видов на твою жену.
   Я покачал головой, конечно, они очень близки с Бояном, но они близки с детства, он как старший брат для неё.
  — Пусть так, — соглашается Рангхильда, но прищуривает остывающие в этот момент глаза, и я понимаю, что разговор о Бояне это лишь предисловие, лишь разведка боем, узнать, ревную я Сигню вообще или нет.
   И верно, следующая стрела из её лука была уже вполне настоящей и ударила пребольно:
   — А то, что твой воевода во сне грезит о твоей жене, не беспокоит тебя? И ещё: то, что она не понесла до сих пор тебе не подозрительно? – она сверлит меня железным взглядом. — Не готовится ли она избавиться от тебя, чтобы взять себе нового конунга? Ваш новый поход – лучший способ.
   Я ничего не стал отвечать на такие слова. Я уверен в отношении Сигню ко мне, вот хотя бы этот взгляд её сейчас, этим тёмным утром, когда она смотрит, как я умываюсь. Я знаю, что смотрит, её взгляд щекочет мне кожу…
   И я не стал одеваться после умывания. Я вернулся в постель, я целую её улыбающиеся губы, я хочу снова и снова целовать её…
   Но с Гуннаром я всё же решил поговорить. Мне самому не нравились эти его постоянные взгляды на Сигню. Ещё с весны. А потом она спасла ему жизнь после ранения при Норборне. Хорошо, что спасла, не знаю, каково это было бы потерять ближайшего друга, но почему он всё время жжёт её взглядами?! И уж если вездесущие глаза и уши доложили Рангхильде, что Гуннар ночами грезит о Сигню, скорее всего это правда.
   Я пришёл к Гуннару в его горницу после ужина, когда все разошлись на отдых и сон.
  — К девкам не ходишь? – спросил я.
  — Бывает. Ты о расценках узнать хочешь? Как конунг или как мужик? – усмехнулся Гуннар.
  Я сел на обтянутый жёсткой кабаньей шкурой стул:
  — Да нет. Куда больше меня интересует другое, и как мужика и как конунга, — сказал я, и добавил, вглядываясь в его лицо. — Ты влюбился в мою жену, Гуннар?
  Я зорко следил за его лицом после того как спросил, я увижу ложь сразу, тем более, что Гуннар никогда не умел врать. Он вздрогнул и сел на ложе, покраснев так, что рубец, украшающий теперь его бритую голову и лоб, побагровел. Этому я не удивился. Я ждал, что он СКАЖЕТ.
  — Нет, Сигурд, — громадные тяжёлые руки безвольно как-то сложились на коленях у него. – Я не влюблён. Я люблю твою жену. До полного умопомрачения.
  До умопомрачения… Вот вам и ближайший друг… Мой воевода.
   — Ты спятил?! – разозлился я, не сумев сдержаться.
   В самом деле, как он посмел! И как посмел признаваться в этом?! «До умопомрачения»!  Я сразу забыл, что сам пришёл с этим вопросом к нему. Гнев овладел мной, но я, скрестив руки на груди, сдерживал себя, чтобы не броситься на него и успокоить колотящееся сердце.
   Мысленным взглядом я вижу мою Сигню с улыбкой на нежных полных губах… и он, что же, желает целовать эти губы?! Вдыхать аромат её кожи по сравнению с которым самый прекрасный шиповник покажется пахнущим сорной травой… Касаться своими руками её тела, гибкого и тёплого, упругого и текучего как вода… Хочет войти в эту воду… 
    У меня потемнело в глазах. Я почти задыхаюсь.
   — Как ты посмел?! – едва слышным ревущим шёпотом спросил  Сигурд.
   Его губы побелели от злости, он наклонился, то ли едва удерживается, чтобы не броситься на меня, то ли удерживает своё сердце от разрыва… Вена надулась на виске. Я впервые вижу его таким злым и с таким усилием сдерживающим себя. Но я не боюсь.
   — Ты спросил, я ответил, — сказал Гуннар.
   — Нет, ты не ответил, — Сигурд поднял на меня горящий взгляд.
   — Сигурд…
   — Как ты мог, мой друг, мой воевода… Ты, мог захотеть мою жену!?
   — Я не сделал ничего…
   — Не сделал… Если бы ты сделал, я удавил бы тебя, даже, если бы ты только приблизился к тому, чтобы сделать.
   Я молчу. Я уже сделал слишком много и к счастью ты ничего не знаешь об этом… Но чего ты хочешь от меня, Сигурд, кто властен над своим сердцем?
   — Мне всё равно, что ты сделаешь с твоим сердцем, можешь вырвать его и скормить собакам, но не смей в нём взращивать страсть к Сигню.
   — Сигню, Свана Сигню обожает всё твоё войско.
  Сигурд кривится, качая головой, будто говоря: не сравнивай.
   — Ты грезишь о Сигню ночами. Никому из моего войска не придёт в голову всерьёз мечтать о ней.
   И это он не знает, что я касался её, что я целовал её кожу, почти целовал её рот… Уже убил бы. Только я не боюсь. И мечтать о ней я не перестану…
   — Чего ты хочешь, Сигурд? Убить меня? Убей сейчас.
   — Я хочу знать с каким воеводой иду в новый бой. И прикроет ли мой друг мою спину, если в неё полетит копьё. Или направит в неё своё, — сказал Сигурд, прожигая меня взглядом.
   — С этим воеводой ты одну победу уже одержал.
   Сигурд смотрел на меня долго и молча. Встал, опуская руки, побелевшие от того как он их стискивал.
  — Не смей больше. Не позорь меня, не позорь своей дроттнинг. Ты всегда был честным, вспомни о чести.
  — Я ничем не позорю ни твоей, ни своей чести, тем более чести Сигню…
  — Не позоришь?! – взорвался Сигурд. – Люди болтают о тебе!
  Я замолчал. Хотел бы я поклясться своему другу и моему конунгу в том, что не стану больше думать о его жене. Но как это сделать, если я вижу её трижды в день?
   Но даже, если бы я вдруг оказался на другом конце земли, то тогда не забыл бы ни её спины в моих руках, ни её кожи под моими губами, ни её дыхания на моём лице, ни того, как она опустила ресницы, как стиснула платье на груди, прикрываясь, от меня…
   Я и после смерти не пойду в Валхаллу, останусь при ней, охранять от врагов и злых духов… Ничего с этим не сделаю ни я, ни ты, Сигурд… Даже сама Сигню ничего не сможет с этим сделать.
   Я не заметил, как Сигурд вышел от меня. Вообще не знаю, что происходило в мире вокруг меня, я чувствовал только мою душу, измученное моё сердце, распятое между страстью и честью. И я ничего не могу с этим сделать. И не хочу, эта боль живит мою душу, как ничто до сих пор…
 
   Я иду к нашим с Сигню покоям. Я понимаю, что всё бесполезно, как бы я ни стращал, ни позорил Гуннара, он не властен над тем, что случилось с ним. Я вздохнул. Только бы Сигню не узнала.
   Но разве она может не знать? А если знает, то…
   Как я спешил в наши с Сигню покои! Как мне хотелось немедля прижаться губами к её губам, ночь – наше время, никто не помешает мне успокоить взбаламученную ревностью душу.
   Как заныло моё сердце, да всё моё жаждущее её тело, когда я застал её за сборами! Обеспокоенная и немного бледная от волнения она быстро-быстро одевалась, говоря на ходу, что у Агнеты начались роды, и что-то не так там, поэтому зовут её.
  И закон мой о том, чтобы не беспокоили нас, не нарушили, ведь меня не было, с досадой подумал я. Но устыдился этих мыслей сразу же, ведь не по пустяку же зовут мою дроттнинг…

   Я был плохим мужем моей Агнете. Только первые месяцы после возвращения с норборнской битвы, мы жили хорошо, мирно и даже любя друг друга. Я — потому, что вернувшись к жизни после ранения, был слаб первое время и потому особенно чувствителен, а Агнета, узнавшая, что едва не потеряла своего Берси обожала меня и берегла.
   Но всё кончилось, едва я окреп, я заскучал от благополучия и покоя, и меня потянуло на приключения. Агнета всё почувствовала сразу же. От обиды и ревности она стала капризной и придирчивой, к тому же подурнела к концу беременности, и я делал всё, чтобы как можно реже оставаться с ней вдвоём. Что будет дальше, я не раздумывал, ровно до сегодняшнего дня. Когда мне сообщили, что к нам в дом вызвали Ганну, я всё понял и поспешил вернуться.
   
               
   Поначалу ничто не предвещало ничего плохого. Я, в соседней со спальней горницей спокойно ожидаю новостей. И подумываю, не рано ли я притащился домой.
   Но тут я услышал, как стала кричать Агнета. И сердце моё дрогнуло и ожило, заработало.
   Я вошёл к Агнете, не обращая внимания на протесты челядных девок. Я увидел её, её испуганное лицо и бросился к ней, чувствуя как дорога, как близка она мне, милая моя Вита Фор. И то, что она сейчас потянулась ко мне, протягивая руки, прижимаясь, будто я был единственной её надеждой на избавление от боли, от страха, который овладел ею особенно подействовало на меня. Жалость, нежность и привязанность к ней, к милой моей жене сразу заговорили во мне в полный голос.
   Я узнал, что послали за Хубавой и Сигню. И впервые меня не взволновало упоминание имени дроттнинг. Сейчас я был объят совсем иным волнением. Впервые в жизни. Я подумать не мог, что буду так переживать в этот день. Я начал злиться, что помощь не идёт так долго.
   С раздражением, а потом почти с ненавистью вспомнил о законе про «пожар или войну». Пока они там будут с Сигурдом развлекаться, моя Вита Фор будет страдать от боли?! Или конунги выше людей? Я сейчас не завидовал как привычно, я только злился от несправедливости.
   Но злился напрасно, я увидел, когда появились Хубава и Сигню, что они спешили, как могли, верхами прискакали, полуодетые, Сигню нараспашку, без шапки даже. Помощницы несут с повозки, на которой приехали ящички и сундуки, все с серьёзными строгими лицами проходят мимо. И только Сигню, единственная, кто останавливается около меня.
  — Ты не бойся ни-че-го. Всё обойдётся, я знаю, — она долго смотрит мне в глаза своим магнетическим взглядом с огромными зрачками. – Ты слышишь, Асгейр?
   По-моему она одна называет меня Асгейром, до того все привыкли всю жизнь звать меня Берси, а я этого прозвища никогда особенно не любил. Будто знает…
   Я никогда ещё не видела таким Асгейра. Таким испуганным, страдающим, настоящим. Многое открылось этим его волнением, искренним беспокойством.
  Все эти его глупости, всё это маска, за которой он прячет ранимую душу. Так старательно прячет, что, похоже, сам стал верить в то, что он дурной человек…
    И Агнету такой не видела ещё никогда. Напуганной,  растрёпанной и красной от боли и напряжения, которые вхолостую изводило её. Ганна быстро по-деловому всё объяснила мне всё, ребёнок встал косо почему-то и…
  — Давно ты поняла? – спросила я, хмурясь, и одновременно приказала Хубаве, главной нашей травнице, готовить маковых капель. – Что сама не повернула ребёнка?
  — Повернуть… Она первородка, не решилась я… у тебя и руки в два раза меньше и можешь ты лучше.
  — Лучше… А если бы опоздали… Что раньше не позвала?
   Но я оставила Ганну, подошла к Агнете, которую Хубава опоила уже своими каплями. Я обняла свою милую подругу, она заплакала, всхлипывая, цепляясь за меня:
  — Так больно, так больно, Сигню! – плачет она. – я не хочу умирать… Хотя Берси меня не любит. Совсем не любит.
  — Неправда, — говорю я ей в самое ухо, глажу взмокшие от пота, горячие волосы. Я говорю убеждённо, потому, что я уже знаю правду. Я эту правду прочла на лице Берси только что. – Он тебя любит. И сына вашего. И женился на тебе по любви, хоть и думал иначе. Глупый ещё, молодой. Ты потерпи, он ещё самым лучшим мужем себя покажет. И отцом. Мне верь, я знаю.
   Агнета улыбается, а взгляд начинает уплывать, подействовали капли Хубавины. Теперь, пока она в забытьи, я должна суметь повернуть ребёнка внутри её тела так, чтобы он родился ножками вперёд, коли не получается как положено…
   Повернуть дитя внутри тела матери это ещё не всё, хотя и это такое сложное и опасное дело - одно неверное, поспешное или грубое движение и погибнут оба, но и это ещё не всё. Дальше надо всё сделать так, чтобы ребёнок вышел небыстро, не разрывая тела матери и своего мозга стремительностью.
   Но самое сложное - это не думать о том, что это Агнета, моя милая Агнета и не обмирать от страха из-за этого.
  — Ты откуда знаешь, что у Агнеты сын? – спросила Хубава, глядя на меня.
   Я пожала плечами:
   — Знаю и всё.
   Они переглянулись с Ганной:
   — Может, и кто отец знаешь?
   Я  засмеялась:
   — Нет… Но я думаю, он отец – Берси.
   Я смотрела на Сигню, Ганна тоже, наши взгляды скрестились снова. Что-то необычное, чего раньше не было, появляется в нашей Лебедице. Ганна рассказывала мне о том, что она при Норборне делала. Человек такого не может. Небывалое что-то стало появляться в девочке, которую оставила нам Лада, сила, какой не обладал никто из нас. Может родители, уходя, оставили с ней рядом свои души…
 
   Почему же так долго… Я вышел из дома на крыльцо. Было очень холодно. Так, что не укрытая снегом земля застыла и блестела кристалликами льда при свете огромной луны. Я сел на крыльце, упирая локти в колени.
   Я запретил себе думать, что Агнета умрёт, потому что от этой мысли у меня останавливалось сердце. Да и как я с дитём без матери? Я сам рос сиротой с семи лет и знал как это несладко, особенно, когда отец женился во второй раз.
   Как же долго… скоро утро уже… Наш в Агнетой дом был подарен нам на свадьбу йофурами, располагался далеко от терема в хорошем месте на краю города, вокруг у нас были берёзы, а летом трава, шиповник цвёл. Сейчас всё застыло, зима придвинулась. И я застыл будто в омертвении. Как долго…
   Я вернулся в дом и сразу почувствовал: произошло что-то, что-то изменилось. Это сразу чувствуешь, когда кто-то умер… Или родился. Будто изменение в соотношении живых и мёртвых… Мысль о смерти так испугала меня, что я бросился в ту горницу, где рожала Агнета, не думая уже, я рванул за железное кольцо, служившее ручкой…
  — Что ты, бешеный! Куда несёт тебя?! Что глаза-то вылупил? Нельзя! Нельзя сюда! Вот мужики… — напустилась на меня Ганна с выбившимися из-под плата волосами, вся красная и потная, будто в бане. —  Сын у тебя! А сейчас выдь! Выдь, бесстыжий! – она вытолкала меня.
   Но я всё успел увидеть… и Агнету на ложе, среди кровавых тряпок, Хубаву торопливо прикрывающую её круглые белые коленки, тоже всю красную и лоснящуюся от пота. Агнетино красное и потное лицо, прилипшие прядки к щекам, глаза закрыты, но она жива, в забытьи, должно быть.
   В комнате было невыносимо душно: натоплено, надышано, над небольшой лоханью поднимается пар. Девки в серых, промокших на спинах платьях возле Хубавы.
   И Сигню, обернувшуюся на открытую дверь, держащую на руках моего сына. Ещё не завёрнутого в простынки, но обмытого, мокрого, яростно кричащего, сжимающего сморщенные кулачки. Сигню, краснощёкая, как и все, прядки волос завились от пота у лица, на шее.
   Она улыбнулась, когда увидела меня. Подняла немного мальчика, показывая мне: красного, малюсенького с завязкой на пупке через животик. Внутри помещения густой воздух пахнет кровью, травами, паром и женщинами…
   Я засмеялся и заплакал одновременно, выходя в сени…Ни одной мысли не было в голове. Только в груди, где сердце, что-то огромное, горячее, живое. Будто радость стала чем-то осязаемым, большим, тёплым. И счастье… Какое же счастье! Так странно…

   Ещё до возвращения Сигню, я знал, что Агнета родила сына, Берси прислал гонца конунгу. Я не спал всю ночь. Почему именно в эту ночь мы оказались разъединены с Сигню? Именно в эту ночь, когда я особенно нуждался в ней? После этого проклятого разговора с Гуннаром?
    Жена Берси родила сына…
    Почему Сигню не рожает? Почему она даже не тяжела? Неужели я или она, или мы вместе так нагрешили, что Боги карают нас…
   А что если моя мать права насчёт Сигню, что если она просто хитрая гро и не хочет рожать от меня…
   Эта мысль была такой ужасной и такой…открывающей целый огромный и страшный мне до сих пор незнакомый мир лжи и притворства. Сигню оттуда?!
   Вернулась. Удивилась, что я не сплю.
   Но я не говорил. Я не знаю, что случилось вдруг со мной: я подошёл к ней, стащил рывком меховую тужурку с её плеч, содрал буквально платье и овладел ею немедля ни мгновения больше, повалив на ложе. Она вскрикнула только, стискивая меня руками, не сопротивляясь, и ничего не говоря, и через ещё какое-то мгновение кончила бурно, алея, почти искусанными мной губами, заливаясь слезами чуть-чуть опередив меня…
   Я лежу рядом с ней, смотрю на её профиль с этим чуть-чуть привздёрнутым маленьким носиком, на ресницах ещё блестят слёзы, волосы, мокрые от пота, спутались под шеей.
  — Прости меня, — говорит она, поворачивая лицо ко мне.
  Я думал это сказать, лишь собирался с духом.
  -– Я знаю… почему ты…  почему злишься… — прошептала она.
  — Я… - я хотел оправдаться, но она накрыла мои губы рукой.
  — Подожди… Ненавидел меня, да? Я знаю почему. Прости меня, Сигурд, мой конунг, что я не могу родить тебе сына.
  Боги! И я мог не верить в её любовь? Я мог думать хоть миг, что она лжёт мне?!
  Из-под её ресниц выкатилась огромная слеза.
  — Ты должен прогнать меня. Должен взять себе другую дроттнинг, которая родит тебе детей. Если тебе нравится, я стану спать с тобой, когда захочешь, но…
   Я притянул её к себе, прижимая её лицо к своей груди, заставляя умолкнуть.
   Мне так хочется плакать, слёзы душат меня. Я не могу сделать, что должна, главное, зачем вообще нужна дроттнинг. Почему? Почему?!
   Никто не может сказать, и Ганна не может этого понять. И ты, мой любимый, мой Сигурд, не можешь не думать об этом. Конунгу нужны наследники…
  -- Замолчи! – горячо шепчет Сигурд мне на волосы. – Прости меня… Прости, я ревновал… С ума тут сходил один. И тут весть от Берси… Прости меня. Никогда не будет у меня другой дроттнинг. Только ты. Без тебя… я не могу даже дышать без тебя. Без мысли о тебе не бьётся моё сердце. Ты во мне как моя кровь. Не будет тебя, не будет и меня…
Глава 7. Крылья Свана Сигню
    Кто хочет величия, не боится крови.
    Кто хочет славы, вынимает меч.
    Мечи не куют для покоя,
    Мечи куют для войны.
    Мы хотим победить – мы видим свет победы.
    К ногам любимой бросает весь мир тот, кто любит.
    Ты можешь добыть весь мир – пусть любимая царит в нём.
    Мечи не куют для покоя,
    Мечи куют для войны.
    Кто хочет победы, идёт к ней.
    Победа разжигает сердца.
    Победа даёт жизнь земле.
    А дальше нужны будут плуги,
    У нас есть руки и есть железо, чтобы выковать их.
   
  Мы выступили в поход  за четыре недели до Зимнего Солнцеворота.
  Было морозно, но снега пока не было, зима пустила вперёд холод, но не снег. Поэтому продвигались мы быстро и легко по сухой твёрдой земле.
  Впереди войска Сигню и Сигурд, алаи, Гагар, далее легкая конница – лучники, за ними  — тяжёлая конница, мощные кони, огромные мечи, длинные пики.
  Пешие воины тоже делились на отдельные части, тоже лучников тяжёлых и лёгких, несколько сотен, вооружённых копьями и мечами, боевыми топорами и шестипёрами.
   Все хорошо вооружены и одеты в новые латы, сделанные по мысли дроттнинг из двойного слоя кож с железными тонкими пластинами внутри.
   Надо сказать, я как воевода восхитился этим изобретением Сигню.
  — Асгейра благодари за это, его рана навела меня на мысль, — улыбнулась тогда Сигню.
  Это было ещё летом, когда начали готовить этот сегодняшний наш поход.
  Мы шли десятый день и уже знали точно, где ждёт нас войско объединённых йордов. До этой долины, расположенной на широкой равнине, идти оставалось два дня.
  Встали на ночлег сегодня рано, ещё засветло, Сигурд собирал Совет. Мы, конечно, и так собрались бы на привычную всем давно общую вечернюю трапезу, но сегодня, очевидно и Сигурда есть о чём поговорить с ближними советниками и даже с сотниками, ибо в шатёр позвали и их.
   Жарко пылают дрова в широких жаровнях, за стенами шатра горят, потрескивая костры. Внутри лагеря всегда тепло и светло. В шатре – тем более. Когда Сигурд заговорил, я понял, что единственный человек, который заранее знал, о чём пойдёт сегодня разговор – это Сигню.
   Да, так и было. Сигурд вчера ещё сказал мне то, о чём думал, оказывается уже больше недели, когда стало известно, что йорды Грёнавар, Бергстоп и Эйстан объединили рати и выставили их нам навстречу.
  — Их города остались без защиты, — сказал Сигурд, выразительно глядя на меня.
  — Ты хочешь сказать… Что мы можем захватить их столицы, пока…
  Он засмеялся счастливо:
  — Они сами подставляют под нас свои города, — его глаза сверкали радостными огнями. - Разведчики Гуннара доложили, что в каждом осталось по небольшой дружине. Они постарались всё войско вывести против нас. Боятся.
  Я улыбнулась, как я люблю, когда он так радуется! Как я люблю его!
   — Боятся, значит, уже проиграли. Сколько надо послать в каждый город ратников, чтобы захватить их? – спросила я.
  — Да не больше сотни. Наши придут внезапно, главное сделать это одновременно, чтобы не успели предупредить друг друга. Одновременно до часа войти в каждый город.
   Сигню светящимися глазами смотрит на меня на сегодняшнем Совете, улыбка плавает по её губам. Один взгляд на эти губы заставляет меня дрожать от желания… Какое это счастье гореть обоюдным огнём. Многие люди знают, что это? И я не знал ещё год назад. Я не знал даже, что это бывает. А теперь я дышу этим. Нет ничего, что я делал бы без неё.
   И Совет сегодняшний, это будто противостояние нас с ней двоих против остальных, которые все как один вскинулись разом против.
   Я с улыбкой смотрю на Сигню, как всегда сидящую напротив меня. Я и она, мы ждём, пока отшумят возмущённые моим «сумасбродством» алаи, воеводы и сотники.
  — Нас и так против объединённых ратей впятеро меньше!
  — А ты хочешь ещё на три сотни уменьшить наше войско!
  — Что толку воевать города без конунгов?
  — На что нам их города, если они побьют нас в этой битве?!..
   Я, улыбаясь Сигню, жду, когда отшумят мои храбрые воины. Сигню вчера ещё предсказала это, так и сказала: «Вот орать-то начнут, что ты сумасшедший,  представляю себе!» — засмеялась она. И сейчас смеётся глазами своими, глядя на меня.
  Наконец выговорились все, начинают умолкать. Пора снова вступить мне.
   — Все высказались? – спрашиваю я. – Теперь может конунг сказать своё решающее слово?
   Я оглядел всех присутствующих, выдерживая паузу, чтобы все не просто услышали, что я скажу, но поняли, что высказываться они могут, а вот оспаривать моё решение – нет. Все примолкли, глядя на меня.
  — Слово конунга решает. Если оно поддержано дроттнинг, его не может поколебать никто.
  — Даже на войне мы бабу станем слушать? – выскочил кто-то из сотников.
  Я усмехнулся, даже не отыскивая взглядом наглеца.
  — А вам не обязательно слушать, слушаю я. И решаю тоже я. А раз так, три сотни пойдут к городам. Три сотни конных воинов. Выберет, чьи будут сотни воевода Гуннар. Через час сообщить мне, кто пойдёт. Я с каждым из сотников переговорю сам.
   Сигню подмигнула мне. Это ободряет, будто горячий заряд силы в мои мускулы, в моё сердце.
   Ещё до рассвета сотни вышли в путь. Мы точно рассчитали по расстоянию до каждого города, когда надо выйти, чтобы взять их одновременно, чтобы дружины в городах не могли связаться друг с другом и успеть предупредить.
  — Мы не можем ждать до тех пор, пока наши отряды сделают дело и доложат, — сказал Гуннар, когда последний отряд исчез, скрывшись за ближним холмом.
  — Мы не будем ждать. Они возьмут города, и мы точно знаем, в какое время. И точно знаем, сколько будут скакать гонцы-вестовые с донесением об этом. В этот час мы должны уже переломить битву в свою пользу. Это будет через два с половиной дня. На закате.
  Гуннар в изумлении смотрит на меня:
  — Ты шаманов-предсказателей слушаешь что ли? Я не видел их в нашем обозе.
  Я засмеялся:
  — Не нужны мне шаманы. Я всё продумал. Всё. Это будет самая точно рассчитанная битва на земле. Как шахматная партия.
  — Я плохо играю в шахматы, — сказал Гуннар.
  — Ты не хочешь в них играть, вот и всё.
  — Просто это игра для таких, как ты, а не для таких, как я. Я всего лишь воин, я исполнитель твоей воли. А ты стратег, - спокойно сказал Гуннар.
  Я посмотрел на него, в его словах не было лести. Что ж, на то я и конунг, чтобы быть стратегом. Я этому учился всю жизнь. А он мой воевода.
  — Но в любой битве возможны случайности, — сказал Гуннар. — Как и в жизни.
  — Какие? Что меня убьют? Не имеет значения, если верен расчёт. Битву доведёшь до конца ты и остальные. Всё равно Самманланд победит в этом. Свее быть единой.
  — Ты так уверен, почему? Потому что мы победили в Норборне?
  — Норборн стал тем, что научило нас всех. Даже дроттнинг. Поэтому с нами теперь в обозе не двое лекарей, а почти шесть десятков, полторы сотни помощников. И доспехи у нас теперь другие и оружие и дисциплина. Мы не та полусырая рать уверенных в себе, но ещё неопытных мальчишек. Теперь  идут те, кто видел смерть, кто клал на костёр тела своих товарищей и братьев. Мы другие сегодня, не те, что полгода назад. И Самманланд стал настоящей страной за это время, единой, где все ниточки сходятся в Сонборг и расходятся оттуда и всё делается так, как обдумано. Ты сам знаешь.
  Гуннар кивнул, надвигая шапку поглубже на свою бритую голову, улыбнулся:
  — По чести сказать, никогда не поверил бы, что можно сделать столько всего за год, сколько сделал ты, Кай, если бы это не происходило на моих глазах.
  — Не я, Гуннар. Все мы. Все хотят того, чего хотел я для Свеи, поэтому все делают это. Поэтому всё получается. Каждый. Последний бондер знает, зачем возводится форт или сигнальная башня, зачем его сын или дочка идут в школу, для чего приезжают лекари в их форты. Зачем Дионисий привозит новые списки с книг. Через несколько лет все будут грамотными в Свее.
  Гуннар засмеялся:
  — А ты мечтатель, Сигурд. Стихов-то не пишешь?
  — Бывает, — усмехнулся я. – Но я не мечтаю о несбыточном, Гуннар. Иди поспи, до рассвета ещё далеко. Да и постоим тут сутки, отдохнём, потом двинемся к долине, где ждут нас три конунга.
  — Думаешь, не ляжем там все? – спросил я, глядя с восхищением на своего конунга.
  — Славная будет битва, как бы не вышло, — отвечает он со светлой усмешкой на лице. — Даже, если ляжем все там, оно стоит того, а?!
  — Думаю, стоит, — согласился я.
  Я не мог не восхищаться им, моим другом, моим конунгом. Я им восхищался с самого детства, и я был счастлив, что мне выпала судьба именно с ним быть рядом. И я благодарен ему за то, что он не думает о недоверии мне из-за Сигню.
   К вечеру следующего дня Сигурд представил Совету прорисованную им схему послезавтрашней битвы.  Он предложил неожиданное решение. Не заходить с пологой стороны, откуда нас ждут, но обойти долину с востока, и спуститься с гряды холмов, под прикрытием восходящего солнца, оно ослепит наших противников, по крайней мере, первые несколько минут, которые дадут нам превосходство над ними, что может стать решающим.
   Стояла ясная погода, и ничто не предвещало облаков или бурь в ближайшие дни. Это выходило и по всем приметам, и по нашим с Берси ранам.
               
    И вот утро, утро битвы, с которой может никто из нас не прийти, чтобы поставить эти палатки на новом месте.
    Ещё темно, с рассветом всё начнётся. В шатёр, собрались все алаи. Воинов поднимают побудкой. Пьют воду, кто мёд. Никто не ест. Налегке и воевать и умирать легче…
   Сигню выходит к нам. Прекрасная  дроттнинг в тёмно-красном, обшитом мехом платье, в короне.
  — Мой конунг, воеводы, мои алаи, осталось совсем немного времени до битвы, что решит историю Свеи на годы, а может на сотни лет вперёд, -  её голос нежный и негромкий слышен каждому и в сердца проникает ко всем нам. – Никто не устоит перед армией, которую создали вы. Ваши воины сильны и уверены в том, зачем пришли сюда. А воины наших противников напуганы. Поэтому каждый наш ратник стоит двух десятков их ратников. Мы победим. Боги на нашей стороне. Небо ясное, Солнце придёт союзником нам на рассвете, - она улыбается. – И все вы вернётесь героями. Гуннар, Гагар, Стирборн, Асгейр Берси, Хальвард Исольф, Хьяльмар Рауд, Торвард, ваши имена уже вплетены золотой нитью в историю Свеи. Вы все вернётесь с поля битвы, все вернётесь назад. Я это знаю. Я не должна буду никого из вас спасать, никого из вас лечить, никто не будет даже ранен.
   Она обводит нас взглядом с уверенной и лёгкой улыбкой на губах, за одно прикосновение к которым, я согласился бы умереть.
   Но она говорит, что мы все вернёмся и даже не будем ранены, а ведь она гро и она спасла меня, когда никто бы не спас… Значит, правда знает…
 Сигню продолжает:
  — Но битва будет тяжела и кровопролитна. Многие воины погибнут, но не вы. Я с вами, воеводы! Я с вами, алаи! Я с тобой, мой конунг! Крыльями белой птицы, чьим прекрасным именем вы зовёте меня, я накрываю вас. Смерть вас не возьмёт и даже не коснётся. Смерть не увидит вас ещё многие десятилетия…
   Говоря эти слова, я чувствовала всё, что говорила. Вся моя душа, моё сердце раскрылось всей силой и жаром своими они почувствовали это и поверили мне и стали неуязвимы. Этого я и хотела. Об этой силе я просила Богов.
   Я подошла к каждому алаю и обняла каждого и позволила каждому обнять себя. Они должны ощутить моё тепло по-настоящему. Вобрать мою силу.
  Рауд, милый мой двоюродный братец. Я смотрю ему в лицо. Золотящиеся немного в свете факелов брови, ресницы, щетина на щеках. В эти румяные с мягкой щетиной щёки я целую его…  Сигню обнимает меня, не только и не столько руками, сколько своим теплом, светом своих глаз. И я чувствую себя сразу таким сильным, каким никогда ещё не был.
   Стирборн, и твои щёки в мягкой светлой щетине, теплом светятся светло-карие глаза. Ты красивый, весёлый, ты умеешь развеселить всех, вернись из сечи невредимый…                Сигню… Милая, ты стала такой красивой. Ты светишься, ты греешь. Неужели я тебя целовал когда-то так неумело вот в эти волшебные губы? Никогда не посмею снова сделать это, но никогда и не забуду, что это было у нас. Это и то, как сейчас ты обнимаешь меня, согревает и оберегает меня как…как она сказала? Как её крылья. Да, Сигню, как твои крылья…
   Торвард, с искорками в глазах, весёлые юные лучики-ресницы. Твоя светлая борода жестче, но глаза горят так светло, как у детей…              Сигню касается меня. Боги… Я чувствую прикосновение её тела, я и мечтать не смел об этом. Миг. Аромат твоих щёк, синий свет из твоих глаз теперь охраняют меня. Я и раньше не боялся, а теперь я уверен…
   Асгейр, красивый гладко бритый и стриженый, кудрявый, чуть улыбается красивыми почти женскими губами. Загнутые ресницы, ямочка на подбородке. Я тоже улыбнулась, прежде чем поцеловать его щёки…      Сигню, знаю, ты лечила и спасла меня, ты спасла мою Вита Фор и моего сына, ты совершенное творение Богов, сама из Ассов, позволяешь мне обнять тебя и я будто заполняюсь твоей уверенной силой навсегда…
   Исольф, Хальвард, сын высокородных родителей. Отец, дед, прадед все были алаями конунгов. Бледное, совершенной безупречно правильной красоты лицо из-за безупречности своей кажется людям холодным, но ты не холоден, ты лишь скромен…                Сигню, ты сегодня впервые обнимаешь меня, ты вообще никогда не касалась меня раньше, это впервые и это так волнующе и горячо… оказывается ты мягкая и податливая, как ивовая ветвь. И такая тёплая, я заполняюсь твоим теплом…
   Гагар, жилистый, обветренный ближний алай моего отца, теперь второй воевода. Он улыбается мне как дочке, когда я целую его жесткие в крупных морщинах щёки.
   Гуннар. Гуннар, которого я так неосторожно взялась утешать и, кажется, затащила в сети. Не поддавайся ничему, воевода. Ничто не возьмёт тебя… Сигню, как я хочу сжать, стиснуть тебя, я знаю какова ты, я всё пройду, чтобы только снова обнять тебя… и ничто меня не спасёт от моего желания к тебе и ничто не убьёт меня, когда я так полон огня…
  Сигурд. Сигурд, моё сердце. Моя душа, всё, всё, что есть во мне лучшего. И не лучшего, может быть.
   Ты всё, вся моя душа. Я чувствую тебя даже больше, чем саму себя. Ты моя душа… Мой единственный… Весь мир и я в этом мире – это ты. Не хватит слов на всех языках, что я знаю, что знаешь ты, на всех языках мира, что мы не знаем, чтобы я могла признаться тебе в любви. Я буду с тобой там, в бою…ничто не тронет тебя, ни одна стрела, ни один клинок, ни одна рука.
  Я смотрю на его прекраснейшее в мире лицо. Оно сосредоточенно, но весело. Огромные, горящие огнём Силы глаза. Светлые волосы спускаются волнами на плечи, блестят в огнях факелов и ламп. Как ты молод, мой юный конунг! Сейчас мне кажется, я старше тебя. Боги, не допустите никогда, чтобы я стала старше него, ни теперь, ни через пятьдесят, ни через сто лет! Не дайте мне пережить его! Ни на один час, ни на миг!
   Любовь говорит во мне? Я не знаю. Я не хочу названий. Любовь… Хубава говорила, что не знает, чего от любви больше, счастья или горя. Ты не знала любви, Хубава. Ничего нет, если нет любви. Нет ни мира, ни жизни…
 
   Я вижу, как одного за одним Сигню обнимает наших алаев, провожая в бой. И каждый будто огнём наполняется от неё, вспыхивают щёки, загораются глаза.
   Но  один я знаю, какой живительной силой в действительности обладает Сигню. По-настоящему только я это знаю.
   И когда все уходят из шатра, и она обнимает, наконец, и целует меня, я знаю, что она со мной вместе незрима, но осязаема, идёт в этот бой. Она во мне.
   Она во мне с первого дня, с первого моего взгляда на неё. Когда я не понимал ещё даже, она тогда уже вошла в меня. Той длинношеей девчонкой. Со вспыхнувшими глазами, а вслед - губами и щеками. Вошла сразу и осталась навсегда. Поэтому я услышал её смех, поэтому я узнал её через несколько лет разлуки, поэтому я влюбился в этот смех, я знал, только ей он и может принадлежать.
   Но и тогда ещё я не знал всей силы чувства, которое выросло и растёт во мне теперь. И я сам расту с ним вместе. Меня до неё было так мало, а за этот год, за каждый день, что мы вместе, я расту и усложняюсь, во мне столько мыслей и чувств теперь. Я не думал, что в человеке вообще столько может вместиться. И я не думал, что может быть столько силы, всё прибывающей силы…
   Теперь она пришла со мной сюда. Только она с первого слова поняла все мои дерзкие и на первый взгляд сумасшедшие планы. И только она сразу поверила в меня. Сразу поверила в них из любви и страсти? Возможно. Но это лишь добавило ей проницательности, способности прочитать мои мысли. Осознать, ощутить мои планы. Представить их в своей голове, как я представляю в моей. Мы одинаково смотрим на этот мир, будто одними и теми же глазами.
   Ты со мной моя Сигню. Во всём моя. До последней мысли. И всё же ускользающая, загадочно-непонятная, зовущая за собой, в высоту. И в дали. За тобой я пойду и дойду куда угодно. Нет такого, чего я не сделал бы для тебя.
   Я смотрю в её глаза. Она со мной. Со мной. В моей душе, полностью отданной ей. В моём сердце, огромном теперь, крепком снаружи и полным горячей негой внутри. Захотел бы я быть здесь, если бы она не пришла сюда со мной? Пришёл бы сюда вообще? Вероятно – да. Я мечтал объединить Свею всю жизнь. Но только теперь это желание обрело смысл. Не простое честолюбие сильного. Но желание сильного человека поделиться этой силой, сделать жизнь других, тех, кто живёт со мной на этой земле такой же светлой и осмысленной, как и моя. Я не могу осчастливить всех, это и не нужно. Я могу и должен открыть дорогу к Свету. А счастливыми люди смогут стать сами.
   Спокойная уверенность и сила наполняли меня. Теперь же я непобедим…
  — Вперёд! – крикнул я, поравнявшись с союзником моим – Солнцем.
  Оно засияло на клинке моего меча, ведёт за собой меня и всю мою непобедимую теперь рать. Радостный, победоносный свист, подхваченный сотнями и сотнями моих воинов. Полетел за нами, над нами.
Глава 8. Битва четырёх конунгов
  До рассвета два часа. Мы скачем к долине, где собралось и ожидает нас войско трёх йордов, трёх конунгов.
   Они знают, что мы подошли, они развёрнуты к широкой пологой части долины, со стороны которой мы шли от Сонборга. Но мы не войдём в долину с этой стороны, мы обходим её с востока, чтобы с солнцем поднявшись на вершины холмов скатиться на противников под его лучами.
 
   Мне это приснилось во сне. За несколько дней до сегодняшнего дня. Я увидел этот сон, после того как несколько дней изучал карту этой долины. Я увидел всадника в белом и на белом коне во главе моего войска. Они спускались с высоких холмов  в лучах восходящего солнца. Солнце слепило врагов, они не видели ничего кроме его ярких лучей, брызжущих с вершин холмов…
   Проснувшись, я долго лежал и снова и снова повторял в голове присланное мне Кем-то Свыше видение. И я понял, что это будет выигранное время, выигранные жизни, а может быть и предопределение исхода битвы…
   Ведь нас против врага почти вчетверо меньше. Однако я был уверен в том, что преимущество на стороне моего войска. Мои воины были отлично обучены, дисциплинированны, а главное прошли победоносное сражение у Норборна.
   И всё же, приступ крепости и битва в поле – это большая разница. Тем более что решили итог норборнской битвы, конечно, осадные машины. Если бы не катапульты, я не знаю, сколько бы ещё времени нам понадобилось, чтобы взять Норборн, а главное, сколько жизней положить на это.
   Битва в открытом поле – это и легче и сложнее. Легче, потому что не требует столько терпения, необходимого для того, чтобы осаждать крепость. Это открытая битва, честный поединок, как любая честная драка лицом к лицу, она зависит от доблести и умения больше, чем от хитрости или выдержки как при осаде.
   В моей крови бурлит бешеная радость.
   Я был уверен в победе ещё до начала битвы. Я всё продумал и рассчитал множество раз. Я просчитал в уме все варианты. Я переворачивал в своей голове своё и вражеское войско в разные стороны. Я изрисовал множество клочков пергамента, прежде чем вся картина битвы встала ясной живой картиной передо мной. Только Сигню знала о том, сколько часов у сна я украл, чтобы всё обдумать. 
   Время было рассчитано абсолютно точно. Мы поднимались на холмы, сопровождаемые лучами восходящего солнца. Оно светит нам в спины, вместе с нами поднимаясь по склонам, мы должны одновременно с ним оказаться на вершине, чтобы, когда наша рать польётся вниз, противник не видел нас настолько долго, сколько солнечные лучи будут слепить им глаза, сияя над вершинами холмов. Они будут нас слышать, но не будут видеть и это не может не напугать, не привести в замешательство, что даст нам преимущество, которое позволит преодолеть их численное превосходство…
  Мы скачем, и я чувствую, что радость битвы играет не только в моей крови, но и во всех, кто несётся за мной. Я чувствую это плечами, за которыми мои алаи, я чувствую это спиной, за которой всё моё войско, я чувствую это всей моей кровью, будто я и тысячи людей, что я веду за собой — это единый организм, одно тело, и мы чувствуем сейчас и видим и слышим одно. Мы с ними – одно. И мы победим как один. И смерти не страшится никто.

   Мы с Бояном в окружении полутора десятков ратников выезжаем на вершину пологого холма, противоположного тем, высоким на востоке, откуда намерены спуститься в долину наши воины. Но мы не можем подняться туда раньше, чем приказано, раньше, чем начнут атаку. А мы должны услышать это. Сигурд обещал посвистом дать знать. Мы услышим. Здесь, в долине между холмов звук разносится далеко.
   Я смотрю на Сигню. Напряжённое бледное лицо. Она будто и не здесь сейчас, будто ускакала туда, на восточный холм, вместе с Сигурдом, со всеми алаями, со всем войском. Большой плащ, подбитый мехом белой лисы, шапочка, на ней корона, колты, свисающие до плеч, наша княгиня редко одета так нарядно, целые дни, проводя в трудах, обычно ходит просто. Но не сегодня. Она провожала войско во всём блеске красоты и богатства. Даже в большем, чем про Норборне. Это воодушевляет воинов, я видел, как загораются их глаза при взгляде на неё. Гордой радостью.
   Колты путаются немного в завитках волос, выбивающихся из-под шапочки на висках, коса заплетена крепко, закреплена золотым с бусинами оконечьем. Очень холодно, ветел треплет наши плащи, перебирает мех, звенит Сигниными украшениями. Но она будто и не чувствует холода. Хотя, я знаю, она с детства чувствительна к холоду. Но не сейчас. Не сегодня.
  — Тебе страшно? – спросил я.
  Она повернула голову, но будто не сразу увидела меня.
  — Страшно? Нет. Я не боюсь, — отвечает она удивительно спокойно.
  — Не боишься, что мы проиграем битву?
  — Мы не можем проиграть, — отвечает она ещё спокойнее.
  — Что Сигурда убьют?
  — Убьют Сигурда, умру и я. Мне нечего бояться.
   Это такой странный ответ, тем более что слова она произнесла без эмоций будто. Убеждённо и спокойно. Удивительно спокойно для восемнадцатилетней женщины. Или в восемнадцать такие все, не боятся смерти? Просто в неё не верят?
   Я вспомнил себя, каким я был в этом возрасте, боялся я тогда чего-то? Не боялся, мне нечего было бояться тогда. Это сейчас, после её слов, что она умрёт, меня пробрал уже не внешний, но внутренний холод. Если она умрёт без Сигурда, я точно умру без неё…
  Только какого лешего, какого дикого лесного чёрта нам умирать, когда мы победим! Я это по ратникам, по алаям, по Сигурду видел, я это вижу по ней. Она не чувствует ни холода, ни страха, потому что она не здесь сейчас, она там, вместе с ними, со своим войском. Мы не видим их ещё. Но своим сердцем она видит всё.
   Пора. Мы отъезжаем от обоза, тоже изготовившегося, чтобы или бежать, если войско будет разбито или входить в долину и вставать лагерем после победы. Много часов пройдёт, прежде чем обоз сдвинется с места…
   Мы поднялись на самую вершину, только услыхав свист, разнёсшийся, кажется, по всему пространству, свист Сигурда, подхваченный тысячами его ратников…
   Мы видим глубокую обширную долину перед собой. В ней огромное войско, в несколько раз больше нашего, в три раза – это точно. Пожалуй, и в четыре. Огромная рать. На севере видны огни их лагеря… огромный лагерь. Боги, и мы сунулись против них, да ещё отправив три сотни лучших всадников, занять их города… Крылья Смерти я слышу над головой?... Или это Валькирии слетаются сюда?
   Над восточной высокой стороной поднялось солнце, яркими лучами слепит наши глаза. Мы не видим ничего, кроме этих ярких, нестерпимо ярких лучей. Мы только слышим свист да топот копыт тысячи наших всадников отдающийся по всей долине, сотрясающий мёрзлую землю…
   Но и огромная рать внизу, обращённая на широкий вход на юге долины, не видит ничего. Будто призраки несутся на них невидимые ими всадники. И уже врезались в их ряды, уже крушат, а они ещё не понимают, откуда они взялись, ещё не могут развернуться, чтобы ответить…
 
   На шлеме Сигурда солнце горит нестерпимым блеском. Как и на его кольчуге, его мече, громадном, поднятом в небо, будто соединённом с самим Солнцем. А может так оно и есть?..
   Это счастье – нестись в атаку вместе с Солнцем, вместе с солнечным конунгом. И вся рать наша объята этой радостью. Свист Сигурда подхватывают все, и он разносится по долине, эхом отражаясь от склонов. Мы влетаем в строй врагов, ослеплённых Солнцем, нашим союзником. И крушим, легко продвигаясь вперёд…
   
   Вот солнце поднялось, наконец, над долиной достаточно высоко, так, что мы можем видеть теперь всё, что происходит ясно как на ладони. Или как на рисунках-схемах, что десятками рисовал Сигурд множество ночей, а потом бросал в жаровню…
   Наша конница во главе с конунгом и алаями врезалась и смяла войско трёх йордов. Только пар от дыхания людей и коней мешает нам видеть всё ясно. Геройский победный свист, с которым они слетели с холма, сменился грохотом битвы.
   Тяжёлые лучники, летящие вслед за конницей конунга с флангов, разметали части вражеского войска с двух сторон. Мы значительно тесним вражескую рать. И многие из них, напуганные, бросают оружие и бегут. Радость охватывает меня: неужели так легко мы победим войско трёх йордов?!... Кажется, ещё немного и все они разбегутся.
   Лёгкие лучники со склонов посылают тучи стрел, скрывающие от нас картину битвы. И косят и косят ряды за рядами не успевающих ещё натянуть тетивы врагов…
   Тех, кого не сбили лучники, сминает конница, кого не достали лёгкие стрелы, бьют тяжёлые…
   Ещё немного и от войска  объединённых йордов останутся лишь брошенные щиты, мечи и трупы…
   Но врезавшийся в море врагов клин всё же рискует быть окружённым  и задавленным в кольце врагов. Я вижу, что трое конунгов опомнились уже и разворачивают, перестраивают и бросают вперёд свои полки. Они перестают разбегаться и отступать. Наш клин останавливается, переставая так быстро и яростно продвигаться вперёд. Их начинают окружать.
 
   Вначале ослеплённая, растерянная, рать объединённых йордов хлопает глазами и бежит в ужасе. Будто войско призраков налетело на них. Много рядов падают под нашими мечами и под стрелами, идущих с флангов лучников, множество растерянных, испуганных противников падает ослеплённых солнцем, оглушённых посвистом под копыта наших взбешённых скачкой и сечей коней…
   Мы врезаемся всё глубже клином, в острие которого Сигурд, в  сверкающем шлеме и кольчуге с огромным окровавленным уже мечом в руке. Он крушит пеших ратников, рвётся к успевшей развернувшейся коннице.
   И вот мы схлёстываемся уже с конными воинами. Они всё поняли, первый страх прошёл. Но они на удивление неуклюжи несмотря на то, что их точно в несколько раз больше их преимущества не чувствуется ни в чём. Ржут раненые и потерявшие седоков кони, несутся прочь, давят упавших, сбивают пеших…
   И противники наши падают направо и налево. Наши мечи и копья легко крушат их щиты, ломают их мечи. Стрелы накрывают рать впереди нас. Расчищая нам путь к продвижению.
   Но враги сопротивляются. Их так много. Удары, лязг, скрежет, чваканье, разрубаемой плоти, вопли раненых и умирающих, рёв ненависти и боли, брызги, целые фонтаны крови, куски плоти, отлетающие от мечей и топоров…
   Сжав зубы, мы рубим и рубим, сбрасывая уже одного за другим конных из их сёдел. И всё же, как их много, будто они множатся, будто на место уже убитых поднимаются новые. Когда им будет конец? Дальний край поля боя не виден, где он кончается, пар дыхания и разрубаемой плоти скрывает от взора дальний обзор. Сигурд видит что-то? Сигурд видит иначе, не так как мы, просто глазами. У него в голове эта битва… И в сердце. Он нервами чувствует всё и всех нас…
   Гуннар, Исольф и Рауд потеряли коней. Но мы все живы. И видя друг друга, чувствуя друг друга, мы рубимся, черпая силы, друг из друга, отражая удары, летящие на головы, плечи, шеи товарищей.
   Мы, шесть алаев и Сигурд во главе в сверкающих своих доспехах, подставленный этим сияние под все вражеские стрелы, копья, мечи и топоры врагов, которые летят и не попадают в него… И он крушит всех вокруг  будто не две руки у него, а восемь. И изгибается и поворачивается в седле, будто в нём нет костей. Он не берсерк даже, он - Асс. И осознание этого, того, что Асс привёл нас в эту битву из нас делает берсерков и неуязвимых, на все стороны зрячих воинов…
   Мы жмём, но волны врагов накатывают и накатывают и кажутся бесконечными… Пот и кровь своя и врагов струится с наших лиц.
   Но вот, наконец, со склонов с гиканьем и радостным кличем победы  скатываются две части нашей тяжёлой конницы под предводительством Гагара, посылающих вперёд себя копья и стрелы и отбивают тех, кто смыкал кольцо вокруг нас…
   И это  наполняет нас уже окончательной радостью и уверенной силой. Мы знаем, что эта атака начата с известия о взятии трёх городов. А это значит…

 
   Много часов длится битва. Мы не видим уже ни сверкающего Сигурда, ни алаев, никого, всё смешалось там внизу, скрытое паром от дыхания, тучами взмётывающихся стрел…
    Взмётываются мечи, сверкая и уже не сверкая от крови, топоры, дубины. Я не вижу никого. Но я чувствую: они живы. Все, кого я «заговорила», посылая в бой, все живы. Бьются все шесть сердец, я слышу их. И главное сердце, ЕГО, Сигурда, оно бьётся в моей груди, вместо моего. И в нём нет ни страха, ни слабости.               
   И даже, когда начали теснить наших, сжимая в кольцо, а тяжёлая конница Гагара всё не вступает в битву, страха в этом сердце, сердце Сигурда нет.
  — Где Гагар с конниками? – спрашивает Боян, обеспокоенный, почти напуганный происходящим на наших глазах…
   Я напуган и не скрываю. Я не понимаю её спокойствия, что за странное оцепенение владеет ею? Где Гагар? Почему не вступает в бой? Наших вот-вот задавят…
  Сигню отвечает, не поворачивая головы:
  — Он ждёт.
  — Чего?! Их окружают!…
  — Он ждёт известия, что города взяты, — отвечает Сигню невозмутимо. — Сигурд сказал, они придут до того как солнце сядет, когда оно подойдёт к западным холмам, — говорит она ровным голосом. – Солнце над нами. Значит… — она поднимает руку, указывая вперёд, — Смотри!
   Сигурд сказал. Сигурд всё просчитал, всё «увидел» заранее и она знает, потому что он её посвятил в это своё видение.  Я смотрю, я вижу и слышу и радостный клич, и топот, несущихся тяжеловооружённых конников. Всё...  Конец войску трёх йордов. Конец разрозненным землям. Конец раздробленной Свее. Вот он, момент свершения Истории. Мы сделали то, о чём мечтали и не могли сделать многие, целые поколения йофуров. А двадцатидвухлетний конунг сделал меньше чем за год. Он и его юная дроттнинг, что так вдохновляет его, что пришла с ним сюда. Год с их свадьбы ещё не прошёл, только через полторы недели… Ещё нет и года… Неужели ещё нет и года?..               
  Темнота ранних сумерек накрывает поле уже оконченной битвы. Пленных уводят в их лагерь и ставят тройную охрану, здесь не повторится история с пленными, покушавшимися на Сигню при Норборне. Все помнят, что сделали с теми, кто допустил это тогда. 
   Уносят раненых к нашему обозу, втекающему через свободный пологий вход в долину, откуда ждали нас три конунга.
   Двоих из них, Альрика Бранда, теперь уже бывшего конунга Бергстопа, и Ивара Зеленоглазого, бывшего конунга Грёнавара, отводят в отдельную палатку под охрану. А третий – Харальд Толстый, конунг Эйстана, ранен так тяжело, что Сигурд сам подходит к носилкам, на которых тот лежит.
   Бледное лицо, заросшее аккуратно подстриженной над шеей бородой, глаза горят:
  — Ты победил нас, Сигурд Брандстанец, — говорит он, с интересом глядя на Сигурда, подошедшего к его носилкам. – Не понимаю как… Не понимаю как можно было победить… Несметное войско…
   Сигню подходит к Сигурду, он оглядывается к ней, снимая погнутый немного и грязный и окровавленный шлем, стягивает и насквозь мокрый от пота подшлемник, длинные волосы, все мокрые от пота, грязи и крови рассыпаются по плечам тёмными сосульками… Сбросив с руки измочаленную рукавицу, вытирает лицо, но больше размазывает кровь и грязь. И я такой же грязный и страшный сейчас, все мы сейчас таковы, все похожи.
   Сигню же сияет чистотой богатого наряда, нежной красотой, радостным румянцем, взволнованной улыбкой на губах, в глазах. Она смотрит только на Сигурда.
   И Харальд Толстый улыбается, обнажая окровавленные зубы:
  — Это Свана Сигню?... Я слыхал… Слыхал… — он долго смотрит на Сигню. — Понимаю теперь, почему вы победили. Вы все.
  Он переводит дух.
  — Если бы Свана хотела моей победы, и я победил бы самого Одина и Тора… — он дышит тяжелее, начиная бледнеть.
  – Желаю вам счастливо царствовать. А тебе, Сигурд, удержать эту удачу – её любовь… — Харальд смеётся, начиная булькать кровью. – Такие птицы, знаешь… Но ты сумел поймать её…
   Он умолк. Сигню склонилась над ним, но через мгновение поднялась, Харальд  Толстый умер.
   Унесли носилки с мертвецом. Его положат отдельно, чтобы потом с почестями вознести на погребальный костёр. Теперешний костёр будет раз в десять больше Норборнского…
   Я смотрю на Сигню, обнимаю её, сняв и вторую рукавицу, она прильнула ко мне, пачкая богатое платье в крови и грязи, что покрывает мою кольчугу, всего меня.
  — Ты победил, — выдыхает она, вдохновенно глядя на меня.
  — Мы победили, — отвечаю я, имея в виду не только моих алаев, всю нашу рать, но и её. ЕЁ, Сигню.
  — Да, мой Виннарен (Победитель)! – её улыбка сверкает, светит.
  — Все алаи живы. Никто не ранен. Ты заговорила всех, — я смотрю в её лицо, будто надеясь разгадать, как она сумела это сделать.
   — Да, — тихо-тихо отвечает она.
   — Гро так не могут.
  Я засмеялась:
   — Так могут дроттнинг.
   Какое это счастье, обнимать тебя, живого и здорового, невредимого моего любимого. Не считать же ранами, кровоточащие ссадины на твоей щеке.
    Мы победили. Победили. И все алаи живы. И Гагар. Да, много тысяч убиты. Тысячи ранены. И сейчас я переоденусь в серое платье лекаря и пойду лечить и спасать их, как и мои товарищи, которых я старалась научить. Но я должна была увидеть тебя, мой любимый, прежде чем погрузиться в спасение. Увидеть не для того, чтобы убедиться, что ты цел и невредим, я знала это. Но для того, чтобы просто увидеть любимое лицо твоё. Измученное и счастливое. Увидеть, как светят твои глаза, как ты посмотришь на меня. Наполниться силой от этого. За этим я  была здесь.
   А теперь мне пора. У тебя сейчас своё дело, у меня – моё…
 
   И снова мы с Сигню идём и спасаем. Но теперь всё и так, как при Норборне и иначе. Конечно и лекарей теперь много, но мало, кто из них всего за полгода научились тому, чему Сигню училась всю жизнь. Но с нами на этот раз Хубава. Всё и проще в чём-то, но и сложнее. Сейчас зима и надо успевать помогать и не простудить страдальцев…
 
   Я смотрел вслед Сигню, уходящей в сопровождении Бояна. Она обнимала Сигурда, она не видела меня. Я не ранен на этот раз, и лечить меня она не придёт… Я впервые пожалел, что никакое оружие, ни кулак противника в этой страшной битве не коснулся меня.
   Я пошёл за своим конунгом, верный воевода и друг, глядящий с вожделением на его жену… Будто жар битвы ещё не угас в моей крови.
   Много надо сделать, прежде чем повалиться на ночлег. Уже установлен лагерь. Ставят походные бани: палатки с кипящими котлами внутри, пар от которых заполняет палатку внутри и можно выпариться и вымыться не хуже, чем дома в обычной деревянной бане.
   Палатки уже стоят, ночь расцвечивают костры. Раненых уже всех унесли к обозу, к лекарским палаткам. После наших, лекари займутся и пленными ранеными.
   Мы только смыли кровь и грязь с наших лиц, холодной пока водой, утёрлись жесткими полотенцами.
   Идём в лагерь пленных. Все сотни и тысячи встали навстречу Победителям. Сигурд обвёл лагерь взглядом. Мы, шестеро алаев, Гагар, несколько сотников с нами.
               
  — Мы все свеи, — сказал Сигурд. – С этого дня Свея – это одна страна и у неё один конунг, — сказано негромко, но так весомо, что слышат все.
 Все слушают.
 — Кто не хочет быть свеем, — продолжает Сигурд, — выходите, мы присоединим вас к вашим мёртвым товарищам, — он смотрит на всех, будто ищет, кто выйдет и захочет умереть.
  Побеждённые воины молчат.  Тогда конунг новой объединённой Свеи говорит:
  — Вы все теперь мои бондеры. Ваши города – мои города. Я построю школы и лекарни в них, дороги соединят между собой города и новые форты. Из достойнейших вы изберёте фёрвальтеров (управляющих) себе. Никто не тронул и не тронет ваших жён и детей. Ни ваших домов. Богатство ваших конунгов я пущу на ваше благо. Моя цель не отобрать, а прирастить. И только вы сможете помочь мне сделать благополучными и земли Свеи и её людей. То есть вас самих. Хотите вы этого? Думайте до утра. Кто не захочет, умрёт. Как умрут ваши конунги и их алаи.
   Сигурд обводит взглядом стоящих перед ним людей, измождённых проигранной битвой, он не ждёт ответа. Он возвещает свою волю. Он — конунг Свеи.
   Но неожиданно мы слышим голос и поворачиваем головы, чтобы увидеть говорящего с Сигурдом, с конунгом Свеи.
  — Не надо нам думать до утра, Сигурд Виннарен, — вперёд выходит один из воинов. — Мы бондеры. Нам безразлично, кто правит нами... Но никто из конунгов не говорил с нами и не предлагал помогать себе. Если ты веришь, что бондеры такие же люди как ты и твои алаи, что мы можем помогать тебе в великих твоих делах … — говоривший обернулся по сторонам, это был долговязый рыжеватый  мужик, ещё молодой, но уже зрелый, не мальчик. Когда люди знают, чего хотят и зачем им надо то, чего они хотят, становятся смелее: – Считай нас своими бондерами Сигурд Виннарен. Так я говорю, парни?!
   И со всех сторон послышались возгласы, вначале отдельные, затем всё более возрастающие в один объединённый клич:  «Так!»
  — «Так!!!» — завопили несколько тысяч сложивших оружие врагов, ставших теперь бондерами нового конунга. Новой страны. Страны, которую конунг предлагает возводить вместе с ним.
   Признаться, в этот момент моё сердце дрогнуло, я не ожидал такого единодушного признания. Особенно после Норборнской ненависти и жажды мстить. Но через мгновение я понял, почему здесь всё было уже иначе. С норборнской битвы прошло полгода, за это время по всему Самманланду и в том же завоёванном Норборне было сделано всё то, о чём говорил только что Сигурд. Земли Свеи видели и знали, что происходит рядом с ними. Сигурд говорил только то, что уже сделал и всерьёз намеревался сделать.
   Вот почему эти парни, ещё несколько часов назад бившиеся против нас, бросавшие в нас свои копья и стрелы, рубившиеся с нами на мечах и топорах, сваленных теперь в нашем лагере, вместе со стягами их поверженных конунгов, вот почему они соединились сейчас в этом общем кличе: «Так!». Они верят Сигурду. Новому конунгу. Конунгу Свеи.
   Этот отклик сдавшихся в плен воинов, был, и ожидаем и неожиданным для меня. Ясно, что выбора им я не предлагал, жить или умереть, какой тут выбор для того, кто уже сдался? Кто уже проиграл.
   Но эти люди делают выбор, выбор в мою пользу. Выбирают меня. Не просто подчиняются моей воле из страха и безысходности. Нет, они идут за мной, потому что верят в меня. В то, что я говорю. В то, что я делаю. Что хочу сделать.
   Жесточайшая, из всех мною испытанных, битва оканчивается полной победой и признанием меня своим конунгом… Было от чего радостно забиться гордому сердцу. Пожалуй, я догнал Великого Александра в свои двадцать два…
   Я оглядел воинов, переходящих под мою руку. Моя Свея. Теперь вся Свея под моей рукой…
  — Так, значит — так, — сказал я. – Топите бани, парни, варите ужин, скоро лекари придут лечить ваших раненых.
  — Самых тяжёлых уже забрали в ваш обоз, — сказал кто-то. – Люди надеялись, что Свана Сигню спасёт их. Мы попросили её, не дожидаясь твоего позволения, Сигурд.
   Моя Сигню… Гордость переполняет меня, даже враги просят её врачевать их. Впрочем, уже не враги. Уже мои бондеры. Слепнуть нельзя, конечно, как в Норборне от радости, от гордости. И всё же честолюбие моё удовлетворено сверх меры.
   Мы выходим из лагеря пленных, после тризны уберут и охрану, когда обозами  двинемся назад в Сонборг, они поедут по своим домам, в свои города и деревни, к своим матерям и жёнам.
   Первое время наши, сонборгские и брандстанские гарнизоны ещё будут в присоединённых городах. Но со строительством фортов и дорог оставят всё на местных фёрвальтеров.
   Но это не сегодня. Сегодня ещё живы двое из троих конунгов, побеждённых йордов. И их алаи, кто не погиб в сече.
   И мы идём к конунгам. Альрик, конунг Бергстопа и Ивар из Грёнавара. Альрик, здоровенный, с целой копной лохматых с проседью волос, усмехается, поднявшись навстречу вошедшему Сигурду. Второй, небольшой, довольно красивый, аккуратно постриженный и бритый Ивар, напротив, смотрит серьёзно, бледный, будто задумал что-то…
  — Победителем считаешь себя, Сигурд? – ухмыльнулся Альрик. – Ты просто наглый, но удачливый щенок. Всего лишь щенок.
  — Не пытайся меня разгневать, Альрик, и заставить убить себя, как я казнил Норборнского конунга, чьего имени уже никто не помнит, за его поганый язык, — сказал Сигурд, глядя, будто поверх головы Альрика.
  — А что мне терять? Ты всё равно убьёшь меня. Не сейчас, так завтра.
  — Надо было погибнуть в бою, как Харальд из Эйстана, — невозмутимо ответил Сигурд.
  — Ты не победил ещё, наши города… — ухмыляется Альрик.
  — Ваши города стали моими ещё до начала нашей битвы, а весть об этом пришла как раз перед решающим наступлением нашей конницы, — ответил Сигурд. – Ты хочешь ещё что-нибудь сказать, Альрик?
  Альрик багровеет рыхлым лицом:
  — Бондеры Эйстана никогда не признают конунгом тебя, мой род не прерывался десять поколений…
  — Твой род оборвётся с тобой.
  — Ты убьёшь моих детей?
  — Нет. Но сыновей у тебя нет, как и у Ивара. Ваш род окончился на вас.
  Теперь  Альрик побелел от бессильной злости, хотел ещё что-то сказать Сигурду, но тут Ивар выступил вперёд.
  — Позволь, Сигурд?
  — Говори, Ивар из Грёнавара.
  — Возьми меня на службу к себе.
   Альрик ахнул, открыв рот, уставился на Ивара. Но тот продолжил, как ни в чём, ни бывало:
   — Я могу быть фёрвальтером в моём Грёнаваре.
   — Конунг не может быть фёрвальтером, — отвечает Сигурд. – Но… Ты хочешь служить Свее?
   — Сигурд… — не выдержал я, чувствуя, что Сигурд сейчас, под влиянием произошедшего в лагере пленных, может совершить ошибку.
   Нельзя оставлять поверженного конунга в живых… конунг всегда конунг, он может быть или на троне или мёртв, служить он не может. Конунги не бывают слугами, конунги не псы. Конунг может быть только йофуром – он служит своему йорду, но не другому йофуру.  Кай Сигурд, не сходи с ума!
   Но Сигурд поднимает руку, предупреждая мои слова…
   Боги, зачем ваши медные трубы всегда так громки, что оглушают даже самых умных, самых дальновидных и трезвых правителей!
  — Мне придётся убить твоих алаев. И ты будешь жить в Сонборге, — Сигурд смотрит на Ивара, тот согласен.
  — Ну и собака ты, Ивар, — шипит, изумляясь Альрик, — ляжешь под нового конунга Свеи как последняя шлюха?! Не от конунга родила тебя мать!
   Мы выходим от побеждённых конунгов. Сигурд не ответил ничего Ивару. Но я и все остальные чувствовали, что он склонен сохранить ему жизнь.
  — На что он нужен тебе, Сигурд? Он гнилой человек, Альрик прав, никогда конунг…
  Но Сигурд перебил меня:
  — Не вмешивайся в решения конунга, воевода, — сказал он. – Я ещё ничего не решил.
  Сейчас мне не дано слово. Да и не время, может быть. Надо в баню, смыть, наконец, грязь битвы, поесть и выспаться. А там, глядишь, голос разума и проснётся в моём конунге.
Глава 9. Жестокость
  Уже новый закат, когда Сигню выходит из очередной палатки с ранеными, стягивает повой с волос, тонкие прядки прилипли к её лицу, к шее, змеятся на мокрой от пота коже.
  — Простынешь, — говорю я.
  Она оборачивается, будто плохо слышит меня, так устала.
  — Запахнись хотя бы, далеко ли до беды на холоде, — говорю я, привыкшая с её детства  глядеть за ней.
  — И завяжи получше платье на грудях, Боян окосеет скоро — туда заглядывать, — добавляю я, давно вижу неладное.  — Ты осторожней будь, он, конь стоялый, мужик всё ж…
  — Ты что, Хубава!? Ты думай, что говоришь-то… — отвечает по-русски Сигню, повернувшись ко мне, как и я, говорит на родном языке.
  — «Что говоришь»… Знаю, что говорю. И не заметишь, как под им окажешься, — настаиваю я в своём поучении. – Я замечаю…
  — Замолчи! – зашипела на меня Сигню. – Многие здесь знают наш с тобой язык. Не стоит говорить всё, что приходит в голову, — зло вполголоса добавляет Сигню, запахивая меховую тужурку. – Как не стыдно тебе? Тебе! Ты знаешь и его и меня всю жизнь!
  — То-то, что знаю…
  Но появился сам Боян, спешит, позвать куда-то хочет:
  — Сигню, там какой-то из лекарш худо, боятся, как бы не болезнь какая, погляди.
  — Идём, — говорит Сигню, снова надевает платок, пряча волосы, завязывает потуже, личико сразу маленькое, устала девочка.  А тут я… Но когда и сказать-то, если Боян всё время рядом?
  Боян идёт вперёд, а Сигню, приотстав, добавляет:
  — Бояну не вздумай то же сказать, не позорь меня и сама не позорься.
   О-ох, «не позорься», что ж я ослепла?..
   Ай-яй-яй… вот нехорошие дела, далеко ли до греха, когда такие дела, ай-яй-яй… что ж делать-то? И Ганна в Сонборге осталась как на грех…
   Ладно, авось, пронесёт. Тут Сигурд, при нём ничего не может быть…
   И всё же мне тревожно из-за переменившегося в последние месяцы Бояна. И всё же я думаю, что делать с ними, чтобы не натворили чего… Ничего я придумать не могу, устала тоже. Вернёмся, видно будет. Пусть устоится всё. Война теперь надолго кончилась.
 
   Я иду за Бояном, меня чуть качает от усталости, будто я мёда крепкого напилась. Уж и солнце садится опять, а я не ложилась ещё… И Боян  со мной, тоже посерел от усталости. Надо отпустить его, тем более Хубава так заговорила… Но ведь не захочет же уйти, преданная душа. Заставить надо, всем пора отдыхать, воины уже просыпаются, а мы не ложились ещё.
 Ах, вот Гуннар, вот он-то мне и поможет. Он, похоже, зачем-то ищет меня.
  — Свана! – Гуннар, уже умытый, выспавшийся, с подлеченными ссадинами на скуле почти бежит навстречу мне.
  — Ты что? – спрашиваю я, внутренне пугаясь, не произошло ли чего дурного…
  — Сигурд просил найти тебя. Вторые сутки уже…
  — Я… — я смотрю на Бояна, остановившегося возле одной из палаток. Пришли, знать.
  — Боян, - говорю я ему, моему верному спутнику, моему ближайшему другу, у которого синяки под глазами уже на пол-лица. – Ты иди, отдыхай. Уж ночь опять. Если тут, правда, какая болезнь, не надо тебе.
  — А тебе? Я отдыхать без тебя не пойду, — твёрдо говорит Боян.
  — Я сразу отсюда пойду спать, обещаю. Не жди, воевода проводит меня.
  Воевода… Это чёрт, а не воевода! Если бы не костры и снующие туда-сюда лекари и помощники в этой части лагеря, ни за что я не оставил бы Сигню с этим чёртом. Я не доверяю ему…  Сигурд, нашёл, кого послать за ней, ослеп он, что ли?
   С этими мыслями я всё же отправился в свою палатку. Позже, вспоминая об этом, я всё не мог понять, как это я так сплоховал…
   Боян совершенно прав, никакой Сигурд не посылал меня за Сигню. Сигурд с Торвардом засели за книжки, возят же с собой! Исольфа вызвали. Правки какие-то в законы хотят внести, будто не будет другого времени. До Сонборга нельзя дотерпеть что ли? Завтра тризну отпразднуем и в обратный путь…
   Мы вошли в палатку, на складной переносной койке в полудрёме лежала молодая женщина, из лекарш, судя по всему.
  — Тебя как зовут? – Сигню сняла тужурку подбитую мехом мне на руки.
  — Трюд, — ответила женщина сухими губами. Довольно красивая, волосы огневатыми волнами вокруг лба… Но бледнеет, пугается почему-то Сигниного прихода.
  — Что такое, Трюд, что случилось? – участливо, почти ласково спросила Сигню, присаживаясь к ней на койку.
   — Чепуха, Свана, должно съела не того… — ответила та, поднимая одеяло выше к груди, хотя жаровня в палатке нагрела изрядно, но, может быть, её морозит?
   — А, ну, — хмурясь, проговорила Сигню, и сдвинула одеяло с живота женщины… Я разглядеть ничего не успел, а вдруг Сигню обернулась ко мне резко: — Выйди немедля!
   Её голос вдруг так отвердел и приказ такой резкий, что я вываливаюсь за полог палатки, будто меня вытолкнули. Но подслушать я всё же смог…
  Когда она вышла ко мне, я спросил:
  — Неужто правда в шлюхи её отправишь?
  — Ратников пришли сюда, охранять, — сказала она, — сейчас же. Слыхал, что ли, воевода?!
   Меня от её жестокой решимости мороз пробрал сильнее уличного. Я всё подслушал: эта женщина забеременела от одного из алаев, я догадываюсь даже от кого, изгнала плод… Конечно, в Свее это преступление, но я не думал, что Сигню окажется такой несгибаемой…
  — Ты могла бы… — начал я вполголоса.
  Сигню, синяя от усталости и злости, посмотрела на меня:
  — Что? Скрыть? Ты в своём уме-то, Гуннар?!
  — Она всё же тоже лекарша… А потом, это Берси, паскудник, натворил.
  — Берси тоже своё наказание получит. А то, что Трюд — лекарша, делает её вину только тяжелее, лекарям за такое полагается смерть, ты знаешь? Использовать высокие знания для убийства – хуже преступления не придумать. Я не стану её как лекаря карать, — у Сигню горят глаза, почти как в лихорадке.
  — Может быть для неё это наказание  — хуже смерти будет. Ты…сама родить не можешь, потому так жестока? – сказал я.
  Она смотрит на меня:
  — А дитя, невинное, нерождённое, разодранное, никому не жаль? Трюд сможет исправить свою жизнь. Если её убить, шанса не будет. А у него, её ребёнка, никакого шанса уже нет, ему его не дали, она не дала… — Сигню  перевела дыхание, пытаясь унять гнев, усиленный безмерной усталостью.
  — Знаешь, сколько в этот год детей умерло в Сонборге? Сто четыре. Это только в городе, – хрипло говорит она, не глядя на меня. — Меньше, чем в прошлом году. И народилось, конечно, в два раза против прошлых лет, но всё же, Гуннар, сто четыре! А всего в городе живёт меньше семи тысяч человек. Сегодня здесь в этой долине трупами лежат не меньше двух тысяч, – она совсем снижает голос. Проводит рукой по лицу и шее, сжимая её сзади, будто хочет снять тяжесть.
 — Нас так мало, Гуннар, — вздыхает она уже спокойнее. — Пусть родятся дети. Хотя бы не убивали тех, кого зачали. Это мы застигли её — Трюд, а большинство-то избегают наказания… — она отвернулась.
   — А что я бесплодна, тоже твоя правда, – добавила она, чуть погодя. — Но что ж, если меня наказывают Боги, я должна быть снисходительна к таким преступлениям, от того, что мне ни понять и ни испытать этого?.. Знаешь… Не будь она лекарша, может, я на первый раз и отпустила бы её, хотя и это и неправильно. Но…нельзя убивать детей, а, Гуннар?
   Двое ратников встали у входа в палатку…
   А мы пошли в сторону к шатру конунга. Вот такую отповедь получил я и не знал, как мне думать. Закон этот жестокий исполнялся, но ловить таких женщин было трудно, хотя все осуждали их куда больше, чем проституток. Всегда. От трудной жизни и малолюдья, должно быть. Детей берегли, давали имена им от ушедших предков, чтобы те хранили дитя, обереги вешали, а сколько всё же вырастают детей в семьях? Хорошо, когда половина тех, кто родится…
   Я не могла, не стала говорить Гуннару, что Агнета едва не стала такой преступницей, и мне ничего не осталось бы, как… Мне даже страшно было вспоминать об этом. К счастью, Агнета обратилась к Хубаве, а не к другой гро…
   Пока я думала обо всём этом в тумане усталости, пока почти не разбирая дороги, шла к алому шатру конунга, я подумала, что неплохо бы мне зайти в баню вначале. Ведь не усну сейчас, до того устала, да ещё это происшествие и спор с воеводой...
  Я повернулась к Гуннару:
  — Где тут баня? Близко?
  — Я отведу… — рассеянно сказал Гуннар, думая о чём-то, должно быть о том, чему свидетелем стал…
  — Ты прости, Свана, — вдруг сказал он, когда мы подошли к курящейся паром сверху палатке.
  — За что это? – устало, спросила я.
  — Что назвал тебя бесплодной, — хмурясь, сказал Гуннар.
  — Не за что виниться, Гуннар, – говорит она, снимая платок с головы. Волосы свалились растрёпанной косой ей на плечо.
  Такая тёплая, влажная, румяная и лохматая стояла она передо мной, такая жестокая в своей правоте и всё же не уверенная в ней.
   Вот такая, опять живая и близкая, прикасаемая, что я схватил её за косу у затылка и, обняв другой рукой так, чтобы не оттолкнула меня, притянул к себе и впился в её губы… Здесь темно, в этом закутке у бани, и людей никого, делай, что хочешь…
   Однако она всё же вывернулась, гибкая как зелёная ветка, и в следующий миг я получил удар острым кулачком в зубы. От боли я отшатнулся, прижав ладонь к лицу, наклонившись и ощупывая зубы языком, все ли на месте…
  — Я простила тебя за то, что ты в тот раз сделал, понимала, что не в себе был,- просипела она. - Но сегодня… Ты что делаешь, воевода?! Опамятуйся, кто ты! И я кто.
  — Я люблю тебя, Сигню, — сказал я.
  — Ты что… дурак, что ли? – разозлилась она, превращаясь в растерянную девочку. – Берси, выходит, паскудник, а ты?!
  — Сигню…
  — Забудь! И думать забудь, и глядеть не смей!..
  И вдруг откуда-то, будто коршун с неба появился Боян, запыхавшийся, весь красный с горящими глазами, он встал между мной и Сигню, закрывая её собой от меня:
  — Уходи, воевода! — тихо и хрипло, будто и не своим голосом сказал Боян.
  — Тебе чего ещё, холощёный ты петух, — взбеленился я от того, что меня застали за этим низким преступлением и кто?! – Твоё дело на заборе кукарекать!
  — Что такое здесь?!..
  Боги! А вот это Сигурд…

   Я узнал, что Гуннар обманул Сигню через несколько минут как оставил её с ним. Я встретил Сигурда, направлявшегося к лекарским палаткам, узнать, сколько раненых, есть ли больные. Увидев меня, он обрадовался, думая, что Сигню рядом, спросил:
  — А где Сигню, Боян?
  В этот миг я всё и понял. Меня как кипятком ошпарило: эти взгляды Гуннара в сторону Сигню… то, как она плакала тем вечером… Вон что он задумал!  Ах, воевода, мерзавец… Говорю же – чёрт!
  Теряясь в словах, я сказал что-то Сигурду о том, что Сигню пошла спать, я думал, как бы мне опередить его, ведь застань он воеводу за тем, о чём я предполагал…
   А если… А если решит, что Сигню виновата…
   Я никогда так быстро не бегал, не расспрашивал, не соображал…
   Но и Сигурд, очевидно, понял, что дело нечисто, вот и настиг меня.
   Конечно, я понял, что происходит что-то и Боян об этом знает. Побежал предупредить свою драгоценную Лебедицу?! Но что?..
  «Чрезмерно свободна твоя жена»…
 «Гуннар ночами грезит о ней»…
 «…не собирается ли она взять себе другого конунга…» и ещё много других слов с тем же смыслом, сказанных моей матерью забарабанили по моему мозгу…
   Я завоевал ей Свею…
   Я не верил матери, я был убеждён, что Сигню не может…
   С кем она?!
   С кем она изменяет мне?!  Неужели с Гуннаром? «Я до умопомрачения…»
   Сейчас, когда я победил всех, она, ОНА меня уничтожает?!.. Сигню, ты?!
   Сигню, ты не можешь этого делать!
   Пусть ты дочь конунга и тебе можно всё, но ты так не можешь… ТЫ не можешь!
   Моё сердце перестало биться, заполнившись этими подозрениями.…
   Я не думал в эти мгновения, что я стану делать, как поступлю, так я был раздавлен и разъярён одновременно.
   Ослеплён.
   Обезумел.
   Я впервые не думал. Я просто не мог думать. От боли, от ужаса. От того, что со мной случилась самая страшная катастрофа, какая только могла быть. Пусть бы меня победили, пленили, с пытками и позором разорвали бы на виду у всех свеев, и тогда мне и вполовину было бы менее страшно и больно, чем сейчас…
   Но скорее! Не знать, ещё хуже!...
   Я застал слова Гуннара, обращённые к Бояну, злобные, приглушённые, а когда подошёл, увидел растрёпанную Сигню за спиной у Бояна. Понять всё, что тут происходило и легко, и невозможно. То ли она была тут с Гуннаром, а Боян помешал им, то ли Боян пытается её защитить от Гуннара, то ли Боян прибежал предупредить их, а Гуннар не понял и разозлился… 
   От гнева я почти озверел. Я готов был убить их всех. Всех троих предателей за моей спиной устраивающих мерзкие делишки, какую-то скотскую возню в этом тёмном углу возле банной палатки.
   Первой нашлась Сигню, а может, боялась меня меньше, чем другие, поэтому первой заговорила, выходя вперёд:
  — Сигурд…
  Но я схватил её за полы шубки, приподняв вверх, я хочу заглянуть в её лицо, увидеть, как, КАК она будет мне лгать. ОНА! Я не верю, что это происходит… Боги, какая боль!..
   Но она положила свои руки на мои, пытаясь опустить их, успокоить моё бешенство… И… в тусклом свете костра и дальнего факела, я увидел, что костяшки пальцев на её правой руке содраны, ещё кровь блестит.
   Всё схлынуло разом, вся боль. Как легко и светло сразу стало у меня на душе, будто раскалённый меч выдернули из моего сердца… 
   Мне стали не нужны стали её слова. Я всё понял, я мягко отодвинул её себе за спину и, выбросив руку вперёд, схватил Гуннара за горло.
   Но промахнулся слегка и ухватил воротник. Если бы я попал на горло своей рукой в эту минуту, Гуннар бы уже лежал с вырванной гортанью. Но я лишь повалил его не мёрзлую землю…
  — Не надо, Сигурд! – приглушённо вскрикнула Сигню.
   А я вижу кровь на разбитых губах Гуннара, лицо которого хорошо теперь видно, когда он лежит на земле.
   Я удержал Сигню от сцепившихся мужчин, она не растащит их, а только раззадорит борьбу. Поэтому я сам попытался разнять их.
  — Сигурд, — проговорил я как можно спокойнее и тише. – Это твой воевода, с которым ты одержал победу. У него помутился ум. Но он никогда не повторит этого…
   Сигурд крепко держит Гуннара, однако не убил ещё, а уже мог бы сломать ему шею, значит, не совсем ослеп от гнева…
  - Оставь его. Ошибки совершают все, - продолжил я. - Не порочь своей великой Победы, не бросай тень на дроттнинг.
   Сигурд посмотрел на меня. Упоминание Сигню, то, что убийство воеводы бросит тень на неё, остановила его.
   Он поднялся, отпуская Гуннара.
  — Отведи Сигню в шатёр, Боян, — сказал он. – Не бойтесь, ничего уже не будет.
   И, когда они ушли, я повернулся к Гуннару, сатанея от злобы, больше на себя, за то, что из-за него усомнился в ней. Сразу принял, что она виновна. Сразу решил именно это. Сразу! Не размышлял, не думал, сразу!..
  — Если ты хотя бы посмотришь в её сторону… — я едва мог говорить.
  — Убей сразу, — ответил мой друг, тихо  и довольно спокойно.
   Я почти ослеп от ярости. Если я схвачу его опять, я его убью, остановить меня будет некому… поэтому я избегаю даже смотреть на него.
  — Ты мой ближний алай, мой воевода, мой самый близкий друг и ты… Значит, в бою тебе спину подставить можно, а в моём доме ты за спиной у меня…
  — Не очень-то сможешь за спиной у тебя, — сказал Гуннар. – Вон, зубы чуть не выбила. Так что спокойно спи, я тебе не соперник.
  — Соперник?! – я чуть не задохнулся. — Ты мне?! Ты хочешь быть соперником мне?!.. Гуннар, я не знаю тебя? – я взглянул на него, отходя подальше. – Как ты мог коснуться ЕЁ?!
  — Мне нечего сказать тебе. Я уже говорил: я люблю её. Что я могу сделать с этим? – Гуннар вытер сочащиеся кровью губы. – Люблю и хочу твою жену, – он смотрит мне в глаза. – И если бы она захотела, я сделал бы всё. ВСЁ! Стал бы тем, чем бы она хотела, хоть грязью под вашими ногами. А захотела бы, так и убил бы тебя.
  — Ты спятил… — мне кажется, я впервые говорю с этим человеком.
  — Я сам сказал тебе это ещё несколько недель назад. И я с тобой честен.
  Я попал в страну безумия, или я сплю? Поэтому всё так дико и перевёрнуто…
  — Ты со мной честен?! Что тогда предательство? – спросил я, уже теряясь.
  — Ложь. А я не лгу, — ответил Гуннар.
  — От этого мне должно стать легче? Или я снова стану доверять тебе?
  — А я никогда не предавал тебя и не предам. А не веришь мне, убей.
  — Я уже не убил тебя один раз.
  — Пожалел?
  — Почти, — я смотрю на него, будто пытаюсь разглядеть то, что не знал раньше в нём. Как мне понять его? Как мне думать о нём? Чего ждать?  Убить, как сам он просит?
  -- Берегись, -- гнев почти отпустил меня. -- А сейчас уйди, Сигню благодари, что в морду тебе дала… Дураку.
   Я сплюнул и пошёл к своему шатру, решив, что сейчас лучше мне побыть с моей женой.
   За какие-то несколько мгновений я потерял и вернул себе радость жизни. Её смысл. Ибо что мне Победа, что мне вся Свея, если Сигню лжёт мне, если Сигню не со мной…
   Но как легко я поверил! Как легко отдался подозрениям! Ничего не видел ещё, едва подумал и уже решил, что она может лгать мне. ОНА!
  Сразу подумал так, не размышляя ни секунды. Впервые, не думая. Почему?!
  Я дошёл до своего шатра, застал Бояна выходящим.
  — Уснула. Устала так, что идти не могла… — он посмотрел мне в глаза, — А знаешь... За эти сутки с лишним она спасла людей больше, чем народилось за прошлый год во всей Свее.
  Я смотрю на него, должно быть монстром меня считает плотоядным…
  — Боян, — сказал я. – спасибо тебе.
 Он поднял на меня глаза, очень светлые, ясные.
  — Не за что благодарить меня, — сказал Боян тихо. — Её нельзя ревновать, с ума сойдёшь, — серьёзно сказал мне скальд. Мне. Сигурду Виннарен. Но я не злюсь и верю, что он знает, о чём говорит. Вот только как мне его совету последовать?
   Я долго смотрел на неё. Она лежит навзничь, пряди волос распустились, завились вокруг лица, побледнела совсем. Это не сон даже, забытьё.
   Спасла людей больше чем народилось за прошлый год… А я её во лжи, в низкой похоти сходу заподозрил, без причины, даже без малейшего повода.
   Боян укрыл её одеялом из меха красной лисы, только башмаки снял, вот они, стоят возле. И руку перевязал… Любит её. Он любит. Не Гуннар. Тот в умопомрачении  дурном, какая там любовь…
   Она все силы за прошедшие сутки на раненых растратила, а я решил, в один миг решил, что она предаёт меня. Я, который всегда думает, множество раз раскладывает в своей голове все возможные варианты любого события, здесь не думал и не способен был думать. Потерял весь ум, со страху что ли? Со страху, что могу потерять её любовь…
   Но с чего я вздумал этого бояться?
   Я лёг рядом, я хочу чувствовать её рядом, слышать её дыхание. Мы так давно не были вместе. Кажется века. Прости меня…
   Я заснул не сразу, прислушиваясь к её дыханию и размышляя о том, что произошло сегодня. Не между нею и Гуннаром. А со мной. Эти мысли отодвинули даже мысли о Победе.
   Мы с Сигню не говорили наутро о том, что случилось накануне. Будто ничего не было. Я не хочу, чтобы она знала, до чего дошёл Гуннар, что он не во власти восхищения, владеющего сейчас всем войском в отношении неё, что всё куда глубже. Я не хочу, чтобы она вообще думала о Гуннаре.
   И я оставил жизнь Ивару Грёнаварскому из одной злости на Гуннара, ведь именно он первый сказал, что не стоит этого делать. Если бы не это, Ивар бы сгорел в погребальном костре, как и положено поверженному конунгу…
   Будет завтра и тризна на ледяном ветру, сборы лагеря и отход из долины под начинающимся снегопадом, который едва не запер нас здесь, между холмов. Всё завтра. Всё после.
  И возвращение наше с победой в Сонборг. Но я много-много дней не захочу ни смотреть в лицо моего лучшего друга, моего воеводы, ни говорить напрямую с ним, ни оставаться наедине…
Глава 10. Свея
   Прежде чем отпраздновать Победу по-настоящему, надо было  объединить Свею. Вот почему празднование и объявление Свеи Единой, отодвинулось на целых три месяца, в течение которых мы вместе с Сигню, с алаями, с Советниками объехали все три вновь присоединённых йорда.
   В каждом йорде надо было оценить положение дел, сосчитать жителей и казну, решить, что надо сделать в первую очередь, что подождёт до лета. Фёрвальтеров во всех трёх новых йордах выбрали на общем сходе на главных площадях городов. Выбирали из своих, из самых достойных, кого знали всю жизнь. Но на первое время здесь оставлены были и наши люди.
   В Бергстопе, красивом, расположенном в долине между скал, остался на первое время Легостай, которому не удалось поучаствовать в Битве четырёх конунгов, как стали называть наше победное сражение, и который рвался доказать, что он может быть полезнее многих.
   В Грёнаваре, лесистом йорде Ивара, что жил теперь вместе с семьёй на окраине Сонборга пока под охраной, остался Исольф. Здесь найдена была самая большая казна, а город, как и весь йорд, был не устроен, дремучие леса «мешали» строительству дорог,  хотя были полны зверьём как нигде.
  В Эйстане остался на время Стирборн, вскоре влюбившийся в одну из девчонок, дочерей бывшего алая, погибшего в Битве четырёх конунгов. Мы это узнали, когда он через несколько месяцев попросил позволения жениться на Ждане, так звали девушку. Отец её и мать были из славян.
  Но все алаи и Легостай вернулись в Сонборг уже осенью, оставив йорды на уже проверенных фёрвальтеров. Ежегодно мы будем наезжать в каждый йорд, и слушать народ, проверять, как идёт начатое строительство, как фёрвальтеры выполняют свои обязанности. И если выяснится, что дурно – они будут изгнаны с позором. Для этого будет проводиться тайное голосование. Чтобы никто не боялся. С помощью всё тех же древних чёрного и белого мешков. Вот такое народное самоуправление.
  Только в Норборне не было теперь столицы. Там мы возводим только несколько фортов. И ездим с проверками туда чаще, чем всюду. Я не мог доверять йорду, где в спину Сигню послали стрелы и проклятия.
   Пока мы объезжали нашу большую теперь страну, в Сонборге готовились к празднованию Победы. Готовили яства, вина, браги, меды, наряды. Отливали новые короны для нас. Из чистого золота. Простые обручи с острыми лучами. Как Солнце. Ведь Солнце привело нас к Победе.
 
   А на День Весеннего Равноденствия мы праздновали Победу, объединение Свеи. Приехали моя мать с отцом, приехал Ньорд, опять без своей дроттнинг Тортрюд, которая была тяжела в восьмой раз.
   День был солнечный. И такой яркий, казалось само Солнце радуется нашему празднику. На площадь Сонборга, вообще в город и окрестности на праздник съехалось столько людей со всей Свеи, со всех концов, из всех йордов, что казалось, весь прежний йорд Сонборг был менее населён.
   Приехали, конечно, в основном богатые купцы и ремесленники посмотреть на столицу, о которой легенды ходят про каменные дома, про стёкла в окнах, про мощёные улицы и площадь, про водопровод и стоки, отводимые из города, что делало его благоухающим чистым и светлым.
   Клепсидра на площади на стене четырёхэтажной каменной Библиотеки, вообще казалась людям чем-то уже совсем из фантазий о других мирах. Будто они попали в Асгард. Так и говорили друг другу…
   Прекрасные молодые йофуры Свеи, Единой Свеи, подобные Богам Асгарда, приветствуют собравшихся на площади.
    Молодые конунг и дроттнинг одеты в затканные золотой нитью одежды из жёлтой заморской, драгоценной ткани, тонкой, но плотной, струящейся и переливающейся от движений их тел.
    На их головах золотые короны. Одинаковые, из сплошного золота, это не слияние двух йордов, как венчали их год назад на трон Самманланда. Всего год просуществовал Самманланд, теперь пришла Единая Свея. Единая народом, языком, верованиями и законами. Под рукой одного конунга.
   Этого давно ждали все. Этого ждала сама эта земля.
   Разбрасывают монеты под радостные, восторженные крики громадных толп собравшихся, которые не вмещает площадь, людьми запружены все улицы. Боян поёт заздравные гимны новой Свее, её правителям и народу. А люди подхватывают и подпевают простые слова. И скоро весь город поёт:
 « Да процветает в веках прекрасная Свея!
  Да приумножится её народ и богатства!
  Да полнятся дичью леса,
  Да полнятся рыбой озёра, фьорды и реки!
  Да народятся здоровые дети!
  Да родит земля богатые урожаи!
  Да будут дожди теплы и ласковы ветра!
  Да процветает в веках наша Славная Свея!»
   Выкатывают, как и обычно в праздники, бочки с хмельным на площадь. Люди пьют, танцуют и поют тут же весь день и всю ночь. И веселье будет продолжаться несколько дней. Несколько дней все пьяны, все веселы, дома открыты, все гуляют, поздравляют друг друга. Даже цены снижены в лавках в два раза, всё равно все в прибыли, потому что на радостях люди покупают много, подарки для тех, кто остался дома собирают с собой.
   И в тереме веселье. В тереме пируют и танцуют. Все алаи тоже нарядны. Они теперь алаи конунгов Свеи. Ещё не было никогда такого на нашей земле, впервые вся Свея объединена.
  Мой сын объединил Свею! Только год как он стал конунгом, только год, как принял корону Брандстана из моих рук и вот уже надел на себя корону Свеи!
 Мой сын, мой Сигурд!
   Ты видишь нашего сына, Эйнар! Ты видишь, какого сына я родила тебе! Какого сына я воспитала!
   Я не была так счастлива с тех пор, как была невестой моего Эйнара. Тогда было огромное счастье, теперь оно ещё больше после стольких лет стремления к этой цели. Да, пришлось пойти на обман и хитрость. Но разве это не стоило того? Весь народ счастлив объединиться вокруг нового конунга. Вокруг нашего сына, Эйнар!
   Ах, как всё было бы легко и правильно, если бы ты тогда не изменил мне! Насколько меньше грехов я тащила бы на себе теперь. Эх, Эйнар, дорого тебе стоила твоя измена. Дорого уже платит за неё твоя дочь, которую я сделала бесплодной.
   Как дорого она ещё заплатит. Этого даже я ещё не знаю.
   Не сейчас. Позднее.
   Сейчас её слишком обожает её народ. Сейчас её ещё слишком любит Сигурд. Просто убить её — это смертельно ранить и его.
   Подождём. Ещё не время. И есть способы лучше, способы, что бьют вернее смерти. Теперь я это знаю. Я стала умнее.
   Но и для этого ещё не время. Сейчас люди  в Сигню видят Богиню, как и в Сигурде. Но все совершают ошибки и она совершит. А я воспользуюсь. А если не совершит, я сделаю так, что Сигурд будет «знать», что совершила.
   А сегодня самый радостный день за последние двадцать с лишним лет. И я наслаждаюсь им вместе со всем народом Свеи.

   Это желание – танцевать с ней возникло во мне неожиданно, по-моему, даже помимо моей воли. Танцевать с моей невесткой, со Свана Сигню.
   Я помню, как год назад я впервые увидел её. И как она изменилась за это время. Как изменился Сигурд. Они и, правда, похожи, как становятся похожи любящие, живущие в согласии супруги. Они  даже двигаются синхронно. И когда они танцевали, казалось, вокруг нет никого, так они были захвачены друг другом.
   Юная дроттнинг танцевала со всеми алаями, всем улыбалась, была легка и весела, но так как с Сигурдом – не танцевала ни с кем. Не сливались воедино движения, улыбки и взгляды.
   Я не знал такого. Я не знал любви. Не верил, что она есть. Я не верю и теперь, но я вижу, до чего Сигурд захвачен своей женой. Если он владеет Свеей теперь, то Сигню, Свана Сигню полностью владеет им.
   Мне стало любопытно почему. Что такого в ней, что Сигурд, такой умный, такой сильный, самый сильный человек из всех кого я знаю, человек, что сумел за год соединить Свею в одно целое и уже многое поменять в ней, что такой человек находит в этой девчонке, на мой вкус слишком худой и глазастой, слишком умной, чтобы она могла понравиться мне. 
   Вот я и решил потанцевать с ней, прикоснуться к ней, может быть тогда эта загадка, которая стала слишком меня занимать, немного приоткроется?
   Сотни, да, пожалуй, уже сотни женщин побывали со мной. Я десять лет конунгом в бедном йорде, где женщины уступчивы мужчине при власти. К тому же набеги на Гёттланд стали уже привычным способом развлечься, а там женщин, конечно, тоже хватало. Так что я хорошо знаю женскую породу. Самых разных женщин.
   И я танцевал с ней, как и все на этом радостном празднике. Но я не понял ничего. Ничего, что мог бы объяснить мой мозг. Что могла бы принять моя очерствевшая душа. Что в ней? Что такого, что и ночью уже хмельной и усталый я вспоминаю её? Думаю о ней. Будто продолжаю чувствовать её в руках?
   И ещё несколько дней и ночей я думаю о ней, и не понимаю почему. Я не понимаю даже, что я думаю.
   Я вижу её снова и снова не понимаю ничего. Ворожит она что ли? Говорят, она гро.
 
   Они должны заключить со мной договор, Свея, в лице Сигурда и Сигню с одной стороны и Асбин, в моём лице – с другой.
   Для этого меня позвали в небольшую горницу, что рядом с парадным залом. Здесь стол, не для еды, для письма, очевидно, судя по лежащим на нём писалам, свиткам, обрывкам пергамента, впрочем, сложенным аккуратной стопкой. И полки с книгами. Масса книг…Свитки, складные восточные, какие-то странные с рисунками вместо букв. Что, и такие Сигурд читает?.. Чего я ещё не знаю о нём?
   Сигню тоже здесь. Она сидит в низком кресле, от этого её длинные бёдра проступают под юбкой и чуть приподнявшийся подол показывает мне и край кружевной сорочки из дорогого тончайшего льна, который делают только в Сонборге, и узкие лодыжки в ажурно связанных чулках. Башмачки из мягкой кожи… Я не смотрел на неё, я всё это увидел за один миг, один взгляд.
  — Ты бы ещё мамочку позвал, — усмехаюсь я.
  — Мамочка не дроттнинг Свеи, — не улыбаясь, говорит Сигурд.
  — Да ладно, не надо суровости, а то я решу, что ты хочешь предупредить, что идёшь на меня походом, — снова пытаюсь пошутить я.
  — Я не стану вам мешать, — Сигню встаёт, собираясь уходить. – Без меня вы договоритесь быстрее и лучше, как дядя и племянник. Как старые товарищи. Так ведь? В таких разговорах женщина – только помеха.
  Для меня она помеха. Я рад, что она ушла, её присутствие мешает мне трезво мыслить и верно просчитывать шаги и подбирать слова. Но сначала я послушаю Сигурда.
  — Я не хочу воевать Асбин, Ньорд, но Свея должна быть единой страной. Ты останешься конунгом в своём йорде, но станешь подчиняться мне и законам Свеи.
  То есть для меня ничего не меняется…
  Эх, Сигурд, со своей силищей ты мог бы согнать меня к чертям собачьим и должен был это сделать для безоговорочного единства твоей Свеи, больше того – прикончить должен бы меня.
   Но родственные чувства подводят тебя и память о нашем общем детстве. Что ж, ты всегда был добрым мальчишкой. Может, когда-нибудь я вспомню об этом дне и не убью тебя…
  Сигурд, будь твоя жена другой, не знаю какой, но другой, не Сигню, жили бы мы с тобой бок о бок как дядюшка с племянником. А потом поженили бы наших детей, и Асбин сам собою влился бы в твою единую страну… Полагаю, ты думал именно так, когда начинал наш разговор. Беда в том, что я думаю иначе. И в ту минуту, когда ты полагаешь, что закончил объединение твоей страны, собрал все земли Свеи под свою руку, когда ты радуешься мирному присоединению и моего Асбина, я начинаю обдумывать, как я отберу у тебя всё.
   Мне никогда не нужна была вся Свея. Я никогда не обладал твоим самомнением, твоей гордостью рождённого конунгом. Я всегда был лишь младшим сыном. И Асбина с прилегающим Гёттландом мне было более чем достаточно для моей приятной жизни. Пока я не увидел твою жену. Вначале на вашей свадьбе, но тогда я решил, что это лишь воздействие хмельного…
   А теперь, прости, Сигурд, я всегда тебя любил…
   И теперь люблю тебя. Наверное, только тебя, даже моих детей я люблю меньше или тем более мою хитрую сестру.
   Но я отберу у тебя всё. Потому что ОНА твоя. А я теперь не хочу ничего так, как ЕЁ. Почему? Я этого сам не понимаю.
 
   Мы почти поссорились из-за Ньорда. Я настаивала, что Асбин должен стать такой же частью единой Свеи, как все прочие йорды. Пусть Ньорд остаётся фёрвальтером, как Рангхильда в Брандстане. Но Сигурд настаивал на том, чтобы Ньорд оставался конунгом, хотя и под рукой Свеи. 
   Я не знаю, как бы я поступила на месте Сигурда. Может быть, так же как и он.
   У меня не было кровных родственников, я не знаю, каково это. Но вот Хубава или Ганна. Или Боян. Или Легостай. Но они не были конунгами, и мне не надо было бы делить с ними власть…
  Так что как бы не пыталась, я всё равно не могла представить себе, что должен чувствовать Сигурд, когда мы заговорили об Асбине и Ньорде.
  Но зато я почувствовала другое.
  Теперь, после притязаний Гуннара я стала очень чуткой к таким вещам. Я не глядя почувствовала отношение Ньорда ко мне. И это не была страсть как у Гуннара. Это не была любовь, как у Бояна.
  Это вожделение, смешанное с чем-то похожим на ненависть. И это было сильное чувство. Я чувствовала, как оно распирает его душу. И я чувствовала опасность. Это Гуннара я могла не бояться – благородного воина. Ньорд – другое дело.
   Но сказать напрямую это Сигурду я не могла. Ведь это всего лишь мои чувства, моя «содранная кожа». Сигурд не поверит в это.
   Я пошла к Эрику Фроде поговорить об этом. Я ничего не стала говорить о своих ощущениях насчёт Ньорда. Просто рассказала, какой договор Сигурд заключил с Ньордом и Асбином. И что он не нравится мне.
  — Ты права, Сигурд – неправ, — сказал Эрик, — Ньорд сильный человек, он может не удовольствоваться Асбином.
  — И что же делать? – спросила я, усаживаясь на привычное место – высокий стул у наклонного стола.
   Эрик наливал нам сбитня. Всегда угощает меня, когда я прихожу поговорить. Сам любит выпить и вкусно поесть. Красивыми вещами себя окружает, даже служанки у него красивые.
   Наверное, и любовниц имеет, может, и не одну.
   Это не Дионисий – отрекшийся от всех наслаждений мира и не странный, одержимый Римом книгочей Маркус-законник.
   Эрик живёт в своё удовольствие. Правда, советы его мне нужны всё меньше, а Сигурд к ним вообще ни разу не обращался. Зачем мы его кормим тогда? Странно, но мне впервые пришло это в голову…
  — Ты владеешь оружием и можешь воспользоваться им, чтобы получить от Сигурда всё, что захочешь, — сказал Эрик, посмеиваясь.
  — О чём это ты? – спросила я, но поняла ещё до того, как закончила говорить, по его довольно противной усмешке. Вот вам и очередной «совет»!
  — О том самом, Сигню, что заставило Сигурда этот ваш бесстыдный закон «пожар или война» вписать в анналы Сонборга.
  — Замолчи, — возмутилась я и не стала даже пить из благоухающей прошлогодними травами чарки.
  — Этим надо пользоваться в своих интересах, Сигню… — продолжил ухмыляться Эрик.
  — Замолчи! – я вскочила. – Ты хочешь, чтобы я вела себя как проститутка?
  — Все женщины так делают, — как ни в чём не бывало, ответил он.
  — Не может этого быть. Что, и моя мать так делала?
  — Откуда мне знать? Она не приходила за советом ко мне как приходишь ты, — уже не улыбаясь, сказал Эрик.
  Я подошла к двери и подумала, взявшись за ручку двери, что я, наверное, зря прихожу сюда. С некоторых пор, Эрик стал вести себя в отношении меня не так, как было раньше, как было до моего замужества, как было, когда я была ребёнком, когда он учил меня.
   И не было теперь в его отношении ко мне ни любви, ни тем более мужского интереса, который он пытался изображать в последнее время. Мне кажется, он злится и завидует. Вот только чему? И кому? Мне?! Нам с Сигурдом?..
   Это была такая странная мысль в отношении Эрика Фроде, что я отогнала её. Всё же Эрик был Советником ещё моего отца. И он любил мою мать. Он не может плохо относится ко мне.
  — К шаману-то так и не сходила? — сказал Эрик, останавливая меня этим вопросом у двери.
  — Сходила, — я обернулась.
  — И что же? – с интересом спросил он.
  — Ерунда, как я и думала: «Кровь твоей крови отравила тебя».
  — Значит, всё же отравили тебя, — оживился Эрик. – Кто это «кровь твоей крови»?
  — Никто. Нет никого моей крови.
  — Может быть, мы не знаем…
  — Ты что, Фроде, где вся мудрость? Шаманам начнём верить? – устало сказала я.
  Я нескоро ещё приду сюда…
 
   Я специально пришёл сюда на галерею, чтобы увидеть, как она пойдёт от Эрика Фроде, к которому отправилась. Я знал, потому что искал её. Разъехались гости. Успокаивался Сонборг.
   Мы несколько дней обсуждали с воеводами как нам поступить с ратью. Решили часть распустить по домам. Тех, кто старше двадцати пяти. Пусть женятся, кто не был женат, обустраиваются. Через год снова отпустим двадцатипятилетних, наберём семнадцатилетних. Распределим гарнизоны по всей Свее, по фортам, по городам.
  Один Асбин остаётся  на особом положении. Я позволил Ньорду оставить всё, как он привык. Я не стану вмешиваться во внутреннюю жизнь его йорда. Он же обещал не допускать на Свею гёттов, то есть брался за оборону южной границы.
  Хладнокровно рассуждая, да, объединять, так до конца. Но что это значит? Убить Ньорда?
  Или лишить его власти, привезти пленником, каким, по сути, стал теперь Ивар Грёнаварский.
   Но как я могу это сделать с Ньордом?! Почему Сигню не понимает? Она, которая понимает меня с полувзгляда, не то, что с полуслова!
  Об Асбине и Ньорде я подумал сразу же, едва окончилась победой Битва четырёх конунгов.
   Точнее, я думал об этом с самого начала, ещё до первого похода на Норборн. Но по-настоящему насущно этот вопрос встал именно после Победы. Мы с Торвардом взялись разыскивать хоть что-нибудь подходящее для такого случая в законах Свеи. Едва мы отоспались от битвы, я позвал его и Исольфа за этим, ещё в долине, ещё до тризны.
   Но ничего мы не нашли и втроём, не была никогда ещё Свея едина. Мы писали её историю. Значит, нам предстоит написать и новые законы.
   Но Сигню воспротивилась сразу. Едва я сказал ей, как хочу поступить, она сразу сказала, что это неправильно. Что это ещё хуже, чем то, что я пощадил «непонятно для чего» Ивара Грёнаварского.
  — Да почему ты так считаешь?! – удивился я.
  — Не может быть два конунга в одной стране, — ответила она твёрдо. 
   И всё же отступила. Не стала ссориться дальше. Не стала. Приняла моё решение. Даже не осталась обсуждать это с Ньордом.
   Приняла, хотя это и не нравилось ей.
   А к Эрику ходила, наверняка из-за этого. Хотя чего ей с ним советоваться, она, по-моему, умнее его в десять раз. По старой детской привычке, должно быть.
   Но вот она, одна идёт. Вопреки обыкновению даже Бояна при ней сегодня нет.
   Я улыбнулся самому себе. Куда она, интересно пойдёт теперь, в терем, в лекарню, в Библиотеку… Я соскучился со всеми этими хлопотами, размышлениями, Советами, решениями. Мы так давно не были вместе. Просто вдвоём.
   — Сигню! – позвал я негромко. Я знал, что она услышит меня. С этой стороны терема сейчас не было никого, тихо, она услышит. Сигню подняла голову.
  Он смотрит на меня с галереи, что окружает терем кругом, с этой галереи я люблю наблюдать за их тренировками и учениями, когда они проходят в городе, но с другой стороны терема, смотрящей на ратный двор. А отсюда только часть площади, задний двор, да дом Эрика Фроде. Что он делает здесь? Неужели ждал меня?
   Я подняла руку. Он манит меня зайти в дом. Улыбается. Мой милый. За твоей улыбкой я пойду куда угодно, хоть на костёр…
 
  Уже скатился вечер. Мы не выходим и не выйдем до утра. Как давно не было у нас таких дней. Полностью наших, только нам принадлежащих. Пусть и алаи и челядные отдохнут от нас.
  Ясный вечер, солнце садится. Но отсюда не видно – наши окна на восток. Мы восходы видим часто, если только не поднимаемся затемно.
  Но не сегодня. Не в этот вечер, не в эту ночь.
  — Из моей прежней, девичьей спальни хорошо виден закат, — сказала Сигню, глядя в сторону окна.
  — Ты хочешь увидеть солнце? – спросил я. – Я не хочу выходить отсюда.
  — А мы выйдем тайно. Никто не увидит, — лукаво улыбается она. – Одевайся, мой конунг.
   Я доверился ей, и через четверть часа мы, никем незамеченные, непонятно как оказались в конюшне, откуда и ускакали, оставив челядных и конюхов с открытыми от удивления ртами.
   Хорошо было вот так выскочить за стены города ещё не закрытые на ночь, пролететь через слободки, которыми обрастает наша столица и улететь дальше, в поле, в лес.
  Волосы Сигню распустились и полощутся за её спиной, как и хвост её лошади вороной масти. Вороной, как и мой Вэн, на своём Виндене она больше не ездит.
   Мы выскочили за пределы рощи. Вот солнце. Солнце, наш союзник. Наш товарищ.
  Открытый горизонт. Зеленеющий уже луг. Весна в самом лучшем своём времени, уже тепло, всё ожило, но ещё не успело зацвести. Я особенно люблю это время в году, я говорю об этом Сигню. Она смотрит на меня:
  — Ты опять? – улыбается она.
  — Опять, что?
  — Читаешь мои мысли или мы, правда, так часто одинаково думаем?..
  Сигню спешивается. И я за ней. Мы отпускаем коней пастись. Мы вернёмся, конечно, в наш город. Мы вернёмся к своим обязанностям. Но сейчас мы свободны, почти как звери, что, возможно, видят нас.
 
  Костёр пылает высокими языками, согревает нас, веселит.
  — Как мы вышли из терема? Я ничего не понял. Нырнули в темноту, покружили по ступеням и…
  Сигню хохочет:
  — Это одна из самых больших тайн Сонборга – наш терем.
  И рассказывает мне о тайных переходах, существующих внутри терема конунга.
  — А я-то удивлялся, до чего чудно он построен, — усмехнулся я.
 Она смотрит на меня уже без усмешки.
  — Ты в последнее время… будто опечален.
  И я говорю вслух то, что чувствую в последнее время. Я хочу, чтобы она поняла меня. Именно она. Если кто и поймёт, то только она.
  — У тебя было чувство, когда чего-то долго и сильно хочешь, много раз представляешь, как это будет, наконец, достигаешь и чувствуешь…
  — Опустошение? – она смотрит на меня, на удивление правильно подобрав слово тому, что я не мог назвать. – Нет, у меня не было. Я ничего ещё так не хотела, как ты хотел Свею.
  Она сидит, обняв колени на расстеленных плащах. Распущенные волосы скрывают её от меня, будто она одета. Повернулась ко мне, огонь подкрашивает  рыжим и кожу её и волосы…
  — Вернее есть нечто…но я не достигла пока этого.
   Я знал, о чём она говорит, о ребёнке для меня, для нас, для Свеи. Но спрашивать не стал. Но я сказал другое, что тоже чувствовал сейчас:
  — Сильнее Свеи я хотел и хочу только тебя, Сигню. Но никакого опустошения я не чувствую от того, что ты моя. Напротив… я будто и не получил тебя ещё…
  Она смеётся…
   Я не искал счастья. Я не искал любви. Я не думал об этом, когда ещё в детстве мечтал о Свее. Мечтал о победоносных битвах, в которых я получу её. Зачитывался историями об Александре Великом, о Юлии Цезаре, которого тоже звали Кай, как и меня.
   Я мечтал о славе великого конунга. Об объединении земель, о том, как воспрянет моя прекрасная Свея под моей рукой. Станет просвещённой, богатой, сильной.
  Но о любви я не мечтал.
   И теперь, когда я стал Сигурдом Виннарен, я не чувствовал от того, что достиг всех своих высоких целей ничего, кроме того, что она так точно назвала опустошением.
  — Это пройдёт. Столько забот теперь…
   Я смотрю на Сигню. На её лицо в отблесках костра, в её кажущиеся при этом неверном свете чёрными глаза…
  То, как она отбрасывает за спину упругие потоки волос, скатывающихся вперёд, ей на грудь, скрывая от меня…
   Слушая её голос, когда она говорит со мной, читая ответ в моей голове ещё до того, как я успел позволить ему прозвучать...
   Или шепчет моё имя, лаская меня, мне кажется, что солнце, луна, земля, вода и ветер ласкают и баюкают меня…
   Когда я слышу её смех, у меня радостно звенит всё внутри…
   Когда она целует меня, мягко притягивая к своему лицу мою голову, прикрывая ресницами глаза, у меня заходится сердце…
   От прикосновений её тела к моему, её кожи к моей я испытываю то, чему не нахожу даже самых прекрасных слов. Я только думаю, может я пришёл на эту землю, чтобы любить её?               
   И от того, как она смотрит сейчас на меня, я испытываю такой подъём всех сил моих, такую лёгкость, такую радость и то самое счастье, которого я и не думал искать, что понимаю, что единственное стоящее, что я добыл в моей молодой жизни – это она, Сигню. Это её любовь. Это моя любовь к ней.
  Ничто ТАК не заполняет меня.
  И никакого опустошения…





 

 
 


 


 
   
   
 
   















 


Часть 1
Пролог
 - Что это… что ты… что ты говоришь!.. --- моя душа сжалась, содрогнувшись, как от удара плетью, трепеща, дрожа, захлёбываясь болью. Я не могу поверить, что я слышу…
  …Моё сердце принадлежало ему с той минуты, как я увидела его в первый раз.
   Нам было по тринадцать. И никого умнее, веселее и красивее я не видела. Никто не бегал так быстро, не стрелял из лука так метко, не говорил так умно, не умел так ловко с разбегу вскочить на коня… И никто не умел так танцевать, даже Фингефандинг, увеселяющий моего отца, мать и их алаев (товарищей) во время пиров и на праздниках.
 Никто и ни в чём не мог и не может сравниться с ним, с Эйнаром Торбрандом, сыном конунга Магнуса из Сонборга. Я грезила им с тех пор, как увидела впервые. Он являлся мне во снах и шептал стихи о любви мне в уши, распевал их своим тогда ещё мальчишеским голосом.
  Тогда уже я решила: кого бы не выбрали мне в мужья, я, в своих мыслях и мечтах, всегда буду только с ним, с Эйнаром, которого прозвали Синеглазым.  И, когда мой отец объявил мне, что меня сватают за Эйнара и спросил, согласна ли я…  я думала и чувствовала, что счастью моему предела нет.
  Это было три года назад. И сам Эйнар был  рад нашему предстоящему союзу.  Мы должны были пожениться ещё тогда. Ещё тогда, когда жив был мой отец, моя мама…
  Но пришёл мор.  И в ту зиму унёс обоих моих родителей, вместе с несколькими сотнями наших бондеров (подданных). Не стало конунга Торира Рауда («рыжего») и мамы. Маму называли знахаркой иногда. Славянка Вея, моя мать, и правда была не чужда древних знаний. Но даже это не помогло ей избегнуть гибели от болезни. Она сама ходила за отцом, когда он заболел,  и заразилась. Но нас с братом всё же уберегла.
  И вот мы, я, уже взрослая девушка, и он, пятилетний мальчик, осиротевшие дети, мы стояли, глядя на огромный до неба погребальный костёр и, чувствовали каждый своё. Не знаю, что чувствовал мой маленький брат Ньорд, только ли холод или ощущал как-то постигшее его сиротство,  я никогда так и не спросила его об этом… Но на мои плечи свалился неподъёмный груз - я теперь линьялен (правительница)  этих земель, я за мать и за отца Ньорду, который крепкой толстой ладошкой цепляется за мою холодную ладонь. С этого дня у меня всегда холодные ладони…
  Теперь я всегда должна быть собранной, твёрдой, спокойной. Мне непозволительна ни слабость, ни трусость, ни поспешность, ни, напротив, медлительность. Я всегда теперь должна быть осмотрительна, вначале думать, потом говорить,  думать о тех нескольких тысячах людей, которые живут под моей рукой, охотятся, ловят рыбу в реках, озёрах и фьордах, возделывают землю, кузнечат, чеботарят, скорняжничают, лепят горшки, пекут хлеб, ткут, шьют…да чего только не делают в нашем йорде (землях). И всем им я сегодня стала матерью, всем, а не только Ньорду, чьи белые волосики перебирает сейчас ветер. Я им защитница. Я им судья, я должна думать, как сберечь хлеб и злаки до весны, чтобы никто не голодал, и хватило на посевы.  Как распределить и сохранить мясо и рыбу, молоко, сыр, овощи, фрукты, меды. Как охранить скот от волков,  лис,  медведей, росомах, падежа и воров, набегающих время от времени шаек с чужих земель… Да и разве только это?...
  В один миг вся эта громада ответственности упала мне на плечи, придавив страшной тяжестью.
  Кроме этого, кроме горя потери мудрых и любящих родителей, жалости к осиротевшему маленькому брату, прибавлялось ещё горькое понимание, что наша свадьба с Эйнаром не может состояться так скоро, как предполагалось. Неприлично раньше года траура играть свадьбу.
  Этого мало – я теперь линьялен, а Эйнар, мой жених, всего лишь сын конунга. Великого конунга Магнуса Моди (Храброго). Я теперь выше него по положению. И надо заново свататься. И уже не ему сватать меня, а мне его, приглашая конунгом в мой йорд. Но он наследник Магнуса, их йорд в три, а то и в пять раз богаче и больше моего, с чего ему идти в примаки ко мне? Никакой выгоды. Конечно, он наследник Магнуса и маловероятно, что отец выберет другого наследника в обход сына, хотя такое случалось в истории Свеи и не раз. Так делают, если считают, что иной преемник достойнее и сильнее прямого наследника. И если так считают алаи. Воля конунга – закон, но редкий конунг не слушает алаев, ведь иначе с кем он пойдёт тогда на битву, с кем отразит нашествие чужаков? Кто поможет вершить правосудие и вообще поддерживать порядок в йорде? Каждый конунг управляет силой кулака, кулак – это его алаи и его воины. Бондеры становятся воинами, когда нужно защитить земли от большой рати, нашествий чужаков, приходящих из-за моря, из-за Западных гор. Набеги нередки и, отражая их, наши воины переплывают моря, чтобы отбросить врага вглубь их земель и, случается, переходят горные хребты. И врагов много. Люди множатся, и им становится тесно в их землях, а если соседи живут богаче, почему не попробовать пограбить их?
  Мне пришлось ждать целый год. Целый долгий, бесконечный год. А что такое год, когда любишь?  Что такое год, когда каждая встреча – это луч солнца среди сплошной холодной мглы разлуки?   
  Спасало одно – мне пришлось учиться управлять, поэтому все мои мысли и чувства, все дни были заняты только этим. Но ночи… Ночи принадлежали чувствам. И мыслям о любви и о счастье, ждущем впереди. И о том, как мне станет легко, когда он, мой Эйнар, прекраснейший из прекрасных, умнейший из умных будет со мной всякий день. Тогда и тяготы власти станут легки, тёмные ночи светлы, а дни сплошь солнечны. Да и большая доля забот с моих плеч будет переложена на его, мужские плечи, ведь он будет конунгом, а я стану его дроттнинг.
  Я видела, как выходят замуж подруги моего детства и юности. Как женятся мои сверстники, все мы вошли в «возраст». Как становятся родителями… Но разве я завидовала им?
  Чему я могла завидовать, если я ожидала свадьбы с моим Эйнаром? У кого жених был лучше? Кто из невест радостнее, а из молодых жён сейчас счастливее, чем буду я, когда стану женой моего Эйнара? Нет, я не завидовала никому. Я знала, что звёзды, Луна и Солнце, сами Боги Асгарда позавидуют мне и перестанут так высокомерно взирать на нас, на людей, когда мы поженимся с Эйнаром.
   Минул год, и новая помолвка состоялась. В будущем это сулило объединение наших йордов и тогда наши потомки станут непобедимы, ведь это будет самое большое и сильное объединение свеев. Прочим останется только присоединиться, что быть под защитой и управлением нашим.
  И вот приехал мой лучезарный жених на высоком добром коне серой масти и, радостно улыбаясь мне, соскочил с седла. Я, как положено линьялен, не схожу к нему со ступеней крыльца моего терема, а жду наверху, чтобы он поднялся, хотя мои ноги сами бежали бы к нему. Как он возмужал за этот год! Стал ещё выше ростом, ещё раздался в плечах, глядит смело, весело.
  Поклонился почтительно, продолжая улыбаться:
  — Линьялен Рангхильда, я твой жених — Эйнар из славного рода Торбрандов  приветствую тебя! – и голос стал гуще, мощнее…
  От этого голоса  всё завибрировало у меня внутри.
  Я всё же не удержалась и спустилась на ступень навстречу, протягивая ему обе руки с улыбкой, счастливая как никогда ещё… Он взял мои руки в свои гладкие горячие ладони, такие большие и крепкие, что мои, которые я не считала маленькими, утонули в них.
  Я смотрю в его огромные яркие глаза, я не могу поверить: наконец, наконец-то я вижу тебя. Твоё совершенное лицо, высокий лоб, обрамлённый светлыми пепельными волосами, блестящие волны которых открылись, когда ты в уважительном жесте снял шапку, отороченную мехом куницы, сверкающая улыбка… Я всей кожей чувствовала, как все вокруг, все женщины особенно, вдохнули и забыли выдохнуть, любуясь им, моим женихом, Эйнаром из славного рода Торбрандов.
   Богатый пир был приготовлен для Эйнара и его сестры Сольвейг, прибывшей с ним,  совсем юной, пятнадцатилетней и их алаев. Они двое, Эйнар и Сольвейг – единственные, оставшиеся в живых дети Магнуса и его жены Сигню. Как и мы с Ньордом у наших родителей. Сама их мать умерла три года назад, внезапно, среди лета заболела грудной болезнью, и к первому снегу погребальный костёр уже вознёс её в Вышний мир. Я хорошо её помню, Эйнару от неё достались эти невероятные глаза …
  А Сольвейг  - только её волосы. Вся она, младшая дочка конунга Магнуса, не была так красива как мать, или как старший брат.  Эйнар с малолетства растили как будущего конунга. Может быть, благодаря этому воспитанию ему и привилась и горделивая осанка, и уверенная походка и победоносный взгляд?
  Стол ломился от угощений: мяса и рыбы, птицы, ягод, засахаренных цветов, горок украшенных пареных злаков, яблок и груш. Сладкое и кислое вино из далёких заморских стран, золотое с Юга, чёрно-красное с Запада и зелёное с Востока от славян. Молоко с вином, хмельная брага, меды. Гости оживлены и многословны, за столом много молодых людей, это мои алаи и будущие алаи Эйнара.
  — Мы сосватали Сольвейг Бьорнхарду,  — рассказал Эйнар во время пира.               
                                По зардевшемуся лицу Сольвейг  я поняла, что жених ей по сердцу, и хотя отец и брат выбирали его скорее как соратника, алая себе, явно угодили ей выбором.
  – Мы сыграем сразу две свадьбы будущей зимой!
  До зимы уже оставалось так мало, с Летнего Солнцеворота прошёл уже месяц. У меня сладко замерло сердце, расцветая буйным алым цветком. В голове моей кружилось, хотя я не сделала ни одного глотка хмельного. Я могла видеть только одно – его чудесное лицо, его улыбку, его завораживающие глаза, его губы…
  В эту ночь ничто уже не держало меня. Линьялен, дочь конунга, вольна  вести себя так, как считает нужным… Гагар, верный наперсник Эйнара, встрепенулся  у дверей, собираясь  преградить путь непрошенному гостю, но увидев меня, отступил почтительно склонившись.
   Я не думала, для чего я пришла сюда, я хотела только одного – побыть наедине с ним. Мы не бывали ещё наедине, всегда только в присутствии других людей.
  Эйнара удивило моё появление. И, хотя свобода моя была ограничена только моей волей и понятиями о добре и зле, хотя суженая невеста могла позволить себе и не то ещё в отношении жениха, благодаря чему немало первенцев рождались всего через три-четыре месяца после свадьбы, всё же он не ожидал такого от меня.
  — Рангхильда… — удивлённо выдохнул Эйнар, поднимаясь на ложе.
  На нём была только рубашка, пояс с мечом лежал подле ложа.
  Войдя и увидев его, я так растерялась, что колени подогнулись, и по спине пробежал никогда ещё не ведомый мне страх и растерянность.  Немедленно  захотелось сбежать, и как я осмелилась сделать то, что сделала – войти к нему, к тому, кто был так желанен, что казался неземным существом, всё той же мечтой, что владеет мной почти уже десять лет.
                Эйнар увидел нерешительность и страх на моём лице и, предупредив мой побег, поднялся и подошёл ко мне, протягивая руку к моей руке. Огонь от его горячей ладони  пробежал  прямо к сердцу.
  — Я…
  — Не бойся,  —  сказал он своим волшебным голосом, его глаза улыбались, — я не обижу тебя. Иди сюда.
  Он подвёл меня к ложу, устланному самой красивой тканью, украшенной вышивкой по краю.
   — Ты уверена, Рангхильда?
   — Не знаю…  —  мне было страшно и глаза поднять на него. — Я не знаю, Эйнар, как я осмелилась…
  — Ты уже была с мужчиной?
  Не праздный вопрос: мне двадцать второй год, мои ровесницы имеют и по двое и по трое детей. И, такой, как я, выше которой только Боги, допустимо знать то, о чём он говорил.
   Но я не знала. Я не интересовалась плотскими радостями. Я любила и была верна только ему с тринадцати лет. Но откуда он мог знать об этом? Я никогда не говорила об этом ничего. Но он знал бы без слов, если бы сам любил… Он почувствовал бы давно. И разве задал бы этот вопрос?
   Но это я поняла позже, когда разорвалось сердце. Когда потемнело в душе. Но не в ту ночь…
   И конечно не тогда, когда в день Осеннего Равноденствия сыграли свадьбу Сольвейг и Бьорнхарда. Счастливые молодые в расшитых красными цветами и рунами с пожеланиями плодородья, здоровья и силы, многих потомков, славных и сильных, танцевали свадебный танец в Сонборге, а мы сосватанными  женихом и невестой сидели рядом. Эйнар улыбался мне и согревал ладонью мою ладонь, и повёл меня танцевать вслед за молодыми. И когда молодых отпустили в горний покой, а весёлый праздник продолжался почти до рассвета.
   Наша свадьба должна состояться в моём йорде, в его столице, в Брандстане, куда приедет мой жених, чтобы стать мужем и повелителем, конунгом моей земли. Оставалось три месяца…
   Но через неделю конунг Магнус, крепкий и красивый, ещё молодой, с едва посеребрённой бородой и висками, умер через день после того, как его ранил на охоте вепрь…
   Магнус из рода Торбрандов, прозванный, Моди, что значит Храбрый, умер во цвете лет, оставив свой йорд сыну.  Если бы мы успели пожениться!.. Но нет. Теперь год траура должен выдержать Эйнар и только после взять меня в жёны, объединив наши земли, сделав Великими и едиными наши йорды.
   За время этого долгого траура я несколько раз приезжала в Сонборг, Эйнар бывал у меня в Брандстане, мы встречались тайно на границе наших земель, в Охотничьем  хусе. Эйнар был всегда весел и добр со мной, он дарил мне подарки, как и положено жениху: украшения из серебра, золота, из железа с янтарём, с жемчугом и заморскими самоцветами. И я, несмотря на эти отсрочки со свадьбой, из-за которых начали уже шептаться о нас, что сама судьба против нашего союза, несмотря на эти шепотки, я считала и чувствовала себя самой счастливой на свете.
   Почувствовала я это от того, что взошла к нему на ложе? Нет. В этом смысле я не поняла и не почувствовала того, о чём восторженно шептались девки и женщины в моём доме. Утехи тела оставляли меня холодной и отстранённой. Я не почувствовала ничего большего, чем было прикосновение его горячей руки к моей руке в ту, первую ночь, словно вся сила моего желания ушла в это рукопожатие.
  Однако моя холодность хранила меня от слухов: все считали меня девственницей, даже самые близкие, никто не подозревал, что я и мой                жених переступаем дальше, чем просто беседуем друг с другом, обсуждая, как два равных йофура (правителя), дела вскоре объединяемых наших земель. Но и это сослужило мне потом свою службу.
  Вот так прошёл этот траурный год, и было объявлено уже, и началась подготовка к свадьбе, намеченной на Зимний Солнцеворот – лучшее время в году для свадеб и любых начинаний. И надо было случиться, что за два месяца до этого во фьорды Сонборга вошли ладьи разорителей с Востока. Эйнар с алаями отбили их нападение. Но считал, что должен нагнать и наказать, чтобы неповадно было впредь.
   О, это трагическое для меня решение! Вот, когда я поверила, что злой рок преследует меня.
   Накануне похода мы увиделись с Эйнаром. Год у власти сделал его взрослым, решительным, даже резким иногда, но ко мне он был по-прежнему добр и ласков, хотя возражений и сетований на новую разлуку и слышать не хотел.
   И он вернулся из похода…
   Прошло всего пять с половиной недель, но этого хватило ему, чтобы не только нагнать наглых разбойников и разбить их на их земле, но и жениться там, на дочке местного конунга…
  Он приехал ко мне тайно, чтобы поговорить. Этим, конечно, он выказал уважение мне, что не отвернулся равнодушно, не снизойдя до разговора с оставленной невестой и возлюбленной. Но было ли это уважение ко мне, как женщине, некогда любимой, или как к линьялен дружественного йорда?
   Я не верила никаким слухам и ничьим словам, пока он не прискакал с Гагаром в тот самый Охотничий хус, на границе наших йордов. Здесь, при свете факелов и жарко пылающей жаровни, тепла от которой, впрочем, мне совсем не хватало, из-за чего я сидела, кутаясь в мех чёрной лисицы близко-близко от огня, так, что лицо моё начало гореть, но, может быть, оно разгоралось от обиды и злости?
  — Что это такое… ты говоришь?!.. – почти задыхаясь от непонимания и нахлынувшей в сердце боли, проговорила я. Эта боль, переполнив моё сердце вот-вот разорвёт его навсегда…
  — Прости меня, Рангхильда, — тихо говорит он, садясь напротив, дальше от железной чаши жаровни  –  он не мёрзнет, у Торбрандов горячая кровь.
  — А свадьба?.. –  продолжаю я цепляться за то, чего уже нет… Или не было.
  — Будет свадьба в Сонборге, как была уже там, на Восточном берегу Нашего моря.
  — Но как ты мог жениться на другой? На какой-то... славянке, не зная её, не любя? Как мог, если обещал мне?! – недоумеваю я, дрожа от холода и гнева.
  — Я люблю её, Рангхильда. Я бы лгал душой и телом, если бы женился на тебе, - он не оправдывается, даже не чувствует себя виноватым?
  — Ты любишь её?! – я почти задыхаюсь… — За что?! Неужели она прекраснее меня? – продолжаю я, будто пытаюсь уцепиться хотя бы за что-нибудь…
  — Мало найдётся женщин, превосходящих тебя красотою, — холодно  говорит Эйнар.
  — Но я люблю тебя! – Почти вскрикиваю я.
  — Разве ты меня любишь? – он так улыбается, что у меня холодеет внутри окончательно.
  Он не верил в мою любовь и не верит, потому что он сам не любил меня, вот и не чувствовал, как я люблю его. Не мог этого почувствовать.
  — Я беременная, Эйнар, — наконец выдохнула я свою правду в обмен на его.
  Лицо его дрогнуло, улыбки не было больше.
  После долгого молчания, встал  и подошёл, положил мне руку на плечо.
  — Выходи замуж.
  — Замуж?!.. Как ты можешь… Я ждала тебя столько лет!
  — Разве я виноват в этом? Выходи замуж. Любой будет счастлив, взять тебя.
  — Любой… А ты взял ту, что сумела прикинуться, что любит тебя?
  Он покачал головой, чуть ли не с жалостью глядя на меня:
  — Я это чувствую здесь, — он положил ладонь себе на сердце…
  — Здесь… Что ты говоришь, Эйнар?! О чём?!
  Он посмотрел на меня с грустным сожалением.
  Вот этого взгляда, этой жалости я никогда не прощу ни ему, ни его потомкам! Под этим взглядом появилась на свет новая Рангхильда. Рангхильда Орле (Змея).
Глава 1. Потери и поражения
  Я смотрела в раскрытое окно на моего сына, который гонялся по двору за петухом, важно вышагивавшим незадолго до этого перед своими курами. Пятилетний ловкий и быстроногий мальчик легко сбил с него спесь, превратив в мечущегося по траве дурака. Я улыбнулась этому зрелищу: мой маленький Сигурд был моя гордость, настоящее воплощение материнской мечты. Мальчик, которым, вероятно, хотела бы быть я сама… 
  Я взглянула на гонца, позволив ему говорить дальше. Он приехал ко мне с новостью, которой я ждала почти шесть лет. Дроттнинг (жена конунга) Сонборга Лада, прозванная Рутеной, наконец-то умерла.  И наконец-то Эйнар свободен от её проклятой липкой паутины, которой она опутала его и оторвала от меня.
  Шесть лет без нескольких месяцев я делала всё, чтобы это произошло. Моя гро (знахарка) Лодинн готовила самые изысканные заговоры и яды, чтобы извести  её, эту проклятую ведьму, так околдовавшую Эйнара, что он бросил меня. Меня, ту, что родила его сына, крепкого молодца и редкого умницу. Эйнар приезжал повидать его, когда умер их с Ладой второй ребёнок, их второй сын, не прожив и месяца, к смерти которого, как и к смерти первенца, приложила руку Лодинн. Вот тогда Эйнар вспомнил, что сын у него всё же есть.
  Никогда не забуду тот день! Как я ждала Эйнара!..
 … Свадьба Эйнара и Лады, которую тут прозвали Рутена, состоялась тогда, когда должна была быть наша с ним свадьба. Тогда я впервые и увидела её.
  Высокая и тонкая, белокожая, огромные в пол лица прозрачные глаза, казалось всё время улыбались, длинные к вискам брови, русые волосы, разложенные на пробор и заплетённые в косы, выбивающиеся из них крупные локоны… На щеках вспыхивает жаркий румянец, когда звучали заздравные тосты, когда она смотрела на своего теперь мужа, моего Эйнара.
  То, как он смотрел на неё, мне и во сне не снилось… Как зажигались его глаза, какой свет исходит из них, как он улыбается, скользя по всем невидящим взглядом. Он видит только её!  Со мной он никогда не был таким… Моё сердце заныло.
  Если бы я могла силой взгляда послать стрелы в сердце этой иноземки, она лежала бы мёртвой уже в тот день.
  На этой свадьбе я была уже с мужем. Я вышла замуж за несколько недель до этого, почти сразу после нашего с Эйнаром свидания. Я выбрала сына верного алая моего отца, которого знала с детства. Ингвар был влюблён в меня, сколько я его помню, всю жизнь, мы росли вместе, вместе играли, он был рядом, когда умерли мои родители и когда я, мечтая об Эйнаре, ждала год за годом, он тоже не женился и тоже ждал. Ждал меня и только меня.
  И когда мой любимый так вероломно предал меня, я вспомнила об Ингваре. Поэтому его я и выбрала себе в мужья.  И ему было безразлично, сгораю я от страсти в его объятиях или нет, его собственной ему хватало. Уже за это одно я была благодарна ему и полюбила его. Иной, конечно, любовью, но, думаю, он счастлив и ею.
   И вот приехал Эйнар через несколько лет, взглянуть на Сигурда. Ингвар, встречал его по-дружески и с подобающим сдержанным уважением.
   Имя Сигурду по обычаю дал Ингвар, считавший себя его отцом и не имевший и тени сомнения в своём отцовстве. Именно Ингвар представил Сигурда конунгу Сонборга.
  Эйнар, взяв на руки сына, с тоской и тайной гордостью смотрел на сильного и крепкого малыша, светившего на него такими же яркими синими глазами, как у него самого. Сигурд тряхнул кудрявой белокурой головой, вырываясь из незнакомых ему рук. Эйнар отпустил его, провожая взглядом.  Сколько грусти и боли были было в этом взгляде!
  Мстительная радость поднялась во мне. Я ещё больше порадовалась себе – моя рука не щадит. Гро Лодинн искуссна – второй сын Эйнара, родившийся, как и  их с Ладой первенец, здоровым и сильным, умер, не прожив и двух месяцев.
   Я удивлялась, до чего крепка сама его жена, эта проклятая славянка, ничего её не берёт, её верные знахарки, привезённые ею сюда с родины, видимо следят, но детей всё же упустили.  Гро Лодинн хитра и умна – не быть тебе, Эйнар, счастливым отцом с ней.
  Вот он твой сын – Сигурд!
  Эйнар посмотрел на меня:
   — Хороший малыш, — сказал он, — настоящий молодец.
   А дальше мы втроём, я, линьялен Брандстана, Ингвар, мой муж, и конунг Сонборга Эйнар за трапезой говорили об общих делах в отношении окрестных йордов, вдруг оживившихся в последнее время в захвате приграничных земель и сёл.
  Ингвар не мог быть конунгом, только линьялом, то есть просто моим мужем. Только кровь от крови и плоть от плоти конунга может стать конунгом. Или избранный алаями, если конунг умер, не оставив потомков.   
   Ингвар не был ни тем, ни другим. Но я знала, что для него это и не было целью – он не стремился к власти и не был честолюбцем никогда. Поэтому во всех этих переговорах он участвовал почти номинально, не споря с нами. Но встреч таких за прошедшие шесть лет было от силы две-три.
   
  И вот соперница умерла!
  Умерла, не оставив Эйнару сына, ибо и третьего их сына мы тоже извели. Но осталась дочь. Этой девчонке как-то удалось выжить, будто мать ей передала ей свою силу, оставила жить вместо себя.
  Я рассеянно слушала, как гонец рассказывает, что в Сонборге все искренне горюют о Рутене. Что её так любили все, кто её знал, что сейчас никто не сдерживает горя.
  Когда её успели полюбить? Когда и за что? Ведь не за красоту же. Красота – это только обещание чего-то хорошего, которое притягивает людей. Должно было быть что-то посущественнее хорошеньких губок, щёчек и носика. Я смотрю вопросительно на гонца.
  — Да, дроттнинг Лада была добра, — говорит он. — Лечила людей, ни к чему и ни к кому не оставалась безразлична. Разбиралась с просьбами, помогала сиротам и вдовам. Конунг доверил ей и суд по мелким делам, где надо было, изучив все подробности, вынести верное и справедливое решение  в соответствии с законами Сонборга.
  — Так  выходит, она неплохо справлялась, эта Рутена. Стало быть, что же… была умна?
  Гонец грустно кивнул головой. Очевидно, смерть дроттнинг Лады и для него горе. Но он приехал, чтобы позвать оказать честь и присутствовать на прощальной тризне по безвременно ушедшей Ладе Рутене.
  Неужели я откажусь?! Конечно, я приеду и утешу моего Эйнара! Главное, что нет больше этой ведьмы. Людей лечила – настоящая ведьма.
  Эйнар снова станет моим, он теперь-то, наконец, женится на мне, объединит наши йорды и будет великим конунгом свеев. Судьба Ингвара мало занимала меня – после убийства трёх младенцев, повинных только в том, что родила их Рутена, а не я, неужели, что-то могло остановить меня, чтобы женить Эйнара на себе?
  О, это праздник  моей души – эта тризна!
  Белые и чёрные полотнища вывешены из окон всех построек, деревянных, как и в моём Брандстане. Но здесь есть строения в два и три этажа, тогда как у нас только дом конунга да дома нескольких приближённых алаев имели нижний этаж, подклеть. А здесь таких домов стало много. И терем конунга расстроился…
  Я не была здесь со времени свадьбы Эйнара и Лады. И вижу, как город прирос и людьми и постройками. Он и до этого был самым большим и богатым городом Свеи, а за шесть прошедших лет стал чуть ли не в два раза больше.
  Я слышала, что люди из соседних йордов едут, идут в Сонборг, из-за этого, кстати, многие конунги были недовольны и пошли бы ратью на Эйнара, если бы собрались вместе. Но пока Эйнар силён, пока его поддерживает Брандстан, никто не посмеет подняться против.
 Но даже если бы Брандстан поддержал противников Сонборга, даже в этом случае все объединённые рати вряд ли смогли одолеть Сонборг.
  Эйнар со своей Ладой оказались способными йофурами (правителями), усилили и до них, бывший мощным йордом, Сонборг. Это удивило меня, я не ожидала этого от них.
  Я-то гордилась, как я хорошо справляюсь с управлением Брандстаном, но, оказывается, пока я всего лишь просто не дала развалиться моему  йорду, ничего не приумножила, не построила нового.
  Это открытие погрузило меня в размышления о том, что надо будет сделать мне в моём доме…
  И, когда чуть позже, я узнала, что была открыта школа, что привезены грамотные переписчики книг и выучены новые учёные люди, в результате чего количество книг множилось. Книги становились доступны, а если учесть, что грамоте учили всех детей и некоторых взрослых, то и востребованы. И в школах учили не только рунам, но и латыни, и греческому, и славянскому языкам.
  Я прониклась невольным уважением к славянам, приехавшим с Ладой и к ней самой. Я совсем не знаю её, мы были лишь представлены друг другу на их с Эйнаром свадьбе. Я и предполагать не могла  в ней ничего, кроме красоты, очевидной для всех и того, что она проклятая шлюха, которая завлекла моего Эйнара… Так мне было легче мстить ей. Я не хотела и не хочу видеть в ней достойную женщину, хорошую дроттнинг.
  А оказалось, что она знала не только свейский язык ещё до того, как встретила Эйнара, но и языки латинян и греков, а их не знал никто в Свее. Латиняне и греки жили в городе её отца. И  это она снизошла до Эйнара, а не он оказал честь её отцу, женившись на его дочери. Потому, что владения её отца были велики и богаты, а в их городе стояли во множестве каменные дома, вода текла по трубам в эти дома, а нечистоты сливались не на улицы и в выгребные ямы, как у нас, а стекали по системе желобов и срытых труб и выводились далеко за город. Что отец её, князь Вышеслав принял Эйнара как гостя, признав, что набег его племянника на Свею, на Сонборг был наглой выходкой, достойной осуждения и наказания… Ничего этого я не знала.  Ненависть, ревность и обида застилали мне глаза.
   Это не значит, что я простила бы её и приняла её дружбу, что я пожалела, о том, что сделала с ней, убив её сыновей, но я хотя бы уважала теперь свою соперницу. И выбор Эйнара в её пользу был выигрышен, хотя со мной его йорд прирос бы моими землями, Брандстаном, но  остался бы таким, каким были все йорды Свеи. А теперь Сонборг возвысился не только силой и богатством над всей Свеей, но и тем, чего раньше не было – просвещением…
   Странно, что моя мать, тоже славянка не стала такой дроттнинг, как Лада. Или дело было не только в том, что она славянка? Или потому, что Вея, моя мать, была с других, юго-западных берегов нашего моря? Или вообще дело не в том, что она иноземка, а в том, какой была Лада?
   Меня взяла зависть к уму и образованию, которыми обладала покойница Рутена. Ума и мне было не занимать, а образование… Ничего, я наверстаю всё, чего я не успела в детстве!..
   На Эйнара было невыносимо смотреть: он разом постарел и сейчас выглядел старше своего отца, конунга Магнуса, которому было сорок пять, когда я видела его в последний раз.
   А Эйнар глядел сейчас чуть ли не шестидесятилетним…
 Он осунулся и поседел, глаза потухли и потемнели и загорались только, когда он смотрел на дочку, малышку Сигню, сидевшую на руках у Хубавы, мамки её матери, которая приехала с ней с её родины.
   Кроме Хубавы, рядом с девочкой была и гро Ганна, которая так долго усиленно оберегала Рутену от козней моей Лодинн, но её дальновидность так и не распространилась на старших детей, которых она не смогла уберечь. Или не думала, что найдутся люди, способные покуситься на их жизни. Могла бы после первой смерти скумекать…
   Но Лодинн очень хитра и изобретательна и не повторялась ни разу, нанимала всегда разных людей, с которыми потом расправлялась быстро и тайно. Ни один способ убийства детей Лады не повторился.
   Я не знала подробностей и запретила Лодинн  посвящать меня, желая отстраниться, не представлять себе умирающих  замученных младенцев. Всё же и я была мать.
   И всё же девчонка эта, Сигню, выжила. Кроме Ганны и Хубавы стоял возле девочки, как настоящий охранитель родной Хубавин брат Легостай, которого ещё иногда называли Эрленд (чужеземец). Это были те, кто приехал вместе с Ладой Рутеной. Но был и ещё один – певец Боян, десятилетний или девятилетний отрок. Он был воспитанником Рутены и приехал сюда ребёнком.
   То, как он пел траурную песнь…
   Я никогда не слышала такого голоса, чистого и звонкого, ни такого чувства, с которым он выводил свою печальную песню. Я знаю этот язык, но с мелодией, которую он извлекал из своего странного струнного инструмента, (мне предстояло ещё узнать, что это гусли)  эта песня проняла меня до слёз, до самой глубины души…
  И я, думавшая, когда я ехала сюда, как бы мне скрыть радость, овладевшую мной при известии о смерти моего врага – Лады Рутены, и торжество, готовое прорваться из моих глаз, я вдруг почувствовала, какое горе владеет всеми этими людьми, всем Сонборгом… Искреннее глубокое горе. Даже конунга Магнуса провожали спокойнее, без такого сильного чувства тоски и покинутости.
   И я, почувствовав это всё, заплакала тоже.
   Я оплакивала не свою соперницу, а то, как несправедлива ко мне судьба, что противопоставила меня  с этой, очевидно необыкновенной женщиной, что я не могла стать с нею подругами, узнать её, поучиться у неё тому, что так восхитило меня.
   Что, соперничая и ненавидя, я убила её и её детей.
   И то, что тот, кого так люблю я, так и не смог полюбить меня.
   И то, что я оказалась способна на такие страшные преступления, в то время как она устраивала судьбы сирот, строила школы…
   Школы! Чего никогда ещё у нас не было: детей конунгов учили мамки и дядьки, как и детей высших алаев, а остальные… Ремесленники набирали учеников, бондеры учили своих детей возделывать землю, выращивать скот, охотиться и ловить рыбу. А дроттнинг Лада открыла школы для всех. Я же делала всё, чтобы превратить её жизнь в ад и  сжить её со свету…
  Но, выплакавшись, я почувствовала облегчение и смогла думать о том, что всё, что я обнаружила здесь, неплохо бы привнести и к нам, в Брандстан. Ведь всё это было пришествием нового мира к нам, в Свею.
  Слёзы размягчили моё сердце, и я приказала Лодинн не трогать девчонку Сигню.
  Всю мою жизнь я буду вспоминать этот день, когда Сонборг прощался со своей дроттнинг Ладой Рутеной, не дожившей даже до двадцати пяти лет, но успевшей так много.
   Возвратившись в Брандстан, я долгое время размышляла, перебирала свои возможности, что же я могу сделать здесь из того, что было теперь в Сонборге. Я начала работу.
  Скоро я открыла школу, где учили детей грамоте и счёту. У меня не было пока людей, которые знали бы латынь и греческий. Не было столько книг и те, что были, пылились, оберегаемые от всех, и рисковали стать пищей для мышей и крыс.
  Я всё же нашла людей, которые засели их переписывать. Дело пока шло очень медленно. Я призвала мореходов на помощь, чтобы они привезли мне греков и латинян. Я искала тех, кто умеет петь и играть на музыкальных инструментах и скоро собрала  некоторое количество, но никого, конечно, подобного Бояну среди них не было.
   Но самое главное, я решительно взялась за образование сына и брата. Теперь я настаивала, чтобы они не только учились стрелять из лука, метать копьё, орудовать мечом, кинжалом, топором, шестипёром и дубиной, но и изучали  законы Брандстана и окрестных народов, географию, математику, для этого я переманила всё же пару сонборгских учителей. И конечно изучали грамоту, а с приездом заморского учителя и языков других стран. Славян хватало и в Брандстане, один из них и научил Сигурда  их языку. Впрочем, русский знала и я.   
   Вообще с началом учёбы стало очевидно, что Сигурд прилежен, любознателен и чем дальше, тем больше интересовался ученьем. Это вызвало во мне гордость и восхищение, ведь я ожидала сопротивления, которое встретила в Ньорде. Мой брат учился, конечно, тоже, как и ещё несколько мальчишек, будущих алаев Сигурда, но вечно норовил сбежать с занятий на ратный двор или устраивал разнообразные каверзы учителям и дядькам, приставленным к ним.
   Ингвар удивлялся, для чего будущему конунгу становиться учёным.
   — Я ещё не знаю, Ингвар, но я чувствую, что так будет правильно,  —  ответила я.
  — Это ты на сонборгские чудеса нагляделась, — ухмыльнулся Ингвар. – Посмотрим, долго ли продержаться все эти нововведения после смерти Рутены. Греки и римляне разбегутся, украв книги, учителя в школах обленятся, и всё будет, как было.
  — А дома в три этажа и водопровод  тоже сбегут? – отбивалась я.
  — Перестанут следить, засорятся и придут в негодность. И потом, пожары пожирают всё. Шесть лет, Рангхильда, всего шесть лет, даже одно поколение не успело вырасти в Сонборге при новых порядках. Всё забудется. И девчонка Сигню вырастет такой же тёмной, как была её бабка Белокурая Сигню, - продолжал насмехаться Ингвар.
  Но я не уступала:
  — Белокурая Сигню разумела грамоту, чему учила и детей. Кстати, первый грек в Сонборге появился ещё при Магнусе. Эйнар и Сольвейг с грамотой знакомы, читают и пишут.
  — Как и ты. Ах, да! Я и позабыл, твоя мать, Вея, ведь тоже была славянкой, — он засмеялся.
  Но я не обиделась, что взять с него, Эгилла, то есть «маленькое лезвие», как за глаза прозвали его за то, что он так и не сумел родить со мной ещё детей. Но дело было вовсе не в нём.
  Это я не хотела больше рожать. Беременность и роды достались мне очень тяжело, и я опасалась, как бы не сгинуть вовсе следующими, вот и пила специальные капли, приготовленные для меня моей бесценной Лодинн.

  В год, когда Сигурду  исполнилось семь лет, пал Вечный город Рим. Там сел захватчик  Одоакр, который процарствовал он тоже недолго: его свалили и убили через недолгое время. Но Рима таким, каким  он был, больше уже не существовало. Всё это мы узнали только через годы, когда эти новости из дальних стран привезли нам наши мореходы.
   Сигурд загорелся желанием путешествовать с ними.
  — Пойдёшь, — сказала я строго. – Но ты помни, что ты хакан (высокородный сын), будущий конунг, что тебе править, и других наследников нашего рода нет.
  Сигурд задумался. В морской поход он пошёл, но только по Нашему внутреннему морю, к данам и гётам. И только в пятнадцать я отпустила его в дальнее путешествие к островам на Западе.
  Но всё это будет позднее... А в первый год после окончания траура у Эйнара я стала наведываться к нему. И с каждым моим приездом надежды мои таяли: он, тосковал так, будто жалел, что не умер со своей Ладой. Радовала его только дочь.
   Но я не сдавалась. И в очередной мой приезд Эйнар уже напрямую спросил меня:
  — Ты… — он посмотрел на меня, — чего ты хочешь, Рангхильда? Ты думаешь теперь, когда я овдовел, мы, как ни в чём, ни бывало, вернём старые времена? Будто исчезла какая-то помеха? – он смотрел строго, хмурясь.
   Я отступила на шаг, захлопала глазами:
  — Но у меня растёт твой сын… — растеряно проговорила я.
  — Это верно. – ответил Эйнар уже не глядя на меня. — И правильно было бы объединить наши земли, как мечтали наши предки. Но ты замужем.
  — Я могу овдоветь тоже.
  Теперь Эйнар ошеломлённо смотрел на меня:
  — Ты что?!.. Что ты хочешь сказать?! Что ты избавишься от Ингвара только, чтобы быть со мной?!  – произнёс он таким тоном, что я присела в страхе.
 Казалось, он готов ударить меня.
   – Не вздумай!
  — Эйнар, да я… — пролепетала я.
  — Не вздумай, Рангхильда! – сквозь зубы, тихо и страшно произнёс Эйнар.
  И всё же я не готова была отказаться от него:
  — Но Ингвар может и сам умереть…
  Эйнар покачал головой, совсем потухая:
   — Не только в этом дело, Рангхильда. Я не могу быть твоим мужем. Я больше ничего не могу. Силы оставляют меня, — он опустил руки, они повисли безжизненно как сломанные ветви …
   Это потрясло меня до глубины души. Все мои мученья, все преступления, весь этот груз, что я взяла на свою душу, оказывается, напрасны? «Силы оставляют меня…» Силы оставляют?! Да ты что, Эйнар!!!.. Как это может быть, если я буду рядом?! Я буду твоей дроттнинг, Эйнар! Ну, вспомни! Вспомни, как мы были счастливы…
   Я сказала ему, конечно, только последние слова. На что он поднял на меня усталые глаза и покачал головой:
   — Ты не понимаешь…
   — Я понимаю! Как никто другой! Ты потерял свою  любимую жену, Сонборг свою дроттнинг, но прошло уже достаточно времени, Эйнар! Ты должен жить дальше! – я подскочила к нему.
   — Лада говорила мне, умирая, чтобы я жил, чтобы не горевал о ней…
   Я обрадовалась было: шутка ли такой хорошее напутствие от почившей жены! Благословение на новый брак! Но нет, Эйнар качает головой:
   — У меня нет сил… У меня нет сил, чтобы жить…
  Я похолодела. Нет сил… Эйнар…
   — Ты … Эйнар, ты конунг, что будет с Сонборгом, если ты… У тебя дочь, в конце концов! И сын…
  Эйнар кивнул ещё печальнее:
  — Да, сын…  — вздохнул он, будто справляясь с комом в горле, — и ещё три моих сына… Ушли и забрали с собой их мать. Увели её с собой…   — у него дрогнул голос.
  Мне стало дурно: я устраняла препятствия на пути к нему, не думая о том, что этим я сама и убиваю его. Что каждым моим ударом я попадаю не только в мою соперницу, но и в него. Выходит, я сама…
  Сама смертельно ранила и его? Но разве я могла подумать, что он ТАК любит Рутену?  Кем она была для меня? Злой разлучницей, обольстившей моего любимого. А на деле она его суженая? Не я, а она!.. И я сделала всё, чтобы его у неё забрать…
  Может, надо было избрать иной путь? Не убивать никого, а заставить его разочароваться в ней? Уличить в измене, например. Вот только сделать это было куда сложнее, если вообще возможно… Но оговорить можно кого угодно и «доказать». Вот тогда, наверное, Эйнар не умирал бы сейчас вслед за ней…
  Словом, я уехала назад, в Брандстан с тяжёлым сердцем. И всё же я не теряла ещё надежды. Он так молод, он почти на год моложе меня, а я чувствую себя молодой и сильной. Когда горе отступит, он захочет жить. Жизнь возьмёт своё…
 
  — Чем ты так огорчена? – спросил Ингвар. — Сбываются мои предсказания?
  — О чём ты? – я не могла взять в толк, о чём он говорит, так далеко от него были мои мысли. 
  — Ну, распадается же всё, что создавала Рутена.
  — Распадается? Я не заметила, — сказала я.
  — Уехал грек Дионисий.
  — Уехал? – удивилась я.  – Я видела, он вернулся с мореходами, книги привёз.
  — Вернулся? – спросил  Ингвар.
  —  Скажу тебе больше, с ним прибыли и другие, - сказала я. – И ещё: теперь в школу за малую мзду принимают не только детей, но и взрослых.
  — Взрослых? – изумился мой муж.
  Явление это и правда невиданное, тем более что, этого я не сказала ещё Ингвару, но в школы принимают и женщин наравне с мужчинами. Учиться в Сонборге теперь может каждый, кто этого хочет.
  — Эйнар безумец. Зачем ему это? Зачем грамотные смерды? Тогда каждый почувствует себя господином…
  Я покачала головой:
  — Эйнар сказал, что так каждый почувствует себя Человеком.
  Ингвар смотрит на меня всё тем же непонимающим взглядом:
 — Эйнар набрался этого у своих славян. И ты думаешь так же? То же хочешь и у нас в Брандстане?
  — Даже, если бы я хотела сделать это, мне не удалось бы. Ни стольких учителей, ни серебра на их содержание у нас не хватит. Да и людей, верящих в толк от этой затеи – учить всех, у нас нет. Даже я сомневаюсь, что так уж нужно учить всех желающих… — сказала я. — Правда желают обычно те, кто способен после свои знания применять, тоже учить, например, — я говорила немного рассеянно.
   Сейчас мои мысли мало занимали новые порядки в Сонборге. Я поглощена мыслями об Эйнаре, о том, как я хочу быть с ним, спасти его от его смертельной тоски. Я после бы подумала обо всём остальном, когда счастье стало бы моим…
   
   Но правы были те, кто говорил, что нам с Эйнаром не судьба быть вместе. К зиме Эйнар умер. Лада окончательно отобрала его у меня.
  Получив эту страшную весть, я заперлась в своих покоях, чтобы выплакать  горе. Но не было во всём мире столько слёз, чтобы можно было выплакать мою боль. Теперь она заперта в моём сердце навсегда. Некоторых людей горе делает мудрыми и добрыми. Меня оно сделало холодной и умной, беспощадной, изощрённой в коварных замыслах. Я не рассчитывала больше на счастье, я не ждала больше Весны.
  Теперь я жила по-другому, и новые цели были передо мной.
Глава 2. Открытия и ошибки
    Моё детство, несмотря на раннее сиротство, было счастливым. Вокруг меня были люди, которые искренне любили меня, боготворили мою мать, вспоминая о ней только с восторгом, обожанием, восхищением и гордостью. Все без исключения, кто окружал меня. Впрочем, как и отца. Они оба будто присутствовали постоянно во всём: в том, как был устроен дом, город, да весь йорд. Да и в том, как стоилась и моя жизнь.
  Как ни странно, но я помнила отца, помнила его светло-синие глаза, такие, что казалось, небо смотрит на меня. И ещё — тепло и силу, защиту, которые я чувствовала, когда он брал меня на руки, когда говорил со мной. И грусть… Я тогда не знала ещё такого слова, но ощущение это осталось со мной навсегда. Повзрослев я поняла, как называется чувство, которое владело моим отцом. А ещё я помнила его голос. Не помнила слов, но голос тоже остался.
  Со мной всё время были Хубава и Ганна. И ещё Боян, к которому я тоже привыкла с младенчества. Вообще мы были дружны с Бояном, он был ещё ребёнком, когда я родилась, поэтому был мне ближе остальных. Он играл со мной иногда, катал на качелях, устроенных на заднем дворе терема. Бывало, носил на плечах. И нередко участвовал и в забавах, что мы устраивали с моими друзьями.
  У брата Хубавы — Легостая был сын, на год старше меня – Стирборн. Мы с ним вместе ходили в школу, как и с сыном одного из воевод моего отца, Исольфом («Ледяной волк»), хотя при рождении ему дали имя Хальвард, но прозвище приклеилось к нему чуть ли не с младенчества.
   Была у меня и подруга Агнета с совсем белыми волосами и бровями, дочка служанки в нашем тереме. В школе девочки из семей богатых купцов и мореходов пытались насмехаться над ней, не столько потому, что её мать была простой женщиной, потому что простых бондеров в школе было больше, чем нас, детей избранных или богатых родителей, но скорее потому, что имени отца Агнеты никто не знал.  Я это сразу пресекла, тем, что стала дружить с ней. И вовсе не из жалости, Агнета не была забитой, она хорошо училась, и не теряла весёлости и лёгкости нрава. Мальчишки никогда не обижали её, во-первых: Агнета была хорошенькой, а во-вторых: придираться к девочкам они считали ниже своего достоинства.
    Каждый день, исключая лордаг (субботу), когда устраивались уборка и мытьё, и следующего за ним дня Солнца, когда не положено было работать, а полагалось возносить хвалы Богам, просить урожая, дождей или их прекращения, тепла или прохлады, приплоду зверям в лесах и скотине в наших хлевах, рыбы в наши реки, озёра и фьорды, защиты от набегов соседей, от болезней, уносивших многие жизни каждый год, всякий день мы ходили в школу и учились там до обеда.
   А после дети расходились по домам. Некоторые, дети ремесленников, например, шли в мастерские к своим отцам, где учились уже своему будущему делу.
   Пока я была совсем мала, йордом управлял советник ещё моего деда Магнуса Моди  Эрик, которого прозвали Фроде («Мудрый»). То есть линьялен была, конечно, моя тётка Сольвейг, но по-настоящему она стала управлять позднее, привыкнув и научившись у того же Фроде.
   Фроде и рассказал мне и историю моего рода и самого Сонборга, и всей Свеи. И отца и матери. И как много изменилось с появлением Лады Рутены здесь. От него я и узнала, что из всех детей моих родителей Боги пощадили только меня, а значит во мне вся сила и вся надежда рода Торбрандов.
И ещё: что, когда я вырасту, я должна буду избрать себе мужа, который достоин будет стать правителем Сонборга.
   — А конунгом?
   — Конунгом станет твой сын.
   — А я могу избрать себе в мужья конунга? – спросила я.
   — Конечно, если захочешь полностью отдать ему власть.
  Я не поняла ничего, но запомнила эти слова.
  Потом  Эрик добавил:
  — Или это должен быть кровь от крови конунг, то есть сын конунга или линьялен. Тогда он станет конунгом, женившись на тебе. И во власти вы будете равны.
  Хубава и Ганна рассказывали мне, кто был мой дед, отец моей матери, князь Вышеслав, как много он делал для образования своих детей, не делая различий между сыновьями и дочерью. И как он, управляя единою своей рукой, всё же собирал раз в год всех жителей города и всех, кто хотел и мог приехать со всех концов его земель и слушал чаяния своего народа.
  —… Выходил на крыльцо с писарями, всеми своими советниками и тут же делал необходимые распоряжения по ходу разговора…
  — Целый день?! – изумлялась я.
  — Целый день. За неделю-полторы до Летнего Солнцеворота, в один из таких дней, когда почти совсем нет ночи.
   Иногда я спрашивала, красивой ли была мама. Хубава улыбалась, светя глазами, Ганна говорила:
   — Нет таких слов, чтобы описать, какой красивой была княжна Лада, которую называли здесь Рутеной. Но ты будешь такой же красивой как она. Ещё краше. И счастливее, конечно.
   — А отец?
   — Таких красивых мужчин, как князь Эйнар я, признаться, не видала. У нас, да и здесь люди красивые, статные, ясноокие, сильные, но твой отец был лучше всех. От них двоих с Ладой будто исходил свет. Только кого-то он слишком слепил…
   Рассказ о матери, отце, моих погибших братьях всегда заканчивался слезами. Обе женщины не могли забыть свою потерю.
   Вообще же я росла с осознанием того, что родилась от огромной любви, что мои родители люди совершенно необыкновенные во  всём.
   И ещё, что я избрана Богами, поскольку единственная осталась жить из всех. Может быть это потому, что я девочка, иногда думала я.
   Мне нравилось это — быть девочкой. Мне казалось мальчиком быть слишком скучно. У девочек и красивые платья, и украшения и косы, которые так по-разному можно заплетать, распускать, украшать лентами, цветами, шнурами, жемчугом… А сколько всего замечательного таит в себе женское тело — любовь, дети, роды, кормление грудью…               
    Мне  нравились красивые женщины, мне нравилось смотреть, как они ходят, смеются, как играют их волосы, платья на их телах. Я  надеялась вырасти такой. 
   А что есть у мужчин? Всё, что делают мужчины, могут и женщины, думала я, только нам дано ещё больше возможностей. Меньше силы мускулов, но зато сила порождать новую жизнь.
   Но я не знала тогда, что я так чувствую и думаю, потому что я дочь конунга, меня растят равной мужчинам. Даже выше большинства из них. Что в настоящей жизни всё не совсем так, как рисовалось мне в детстве...
   Я не спешила взрослеть. Мне нравилось быть ребёнком. Благодаря занятиям в школе, а ещё больше благодаря Эрику Фроде, который занимался со мной каждый день с моих четырёх лет, когда я осиротела, обучая всему, что должен знать, уметь делать властитель, всё, что он, вернее я, как правительница должна делать каждый день, когда стану взрослой, стану линьялен. Это ежечасный труд и заботы…
   Кроме Эрика со мной занимался и грек Дионисий, знавший историю других стран, тех, откуда был родом он сам. Он читал мне великих историков, труды которых привёз с собой.
   Он же учил меня астрономии, географии. А ещё многое рассказывал о религии, которой принадлежала его душа, как он говорил. Дионисий был христианин, арианец. Он не пытался завлечь меня в свою веру, но явно рассчитывал на будущее в этом смысле.
   Латинянин  Маркус учил меня латыни и законам Рима. Он считал, что Рим везде, даже, если здесь в Свее большинство людей ничего не слышали даже этого слова. Это от невежества, считал Маркус. И ещё, что придёт время, и Свея будет знать о Риме и Рим узнает о Свее.
   Впитывая знания, я всё меньше хотела вырастать и взваливать на себя весь груз власти и всего остального, что несло с собой взросление – замужество, например. Пока правила тётка Сольвейг её муж Бьорнхард помогал ей во всём. Их сын Хьяльмар Рауд («Рыжий») был мой ровесник.
  — Почему Рауд не может быть конунгом? Почему должна я? – спрашивала я малышкой.
  — Ты дочь конунга.
  — Но и Сольвейг – дочь конунга.
  — Ты прямой потомок последнего конунга. Власть передаётся детям, а не братьям и сёстрам. Иначе распадётся йорд, как делить между братьями? Закон строг – старший из законных детей восходит к власти после отца или матери, если вместо конунга была линьялен, как в Брандстане сейчас. Твоя тётка линьялен временно по решению алаев твоего отца, пока ты не достигнешь брачного возраста и не станешь линьялен. Кровь должна продолжаться, а не растворяться. Ствол древа власти должен быть прямым и сильным, а не кривым и ветвистым, - терпеливо объяснял мне Фроде.
  — Но если бы не было меня, тогда… — не унималась я.
  — Ты есть. Ты дочь конунга. Ты должна гордиться этим.
  — Я горжусь.
  Эрик улыбнулся:
  — Важно правильно выбрать себе мужа, Сигню. Того, кто поможет тебе.
  — Как Бьорнхард помогает тёте Сольвейг?
  — Да-да.
   Мужа…  Конечно, когда-то это надо будет сделать. Муж… Хорошо, если это такой как дядя Бьорнхард. Он добрый и любит тётю Сольвейг.
   Мальчики, которые были около меня, все были хороши, каждый по-своему. Исольф серьёзный и спокойный.
   Стирборн весёлый. Неугомонный придумщик новых игр и забав, иногда опасных, за которые, бывало, ему влетало.
    Рауд самый близкий мне из всех, мы с младенчества были дружны, долго  бегали спать друг другу в кровати.
    Все они были смелые и красивые, все, сколько я себя и их помнила, были влюблены в меня. Я тоже их люблю, но представить любого из них мужем…
    А я знала, что помимо прочего, я ещё должна представлять…
    Хубава и Ганна учили меня лекарскому делу и повивальному мастерству, а значит, тайн в человеческом теле для меня не было. Да и в огромном тереме конунгов было столько людей, что мне неоднокрвтно случалось  заставать мужчин и женщин вместе. Вопросы пола не были тайной для меня, не вызывали отвращения, напротив. Но и прикасаться наяву к этим тайнам я не спешила, как не спешила, и вступить во владение йордом.
   Среди моих будущих алаев будущего мужа не видела, но, может быть это, потому что мы все были слишком юны. Значит, обратить свой взор за пределы моего йорда?
   Такой юноша имелся. Сын линьялен Рангхильды, правившей в Брандстане.  Сигурда, так его звали, я видела несколько раз, когда йофуры Брандстана приезжали в Сонборг со своим наследником. Сигурд был старше меня на четыре года, держался уверенно и немного высокомерно и со мной и с моими товарищами, может быть, потому что мы все были младше него?.
   Был ли он красивым в те времена? Я не знаю… Я не смогла бы даже описать его, и почему он нравится мне, но будто волны жара шли от него ко мне, от этого разгоралась, искрилась моя кровь, моё воображение. Почему мне так казалось? Он даже не замечал меня. Да и что он мог заметить? Девчонку с ободранными вечно локтями и коленями, с растрёпанной косой, с веснушками на курносом носу?
   А вот его мать меня замечала. Удивительно красивая статная женщина с необыкновенным лицом: тонкий нос и губы, скулы, выступающие круглыми яблочками, твёрдый подбородок, большие серые мерцающие глаза, вьющиеся тёмные волосы над широким лбом. Эти волосы чуть тронула ранняя седина, которая совсем не сочеталась с её молодым белым лицом, казалось, эту седину ей пририсовали зачем-то.
  Одета она всегда была строго, без вышивок, но украшений было много. Массивные, с каменьями самоцветов, они удивительно подходили к ней. И никто не умел бы так их носить – ни у кого не было такой царственной осанки, а ещё удивительно красивых рук, больших и белых с чуть загнутыми кончиками долгих пальцев. Она любила свои руки, украшала их множеством колец и браслетов.
  Но необыкновенной эту женщину делала не её чудесная красота, а то, что когда она улыбалась, меня пробирал холод. А когда с ласковыми словами обращалась ко мне, я немела от страха, хотя никогда и никого не боялась. Почему она производила на меня такое действие? Я думала от того, что она была матерью Сигурда, и мне хотелось нравиться ей?
   Но  Сигурд оставался лишь героем моих тайных и смутных грёз, мечтать о нём как о женихе я и не думала. Потому что я вообще не очень хотела мечтать о женихах.
   Но оказалось зря. Однажды, когда мне было почти четырнадцать лет, Рангхильда приехала  к нам в Сонборг вместе с Сигурдом. Он давно не приезжал с ней, рассказывали, что ходил с мореходами в Западные моря.
   И в этот приезд оказался совсем взрослым. Это был уже не подросток, а юноша высокого роста, выше и шире в плечах всех, кто его окружал. Легко и изящно, чем-то напоминая свою мать, он двигался, когда соскочил с коня и небрежно, не глядя, бросил повод встречавшим их во дворе челядным слугам, сопровождавшим Сольвейг. Вдруг он оказался таким красивым, что у меня захватило дух, когда он, рассеянно скользя взглядом, посмотрел на терем, и я спряталась, чтобы он не увидел меня в окне, подглядывающую за ним.
   — Кто это? – восхищённо задохнулась Агнета, выглянувшая в окно вместо меня.
   — Жениха мне привезли, — сама не знаю, почему именно это, сказала я.
  Агнета посмотрела на меня и засмеялась:
   — Вот жених, я понимаю! – весело заключила Агнета. — Что против такого наши мальчишки - сопляки!
   — Да я пошутила! – спохватилась я, что выдала желаемое за правду. Хотя было это желанно мне? Я совсем запуталась и растерялась.
   А моё сердце съёжилось и упало в живот, чтобы уже там от волнения затрепыхаться. Как я могу понравиться такому? Он красивее Богов, совершеннее всех, кого я видела или даже могла представить. С чего это я могу ему понравиться?
   Я убежала в мою спальню, где у меня было большое бронзовое зеркало. Я оглядела себя и со вздохом села на кровать.
   Мне хотелось плакать: худая и долговязая, с острыми плечами и локтями, с вечно лохматыми волосами, носом, засыпанным мелкими веснушками – было начало лета.
   Я знала, какие девушки нравятся мужчинам: аппетитные и сдобные как булки. А я?.. Я опять вздохнула.
   Я умела лазать по деревьям лучше любого мальчишки, потому что была сильной, лёгкой и ловкой, плавать дальше и нырять глубже всех. Я много чему научилась и много чего знаю, но у меня нет ни той красоты, которая пленяет мужчин, ни неги в теле. Да вообще ничего, во что может влюбиться такой вот хакан («высокородный сын») Сигурд. То, что мои мальчишки влюблены в меня не  в счёт – это детская любовь.
   А, кроме того, если он такой, каким я его помнила раньше – заносчивый и гордый, какой он может быть мне муж и помощник? Да и не смогу я полюбить его, если он будет так же свысока, как всегда, смотреть на меня.
   Но с чего я взяла, что меня приехали сватать?!..  Да и не хочу я! У меня отхлынуло от головы. С чего я, глупая, это выдумала?!
  Но не успела я решить, что ошиблась в своих предположениях о намерениях наших гостей, как челядные няньки прибежали одевать меня, чтобы я могла выйти к гостям.
  Я онемела и будто оцепенела. Одно дело было просто мечтать иногда о Сигурде. Совсем другое — идти познакомиться с ним. Для меня до сих пор он не был живым человеком, это был всего лишь идеальный образ, который я наделяла такими чертами, какими хотела, какие нравились мне: добротой, умом, великодушием.
  А какой он на самом деле? А что, если он злой, грубый, глупый? Или ещё скорее — самодовольный и заносчивый? Зачем мне это узнавать? Я спокойно жила и радовалась, зачем мне знакомиться с тем, кто может меня обидеть?..
   До слёз не захотелось никуда выходить из своих покоев. Куда вы меня тащите? Я не хочу! Не хочу взрослеть, не хочу знать, что это значит на самом деле! Почему вам не оставить меня?!..
   Мне хотелось кричать и упираться, ни за что не выходить из этой горницы. Но я никогда не вела себя так, даже в детстве. Ведь я дочь конунга и если мне позволено всё, то и требуется от меня многое, во всяком случае, достойно вести себя.
   Всё это смятение владело мной, пока меня одевали и причёсывали, чтобы превратить из обычной девчонки в кого-то напоминающего будущую линьялен. Я оглядела себя в зеркало, но не увидела почти ничего, кроме своих расширенных в ужасе глаз, так я была взволнована. Да всё равно уже, надо идти…
   Войдя в парадную залу, где потолок был в два раза выше, потому что поднимался на два этажа до самой крыши. Где толстые колонны из цельных гладко отёсанных  стволов, держали потолочный  свод на фермах. Где устраивались приёмы прибывшим из странствий мореходам и особенно важным гостям, пиры на большие праздники, я уже перестала сомневаться, что меня приехали сватать.
   Такой важнейший разговор между двумя линьялен Сольвейг и Рангхильдой мог происходить только здесь. Между двумя линьялен, между двумя йордами. Рухнула моя последняя надежда, что это обычный приезд дружественных соседей.
   Мне страшно было даже смотреть на Рангхильду, победоносно возвышавшуюся передо мной, во всей красоте и блеске золота украшений. А уж на Сигурда я и вовсе боялась поднять глаза. Видеть его так близко, да ещё, чтобы он смотрел на меня, встретить его взгляд…
   Нет, хватит трусить, я должна посмотреть в его глаза, должна увидеть, как он смотрит на меня, что в его взгляде, тепло или холод. Никогда в жизни я ещё не чувствовала себя такой маленькой и слабой, такой глупой, неказистой девчонкой. Да ещё краснеющей до слёз. Я не слышу даже, что тётя говорит мне. Мне стоило большого усилия заставить заработать мой слух.
  — Вот, Сигню, линьялен Рангхильда просит твоей руки для своего сына Кая Сигурда, — сказала тётя Сольвейг, с улыбкой в голосе. Уже и прозвище у него Кай («Сильный Господин») есть, невольно подумала я.
   Я подняла взгляд на него и утонула в громадных ярко-синих глазах… У меня даже дух захватило. Я опять перестала слышать, что говорит тётя Сольвейг…
   Но всё это продолжалось не больше мгновения, потому что в следующее я увидела небрежную усмешку в этих глазах, на его красивых губах. И всё его безмерное очарование мгновенно исчезло, моё волнение успокоилось. Я, только что почти кипящая, мгновенно застыла в лёд, овладела собой, весь туман тут же рассеялся, я посмотрела на тётку, улыбавшуюся мне, и сказала спокойным ровным и каким-то взрослым голосом:
  — Мне слишком мало лет.
  — Сигню, свадьба не завтра, — немного смутилась Сольвейг.
  — Мы хотим лишь уговориться, — сказала Рангхильда, и меня странно порадовал её слегка растерянный тон. Значит, мои слова прозвучали достаточно весомо. Вот тебе, Кай Сигурд, за твою усмешечку!
  — Да ты что, Сигню, подумай! — почти строго сказала тётя Сольвейг.
  — Я подумаю, — ещё более спокойно и уверенно сказала я, — когда я стану взрослой, я подумаю и отвечу вам, хиггборн (высокородная) Рангхильда и вы, хакан Сигурд, простите, Кай Сигурд. А сейчас, я всего лишь девочка на попечении своей тёти и о браке думать не могу, — я посмотрела на Сольвейг. – Вы позволите мне уйти, тётя?
   Вот это да! В этой тощей девчонке говорит сам Эйнар…
   Я обомлела, услышав этот её ответ. И то, как она сказала, каким тоном, каким голосом! После того, как я увидела её, этого тощего цыплёнка, с длинной худенькой шейкой, крошечным носиком, ртом до ушей, эту куколку из белого воска, который растекался, когда она входила под высокие своды парадной горницы Сонборгского терема, я предположить не могла, что она может воспротивиться… Что она вообще что-то способна сказать.
   И вот, поди ж ты! Вдруг отвердела в гранит и мои уверенные притязания разбила в прах… «Мне слишком мало лет…» Вот паршивка!
 … Я вышла из зала, не спеша, сохраняя обретённое достоинство, а оказавшись за дверями, ещё должна была его сохранять, потому что в коридорах челядь и алаи Сольвейг смотрели на меня.
   Но дойдя до своей спальни, я расплакалась. Я сама оттолкнула своё счастье, сама отказалась. А ведь ОН мог бы быть моим! Кричала одна моя половина.
   А вторая, куда более трезвая и умная, а главное, проницательная успокаивала: никогда он твоим не стал бы! Ты умоляла бы его тебя любить, потому что ты его жена, а он бы лишь усмехался. Вот как сегодня. Чем была бы твоя жизнь?! Одним несчастьем, сплошным адом. Твоя любовь обернулась бы ненавистью, злостью и отвращением. Во что превратилась бы ты сама? Или в несчастную жертву, заглядывающую заискивающим взглядом в глаза своему невольному палачу. Или в злобную мегеру, изводящую мужа придирками. Скорее и то и другое вместе. Нет-нет, так жить я не хочу…
   Да и не было бы так никогда. Любить того, кто смотрит на тебя лишь со снисходительным небрежением невозможно.
  Ах, КАК бы я могла любить его! Как жаль, но этого никогда не будет.

 …Это не было ещё поражение, но этот пробный бой мы пока проиграли. Как это ни странно. У меня не было и тени сомнений в успехе нашего сватовства.
  Я пока проиграла. После ухода дерзкой девчонки, Сольвейг немного растерянно и извиняясь, заговорила:
  — Не принимайте слова Сигню всерьёз, она ещё очень молодая, ещё бегает по двору в «горелки»…
  — В «горелки»? – усмехнулся Сигурд, — для «горелок» она уже слишком взрослая.
  Сольвейг улыбнулась, примиряюще:
  — Для «горелок» может и взрослая, для брака слишком юная. Подождём пару лет. Не спеши женить сына, Рангхильда. Наши отцы всегда хотели объединить наши йорды. Я поговорю с девочкой, Фроде поговорит с ней. Она согласится.
  Мы остались, конечно, на пир и на ночлег, но утром отправились восвояси. Сигурд выглядел недовольным и разочарованным. Я пыталась успокоить его, как и Сольвейг считая, что Сигню поменяет решение.
   — Вот ещё! Какая-то соплячка отказывается быть моей женой и я должен остаться довольным! Будто какой-то голодранец сватается к ней! – сердился мой сын.
   — Справедливости ради, она куда богаче нас, – заметила я.
   — Да я сам на ней не женюсь! Видал я девок дурнее, но наглее не видел! – продолжал кипятиться Сигурд.
   Я усмехнулась. Мне девчонка понравилась. Это хорошо, что она не взяла красоты от родителей, мне совсем не надо, чтобы Сигурд влюбился в неё.
   Мне нужно было, чтобы он женился на ней. А дальше  - он будет конунгом наших объединённых земель. А с его задатками можно думать о том, чтобы потеснить и другие йорды. Ну, что же, подождём…
   То, что я задумала женить своего сына на его единокровной сестре, было моим следующим преступлением. Тщательно готовящимся преступлением. И осечки быть не должно. Сигурд должен получить трон своего отца. Он не мог бы получить его иначе, как женившись на наследнице. Перед всем миром он сын Ингвара, законный наследник Брандстана. Заявить, что Сигурд сын Эйнара, значит лишить его права на любой трон – бастарды не наследуют. Бастарды не имеют прав. Таков закон всей Свеи. Поэтому Сигурд навсегда для всех должен остаться сыном Ингвара.
   Я не задумывала этого с самого начала, когда оставила Сигню в живых. Эта идея вызрела во мне со временем, когда я годы наблюдала за успехами моего сына в учёбе, в том, какой он сильный, умный, решительный и смелый, при этом спокойный и рассудительный. Настоящий будущий конунг. Не зря его давно уже прозвали Кай. Он должен стать Великим. И получить Сонборг, в качестве приданого, лучший способ для этого. Я уступлю ему трон Брандстана, как только он женится на Сигню, они объединят два йорда. А дальше, избавиться от девчонки, это уж несложная задача. Не такое мы делали с Лодинн…
   
   Я рос в атмосфере безмерной материнской любви и восхищения. С ранних лет мне было позволено всё. Единственное, за что меня наказывали  – это отсутствие прилежания к учёбе. Но им я не страдал. Мне нравилось учиться.
   Со мной рядом росли и учились мои друзья, мои будущие алаи Торвард и Гуннар. Сыновья алаев моей матери. Они сопутствовали мне во всём: в играх, тренировках на мечах, луках, копьях, борьбе, в охоте, морских путешествиях. А ещё Асгейр, сын моей кормилицы, мой молочный брат. С детства все звали его Берси (медвежонок). Он любил во всём упрямиться и противодействовать нам. Из природной вздорности характера или по каким-то одному ему известным причинам, но он вечно ломал то, что мы строили, высмеивал наши затеи, в которых, впрочем, всегда с удовольствием участвовал.
   Я чувствовал себя будущим конунгом с самого детства. С рождения. Так внушала мне мать, так вели себя со мной все. Ведь даже мой отец был ниже меня положением.
   Вообще, отец обожал мою мать, и это мне представлялось  самым большим его достоинством. Меня он тоже очень любил. Он был ласков со мной, что редко позволяла себе мать. И я любил отца, мне нравился его мягкий нрав, хотя матери я никогда не признавался в этом. Она считала его уступчивость слабостью и раздражалась иногда. Однако и на это он лишь улыбался ласково. Он был счастлив быть мужем моей матери. Мне кажется, он огорчался только, что у меня нет братьев и сестёр.
   И всё же, когда мама позволяла себе наедине со мной быть ласковой, её глаза вспыхивали огнём любви и доброты. Только я один, похоже, знал, какой может быть строгая, грозная даже, линьялен Рангхильда. Какими мягкими и нежными становятся её прекрасные руки, когда она обнимает меня. В такие минуты мне казалось, что я защищён от всего мира.
   Но мне нечего было бояться. Весь мир принадлежал мне. Не только потому, что я будущий конунг, а потому, что я хочу познать, увидеть его весь.
   Мать готовила меня к будущему, внушала каждый день, что власть – это вначале ответственность, в этом и смысл владычества. «Власти без ответа не бывает», — любит говорить она. «Тебе можно всё, но ты и в ответе за всё и за всех». И я понимал, почему линьялен Рангхильду уважали.
   И боялись. Людям казалось, она видит и слышит всё. Она была в курсе всего, что происходит в нашем йорде, от самой нищей землянки до алаев.
   Я знал секрет её осведомлённости: она создала систему, абсолютно тайную, о её существовании всё знала только она и я – это система слежки. Причём устроено всё это было довольно хитро, что не было каких-то постоянных людей, занимающихся этим. Просто время от времени тот или иной гонец или ратник объезжал дальние концы йорда, слушая разговоры в харчевнях и лавках, что и передавал потом лично линьялен. То же происходило каждый день и в самом городе. Поэтому даже самые мелкие происшествия, споры, ссоры, недовольства или семейные события не оставались тайной для моей матери, линьялен Рангхильды. Это создавало чувство стабильной безопасности и неуязвимости. А ещё помогало справедливо вершить суд. Выслушивая стороны в суде, она знала заранее, кто лжёт, а кто правдив.
   Мой дядя Ньорд, который был старше меня на семь лет, тоже был важным человеком в моей жизни. С одной стороны он был сыном конунга, но на троне была его сестра, и трон он получить мог только, если бы умерла и моя мать, и я и Совет алаев решил бы в его пользу.  Другими словами, надежд  на то, чтобы стать конунгом Брандстана у него не было. Оставалось одно – жениться на линьялен какого-нибудь йорда.
   Поэтому, когда мне было двенадцать, Ньорд женился. За несколько недель до этого я невольно подслушал их разговор с моей матерью, вернее часть его. И то потому, что дверь в её покои была раскрыта, а мать и Ньорд, сердясь, говорили громко.
    — … это для тебя единственная возможность стать конунгом… — говорила мать.
   — Сослать меня хочешь?! – негодовал Ньорд. – И куда! На границу к гёттам!
   — Ты будешь конунгом!  Или хочешь оставаться в алаях всю жизнь?! Ты, сын конунга! – нажимала Рангхильда. – Решай сам, Ньорд, - она снизила голос, будто сдаваясь, — там ты конунг.
   — Ты хоть видела её?!
   — Какая разница? Будь она хоть болотный чёрт, хоть…
   — Ну, конечно! Разница… Хочешь, чтобы я продался? – почти кричит Ньорд.
   — Ньорд! – твёрдо и грозно произнесла Рангхильда. – Я всё сказала. Решай до завтра. Ты уже взрослый, как решишь, так и будет. С утра придёшь и скажешь своё решение.
   После этих слов возражений уже быть не могло. Ньорд вывалился из покоев матери, ругаясь по дороге, размахивая выхваченным ножом, втыкая его в стены и столбы в коридоре терема, так, что стружки летели.
    Но Ньорд, конечно, женился на дочери Асбина – бедного южного маленького йорда, граничащего с землями, недружественных свеям, гёттов. И стал там конунгом.
    Его жена, Тортрюд, оставшаяся на троне по смерти своего отца не была способна стать самостоятельной линьялен, поэтому Совет алаев её почившего отца и принял решение выдать её замуж, они и прислали сватов к Ньорду. Во всей Свее достойнее жениха было не найти: сын конунга Торира из гордого рода Брандстанцев, молодой, здоровый и сильный – он стал настоящей находкой, сокровищем для Асбина. Поэтому и приняли его с радостью, он пришёл к ним не как примак, а как спаситель их йорда.
   Войны здесь, на границе с Гёттландом велись беспрерывно, и Ньорд сразу был вынужден возглавить рать и с первого месяца своего правления вести казавшиеся бесконечными войны. И уже через три года Ньорд был совсем не тем, что уезжал жениться. Для него война стала его стихией, он оказался вдохновенным воином. Он не узнал любви, но узнал вкус победы, сладость победного клича, скачки за бегущим врагом, оглушающие, пьянящие звуки битвы.
  Я, с моими будущими алаями, наезжал к нему и участвовал в этих сражениях. И здесь, в пятнадцать лет, я узнал, что такое, скакать с обнажённым мечом навстречу врагу, раззявившему рты и обнажившему мечи и щетиня копья. Гётты носили накидки из шкур яков, иногда их рогами украшали свои шлемы и щиты, что делало щиты эти дополнительным оружием – помогало вырывать мечи из наших рук и сваливать с коней.
   В первом же бою меня так именно и вышибло из седла. Оглушённый, но не успевший даже испугаться, я, не видя ещё, не глядя, развернулся, вставая, и рубанул пространство. Мой меч попал в человека. Я своим мечом как рукой почувствовал, как разрезаю его плоть, разламываю его кости. Мой меч стал продолжением моей руки…
   Горячая кровь, из разрубленной шеи обдала меня. Никогда не забуду её запаха, как обожгла она мою кожу…
   Я не увидел даже лица этого гётта. Только раскрытый в крике рот. Но крик его потонул в общем оре, а на мой шлем сзади справа обрушился удар. Я в последний момент успел отклонить голову, будто почувствовал что-то. Опять развернулся и снова ударил. И снова удачно – отвалилась рука… И я понял, что должен размахивать мечом, не зевая. А думать я начну потом, после боя, лишь бы выбраться из этой сечи живым.
   Не знаю, сколько она продолжалась, мне казалось, вечность. Пот ручьями тёк с меня, заливая глаза, хотя утро выдалось зябкое, а теперь мне, под моей льняной рубахой, стёганым наверхом и кожаным панцирем было так жарко, что хотелось сбросить рукавицы. Ладони горели, мой мозг, сознание будто отключилось, запах крови, размазанной травы и земли, но больше всего крови и свежего мяса, как на бойне…
  Вокруг меня становилось всё меньше противников, всё меньше мохнатых накидок и штанов.
 Я увидел Ньорда, он махнул мечом, ударив подбежавшего мохнача… Увидев меня, он крикнул:
   — Эй, коня, хакану!
   Мне тут же подвели коня. Я вскочил в седло.
   — Молодцом, Сигурд! – оскалился Ньорд. Он совсем не был похож сейчас на того Ньорда, с которым я рос, с которым ходил учиться… — За мной! Добьём врага, бегут! Отодвинем границы, зиму переживём без набега.
   И мы поскакали яростным галопом. Ветер засвистел у меня в ушах, на лице липко засыхала кровь… Гёты бежали, уже не сопротивляясь. И я не зарубил больше никого.
   К ночи мы остановились лагерем, собирали раненых, лекари помогали им. А мы, те, кто не был ранен, собрались за наскоро сколоченным столом. Вино полилось рекой, жарили мясо.
   Но меня тошнило и рвало. Я и подумать не мог о том, чтобы есть…
   Я долго смывал кровь с лица и рук в ручье. Мой шлем оказался почти разрублен, не отклони я голову, чуть правильнее удар… Меня вырвало снова.
  Я не видел смерти раньше. Я никогда не видел столько крови. И никогда не убивал людей, только зверей и птицу на охоте, да рыбу на рыбалке. Но это совсем другое.
   Когда я вернулся к столу, мои товарищи уже выпили изрядно и радостно приветствовали меня:
  — Кай! Хакан Сигурд!
  — Сигурд! – подхватил, оборачиваясь Ньорд. – Ты молодец, племянник! Представьте, человек двадцать гёттов положил!
  «Двадцать?!» — ошеломлённо подумал я…
   А Ньорд продолжал выражать своё восхищение:
   — Да ты не зеленей лицом, Сигурд. Садись, выпей покрепче. В первый раз все так. Думаешь, я не блевал? – он засмеялся. — О! Думал, все кишки вылетят. Дальше так не будет. Главное – не боялся ты. Отчаянный. Берсерк!
   — Так! Так! Особар («Неуязвимый»)! – поддерживают алаи своего конунга.
   За три года непрерывных войн, Ньорд не получил ни одного мало-мальски серьёзного ранения. Вот он и стал Неуязвимый Особар.
   Со мной в этот раз был только Берси. И он тоже сидел за этим столом и был изрядно пьян. Я не видел его в бою. А обо мне несколько минут болтали. Именно болтали, пьяными языками. Какой я храбрец, какой бесстрашный и искусный воин. Чуть ли не впервые в жизни, я не верил похвалам. Я-то знал, как всё было. Что никакой я не искусный воин, а мальчишка в ужасе… Я не стал с ними спорить, но с тех пор  никакие восторги в свой адрес не принимал на веру.
    Я выпил вместе с остальными, тут же сильно опьянел, стало ещё муторнее, но мысли все ушли, растаяли во хмелю.

  … Я видел, как бился Сигурд.
   Мой высокородный молочный брат всегда и во всём превосходил меня. Самим своим рождением. Тем, как учился, как ловко обращался с любым оружием. Побеждал в борьбе всех нас, даже силача Гуннара. И вот в этом  бою сегодняшнем бился как бывалый воин.
    Я, едва увидел этих орущих людей в их шкурах, несущихся, похожих больше на зверьё, со страху притормозил коня и въехал в сечу одним из последних, добивая раненых гёттов.
   Сигурд же ворвался одним из первых и, даже, упав с коня, каким-то непостижимым образом развернулся в одну сторону, в другую - и обступавшие его враги падали и падали.
   Никто не дрался, как он, он будто видел спиной, разворачиваясь в самый нужный момент и разил. И моё восхищение им упало ещё одной гирей на весы, где на одной чаше была моя дружба и преданность, а на другой – растущая зависть, моя ревность…
               
  …После этой битвы были и другие. Ньорд был прав – в следующий раз так не было. Это уже была битва на наших границах, когда наши соседи в очередной раз хотели захватить несколько наших деревень. Мы легко отбили набег.
   На этот раз меня уже не рвало, восторг битвы бурлил в моей крови, я не смотрел больше в лица врагов, я не видел их, я просто прорубался…
   Но вообще война не привлекала меня, как думали многие. Желая узнавать всё больше нового, в том числе увидеть новые страны, я напросился на корабль к мореходам, впервые ещё совсем мальчишкой, во второй раз более взрослым. И во второй раз мы пошли ладьями и драккарами уже за пределы Нашего моря на Запад.
   Преодолевать  страх перед бескрайней морской  стихией, на которой наши качающиеся скорлупки были как пылинки на ветру, оказалось не проще, чем сражаться в бою. Удивительно, как удавалось моряками так управлять, так ориентироваться в бескрайнем водном просторе, но корабли наши шли туда, куда было задумано.
   Эта борьба со стихией вдохновляла меня. Новые земли, другие люди, их языки и обычаи – всё это будило мой живой интерес. Новые языки я впитывал, как губка, записывая всё, что узнавал. Вообще, делать записи становилось моей привычкой.
   Но становиться мореходом, несмотря на всё это, мне не хотелось. Слишком долги были морские переходы и утомительны, узнавать новое куда проще и быстрее становилось из книг. Но мне их не хватало, поэтому стали привозить из Сонборга списки с множества имевшихся там книг. Да купцы и мореходы выручали, свозя книги из всех земель, где могли их добыть.
   Сонборг мне очень нравился.
   И нравилось то, что моя мать берёт из этого красивого йорда. И когда мать заговорила со мной о том, что мне неплохо было бы жениться на наследнице Сонборга, я обрадовался.
   Я не помнил саму девочку, но стать конунгом сразу в объединённых землях Сонборга и Брандстана – заманчивая, прямо сказочная перспектива. Тут уж, правда, не важно, какова невеста. Да и пример Ньорда, обретшего своё предназначение тоже вдохновлял меня. Но главное – сам Сонборг. Это была достойная цель.
  Мысль о женитьбе заставила меня всерьёз задуматься о женщинах. Конечно, как и все юноши, я думал о женщинах и отношениях полов всегда, сколько себя помню. Я видел красивых женщин, девушек. Я думал о них, грезил о них, засыпая.
   Но мечтать – одно, а коснуться наяву совсем другое дело. Коснуться настоящей, живой, чего-то ждущей от меня женщины… А вдруг я не сделаю того, что нужно? Или, хуже того, причиню боль или ещё какую-нибудь неприятность.  Как знать, что надо делать? А если я вообще не смогу ничего…
   Размышляя об этом много дней, я однажды разделся донага перед большим зеркалом. Такое, из огромного листа отполированной бронзы, было только в спальне моей матери. Я смотрел на себя, пожалуй, впервые в жизни. Я не видел изъянов. Для своих семнадцати лет я был высок и сложён, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. И лицо мое прекрасно, правильно очерчено, и глаза цветом в небо, мягкие губы (я потрогал их пальцами), светлые волосы, густые и волнистые… Что ж, я хорош собой, это – несомненно. Но… Достаточно этого, чтобы…  Чтобы что? Нравиться моей жене? А важно ли это?..
   Почему-то я чувствовал, что важно.
   В этот момент и застала меня мать.
   — Что это такое? – строго спросила она, хмурясь. – Что ты делаешь здесь?!
  Я поспешил надеть рубашку, путаясь в рукавах…
  — Я…
  — Ты смотрел на себя? – догадалась она, смягчаясь. Опустилась на табурет, глядя с улыбкой на меня. – Что увидел?
  — Ну…
  — Ты смотрел потому, что мы говорили о женитьбе. Но что ты хотел увидеть, Сигурд? Чего ты ещё не знаешь о себе?
   Я уже оделся и завязывал пояс, весь красный от смущения:
   — Это так глупо…
   — Это совсем не глупо, — сказала Рангхильда, качнув головой. – Ты девственник, ты не знаешь своих сил, ещё не знаешь своего тела, вот и волнуешься. Все твои приятели уже познали то, чего ты пока не касался. Но не говори с ними об этом раньше, чем узнаешь сам, что это.
   — Мама…  ты любишь отца?
   — Конечно, — по её лицу скользнул яркий тёплый луч и тут же угас, а в глазах появилась грусть… — Больше я люблю только тебя.
    — Почему ты его любишь? Почему женщины любят мужчин? За что?
   Мать рассмеялась:
   — Как много вопросов для одного дня! Ты меня не спрашивай. И вообще никого не спрашивай, ты поймёшь всё сам. Любая женщина будет счастлива быть с тобой. Не бойся ничего, в этом ничего сложного, с чем можно не справиться, нет, — потом серьёзно добавила: — об одном прошу, требую даже: девушек не порти. Узнаю, что тронул девственницу – женю на ней и не видать тебе тогда Сонборга. Ты будущий конунг, что можно тебе, нельзя никому, но и отвечаешь ты за всё, что делаешь, как никто.            
Глава 3. Размышления
   Мои будущие алаи росли и мужали. Мой двоюродный брат, сын тёти Сольвейг, Хьяльмар Рауд вырос очень красивым, с густыми рыжеватыми волосами  и бровями, румянцем во всю щёку. Сталкиваясь со мной взглядом, он улыбался, смущённо кривя рот, щуря пушистые ресницы. Он мне нравился в эти моменты особенно. У него был мягкий характер. Он был самый добрый из всех моих алаев.
   Но нравились мне и Стирборн  и Исольф, которые были старше нас с Раудом на год и поначалу превосходили его силой. Но к шестнадцати годам они все сравнялись в росте, силе, да и в красоте.
   Стирборн, весельчак и балагур, умел развеять любые тучи дурного настроения у всех, особенно у меня, хотя печаль редко донимала меня, мне некогда было грустить и скучать, я всё время, целые дни была занята с самых ранних лет.
    Исольф куда более мрачный, но у него был счастливый дар, он умел слушать, как никто. И ещё он стал красивый необычной какой-то нездешней красотой. Кто у него был в предках, от кого достались эти чёрные волосы, этот орлиный нос, тёмные глаза? Он редко улыбался, да улыбка и не шла к его лицу, как ни странно.
    Я существовала между ними и над ними. Мне нравилось их немое, несерьёзное до сих пор соперничество, ведь никто не осмеливался всерьёз приблизиться ко мне.
    После сватовства Брандстана, я будто самой себе, пытаясь доказать, что этот задавала Сигурд мне и не нужен, стала пристальнее присматриваться к остальным возможным женихам, то есть к ним, моим алаям, пока будущим. И снова я представляла себе…
   Но не представлялось…
   Напротив, укладываясь ночью в постель, я вспоминала тот день в конце весны, когда сватался за меня Сигурд. Я помнила, оказывается и во что он был одет, и чудный запах, который я почувствовала, подойдя к нему. Этот запах, аромат здоровья и силы, молодости и чистоты. Притягивающий, волнующий…
   Как мне выйти за другого, если я ТАК думаю о том, кто никогда моим не будет, потому что никогда не полюбит меня…
  Тётя Сольвейг выполняла обещание данное Рангхильде, убедить меня принять их предложение и проводила со мной разговоры.
  — Тётя Сольвейг, почему я не могу выйти замуж за Рауда? Ведь он…
  — Это будет повод для войны, ты не думала? Сватается Сигурд, а я выдаю тебя за своего сына! Нет, Сигню, о Рауде и не думай, этого я не могу и не сделаю. Так оскорбить Брандстан…  Рауд  говорил со мной тоже. Но… — она внимательно посмотрела на меня, — ты же не любишь Рауда, как к брату относишься к нему. И правильно. Ты не для Рауда.
   Конечно, я не всерьёз говорила о Рауде, как о женихе. Я даже не представляла, чтобы мы с ним вдруг поженились. Меня разбирал смех от одной мысли об этом.
   Что касается двух других моих возможных женихов, дело обстояло не так безнадёжно.
   Стирборн, оказался смелее всех и однажды зажал меня у задней стены терема, где никто не мог нас видеть, и поцеловал в губы… И это было не просто прикосновение губами, он захватил мои губы своими и, пользуясь моим замешательством, быстро и ловко просунул мне в рот свой язык…
   Я задохнулась от возмущения и волнения, вдруг поднявшегося во мне горячим валом. Я оттолкнула его:
   — Нахал какой!.. Чего удумал! – я по-русски говорила, как говорил с ним  его отец Легостай. – И не стыдно тебе, бессовестный?   
   Он улыбался, щёки покраснели, тёмные глаза метали весёлые искры из-под светлых кудрей. И я тоже засмеялась:
  — Кто научил тебя, бесстыдник?!
  —  А тебе  понравилось!
  — Дурак ты!
  Я убежала. Мне было почти шестнадцать. Весь день и всю ночь я вспоминала эти ощущения, эту сладость, вдруг разлившуюся  по телу и желание сейчас же растаять, обняв его. Но, если он…? Ах, нет… Это не может быть Стирборн.
  Через пару дней поцелуй наш повторился. На сей раз я не сопротивлялась и не билась в его руках как пойманная птица. Его губы пахли смородиной, хотя какая смородина за две недели до Летнего Солнцеворота?..
  — А ты был уже… с женщинами? – спросила я, отдвигая его руками и уже не задыхаясь.
  — Ну, был один раз, — он хотел было продолжить целоваться, но я уже раздумала и спросила, ещё больше отстраняя его:
  — Как это… Тебе это понравилось?
  — Известное дело, — весело ответил он, сверкая ровными зубами. – Ты что, попробовать хочешь? Давай, попробуй это со мной, тебе можно. Тебе всё можно.
  Я не ответила. Я не хотела. И целоваться больше не хотела.
  Но до тётки всё же дошло. Она призвала меня к себе в покои для разговора. И устроила мне настоящую взбучку. Впервые она так ругала меня…
  — Взрослой себя почувствовала?! Позорить вздумала свой род? Если взрослая – пожалуй замуж! Или садись на трон и тогда веди, как вздумается. Я устала твои обязанности выполнять. Не хочешь замуж, так живи, свободной линьялен. Только пока ты под моим доглядом, глупостей чтобы не было! По всему Сонборгу слухи расползлись, Стирборна  Нестом («Близкий») стали называть. Иди лучше, о Сигурде ещё подумай!
   Я не хочу думать о Сигурде. Зачем думать о том, кто не может быть моим?..

  …Я обожаю женщин. Я обожаю их запах, их мягкие тела, эти долгие тёплые волосы, их влажные глаза и жаркие губы. Груди их сводят меня с ума своей упругой мягкостью и ароматом, их мягкие животы вибрируют под моими поцелуями… Боги! Спасибо, что вы создали два пола! Иначе, я никогда не был бы счастлив!
   Теперь, когда я узнал женщин, я знал, что лучше их любви ничего не может быть. Ничего слаще. Ничего горячее. Их блестящие глаза и улыбки обещали многое и не обманывали.
   Я видел, что каждая была счастлива оказаться со мной.
   Вот почему так разозлил меня отказ девчонки Сигню из Сонборга…
   Тем более неожиданный, что ни я, ни моя мать не были готовы к такому ответу.
   И то, как она отказала… Я никак не ожидал от девчонки, которой, я это сразу заметил, я понравился с первого взгляда. Что произошло за несколько мгновений, что прошли до того, как она вошла, волнуясь и до того, как гордо вздёрнув подбородок, вдруг показала себя настоящей Торбранд? Я никак не мог взять этого в толк.
   Но я запомнил. И девочку хорошо запомнил. Наверное, если бы не это, если бы всё прошло, как предполагалось, я уже на другой день не вспомнил бы её лица…
   А так я невольно всё время возвращался к мыслям о ней. И думал, как бы сделать так, чтобы она согласилась.
   Но, может быть, всё же тётка и советники убедят её.
   Или сама она поумнеет со временем, отбросит странное предубеждение в отношении меня. Девочке можно поддаваться чувствам, но будущая правительница должна идти за разумом. А разум приведёт её всё же, я уверен, принять предложение Брандстана.
   
   Моих любовниц,  всех, что были  у меня, я любил. Особенно первую. Наверное, потому что она была первой. Её звали Уна, она была молодой бездетной вдовой, прачкой при тереме конунгов. Муж её погиб в одной из междоусобиц и прожила она с ним всего полгода. Ей было двадцать, а мне тогда почти семнадцать.
   Я давно её приметил: красивые вьющиеся волосы, светло-каштанового цвета блестели на солнце. Округлые груди, бёдра, талия, затянутая поясом передника. Вся её фигура играла и колыхалась, когда она шла по двору. Вот к ней первой я и прилип после памятного разговора с матерью о женщинах.
   Я всё думал, как бы мне подойти к Уне.
   И всё оказалось просто: сверху, с  крыльца, вдруг увидал, что она идёт с вёдрами к колодцу и понял, что это мой долгожданный момент. Со всех ног я побежал во двор, чувствуя волнение как ещё ни разу в жизни.
  Я опасался, что она оттолкнёт меня. Но всё же вожделение придало мне сил и решимости. Я смотрел, как она идёт, покачивая бёдрами, как колышется подол  юбки  вокруг её ног, коса золотилась на солнце кудрями, выбившимися из-под платка. Она будто почувствовала мой взгляд и моё преследование, потому что обернулась и, увидев меня, вспыхнула и покраснела.
   — Уна! – от моего взгляда не ускользнуло, как качнулись её упругие полные груди под холщовой рубахой, в прорезях между завязками была видна её кожа какого-то прямо медового цвета, похожего цвета были у неё и глаза.
   — Ты по воду? – спросил я. – Я помогу тебе, — я протянул руку, чтобы взять у неё вёдра. Но она отстранилась чуть ли не испуганно:
   — Что ты, хакан!
   Но я взял уже вёдра из её рук, почувствовав вблизи запах её сдобного тела, загорелого на руках и шее, белого под платьем, терпкий запах волосков у неё под мышками, пота, мелкими капельками выступившего между её грудей… Соски стали острыми, я заметил, когда разгибался с вёдрами.
   Когда мы шли обратно, я нёс вёдра, не плеская, пытаясь подстроиться под её шаги. Она ступала босыми ногами со смешно растопыренными пальцами, а я шёл рядом по траве и думал, как мало пылятся её ноги, в то время как мои сапоги из мягкой махровой кожи все были в пыли, не видно даже узоров, выбитых на них.
   Мы говорили о чём-то, я не запомнил ни слова. Вошли в подклеть. Здесь было темновато и, войдя с залитого солнцем двора, я почти ослеп в первую минуту.
  — Вот сюда, хакан.
  Уна тронула меня за локоть. Я поставил вёдра, развернулся и сразу обнял её, пока она не отошла. Она выдохнула немного испуганно, но жарко и её дыхание сразу обожгло меня и я, хоть и не делал ещё никогда ничего подобного, прижал её к себе.
   Я наклонился к её лицу, и она приподнялась на цыпочки. Она и не думала отстраняться, будто заранее знала, чего я захочу… Её губы оказались горячими и сухими, я захватил их своими, она обняла меня, притягивая мою голову, ещё глубже погружая в поцелуй.
   Здесь оказалась куча тряпья, приготовленного для стирки, на эту кучу мы и повалились. Мои глаза уже привыкли к неяркому свету, и я хорошо видел её, как раскраснелись её щёки, как блестели между ресниц её глаза. Она сама помогала мне, развязала завязочки на груди… Я целовал её солоноватую кожу… Я видел теперь вблизи то, что видел до сих пор только издали… и я уже был обнажён. Уна провела горячими ладонями по моей груди к животу и мгновенно как-то быстро в следующий миг моё тело и её соединились.  Будто нож вошёл в размягчённое масло… всё моё существо сконцентрировалось там, будто в одной точке.
   Ничто не могло быть ярче и прекраснее происходившего всего несколько мгновений и вдруг взорвалось в животе, в груди ярким сладостным огнём, всё моё существо залило этой сладостью и я, кажется, закричал или застонал…
   Моё сознание прояснилось медленно. Уна гладила меня по волосам и спине большими горячими шершавыми руками.
   Это происшествие должно было повториться, продолжиться, чтобы войти в мою жизнь и стать постоянным, каждодневным. Уна стала радостью каждого моего дня, вернее ночи. Я влюбился без памяти и думал о ней, о её чудесном сладком как мёд, мягком теле, постоянно.
   Так продолжалось до осени, когда иней стал появляться по утрам на траве…
   Я, считавший, что могу прийти к моей возлюбленной, когда захочу, явился в подклеть к моей Уне, ранним вечером, и застал Берси, выходящим от неё. На ходу он пристёгивал пояс, я посмотрел в глубину помещения и увидел Уну, поднявшую в замешательстве руки к растрепавшимся волосам… Берси хотел что-то сказать, но я, подняв ладонь, остановил его речи. Он усмехнулся, в его холодных серых глазах промелькнуло что-то похожее на торжество.
   Больше я с Уной не встречался и с Берси никогда не говорил о ней.
   Это был тяжёлый урок. Но, как и все болезненные уроки бесценный. Теперь я знал, что я человек, как все другие люди, и что не все меня любят… А ещё, что у меня есть сердце, которое может не только радоваться, но и болеть…  И что и меня могут предавать и обманывать. И что и я могу быть унижен.
  Уна попыталась спустя несколько недель поговорить со мной, пришла даже ко мне в покои, нарядная и причесанная, надеясь, видимо, на возобновление нашей связи.
  -- Хакан Кай, ты…не понимаешь… ты не знаешь, как тяжело живётся одинокой  женщине… — начала она, приближаясь ко мне и делая жалостливое лицо. Так я научился различать истину и ложь.
   — Чего ты хочешь, Уна?
   — Чтобы ты простил меня…
   — Я тебя простил. А теперь и ты прости и оставь меня. Я не хочу тебя больше видеть.
    И всё же я ещё долго не мог спокойно думать об Уне, без щемящего чувства в душе, видеть её на дворе. Довольно много времени прошло, прежде чем я перестал вспоминать о ней.
   Больше всего помогли другие женщины, появившиеся после неё. Но с ними всё уже было легче и спокойнее.
   Я открыл для себя, что каждая женщина уникальна и неповторима, каждая моя возлюбленная была хороша по-своему. Впрочем, ни с одной не складывалось прочно долгой связи, может быть потому, что за пределами ложа, нам совсем не о чем было даже говорить. Словом, будущей дроттнинг среди них не было.
   И среди этого всего, малявка Сигню дала мне крутой отворот поворот.
   Это был повод задумываться о ней и часто. Ведь я видел, что понравился ей, теперь меня уже не обмануть: и жаркий румянец и чуть покрасневшие губы и вдруг…
   Вдруг поднимает дерзко голову и говорит, что не хочет меня в мужья. Почему? Что  не так я сделал за то мгновенье, когда она подняла глаза на меня? И ведь как смотрела, когда говорила! Мне показалось, я ростом меньше её…
   Но пусть я не нравлюсь ей, но ведь не может она не понять выгоды моего предложения. Поймёт. Пусть подрастёт и поймёт. За кого ей ещё идти замуж? Глупо отказываться от меня, вернее от Брандстана.
   И всё же я всё чаще думал, чем я так не понравился ей?..

   Ньорд позвал нас, с моими алаями участвовать в очередном набеге на Гёттланд. За годы своего правления он присоединил уже почти половину Гёттланда и давно уже не страшился их набегов. По-моему нападать на гёттов стало для него своеобразным развлечением, вроде охоты.
   Да, на этот раз мы с ньордовой небольшой, но отлично обученной ратью захватили пару деревень почти без потерь и пресекли попытки отбить их, почти не понеся потерь. Весь этот поход не слишком нравился мне, но решал здесь не я, это была война Ньорда, а я всего лишь союзник. Я мог его понять – ему хотелось увеличить свой крошечный Асбин и, он с успехом это делал.
  И всё же я сказал, что думаю об этом:
   — Это же гётты, под свеями жить не захотят.
   — Кто не захочет, пусть уходят, — легко усмехнулся Ньорд, — мои бондеры заселят эти земли. А ты чего философствуешь, книжек своих перечитал? Девок не берёшь?
 Девок… Ко мне в палатку и правда, привели нескольких:
  — Вот, хакан, самые лучшие в деревне.
  Я посмотрел на перепуганных женщин, растрёпанные, они жались друг к другу.
  — Нетронутые есть? – спросил я.
  Несколько девиц покраснели, пряча лица.
  — Этих отпустить и не трогать, — приказал я.
 Но ратник замялся:
 — Особар возьмёт их тогда. У нас его ещё зовут ещё Болли («Злой»).
 Я посмотрел на него:
 — Запри их  до утра, — а посмотрев на женщин, спросил: — кто хочет быть со мной? Остальные, идите по домам, вас не тронут.
   Остались все. Я выбрал одну. Она была смуглой и жёсткой, как железная, и брала инициативу на себя, будто дожидалась меня в этой своей деревне. Вот тебе и захватчик…
 
   Да, время шло. Со времени сватовства Брандстанского наследника прошло три года. За меня посватался конунг из-за Западных гор, и это так напугало меня, что я поняла, пора принять решение о моей дальнейшей судьбе. Выбрать кого-то, из моих алаев, выйти за Сигурда Брандстанского или остаться свободной линьялен.
   У каждого из этих путей были и выгодные стороны и отрицательные. Думать о Сигурде я не хотела, хотя это было самым верным выбором для обоих йордов.
   За моих алаев тем более, ничего привлекательного в том, чтобы стать женой любого из товарищей моего детства я не видела.
   Больше всего хотелось склониться к тому, чтобы остаться свободной. Конечно это самое приятное, самое легкое существование, в этом случае я смогу выбирать себе возлюбленного без обязательств. Но дети мои потеряют навсегда право занять мой трон. Значит, род Торбрандов оборвётся на мне.
   Следующим конунгом Сонборга станет кто-то другой, кого выберет Совет алаев после моей смерти. Это получалось какое-то предательство моих отца и матери, всех моих умерших младенцами братьев. Я не могла так сделать.
   Словом, я тянула время, не решаясь принять предложения Брандстана.
   В школу мы больше уже не ходили. Но занятия мои не прекратились, ни с Дионисием, ни с Маркусом, ни с Фроде, ежедневные, иногда до глубокого вечера.
   Но больше всего времени я проводила, помогая в лекарском деле своим дорогим Хубаве и Ганне.
   Тётя Сольвейг теперь все дела вершила вместе со мной, постепенно складывая обязанности повелительницы на мои плечи. Она продолжила все начатые моими родителями дела, благодаря этому сохранились и школы и Библиотека, которая приумножилась значительно за прошедшие годы. Мореходы наши мало того, что привозили книги, все они были теперь грамотные, поэтому обязаны были делать записки. Купцы привозили книги со всех концов света. Переписчики работали исправно, и Библиотека стала доступна для всех абсолютно бесплатно. Количество читателей множилось, была устроена читальня. И я подумывала о том, чтобы построить новое здание библиотеки, которое объединило бы и читальню, и учебные помещения.
   Ещё я хочу открыть лекарню, тоже доступную для всех нуждающихся. И, кроме всего этого, я думала о том, что надо придумать что-то для маленьких детей, пока матери заняты работой. Чтобы кто-то следил за малышами, матери, имея возможность в любой момент повидать малышей, оставались бы свободны, и спокойны весь день. Я говорила это всё Сольвейг. Она отмахнулась:
  — Садись на трон и начинай свои преобразования.
  Всё сводилось к тому. Надо выйти замуж и стать правительницей.
  Сигурда я изгнала из моих грёз, но никто другой не поселился в них. Ах, Сигурд, посмотрел бы ты на меня теперь, когда я так похорошела! Пускай бы тогда попробовал бы скривить свои губы…
Глава 4. Победитель медведя
 Осенью, за две недели до Осеннего Равноденствия мы катались на лошадях, заодно объезжая северные границы земель, границы с Брандстаном. Заночевать решено было в Охотничьем хусе. Этот домик на границе двух наших йордов принадлежал обоим нашим станам, здесь останавливались и во время больших охот, и, бывало, что для переговоров.
   Со мной были сегодня Исольф и Боян. Скальд наш тоже повзрослел, и голос его стал ещё прекраснее. В последние пару лет он стал писать свои песни и вирши, посвящая мне. Самые прекрасные баллады появились в последние годы, и пел он их своим божественным волшебным голосом.
   Мне нравилось это и нравилось   проводить с ним время. Он знал множество историй и сказок, былин и легенд и рассказывал их необыкновенно увлекательно, как умел только он один. Многое из того, что он рассказывал, он придумывал сам. Я попросила его записывать, что он и стал делать сразу на двух языках свейском и русском.
   А Исольф поехал, чтобы помочь мне не забыть о том, что нужно проверить в дальних посёлках, он всегда был толковым  и собранным. Но, главное, тётя Сольвейг после истории со Стирборном не позволяла мне оставаться наедине с кем-либо из алаев.
   Несколько ратников сопровождали нас.  Я первой на спор доскакала до каменного строения Охотничьего хуса. Стены его были выложены из больших валунов ещё во времена моего прапрадеда Вегейра, между прочим, общего предка для Торбрандов и Брандстанцев.
   Смеясь, я обернулась на своих отставших товарищей и, спешившись, вбежала в дом. Быстро, по скрипучей лестнице я побежала было на второй этаж, но вдруг увидела человека, лежащего под лестницей в углу.
   Он был весь в грязи и в крови, но живой, я это поняла, ещё не приблизившись к нему. За мной входил Исольф, я остановила его, указав на раненого.
   Исольф понял без слов, подошёл к человеку, нагнулся:
   — Живой. Ранен. Это охотник. Вон, медвежья лапа, — Исольф показал мне трофей бедняги.
   — Что ж он, один на медведя пошёл? – удивилась я.
  Исольф пожал плечами, всегда был немногословен.
  Пока я осматривала раненого, подъехал весь наш отряд. Я опасалась, что он ранен настолько серьёзно, что передвигать его нельзя.
   Но нет, он был скорее измождён, чем сильно изломан. Ратники перенесли его наверх и положили на кровать поближе к очагу, который разожгли тут же. Тёплый воздух поплыл по горнице, раздвигая сырость осени, заползшую в дом, где редко бывали люди.
   Раненого раздели, кроме раны от когтей зверя поперёк груди других на нём не было. Но он был без памяти, вероятно от чрезмерной усталости. Я обработала его раны, приготовила питья из вина, молока и мёда, что были у нас с собой, и поила его. Теперь ему надо было только спать, через сутки оправится.
  — Интересно, кто он? – сказала я.
  — Судя по оружию, не из простых, — сказал Исольф, — а раз так и мы его не знаем, то, скорее всего он из Брандстана.
  — Тогда отвезём его в Брандстан завтра.
  — Ещё и наградят, — засмеялся Боян, — если он знатный хакан.
  Все мы засмеялись, я тоже улыбнулась:
  — Сложен как... Красивый.
  — Я уже ревную, — шутя, сказал Исольф.
  — И я! – подхватил Боян.
  — Да ну вас, напились уже! – смеясь, отмахнулась я. – Я пойду спать.
   Вскоре все уже спали и даже храпели вповалку. Мне же ночлег был утроен выше этажом на застланном сеном и шкурами деревянном настиле. Я уснула под успокаивающее сопение моих ратников.
   На рассвете я проснулась первой, спустилась вниз, на воздух, умылась ледяной водой из бочки для дождевой воды, стоящей во дворе. Надо будет, уезжая перевернуть, зима скоро, разорвёт в морозы…
   Огонь в очаге прогорел - проспали черти. Я подложила хворосту, там ещё тлели угольки и когда ветки занялись, сунула несколько поленьев. Скоро тепло опять поплыло по дому, а спящие перестали ёжиться.
   Я расчесала и переплела косы.
   Потом я тихонько подошла к больному, тронула его лоб. Нет, не горячий. Вот и хорошо, значит, раны не заражены, значит, выживет точно. И  вдруг он схватил меня за запястье, просыпаясь, своей большой крепкой ладонью, не вырвешься.
  — Кто ты? – спросил он очень тихо, голос глубокий густой, я будто слышала его когда-то.
  Под щетиной и грязью лица почти не разобрать, и темно ещё в этом углу, где он лежит. Это на меня свет падает от окна, а он в тени. Да и откуда мне его знать, просто, кажется.
  — Никто, — так же тихо сказала я. – Я лечила тебя.
  —  Я что, сильно ранен? – он отпустил мою руку.
  — Нет, но шрамы останутся, — я встала.
  — Ты уходишь? Останься! – вдруг горячо сказал раненый охотник.
  — Спи, ещё рано. Солнце восходит.
  — Ты сама как солнце, — тихо проговорил он.
  Я улыбнулась его словам:
  — Спи, охотник.
   
   Большое помещение освещают золотые лучи, день будет ясным. Я закрыл глаза, засыпая. Я во сне продолжаю видеть ЕЁ, как она разбирает, расчёсывает свои упругие русые косы, блестящие лучах восходящего солнца… Мне хорошо, так хорошо…   
   Я попал сюда после битвы с медведем. Я ходил и раньше на медведя и не раз, но впервые пошёл в-одиночку. Это очевидная рискованная глупость. А случилось всё  так.
    Мы возвращались из Асбина от Ньорда, где на этот раз мы не воевали, а лишь охотились. Лесов хватает по всей Свее, но таких дремучих, как в Асбине ещё поискать. И дичи там, конечно, как нигде.
   Приближённые алаи Ньорда, сам Ньорд, Торвард и Гуннар дружно восхитились, как я с одной стрелы свалил кабана.
   И только Берси, усмехнувшись,  пнул ногой мой трофей:
  — Велика победа – прикончить затравленного зверя.
  — Вот как!? – вспыхнул я, а остальные, изумлённые наглостью и несправедливостью его слов, открыли рты.
   Выстрел был отменный – прямо в глаз, я на бегу убил вепря. И оспаривать это, значит не признавать очевидного. Чего он хочет?!
   — Вот выйти на медведя один на один, да не с рогатиной, а с одним кинжалом … — продолжил усмехаться Берси.
  — Ты сам-то ходил? – возмутился Гуннар.
  — Так я и не Кай! Не хакан даже, как вы все, — ответил Берси, усмехаясь.
  Это было похоже на пощёчину.
  — С одним кинжалом? - повторил я.
  — Кай, не слушай его! – сказал Торвард.
  Ньорд усмехался, прищурив хитрые глаза, но не сказал ничего.
   — Значит, с одним кинжалом, — повторил я.
   Я понимал, что Берси нарочно, подначивает меня при всех, ожидая, что я дам слабину. Но не ответить я не мог. Очень глупо и рискованно, но отступить нельзя.
  — Хорошо, Берси, я могу хоть сейчас…
  — О, нет! – воскликнул Ньорд, — только не в Асбине, не на моей земле. Рангхильда меня со свету Меня сживёт, если что с тобой сделается. Езжайте в свой Брандстан, там и меряйтесь храбростью и дуростью.
   Вот так я и пошёл на медведя один.
   Надо сказать, что найти зверя уже была задача, хотя их водится в наших краях во множестве. Но как нарочно я  пробродил два с лишком дня без толку. На ночлег я устраивался у костра, поснидав лепёшками и солониной, запил водой из ручья. Завернувшись в плащ, я смотрел на языки пламени, мне было тепло. Я засыпал быстро и крепко, просыпаясь от утреннего холода. Умывался, вычищал зубы, пил воду с мёдом, но не ел, натощак легче и идти и биться, если придётся, наконец.
   Едва на третье утро я снарядился, из-за деревьев вышел олень с огромными ветвистыми рогами. Странно, что не сбросил ещё - скоро зима, последние дни дохаживает с этим украшением должно быть. Он повернул голову, глядя на меня большим красивым глазом.
   — Здравствуй, Лесной конунг, — сказал я вполголоса, боясь вспугнуть его. – Что скажешь?
  Он повернул немного голову, кивнул царственной головой, снова посмотрел на меня и ушёл не спеша за деревья. Он ушёл так тихо, будто не ступал по земле. Будто он был не настоящий олень, а призрак. Или Бог, принявший вид оленя… Может, так и было? Ведь и того, как он подошёл, я тоже не слышал…
   Я улыбнулся самому себе, восприняв это как добрый знак.
   И верно: не прошло и двух часов, как я увидел бурую спину громадного медведя. Он точил когти, обдирая кору со ствола сосны, изрядной толщины.
  Увидев до чего велик медведь, я почувствовал, как мороз прошёл волной по моей коже. Оставить этого и поискать другого, поменьше? Но это было бы, по меньшей мере, глупо, сколько я ещё буду бродить по лесу? А главное, если я вышел на такого гиганта, значит, судьба сразиться именно с ним.
   Я сбросил плащ и заплечный мешок, натянул шапку пониже на брови и громко свистнул, чтобы привлечь внимание противника. Он встал на четыре лапы, обернулся. Мне показалось, я увидел удивление, написанное на его морде.
   Я поклонился зверю со словами:
  — Приветствую тебя, бьорн (медведь)! – крикнул я. – Твоя Смерть пришла со мной. Посмотри ей в глаза!
   Клянусь, он понял мои слова! Выслушав, он, заревел, вытянув губы.
   — Не пугай! Я не испугаюсь, — спокойно сказал я. – Ты сам боишься меня. Ты меня боишься больше, чем я тебя!
   И… вы можете не верить мне, но грозный лесной великан, дёрнув носом, повернулся и побежал прочь! Но теперь я не мог допустить такого!
   Я бросился за ним, настиг в несколько мощных шагов и запрыгнул на его широкую спину, крепко уцепившись за грубую густо пахнущую  шерсть. Я наклонился, прильнув к его твёрдой спине, и, обхватив за шею, полоснул его по горлу, но недостаточно глубоко – я не рассчитал толщину шкуры, жира, накопленного к зиме и мышц…
    Получалось не очень хорошо – рана только разозлила великана. Он поднялся на задние лапы, сбрасывая меня. И заревел. С силой он опустился на четыре лапы, рыча и мотая головой. Всё же кровь обильно лила из раны на грудь зверя. Она убьёт его, конечно, но не раньше, чем через день-другой… Но теперь он собирался сражаться.
   Медведь поднял лапу и ударил меня. Я успел немного отклониться, но боль обожгла моё тело и раззадорила меня. Я перекувырнулся и встал на ноги, смеясь:
   — И это всё?! Всё, что ты можешь, старый толстяк?
   Медведь зарычал, глядя на меня.
    Я взмахнул кинжалом и ударил с протягом поперёк левой лапы, рассчитывая перерезать сухожилия. Он заревел яростно и, встав на задние лапы, пошёл на меня.
  Теперь я должен рассчитать удар верно и не промахнуться, иначе…
  Я бросился вперёд и воткнул нож ему в грудь, туда, где сердце.
  Чудовище взвыло совсем по-иному, тоска и ужас были в этом предсмертном вопле. Я хотел отскочить, но он облапил меня, не желая сдаваться и отпускать своего убийцу без отмщения.
  Зверь повалился, увлекая меня под себя… Вот именно в этот момент я подумал, что мне конец. Какой же я идиот, погибнуть так глупо, никто даже не найдёт моего тела, не похоронит с честью, зверьё растащит… Поддался на подначки Берси и погиб в объятиях медведя…
   Я напружинил все мышцы, падая, чтобы медвежья туша не переломала мне кости, если бы не это, он раздавил бы меня в блин…
   Но как теперь выбраться из-под неподъёмной тяжести? Я пошевелился, попробовал сдвинуть обмякшее тело медведя, но это было невозможно. Тогда я начал пытаться выползти из-под него. Я не знаю, сколько времени у меня на это ушло, но, наконец, совсем обессиленный, весь в грязи, в крови, в размазанной траве и опавшей листве, я выбрался и обессиленно распластался на земле. Я заснул, а может быть это был обморок…
  Очнувшись, я перевернулся на спину и долго лежал, глядя в потемневшее вечернее небо, видное между крон.
   Приближалась ночь, я слушал звуки леса, примолкшие было за время нашей с бьорном борьбы и возобновившиеся теперь. Переговаривались пичужки, где-то долбил дятел, ветер шуршал оставшимися ещё на ветвях листьями, некоторые срывались и плавно опускались на землю ко мне. Вот так и меня не станет, а все эти звуки, этот ветер, листья, небо останутся и будут такими же и через пятьсот и через тысячу лет…
   Надо было подумать о ночлеге. Но где в темноте искать брошенный плащ и заплечный мешок… Я подполз к мёртвому медведю, ещё тёплому и заснул, прижавшись к его боку. Я забрал его жизнь, он отдавал мне последнее своё тепло…
   Засыпая рядом с медведем, я не мог не думать: я убил лесного исполина просто так из глупой забавы, не спасения ради, не для пищи, а только чтобы  доказать… но что?! Кому, Берси? Ему не надо было ничего доказывать, как и другим моим алаям, они давно знали мне цену. Доказать себе, что я не струшу? Я и так бы не струсил.
  Зачем я пошёл в лес? Зачем рисковал жизнью, я, единственный сын своих родителей, наследник Брандстана, будущий конунг? Зачем я убил великолепного зверя, повинного только в том, что попался мне на пути? Какая глупость, Кай Сигурд!.. И сколько ещё глупых и жестоких вещей мы делаем, ломая, убивая и даже не задумываясь над тем, что остаётся там, позади нас… Сколько ещё такого я сделаю? Или смогу не сделать?..
   К утру я замёрз, от этого и проснулся. Я встал, с помощью обычного охотничьего ножа, ведь кинжал мой остался в теле медведя, вырезал кусок мяса из холодной уже медвежьей туши, развёл огонь, зажарил этот кусок, соорудив вертел из толстой ветви и наелся досыта. Потом, отдохнув в блаженстве, опираясь всё на ту же медвежью тушу, я отрубил ножом ему левую лапу, ту, что ранил вначале боя и отправился найти мои вещи, плащ, мешок, флягу. Однако этого мне не удалось. Где в густых зарослях они теперь валялись, ведали только феи леса да лесные черти.
   Оставалось идти домой. Я направился на юг. Почему? Мне казалось, что в поисках зверя, я слишком забирал на север, поэтому решил так или потому что лес в той стороне казался реже.
   Я шёл весь остаток дня и часть ночи, пока не обессилел, развёл огонь и лёг спать, хотя завернуться было не во что, и я рисковал простудиться насмерть. Надо было шкуру с медведя содрать, было бы, чем согреться.
   Утром я снова заставил себя идти, хотя явно был уже болен. Меня толкала вперёд только воля к жизни. Остановиться, значило умереть.
   И я шёл. Почти не видя от головной боли, раны мои воспалились и саднили, одежда порвалась во многих местах, цепляясь за ветки. Наконец я вышел из леса и увидел Охотничий хус… Боги, отсюда до ближайшей деревни два часа скакать верхом, пешему мне не дойти…
   Я вошёл внутрь и повалился на пол в забытьи. У меня не было сил даже перевернуться на спину. Может, полежу здесь и смогу идти снова…
   И вдруг я услышал приближающийся топот копыт, кто-то подъехал к дому. Вот удача! Только бы вошли!
   А следующим звуком был женский смех. Услыхав его, я едва не решил, что я умер, и меня встречают в Валхалле прекрасные девы. Хотя почему в Валхалле, ведь я не в бою погиб, значит должен уйти в Хеллхейм или Нифльхейм, как повезёт…
   Но нет, это смех земной женщины. Этот звук похож на тот, что издаёт чистая вода, которую наливают в драгоценный стакан из стекла. Журчащий  весёлый, так смеются только очень красивые женщины, свободно, легко… Значит я живой. Я живой! Войди сюда, прекрасная незнакомка, найди меня!..
  Когда я приоткрыл глаза, я увидел чудесной красоты девичье лицо. Я смотрел сквозь ресницы, не в силах полностью открыть глаза. Я смотрел на неё, слушал её голос, волшебной мелодией звучащий в моей голове…
   Она приподнимает мне голову и  поит каким-то горячим ароматным живительным питьём, разговаривает с  остальными короткими фразами, приказывает.  Значит, госпожа.
   А со мной говорит ласково:
   — Пей, богатырь, всё будет хорошо, это лекарство. – В её голосе улыбка, — такой молодец как ты не должен погибнуть, не родив хотя бы с десяток своих копий, — я пью, она продолжает всё тем же ласковым тоном, — вот и хорошо. Теперь будешь спать и проснёшься здоровым.
  Она погладила меня по лицу и по плечу. Никто не касался меня так. Я не знал, что у кого-то могут быть такие руки. Даже у матери в редкие минуты, когда она ласкала меня, не бывало таких тёплых, таких мягких рук…
   Кто ты? Ты Фрейя?.. Нет, ты человек. И мне кажется, что я знаю тебя…
   В следующий раз я увидел её на рассвете. Она подошла к моему ложу, освещённая рассветным солнцем. И сейчас я видел её уже отчётливо. Красота её такова, что от неё будто исходит свет, как из её рук льётся осязаемое тепло... Я впитываю её красоту, чтобы не забыть ни одной чёрточки… Я схватил её за руку, когда она коснулась моего лба, чтобы убедиться, что она не моя грёза…
   Я засыпаю снова и просыпаюсь совсем здоровым. Но чудесной девушки уже нет, я это чувствую сразу… Кто же ты?
Глава 5. Свана Сигню
   Я боялся поверить в свою догадку. Я вспоминал лицо, голос, волосы, одежду. Эти дорогие ткани, вышивки, повелительные нотки в голосе, мягкие, но не терпящие возражений. Как я мог не догадаться сразу. Слишком слаб был, вот голова и не работала. Фрейя… Да это куда лучше, чем Фрейя… Это Сигню! Никто больше это и не мог быть. И лицом и всем это она!  Я же помню, я очень хорошо её запомнил с нашей последней встречи, когда она отвергла меня. Это она. Только повзрослела, вот и всё.
  Три года прошло, даже больше – то было лето, а теперь осень. Она из ребёнка превратилась в девушку. Впрочем, и тогда было видно какая она будет. Только я не дал себе труда разглядеть. Да разве думал я о ней? Я думал о Сонборге.
   Я не был раньше способен на такое сильное чувство, такое сильное желание. Почему? Что так воздействовало на меня? Я видел её всего несколько мгновений. Её прозрачное лицо, огромные светло-синие глаза под удлинёнными к вискам бровями, когда солнечный свет попал в них, они засветились изнутри, как светит пронизанная солнцем морская вода, спокойная улыбка на мягких полных розовых губах… Я думаю, что мягких, хотя не касался их…Слышал голос, ощутил аромат её руки. И ещё прикосновение…
   Да, это прикосновение… Я согласился бы умереть, только бы она ещё раз коснулась меня…
   Но как мне получить её? Даже ту Сигню, девочку, я не сумел прельстить, несмотря на все мои достоинства, в которых я был так уверен. А эта… взрослая Сигню…
   Я размышлял об этом всю дорогу до Брандстана. Излишне говорить, как напустилась на меня мать за моё глупое безрассудство, как хотела выслать Берси, по её мнению, виновного в том, что я едва не погиб, бушевала долго, пока не расплакалась, обняв меня со словами:
   — Обещай никогда не рисковать больше понапрасну?
   Я пообещал, конечно. Но я уже забыл о медведе и своём глупом геройстве.
   Сейчас я был захвачен одной мыслью – как мне завоевать Сигню.  Удивительно, прекрасный Сонборг отодвинулся в тень, я не о городе теперь думал, а о девушке. Нескольких мгновений, одного звука её смеха оказалось достаточно, чтобы я не мог больше ни о чём думать. Вот счастливцы её алаи, они слышат её каждый день…
   Я привык всё хорошо обдумывать. И теперь мне было о чём подумать. Я должен всё узнать о Сигню. Ведь тогда, три года назад я отправился в Сонборг, ничего не зная, да и не думая о ней.
  Теперь я не должен повторить той ошибки. Я должен знать, кто она, чем живёт, кого любит, кто близок ей. И я стал наводить справки, пользуясь материнским почти методом.
  Почему три года назад я не поинтересовался, на ком меня собираются женить? Я видел пример Ньорда и предполагал, что мне предстоит то же. Только мне достался бы Сонборг, а не Асбин. Я и думал о Сонборге.
  Эта отсрочка пошла не то, что на пользу. Она меняла всю мою дальнейшую судьбу. Тогда я приехал в Сонборг самоуверенным и довольно заносчивым мальчишкой, теперь я был взрослым.
  Все эти три года я думал о том, что я получу Сонборг, потому что к этой мысли склоняла меня вся историческая логика Свеи. Конечно, Сигню согласиться, это выгодно нам обоим и глупо с её стороны отказываться от меня. А она не глупая. Теперь я это уже знаю. Я теперь знаю, что она вообще необычная девушка. Необычная дочь конунга. Она не такая даже как моя мать, которой я привык восхищаться. Я знал, что она много заботится о своём городе и йорде, и о его жителях. Что она лечит людей. Я многое теперь знал о ней.
   Например, то, что она образованна. Книги, что привозят в Сонборг, привозят в первую очередь для неё, а также записки, которые делают мореходы по её просьбе.
   В сегодняшней Свее нет лучшего жениха для неё, не за конунга же из норвейских диких земель, который прислал ей сватов не так давно, ей выходить. Она не глупа. А если она умна, она выйдет за меня.
   Но это верно, если рассуждать с холодным умом. Так, как я рассуждал до того, как влюбился в неё. Потому-то я и не торопил событий до сих пор.       
   Теперь всё изменилось. Теперь я спешил. Я хотел поскорее увидеть её. Я хотел предстать перед ней таким, каким я стал. Я хотел, чтобы она увидела, что и ей есть, за что полюбить меня.
   Теперь я всё знал и об истории её семьи, трагичной и возвышенной. Я думал о том, как росла девочка, которая с раннего детства по сути уже была правительницей. Теперь я не удивлялся, вспоминая, КАК она отказала мне в прошлый раз.
   Почему я так не понравился ей тогда?.. Но ведь и себе, сегодняшнему, я не понравился бы… Невероятное чутьё, природная проницательность подсказали той Сигню отказаться от того меня.
   Проходили неделя за неделей. Выпал и растаял первый снег, дни стали совсем короткими. Зарядили дожди, поля убраны, глядели пустыми рыжими пятнами, леса совсем облетели, только мачтовые сосны стояли в тёмно-зелёных шапках с потемневшими от дождей стволами.
 
 — Не пора ли мне повторить сватовство? – спросил я мать.
 — Да пора бы, теперь Сигню «на возрасте», ломаться, как в прошлый раз не сможет, — ответила  Рангхильда, — поезжай, напомни о себе.
  Мы поехали под предлогом пригласить верхушку Сонборга на совместную охоту. Дожди прекратились. Земля ещё не замёрзла, но отвердела и звенела под копытами наших лошадей. Снега пока не было. Поэтому ехали мы споро. Но Боги! Как я волновался всю дорогу! Я и спешил, и боялся торопиться. А что, если Сигню всё же откажет?.. Или согласится, но так и не преодолеет отвращения, что я вызвал в ней тогда? Выйдет за меня, но не сможет меня любить? Это представлялось мне ещё худшим, чем отказ…
   Нас встречали с радостью – мы ведь ехали после обмена гонцами, с согласия линьялен Сольвейг. Весь город, казалось, высыпал посмотреть на нашу кавалькаду. Но это, возможно, только показалось нам, Сонборг значительно больше и многолюднее Брандстана, поэтому даже небольшое количество зевак, глядящих на нас, показалось нам толпой.
   За три года, что я не был здесь, ещё прибавилось больших домов в городе, а площадь перед теремом стала обширной, по периметру торговые лавки и вымощена камнем, так, что грязи здесь и в дожди не бывает. А мы в Брандстане только деревянные настилы меняем. Впрочем, и здесь не все улицы мощены. Напротив теперешнего  начали возводить каменный терем.
   Крыльцо тоже обновили, сделав шире, крыша над ним выше, резьбы искуснее, всё оно выкрашено яркими красками. И ведь подновляют, наверное, два раза в год…
   Линьялен Сольвейг и её муж Бьорнхард, оба высокие, дородные, ещё немного пополнели за прошедшие три года. Улыбаются оба. Я спешился с сердцем, бьющимся в горле. Где же Сигню?! Если не выйдет встречать, плохо моё дело…Моё сердце колотилось так, что я чувствовал его шеей…

   Когда стало известно, что к нам едут Брандстанцы, я поняла, что это не просто напоминание о себе. Пришло время. Тётя Сольвейг очень строго беседовала об этом со мной:
   — Ты просила отсрочки, тебе дали, теперь пора ответить, — она хмурилась и метала молнии глазами.
   Я сидела, подперев подбородок. Понятно, что теперь не отвертеться…   Уйдя в свои покои, я легла поперёк кровати, застеленной одеялом из огненной лисы.
   Сигурд…Я не думала о нём все три года. Я заставила себя о нём не думать, тем более, что это было несложно после того, как я убедила себя, что он не полюбит меня никогда, а значит, я не пойду за него. Перестала думать как о возлюбленном. Но не забыла. И сватовство не забыла и его самого. Конунг Сонборга. Кто ещё может стать им…
   Сигурд… тебя нельзя забыть, даже если перестала о тебе грезить. Только вот, что мне делать, если ты не изменился, если всё так же свысока относишься ко мне? Жить с тобой и не любить тебя… А любить и страдать от твоей холодности…
   Но как можно раздумывать о чувствах, когда речь идёт о судьбе йорда. Двух йордов. Я не должна сейчас размышлять как женщина, но как правительница. А если так, то я должна взять Сигурда в мужья, что тут думать.
   …Но ведь в спальню войдёт не правительница, а женщина…
   Не пытайся лукавить, Сигню…Не пытайся обманывать саму себя, он нравится тебе всю жизнь!..
   Но я не смогу быть с ним, если он меня не любит… Как я позволю ему касаться себя…
   Но прошло три года, всё меняется. И я ведь изменилась. Но что, надеяться на свою красоту, теперь признаваемую всеми?.. А на что же? Во что ещё влюбляются мужчины?
   Но я не хотела, чтобы он влюбился в меня. Я хотела, чтобы мой муж, мой конунг меня любил. Вот такая глупая мечта для будущей дроттнинг.
   Я запуталась совсем и решила, не думать, пока не увижу его. Теперешнего. Ведь если изменилась я, то, может быть, изменился и он…
  — О чём кручинишься, Лебедица? – спросила Хубава, взявшаяся расчесать мне волосы перед сном.
  Я не ответила ничего, но Хубава и сама была догадлива.
 — Неужто, жених не по нраву? Красавец, говорят, и храбрец. Умница, каких мало. Попросту людей не обижает. Чего ж тебе ещё? – улыбалась она, гребнями проводя по моим волосам, раскладывая их по своей ладони, любуясь, я это чувствовала, даже не видя, по её голосу.
  — Любви тоже хотелось бы… — тихо проговорила я.
  — Любви… Князья по любви не женятся.
  — Но мои родители…
  — Посмотри, что сталось с ними … — вздохнула Хубава. – Не знаю, Лебедица, счастье это или горе любовь-то…
   Я расчёсываю чудные волосы моей милой Сигню Лебедицы, дочки моей Лады. Эта девочка — всё, что осталось нам от Лады, которую мы с Ганной, две ведуньи, две лекарши, гро, как здесь нас называют свеи, не уберегли от смерти…
   Шелковые волосы Сигню, цвета тёмного гречишного мёда, они так похожи на волосы Лады, но у той были мягче, тоньше. Так сама она, дочь, сильнее матери. Это Лада росла как нежный цветок под рукой отца и матери, это и сделало её такой хрупкой. Вернее сказать, не дало развиться силе. Ей не от кого было защищаться, закрываться.
   А Сигню сирота. И хотя никто никогда не обижал её, напротив все мы любили её и ласкали, всё же матери она не знала, ни рук, ни глаз материнских, ни слова. Ни отцовского сердца, защиты.
   К тому же её с рождения готовят в правительницы. Конунгом растят. С младенческих лет. Что было её играми? Разыгрывание битв на картах и схемах у Дионисия и Фроде, чтение на разных, мною и не слыханных языках. Занятия и занятия сутра до вечера. Она кукол-то только на ночь с собой укладывала, укачивая как младенцев. И  мы с Ганной в обучении не   отставали, она бегала за нами с самых ранних лет, сейчас в лекарском деле знает и умеет всё не хуже нас, а в чём-то и лучше уже.
   Всякий раз при мысли о Ладе слёзы начинали заполнять моё горло, подступать к глазам. Нежная княжна моя, даже твой синеглазый князь не спас тебя. И сам погиб над своею ладой, не найдя сил жить без неё.
   Любовь… На что любовь тебе, Лебедица, ты-то умная, ты настоящая княгиня будешь. Для чего тебе любовь?

  … Я не знала, как мне поступить. С одной стороны никого другого я не хотела в мужья, с другой мне хотелось сбежать от одной мысли о нём.
   Надо было выйти всё же за одного из алаев …
   Или за Бояна. Но за скальдов замуж не выходят, а потом, Боян не интересуется телесными радостями, добровольно заперев себя в девственниках, он весь отдаётся только песням и стихам. А как было бы хорошо, он добрый, меня любит, и я люблю его, как никого, наверное…
   Но зачем я опять начинаю эти размышления?! Столько передумано уже.  Только Сигурд может быть моим мужем, это сулит соединение наших земель, только с  Сигурдом это можно.
   То, что я слышала о нём, только подтверждают это – он, как все утверждают, очень умный, он образован, знает разные языки и изучал науки, и даже плавал в дальние страны. О нём все говорят как о бесстрашном воине, он успел показать себя в этом со своим дядей Ньордом.
   Он давно ждёт, чтобы стать конунгом. Мать отдаст ему Брандстан, как только он жениться. Формально через месяц после свадьбы, так полагается. Это то, что я слышала о нём. Да, всего лишь то, что слышала.
  А на деле я ничего не знаю о нём… Как же я стану его женой?...
  Но ведь конунги не для счастья родятся, а для служения…
  Вот и Хубава то же говорит.
   Отказать Сигурду…
   Но для чего? Только, чтобы остаться свободной. Чтобы не становиться взрослой хотя бы ещё год… Дольше тётя Сольвейг всё равно не станет ждать. Много раз уже говорила об этом. Ей в тягость власть над Сонборгом. Наверное, и мне была бы, если бы я просто дожидалась, чтобы отдать её…
   Как я оговорилась, самой себе: «мне была бы». Конечно, я давно готова. Тогда зачем я мучаю себя этими размышлениями?
  От волнения, должно быть. Как я могу не волноваться? Как я могу не дрожать всем телом сейчас, когда  Сигурд, которым я грезила столько лет, а потом насильно прекратила, вот-вот явится сюда. Чтобы стать моим женихом…
  Я опоздала на крыльцо встретить Брандстанцев, потому что переодевалась десять, а то и двадцать раз. Агнета вся вспотела, бегая туда-сюда, доставая из сундука то одно, то другое платье, то украшения, переплетая мне волосы… Конечно, мне могла помочь любая челядная девчонка, но моя подруга сама взялась, желая успокоить своим щебетанием, моё волнение пока мы вновь и вновь переодевались…
   
 … Вот она! Вот она, что видением приходит ко мне уже почти два месяца. Куда  прекраснее, чем я помню. Тонкая, высокая, русая коса переброшена на плечо, качаются серьги и колты около нежных щёк, они порозовели, значит, она волнуется всё же. Синее платье, богато вышитое зимним узором…
   У меня кружится голова. Я впервые в жизни не чувствую ног под собой. Я весь раскрылся ей. Я не ощущаю моего тела. Ни земли. Ничего. Я вижу только её. Увидь меня, Сигню! Я не тот, что был… Разгляди меня. Ты не можешь не почувствовать…
   Она появилась, и Сольвейг и Бьорнхард расступились, пропуская её вперёд, улыбаясь гордыми за свою наследницу улыбками, польщённые восхищением на наших лицах.

…. Восхищение, да это слишком бледное слово, чтобы описать, что я почувствовал, увидев возможную невесту Сигурда. Возможную, она ведь ещё не сказала последнего слова… От её лица будто исходит свет. Я никогда не видел таких необыкновенных женщин… Какое-то чудо. Хоть бы согласилась выйти за Сигурда…
  ...Я впервые вижу такую красоту. Она не похожа на всех, самых прелестных женщин, что я видел и знал, а я успел узнать много, очень много женщин. И что, она достанется моему молочному брату? Опять всё ему…  Узнать хоть раз, каковы на вкус её губы…то-то сладость надо думать… Торвард вон, аж рот открыл. Гуннар только спокойно смотрит, но он вообще за бабами мало увивается, это моя стезя…

   … Я смотрю на приехавших, они замерли в восхищении.
   Все, только не Сигурд. Он смотрит совсем иначе. Он будто уже знает меня. Будто бы ждал этой встречи и волновался. Думал обо мне, не спал ночей… Что, такое возможно, я не ошибаюсь?!.. Как такое может быть?.. Он совсем не тот, что я помню.
   Так может смотреть только тот, кто влюблен. Откуда я это знаю? Никто на меня так не смотрел…
   Я это чувствую… Под сердцем где-то… в животе…
   Во мне сразу и лёгкость и тяжесть…
   Будто крылья у меня расправляются за спиной, я превращаюсь в того самого Лебедя, прозвище от которого закрепилось за мной в последний год или уже два… Эти крылья поднимают меня от земли, и сил и радости во мне сразу столько, сколько не бывало никогда раньше. Неужели ты любишь меня, Сигурд?!.. Как, когда ты мог полюбить меня?! Это невозможно, но почему же я вижу и чувствую это?…
   Но от того, что я вдруг ощутила его любовь, будто заполнилась сама ею, я ощутила и то, что я теперь отвечаю за него - он привёз мне  сердце. Что я сделаю с ним? Вот, что в его взгляде…
   От моих слов, от моего голоса, от того, протяну ли я ему сейчас руки, будет зависеть судьба всех этих людей, двух наших йордов, Свеи. Моя судьба. И его. Но разве она не была уже решена? Тем, что так ярко горит в нём... Нет, он не за Сонборгом пришёл. За мной…
   Я спускаюсь вниз по широким ступеням, протягиваю руки Сигурду…Если любит меня, его ладони будут теплы…
   — Приветствую тебя, Сигурд Брандстанский! Приветствую и вас, хаканы! Добро пожаловать в Сонборг! Мы счастливы видеть вас!
  Она протянула мне руки! Протянула руки, спустившись с крыльца! Она согласилась! Женихом принимает меня! Женихом! Неужели, это правда?
   Его ладони горячи. Не теплы - горячи.
   Сегодня он совсем не тот, что был три года назад. Во всём не тот… Этого я не знаю. Боюсь? Пожалуй…
   Он смотрит на меня светящимися огромными глазами. И губы улыбаются нерешительно вначале, но с каждым мгновением всё радостнее. Будто он всю жизнь ждал этой встречи…
   Что же, ждал. Норны пишут судьбы до нашего рождения. Вот она, наша с ним судьба, решилась сейчас моими словами, моим пожатием.
 
   Мне забавно видеть, как остолбенели брандстанские гости, увидев Сигню. Как изумлённо, восхищённо вытянулись их лица. Это мы привыкли видеть Сигню каждый день, а народ не зря дал ей прозвание Свана (Лебедь). Я был горд за свою двоюродную сестру, и в то же время мне было горько, что это уже окончательно. Всё, она протянула Сигурду руки…
  … И хотя ещё ничего не произнесено вслух, не объявлено, но её приветствие – это красноречивый ответ, яснее любых слов. Стало быть, скоро будет у нас конунг и дроттнинг. Я рад, что она выбрала Сигурда, а не Стирборна, к примеру, или Рауда. За меня бы она не пошла. Я слишком холоден, откуда ей знать, что у меня в душе огромная и вечная любовь к ней. Сигню, ты никогда не давала себе труда приглядеться ко мне… Но я не чета ни тебе, не ровня Сигурду. Я это понимаю. Только с ним, с Сигурдом, ты станешь великой дроттнинг. А я буду верно служить вам.

   И был пир. Все радовались без исключения. Кушанья на золочёных блюдах свейской, славянской и заморской работы, в кубках плещутся меды, вина, пиво, брага, но все веселы без хмеля. Боян поёт так, как ещё не пел на моей памяти. Надо же, до чего все обрадовались, что Сигню приняла Сигурда как жениха. Будто дождаться не могли. Но, должно быть, так и было.
   Объявляют о помолвке, свадьбу, как водится, назначают на Зимний Солнцеворот. Когда ещё и жениться конунгам… Меньше двух месяцев. А потом Медовый месяц на озере Луны, там все Торбранды трёх последних поколений проводят месяц после свадьбы. А после возвращения мы примем короны Брандстана и Сонборга, объединим наши йорды. За несколько дней до коронования, нас татуируют. Это значит, что мне и Сигурду нанесут на спину рисунок с помощью игл и чернил из сажи, огромный во всю спину орёл, раскрывший крылья, навеки отмечающий избранных повелителей. Только настоящие конунги  и дочери конунгов, вступающие на трон, имеют право на таких орлов. Простым смертным татуируют иногда руны, как особую награду, за особенную доблесть.
   Но орёл во всю спину это не только честь, конунг не может скрыться среди смердов, его всегда найдут. Корону можно бросить, можно бросить меч, но орёл на спине скажет людям, кто ты. Поэтому конунг не может перестать быть конунгом. Орёл на спине – это стойкость до конца.
   Но это впереди. Теперь в двух йордах закипит работа, подготовка не только к свадьбе, но и к передаче власти, к объединению земель… а сегодня все празднуют нашу помолвку.
               
   Охота, назначенная на утро, выезжает, как положено на рассвете. Холодный туман клубится за нашими конями, не заплутать бы. Ничего солнце скоро развеет его. Кони ржут и прядут головами, роют копытами в предвкушении скачки, собачья свора нетерпеливо брешет. Нас, охотников, немного, надо не потерять друг друга.
    Эту ночь я почти не спал. Такое было со мной впервые. Такое счастье, такое волнение. Я взволнован тем, что я влюблён без памяти в совершенно незнакомую женщину, о которой я знаю всё. Всё о ней, но не какая она…
   Эта сегодняшняя охота, хороший способ узнать её немного ближе. Что я узнал за вчерашний вечер, что она мало ест и почти не пьёт, но это может быть от волнения. Что весело смеётся шуткам и с удовольствием шутит сама, что выходит смешно. Что в серьёзном, вдруг затеявшемся за столом разговоре  об образовании девиц, она внимательно слушала и не спорила, а потом спросила меня напрямик, неужели я верю, что девицы старше шестнадцати лет захотят продолжить образование.
   — К этому возрасту большинство просватаны, а кто и замужем, какая тут учёба, — сказала она, — у женщин слишком много обязанностей в доме, чтобы найти время и силы на учёбу.
  — Но позволить им надо! – возразил я.
  — В Сонборге позволено и давно, только кроме меня никто пока не воспользовался, даже Агнета не хочет.
   Агнета… это должно быть хорошенькая белокурая девушка, на равных с алаями сидевшая за столом, её подруга.
 — Обычай недавний, найдутся те, кто захотят, — сказал я.
  — Для чего же? – вступил Бьорнхард в наш разговор, — зачем образование девушкам? Ладно линьялен, но даже за дроттнинг думает её муж, конунг.
   Я посмотрел на Сигню, мне было интересно, что она скажет на это. Она усмехнулась легко, не желая, очевидно всерьёз спорить с дядей:
  — Ну, одна голова хорошо, а две лучше! 
Бьорнхард  улыбнулся, посмотрел на меня:
  — А ты что скажешь, Сигурд?
  — Скажу, что Боги не зря создали человека мужчиной и женщиной, где не додумает один, сможет другой.
   Я почувствовал взгляд Сигню на себе после этих слов, повернулся к ней, но не успел поймать её глаз своими. Но я увидел, как улыбка чуть-чуть тронула её губы, она качнула головой, будто удивилась.
   Конечно, я улыбаюсь, Сигурд сказал то, что сказала бы я, даже теми же словами, будто прочитал мои мысли. Или я его. Похоже, мы думаем одинаково…
Глава 6. Иней на траве
  Но это было вчера. А сегодня я жду, когда она выйдет из терема, чтобы со всеми вместе отправиться на охоту. Загонщики уже начали своё дело, скоро тронутся собаки, мы за ними: алаи мои и Сигню, Бьорнхард, Гагар, Легостай, вся верхушка Сонборга. И Агнета уже сидела на небольшой рыжей кобыле и Сольвейг вышла на крыльцо проводить нас.
    А вот и Сигню, сбегает по ступенькам легко, знает, что ждут только её. Охотничьи горны взрывают тишину туманного утра, им отвечают издалека, из-за стен города, из леса. Сигню ловко, как мальчишка вскакивает в седло и с присвистом несётся первая с площади прочь из города. Явное нахальство, ведь она ещё не правительница, незамужняя девица. Но кто накажет её? Даже дядя и тот только снисходительно улыбается. Да, здесь в Сонборге, она правит давно, пусть пока не называется ни линьялен, ни дроттнинг, но хозяйкой её все признают.
   Радостная охотничья кавалькада выезжает за пределы города, мы скачем мимо небольшого озера недалеко от стен города, несёмся через луг за собаками. За призывающим их лаем, за воем рогов. Под Сигню красивый серый в яблоках конь. Он резвый, но мой Вэн (друг) более мощный и куда более выносливый, конечно.  Я стараюсь нагнать Сигню, желая вместе с ней въехать под своды леса.
   Но всё же в лес Сигню въезжает первой, за ней, мелькая между деревьев, остальные.  Поднявшееся солнце не разгоняет туман, а теряется в нём, и здесь, в лесу он только гуще. Приглушает и топот копыт, и звуки собачьего лая и охотничьи горны. Но, может быть, я просто уже слишком отстал? Скоро я остаюсь один.
   Надо бы догнать охоту, странно, что я отстал.
   Я вижу между деревьев рыжую тужурку Сигню. Она едет шагом. Пропустила всех вперёд и отстала? Может быть, поджидает меня?!.. Меня?! Сердце забилось быстро-быстро. Я понукаю коня…
 Сигню улыбнулась, обернувшись. Взволнована она как я?
  — Ты почему отстал? – спрашивает она.
  — Да случайно, — я даже не знаю, что говорить. Решит, что я глупый… —  На туман не рассчитывал. А ты? Ты же первой скакала.   
  — Скакать люблю, а охотятся пусть другие, — она подняла плечико. – Я не очень…   
  — Охоту не любишь, значит?
  — Не то чтобы… — она немного смутилась этим.
  — Да я тоже не слишком люблю, — поспешил сказать я, — одно дело, когда охотники наши для пищи в леса на промысел ходят. Другое — мы сейчас, разоделись, собак, загонщиков нагнали, в горны дуем, стараемся понравиться тебе, твоей подруге… — я наталкиваюсь на её удивлённо-насмешливый взгляд. – Ты что?
   — Ты мои мысли читаешь? Или мы с тобой одинаково думаем на самом деле? – сказала она.
   Не успел я ответить, даже обдумать её слова, как на нас выскочил из тумана Стирборн Нест.
   — Вы что отстали – то? Догоняйте, загонщики зверя подняли, опасно одним. Ну! – крикнул он. И поддав коню под бока, возбуждённый  скачкой, исчез за деревьями.
   Мы с Сигню посмотрели друг на друга, никакого желания догонять остальных и нарушать наше уединение, не было у нас обоих. Мы впервые были вдвоём. Поэтому мы продолжили путь медленно, позволив коням идти, почти не трогая поводьев.
  — Как зовут твоего жеребца? – спросил я.
  — Винден («Ветер»), — ответила Сигню.
  — Красивый.
  — Да, самый красивый в Сонборге. А твой?
  — Вэн (Друг), — сказал я.
  Но не успел я договорить, как её Винден вдруг взвился на дыбы и, если бы Сигню не владела так хорошо своим телом, непременно сбросил бы её. Но она удержалась в седле, причём, я увидел сквозь тонкую кожу штанов, надетых на ней под платьем, чей разрезанный для удобства подол укрывал круп лошади, как напряглись мышцы на её длинных бёдрах… Но конь понёс, не разбирая дороги, чего он испугался? По тревожному ржанию своего Вэна, я, впрочем, догадался раньше, чем помчался вдогонку. Волк был рядом где-то или рысь. «Зверя подняли»…
   Несколько мгновений скачки и я увидел Сигню, поднимающуюся с земли:
   — Я здесь! – крикнула она.
    Я подъехал к ней.
   — Что, унесло твоего Ветра? – я спешился, подошёл к ней. – Сильно разбилась?
   — Дурной конь, твоя правда. Красивый, но недобрый, — она отряхивает листву с одежды, потирая ушибленные места. — Не разбилась, чепуха…
   И вдруг по расширившимся её глазам, я понял, что за моей спиной она видит того самого зверя, которого испугался её недобрый конь.
   Ещё не обернувшись, я схватился за рукоятку кинжала, торчащего у меня из-за пояса. Разворачиваясь, я наугад,  полоснул лезвием воздух.
   Но зверь, огромный, светлый матёрый волк, был не так прост. Не подставился сразу под оружие. Сморщив нос, он страшно и тихо зарычал, обнажив белые жуткие зубы.
   Ещё миг и он бросился на меня, вцепившись в локоть правой руки, сжимавшей кинжал. Но и я не был прост и неопытен, не чувствуя боли или, скорее свирепея от неё, я выхватил второй кинжал и воткнул хищнику в горло, продрав его сквозь грудину и рёбра до брюха. Проиграл матёрый всё же.
   Он обмяк, ослабляя хватку, я сбросил его со своей руки, отшвырнув в сторону… Волк был мёртв.
   Всё это произошло так быстро, в полном безмолвии, если не считать захлебнувшегося волчьего рыка, что я замерла в растерянности. Но ровно до того момента, как увидела, как быстро и сильно пропитывает кровь прокушенный рукав Сигурда.
   — Ты ранен… а дурак-Винден мою коробку лекарскую увёз… — проговорила Сигню, подскакивая ко мне. — Ничего, ты только не бойся ничего, я тебе помогу.
   — Думаешь, меня царапина эта напугает? – усмехнулся я, от возбуждения своим геройством, победой, тем, что она видела, как ловко я одолел хищника я, и правда не чувствовал раны. Но её лицо обеспокоено.
   Она достала свой кинжал, взрезала мне рукав, раздирая мех тужурки тонкую кожу и холст нижней рубашки, обнажая мою руку. Из дыр, проделанных зубами волка, обильно и быстро широкими ручьями текла кровь, быстро капая на землю… Я смотрю на её сосредоточенное лицо, брови сблизились, ресницы закрывают глаза, я не вижу её взгляда, губы сжаты.
   — Плохо. Он тебе сосуд разрезал, — сказала она. Расстегнулась, сняла пояс с себя и перетянула мою руку, выше локтя. Кровавый ручей уменьшился.
   — Что во фляге у тебя? Вино есть? Ты выпей. Я сейчас… — сказала она, не глядя мне в лицо и поспешила от меня.
   — Куда ты? – спросил я.
   — Травок найти надо…
   — Какие травки, осень… — удивился я.
   — Не те сейчас, конечно, да и луна неполная, но в третьей четверти хотя бы, уже хорошо, — проговорила она, задумчиво, будто сама с собой.
   — Ты колдунья, Сигню, гро? – удивлённо спросил я.
  Она улыбнулась, посмотрела мне в глаза:
   — Бери выше, Кай, я – лекарь. Я и у гро училась, и у повитух и знахарок деревенских, и труды Галена Пергамского, Гиппократа читала и Алкмеона Кротонского. Я всерьёз училась медицине, насколько могла. Умнее лекаря ты во всей Свее не найдёшь.
   Я всё это знаю и всё же не могу не удивиться:
  — А опыт… Тебе же всего семнадцать.
  — А я всю жизнь учусь и практикуюсь. Всё равно небольшой ещё опыт, конечно, но кое-какой есть, — сказала она.
   Потом посмотрела на меня:
  — Ты не болтай, огонь разведи. И не стой, сядь, ноги повыше. Я скоро.
   Я исполнил всё, что она велела. Почему-то хотелось повиноваться, наверное, потому что приказывает она уверенно и, зная, что надо сейчас. И не успел ещё начать греться у огня, как она появилась уже из-за деревьев. Улыбается.
   Я улыбалась, но бледность его мне очень не нравилась. Надо поторопиться…
   — Давай свою флягу.   
   Она растёрла в пальцах какие-то былинки, всыпала во флягу, потом протянула её над огнём, подержала недолго, поворачивая, но деревянные бока закоптились, протянула мне:
   — Выпей всё.
   Продолжая удивляться происходящему, я выполнил всё, что она просила.
   — Я сейчас нож прокалю на огне, рану раскрою. Сосуд зашить надо, — говорит она спокойно, монотонно даже.
    В ужасе я смотрю на неё. Она улыбнулась на мой взгляд:
   — Ты не бойся. Я умею.
   Так легко говорит, будто носок зашить собирается…
   Но в голове моей начинает густеть туман. Я смотрю, как она готовит бинты, оторвав кусок от своей нижней рубашки... Как приносит вторую флягу с седла Вэна, смирно стоящего рядом... Как держит нож над огнём, потом садится рядом со мной рядом, расстелив перед этим мой плащ на мягком ковре из палой листвы, частью прошлогодней, прелой, частью новой, желтой, ещё упругой.
   Развязывает жгут. И сразу вся боль, которая таилась где-то, устремляется в эту руку…
   — На меня смотри! – говорит она тихо, как-то жарко даже, — больно будет, но недолго…
   Я не вскрикнул, заскрипел зубами только и туман в моей голове, развеявшись вроде на миг, начал густеть киселём. Я слышал только её голос говорящий равномерно, тихо, лаская…
   — …ах, ты… много, много крови в землю ушло… — говорит она тихо и скорее себе. - Но ты не бойся, это к сердцу сосуд, не от сердца, не умрёшь ты… Вот я его сейчас… всё… всё хорошо будет… Завтра здоровый проснёшься… - баюкает меня её голос.
   Завтра… небо едва начало зеленеть, ещё не вечер даже, до утра далеко…Ногам так холодно… И по животу ползёт холод, а лбу жарко… От костра, что ли… Я провалился в темноту…
   …Ах, плохо как… Холодеет совсем, и сердце бьётся слишком быстро, испуганной птицей… Ничего, кровь остановилась. Я завязала сосуд в ране льняной нитью, выдернутой из ткани моей рубашки, из той, что я почти сплошь порвала на бинты.
   Рану я прижгла раскалённым лезвием ножа, забинтовала туго. Нагноиться не должна. Если эту ночь переживёт, сто лет жить будет. Я думала отвлечённо, как привыкла думать о тех, кого лечу, не позволяя себе вспомнить, кто это передо мной…
   Эх, до Сонборга бы довезти его, да как? Ехать неблизко… Да и не взгромозжу я такого здоровяка на коня… Здесь ночевать придётся.
   Я принесла хвороста побольше, толстых веток, бурелома. Костёр пожарче нужен. Солнце скатилось к закату, здесь среди деревьев стало совсем темно, а небо над нами ещё не догорело совсем…
    От дыхания заклубился парок. Надо согреть его теперь. Сигурд, суженый мой…
   Я раскрыла одежду спереди на себе, раскрыла на нём. И увидела свежие параллельные шрамы на груди…
  Вон как!.. вот это да…Так это ты, Победитель медведя!
   Я всё поняла. Вот, почему он приехал таким влюблённым… Вот, почему знал меня будто… Милый мой, мой милый… Это он тогда влюбился… Видел-то минуту…
   Я прижала его к себе, кожа к коже, живот к животу, грудь к груди, сердце к сердцу. Два меховых плаща обёрнуты вокруг нас, пламя костра горячо полыхает, а его кожа всё ещё холодна, а сердце бьётся мелко, неполно…
   Сигурд, мой любимый, мой суженый жених. Я люблю тебя, пусть это услышит твоё сердце. С первого взгляда, с самого детства, ты и не вспомнишь, а я помню, как солнце играло на твоих светлых волосах, как светились ясные твои глаза. Но ты злой был мальчишка. Совсем не такой как теперь. Теперь ты тёплый, теперь ты ясный, ты чистый как родник… Ты будешь долго жить, ты умрёшь старым-старым и седым, много детей, внуков, правнуков будут провожать тебя в Валхаллу. И умрёшь ты не здесь, не в этой земле… Ты будешь счастливым, свет вливается в  тебя! Много любви, мудрость и ум будут сопутствовать тебе! Удача ни на миг не покинет тебя!...Ты сможешь всё, что захочешь сделать!.. Ты захочешь многого, а сделаешь ещё больше. Ты даже не предполагаешь ещё!..
   Я говорила и говорила, погрузившись в полузабытьё. И будто что-то открывалось мне, раздвинулись лес и горизонт… Я не видела иней, покрывший траву, наши плащи и гриву коня, уже не видела языков пламени костра возле нас…
   Такого никогда ещё не было со мной…
   И никогда я не обнимала так кого-то, кого бы я чувствовала так всей душой моей, всем телом…
   Стало жарко, я заснула, слыша ровный сильный стук сердца Сигурда, его глубокое дыхание.
   Мне снилось, как я целую его губы, мягкие и теплые, сладкие и хмельные как мёд… В поцелуе этом я таю, тону, растворяясь, поднимаясь в небеса… Его живот к моему… Ах, как горячо, как сладко… Откуда мне знать эту сладость…
    
   Я проснулся и, ещё не совсем расставшись с негой сна, почувствовал ЕЁ рядом с собой. ЕЁ аромат, её тепло, её дыхание на моей коже… Я открыл глаза, она тоже… Я смотрю в её лицо, окончательно просыпаясь. И начинаю чувствовать то, что мне казалось сном…
   Я чувствую, что между нашими телами почти нет преград,  если я немного сдвинусь…
   Но она будто прочла мои мысли, покачала головой близко глядя мне в глаза, хотя я чувствую, какой горячий у неё живот…
  — Сигню…— выдыхаю я и тянусь губами к её рту, будто пытаюсь уговорить её…
  Но она положила пальцы на мои губы, на подбородок, хотя вот же я – в её огромных зрачках…
  Выдохнув, он опускает голову к моему плечу. Я глажу его волосы, чувствуя твёрдые и неподвижные теперь объятия его рук. А сердца моё и его стучат рядом сильно и громко, кажется, весь лес слышит их…
  — Утро уже. Надо возвращаться. О нас подумают невесть что, — говорю я, стараясь изо всех сил сделать свой голос твёрдым и спокойным.
  — Мы жених и невеста, — хрипло шепчу я.
  Но она смеётся, выбираясь из нашего тёплого кокона, запахивая одежду, распахнутую спереди для меня, чтобы меня согреть.
  — Ты спасла меня, — говорю я, тоже выбираясь из плащей.
  — Верно. Но вначале ты меня спас от волка. Заберём наш трофей?
  Смеётся. Конечно, заберём трофей и с охотой вместе вернёмся в Сонборг, и восхищаться все будут её лекарским мастерством и моей храбростью в схватке с волком.
   И не узнаем мы, что наши алаи, оказывается, переругались этой ночью, когда потеряв нас, Берси позволил себе вольную шутку на этот счёт, её алаи едва не придушили его, поддержанные Торвардом. И только Гуннар остановил свару, сказав, что алаям конунгов надо быть заодно, как кулак, и что Берси он сам придушит, если тот ещё хоть раз позволит себе даже подумать о будущей дроттнинг  то, что он позволил сегодня произнести вслух.               
   Несколько недель два йорда готовятся не просто к свадьбе будущих йофуров (правителей), но к объединению. К тому, о чём мечтали ещё деды сегодняшних жениха и невесты.
   Ясно, что жить и править они будут из Сонборга, что теперешние йофуры, сложив с себя короны, станут членами Большого Совета, в то время как Совет составят алаи, трое алаев Сигню, трое алаев Сигурда. На этот Совет йофуры вправе приглашать и других своих советников, с которыми было уже определено – это Эрик Фроде, Дионисий, Маркус, Легостай и Гагар. Если первые  — это советники по мирным вопросам, двое последних – воины, воеводы Эйнара. Но ясно, что подобное деление весьма условно. 
   Готовится терем в Сонборге, готовят дом для Медового месяца на озере Луны. Варят меды, пиво, брагу, заготавливают продукты для свадебного пира. Шьют наряды и стяги. Всё пришло в движение. И мы, алаи Сигурда, носимся за ним в Сонборг, где он навещает невесту.
   В эти приезды я начинаю невольно беситься, видя влюблённого Сигурда и замечая, что он невесте по нраву тоже. И что меня она не привечает больше других алаев моего молочного брата. А я изнывал от желания к ней.
   Я обошёл всех доступных и продажных женщин в Сонборге и Брандстане, у нас их было почему-то больше, но стоили они дешевле.
   Ни разу будущая дроттнинг не посмотрела на меня. А я не мог оставить эти мысли и желания, они жгли и терзали меня. До конца я не мог ещё понять, я хочу её, потому что она хороша или из зависти к счастью Сигурда?..
   Но тем не менее, я хочу только её… Соблазнить её и стать конунгом! Я не могу быть конунгом по рождению, но как её муж… Обольстить, захватить настолько, что она предаст Сигурда ради меня. А почему нет? Ни одна женщина никогда не могла противостоять мне и эта не сможет. Только надо подобраться к ней поближе...
   Остальные мои товарищи были заняты каждый своим делом. Торвард повадился к сонборгскому греку Дионисию, а вот Гуннар, похоже, увлёкся подругой Сигню Агнетой… Каждому своё.
   
 …Я был счастлив каждый раз, когда видел невесту Сигурда. Мне придавала сил и доставляла радость её красота. Я как музыку слушал её голос, а её заразительный смех был и вовсе как подарок. Воплощённая Богиня сошла к нам, смертным, чтобы радовать наши души и усовершенствовать наши сердца. Она стала для меня светилом равным Солнцу и Луне, явлением, подобным Небесному Сиянию. Свежему ветру. Чистой воде. Обильному снегу. Тёплому дождю… Всё, что я мог подумать и почувствовать лучшего, я думал и чувствовал, видя её.
   Когда же я узнал, что она лекарь, когда мне открылось, сколько книг она прочитала, я понял, к чему я должен стремиться. Я сам пришёл к Дионисию. Он благосклонно и даже радостно согласился удовлетворить мои «похвальные устремления» как он выразился.
  — Но на что тебе учение, хакан Торвард? Ты образован. Но ты воин. Зачем тебе становиться философом? – улыбаясь светлой улыбкой на странном своём бледном лице аскета, спросил Дионисий.
  Он уже почти старик, сухой, высокий длиннобородый, длинноволосый, носит длиннополые одежды. Он весь вытянут, будто устремлён ввысь.
  Я смутился слегка. 
  — Свана Сигню — философ?
 Учёный грек засмеялся:
  — Так вот ты кого догнать решил… За ней не угнаться.  Ты уже сильно отстал. Она бегает сюда с пяти лет, слушать мои лекции и беседы. А с тринадцати начала говорить сама и спорить, — он перестал улыбаться. – Сигню  — необыкновенный человек. Сонборгу очень повезло. И если Сигурду достанет гибкости и ума прислушиваться к ней, править вместе, то Свея станет восходить высоко и быстро. А если дети и внуки их не растеряют родительских даров, то чудесная страна ваша поднимется вровень с моей Элладой, её  лучших времён.
   Я во все глаза смотрел на его, такое просветление появилось на его лице. Он посмотрел на меня мягко по-отечески:
  — Приходи, Торвард. Учись. Ты из влюблённости пришёл сюда, это лучше, чем из зависти. Любовь создаёт людей. Расти, Торвард, ты способен. Ты главное разглядел в будущей царице Сонборга.
   Эти слова учёного грека воодушевили меня. С того дня я не упускал ни одной возможности прийти к нему. Хотя Берси насмехался надо мной и скоро прозвал «книжником», а Гуннар лишь снисходительно улыбался.
   Гуннар был старше нас на год, был силач и поэтому с детства относился к нам немного свысока. Но не к Сигурду, который во всём был сильнее его, даже в мускулах, что впервые доказал, когда ему было пятнадцать, а Гуннару шестнадцать лет. Они сошлись в тренировочном бою, но вышел бой серьёзный, у Сигурда остался шрам на щеке от кулаков Гуннара, но Кай сумел-таки подмять богатыря. Вообще Сигурд во всём и всегда доходит до конца. Если дело начато, оно будет закончено. Вот и о предстоящей свадьбе можно сказать то же…
 
   Я не мог подолгу оставаться вдали от Сигню. Мы ездили в Сонборг каждую неделю. Нас не оставляли наедине, вернее сказать, Сигню не оставалась со мной наедине, опасалась она меня или себя? По ярко вспыхивающим её щекам и губам, я понимал, что желанен ей. А ведь нам с ней предстоял ещё осмотр у лекарей…
   Да, этот осмотр… Традиция древняя, как сама Свея. Люди жениха должны осмотреть невесту на предмет физических изъянов, люди невесты – жениха. На трон должны восходить здоровые молодые люди, способные оставить сильных наследников.
   Дочери конунга можно всё, хоть с тремя ублюдками замуж выходить, но Сигню была чистой девушкой, и я понимал и страх её и этим объяснимую сдержанность. Вопреки обычаю Сигню не поедет в дом будущей свекрови для этого. Всё же Сонборг здесь настоял, и Рангхильда согласилась, её гро и лекари приехали со мной на этот раз. И меня осмотрят сегодня же.
   А пока мы могли поговорить с ней. Мы сидели на длинной скамье, стоящей вдоль стены парадного трапезного зала. Вокруг сновали челядные, суетясь, накрывали столы. Мы могли бы, конечно, пойти на улицу, но лютый мороз держал нас в тереме.
   Я рассказал Сигню, что сказал мне днями Гуннар: ему полюбилась Агнета.
  — Гуннар хочет жениться на Агнете? – удивилсь Сигню.
  — Ты так удивляешься, что тут странного?
  Да ничего странного, конечно не было, если не считать, что я накануне  говорила о ней с Раудом.
  Рауд пришёл в мои покои, чего не позволял себе с детства, когда его мать запретила нам слишком тесно общаться, как нам было привычно до этого.
  С тоскливой миной явился Рауд на закате, заговорил о любви и о том, что теперь ему остаётся только тосковать без надежды.
  — Не говори так, Рауд, — сказала я. – Ты давно знал, что будет.
  — Я надеялся, что ты останешься свободной линьялен и возьмёшь меня в любовники.
  Я расхохоталась от души:   
  — Умру я со смеху с тобой, Рауд!
  — Тебе бы всё смеяться, - едва не обиделся он, взъерошив свои рыжеватые вихры. – Взяла же ты когда-то Стирборна.
  — Никогда ничего у нас со Стирборном не было, — сказала я. — А тебе жениться надо, вот и всё.
  — Жениться? Может, скажешь на ком?! – воскликнул он.
  — Скажу, конечно, и как сестра и как правительница. На Агнете женись. Она тебя любит с самого детства.
  Рауд мрачно посмотрел на меня:
  — Я тебя люблю.
  — И я тебя люблю, поэтому и советую жениться на Агнете. Ты будешь счастлив. Добрее и чище девушки нет на свете.
  Ничем не закончился тот наш разговор, Рауд решил, что я просто подшучиваю над ним. А сегодня Сигурд сообщает мне, что его алай, Гуннар имеет виды на Агнету. Вначале я растерялась. А потом обрадовалась: непременно скажу об этом Рауду, сразу привлекательность  Агнеты в его глазах вырастет в сотню раз!
  На следующее утро меня осмотрели брандстанские лекари и гро самой линьялен Рангхильды. Касаться меня не смели. Лишь оглядели со всех  сторон, заглянули в рот, заставили распустить волосы. От этого мне сразу стало легче, всё же прикрылась моя нагота…
  В это же время осматривали и Сигурда Хубава и Ганна. Кроме шрамов, которые считать изъянами у воина невозможно, недостатков не нашли, сообщила мне после Ганна.
  — А вообще хорош он, да, Хубава? – усмехнулась лукаво Ганна.
   — Бесстыжая ты, — отмахнулась Хубава, смущённо смеясь и пряча лицо, - всегда такая была.
   — А чё же, — засмеялась Ганна. — Я повитуха. Какая стыдливость при моём опыте… — Ганна смеётся ещё веселее.
   — Ой, ладно, всегда найдёшь повод поскабрёзничать, — поморщилась Хубава.
   О том, как я «показалась» брандстанцам я не знала…

   Лодинн приехала из Сонборга вместе с остальными посланцами. Немедля я призвала её к себе, чтобы расспросить о невесте.
   Лодинн улыбнулась одной  из своих жутких улыбок:
   — Одно скажу тебе, хиггборн Рангхильда, я никогда не видела никого подобного ей. Свет красоты исходит от неё. В её наготе божественная прелесть! – сказала Лодинн неожиданно восхищённо и многословно.
  Я разозлилась, ещё её восторгов мне не хватало!
  — Чёрт  с Западных гор пусть съест твою печёнку! На что мне её красота? Девственница? – нетерпеливо воскликнула я.
  — О, несомненно! – сказала Лодинн. 
  — И рожать сможет?
  — Сколько угодно, — подтвердила моя верная гро.
  — Вот об этом мы должны позаботиться, — сказала я, напряжённо глядя в глаза Лодинн. – Ты понимаешь? Лодинн, детей не должно родиться от этого союза. Эта девчонка мне не нужна как мать моих внуков.
 — Сразу её убить будет неправильно, хиггборн, — сказала Лодинн, — её боготворят в Сонборге.
  Я взорвалась:
  — Кто спрашивает твоё мнение, гро?!
  Лодинн почтительно склонилась, произнесла негромко:
   — Во время Медового месяца только непреодолимая сила может помочь ей забеременеть. Я приняла меры в доме на озере Луны.
  — Вот и хорошо, — смягчилась я. – А после восшествия Сигурда на объединённый трон, дадим устояться всему, тогда и уберём эту девку.
  — Точно так, хиггборн.
  — А пока пошлём подарок невесте. Пусть думает, что свекровь души в ней не чает, — злорадно засмеялась я, предвкушая начало своей беспроигрышной игры против дочери Рутены.
 
   За пять дней до свадьбы ко мне явился мой сын и спросил, смущаясь: 
   — Как мне поступать с девственницей?
   Я усмехнулась пренебрежительно:
   — Ты уверен, что Сигню девственница? Она ведь дочь конунга. Дочери конунга всё позволено, были слухи о ней и её алае, Нестом его прозвали даже, года полтора назад, – сказала я, зорко наблюдая за ним, если он не влюблён в девчонку, ему будет всё равно. Нет, он вздрогнул и посмотрел на меня с беспокойством:
  — Ведь твои лекари осматривали её.
  — Они смотрели, здорова ли она, нет ли физических изъянов видных глазу. Но кто посмел бы касаться дочери конунга, чтобы убедиться в её чистоте?! Если бы ты простую девчонку брал, её ощупали бы, мы были бы уверены. Но хиггборн стоит выше всех, выше будущего мужа, лишь снисходит к нему. А сонборгская семья вообще могла не позволить осматривать их невесту. Но Торбранды всегда чтили традиции и законы…
  — Ох, мама, не до законов мне сейчас… Ты же была девушкой… — он смотрит на меня глазами своего отца, но ещё более яркими, огромными, бездонными…
  Я вздохнула, ну и расспросы ты мне устраиваешь, сын…
  — Что баба, что девушка, у всех всё одинаково, — сказала я. — Всё сам поймёшь, ты же влюблён в неё… — и я чувствую, что злюсь, потому что ревную его к дочери той, что отняла у меня его отца?! А если эта отнимет сына, вдруг со страхом подумала я…
   «Но нет, я теперь умнее, я хитрее, я сумею всё сделать так, что ты сам вырвешь дочь мерзавки Лады из своего сердца, если успел впустить её… «Божественная прелесть»… Черти вас пусть возьмут с прелестями вашими, проклятые иноземки!» – думала я, забывая, что я сама такая же полукровка как и моя будущая невестка.

   За неделю до свадьбы меня начали готовить: водили в баню каждый день, втирая там в мою кожу пахту, драгоценные масла и мёд, соскребая их деревянными лопатками и снова втирая. От этого кожа моя становилась ещё душистее, глаже и мягче, ещё нежнее и белее.
   В волосы втирали масла, смывали желтками, лили жидкий мёд, оборачивали, смывали отварами трав, цветов. Заставляли много спать, чуть ли не опаивая для этого медами. Этому я сопротивлялась, всегда не любила дурманов, но Ганна и Хубава только посмеивались:
   — Отоспись пока, касатка. Муж молодой, а там дети пойдут. Да и не до сна йофурам.
   Я не слушала их. Я, пребывая в задумчивости, ходила к учителю своему Дионисию, он подолгу беседовал со мной на разные темы: о браке, о детях, о любви.
   Однажды он сказал:
   — Твой избранник, наш будущий конунг, получил от Бога всё, о чём только может мечтать человек: пытливый ум, подкреплённый любознательностью. Горячий темперамент, заставляющий его не медлить с воплощением принятых решений. Мышление его обширное и изобретательное. Уже одним этим ты должна быть счастлива, лучшего мужа, лучшего конунга ты не могла найти.
  Мне польстило его мнение о Сигурде. 
  — Ты сказал «Бог»…
  — Ты забываешь всё время, что я христианин. Арианец. Спасибо линьялен Сольвейг и тебе, что не преследуете меня за то, что я не привержен вашей вере.
  — Ты почти не рассказываешь мне о своей, — сказала я.
  — Я не имею права тебя обращать. Это было бы коварным предательством по отношению к твоему отцу и деду, позволившим мне быть не только не рабом у вас, но учителем молодых.
  — Маркус тоже не христианин, он рассказывал мне о своих Богах. Они не такие как наши. Чем твой Бог отличается? Расскажи, Дионисий!
  Он рассмеялся, тонкая бледная кожа на его щеках собралась в мелкие морщины:
  — Расскажу, когда ты не будешь думать только о Сигурде беспрерывно…
  Я улыбнулась и подумала про себя: никогда такого не будет.
  — Ступай, скоро много трудов предстоит тебе. А пока можешь помечтать о своём женихе. Последние денёчки беззаботной жизни, - сказал Дионисий, выпроваживая меня.
Глава 7. Зимняя радуга
   Я рассматривала подарок, присланный мне будущей свекровью к свадьбе. Этот жемчужный убор принадлежал ещё её матери славянке Вее, в нём она выходила замуж за Торира Рыжего. Так сказано было теми, кто привёз его. Но я знаю, что это ложь.Потому что я знаю, что такое жемчуг. У меня немало украшений, у меня одежда, расшитая жемчугом и я знаю, как жемчуг «ведёт себя».
   Ведь жемчуг  это не камень. Он не рождается в земных недрах и не выносится на берег морскими волнами как янтарь, он родится в живых существах. Странные моллюски создают их. И это чудо, созданное морем и живой плотью, не живёт долго. Умирает хозяйка, умирает жемчуг. Если его не носить, он болеет, тускнеет, он живёт только вблизи человеческого тела.
  И это жемчуг нездешний. Не речной. Это заморский жемчуг, крупный, круглый, белоснежный. И он молодой. Он совсем молодой. Убору не более трёх лет, а если его никто не носил и того меньше…
   Зачем линьялен Рангхильде обманывать меня? Сказала бы как есть, что убор создали по подобию убора её  матери, вот и всё. Я вижу это по нему: ряды жемчужин короной-обручем вокруг головы, длинные до плеч многоярусные височные подвески, оканчивающиеся большими грушевидными жемчужинами. В дополнение – ожерелье-оплечье из семи рядов всё тех же идеально круглых жемчужин. И наручи тоже из семи рядов. Всё это великолепие светится необычайной красотой.
   Но эта мерцающая красота наводит на меня… Предчувствие беды? У меня ноет под сердцем, когда я смотрю, тем более касаюсь его. С чего это?
   Не может Рангхильда желать мне зла. Она больше всех радела за наш с Сигурдом союз. Откуда же во мне такая тревога? Ведь Рангхильда обожает своего сына, а значит, желает ему счастья. Так почему же на меня могильным холодом веет от этого прекрасного жемчуга?
   Слёзы моря… Может не надевать его? Я вольна в этом. Но это всё равно, что пощёчина свекрови…
   Первой утром свадебного дня, ко мне пришла Агнета, помогать одеваться. Увидела жемчуг, восхитилась так, что отказалась даже коснуться. И это не понравилось мне: люди невольно чувствуют беду, иногда не отдавая отчёта себе в этом…
   Но я решила отогнать эти мысли важным разговором и сказала ей о притязаниях Гуннара. Агнета удивилась, смутилась, покраснела до слёз. Потом села, растерянная, на ложе.
   Я подсела рядом, обняла её.
  — Если он не по нраву тебе, никто не заставит тебя. Но присмотрись к нему, подумай. Он старше Рауда, не мальчишка, как мой двоюродный брат, может он окажется лучше его. Тебя никто не неволит.
   Агнета посмотрела на меня своими зеленоватыми глазами. Кивнула весело:
   — Наконец-то хоть кто-то влюбился в меня, а Сигню? А то всё твои кавалеры!
   Мы засмеялись, дурачась, щекоча друг друга. За этим нас застала Хубава, улыбнулась, назвала озорницами.  Мы посмеялись и с ней тоже, и начали одеваться.
   Свадебный поезд из Брандстана прикатил ещё накануне, чтобы сегодня во время самого короткого дня в году, на самом рассвете мы, я и Сигурд, при всём Сонборге и тех, кто приехал их Брандстана стали мужем и женой.
   Далее будет самый большой и богатый пир, какого не знала ещё Свея, а мы вдвоём в сопровождении наших алаев поедем на озеро Луны, где нас оставят на месяц, до следующего новолуния.
    Да, с первыми лучами рассвета мы с Сигню должны будем взять друг друга за руки, чтобы никогда уже не размыкать их.
   Шатры Брандстанцев по периметру площади. Верхушка йорда, конечно, разместилась в тереме, а гости в этих шатрах. Праздник будет длиться несколько дней. А потом Сольвейг и Рангхильда с мужьями и советниками сядут за обсуждение передачи власти. На это может уйти весь Медовый месяц молодых, но к их возвращению всё должно быть готово и начаться сразу. Проволочки недопустимы, единый йорд, который станет называться Самманланд, не может жить без йофуров.
   Но сегодня в морозный хрустальный зимний день все собирались уже на площади, чтобы увидеть свадьбу Свана Сигню, из рода Торбрандов, и Сигурда Брандстанского.
   На меня надели нижнее платье из красного льна и верхнее, всё расшитое красными и золотыми нитями. Пояс на этом платье из золотых шнуров со свисающими золотыми кисточками. Чулки тонкой вязки из белой шерсти, сапожки из красной мягкой кожи. Волосы распущены – это знак того, что невеста свободна от обещаний другим, от прошлой жизни. Так и жених должен быть выбрит на свадьбе – то же значение.
   Хотя Сигурд и так гладко брил лицо. Вообще же мужчины в Свее ходили по-разному и с бородами и гладко бритыми. Молодые чаще брились. Но и среди умудрённых и убелённых сединами мужей были и бородачи и гладкощёкие. Мой дядя Бьорнохард, например, носил бороду, а отец Сигурда Ингвар – нет. Так же и волосы мужчины носили и длинные и короткие, а кто и вовсе брил голову наголо.
   Уже надели на меня проклятый жемчуг Рангхильды, который тут же сдавил мне голову, шею и руки ледяной змеёй. Я разозлилась про себя: «Ну, нет же, наваждение демонов, не возьмёшь ты меня!». И… чёртов жемчуг тут же омягчел, потеплел, и я перестала чувствовать его.
   Несли покров. Всё, я готова.
   Несмотря на мороз, мы должны будем выйти в одном платье друг к другу, никаких накидок и тёплых плащей, будто обнажёнными. Соединяясь из двух человек в одного.
  Я была уже готова, когда заглянул Боян тоже нарядный, с блестящими разглаженными длинными волосами.
   — Боги! Перун и Один! Тор и Ярило! Велес и Фрейр! Вы видите эту красоту! – воскликнул с радостной улыбкой мой добрый Боян. — Завидуйте, она достанется не вам! Не бойся сглазу, Лебедица. Я отгоню всех демонов своей песней от тебя. Никогда небо не видело такой красивой невесты. Так, тётки? – он посмотрел на Хубаву с Ганной, утираюших растроганные слёзы. – Э, не плакать! Наша девочка останется при нас, мы не отдаём её, мы парня в дом, в семью берём! – добавил он, легонько обнял меня и поцеловал, будто тёплый ветерок коснулся. Милый мой Боян.
   Я посмотрела в зеркало в последний раз: сквозь покров меня почти не видно. Но он просуществует на моей голове ровно столько, сколько нужно времени, чтобы спуститься с крыльца и пройти половину площади. Когда я дойду до Сигурда, он снимет его с меня, возьмёт за руки и назовёт женой, а я назову его мужем…
   Лёгкий снежок кружится в пронизанном солнцем морозном воздухе, да это и не снег, это изморозь висящая над городом. Людей собралось громадное множество, от их общего дыхания поднимаются облачка пара, в которых тают осколки снежинок и льдинок, парящие в воздухе и… над площадью встаёт радуга… Никто и никогда не видел ещё радуги зимой. И появилась она именно тогда, когда жених и невеста показались на площади.
   И я увидела эту радугу. Но вначале я увидела его, Сигурда, уже идущего мне навстречу. Едва я появилась на крыльце, Боян запел необыкновенную красивую песню…
  …Это я принёс Бояну, сочинённую мною песню. Я хотел, чтобы мои слова прозвучали над площадью в исполнении  волшебного голоса, которым на всей земле обладал только Боян.
   И вот летит в высоту, завиваясь вокруг волшебной радуги сказочный голос, поющий о моей любимой. Вот она, приближается ко мне через эту огромную, устланную коврами площадь. Белая легчайшая фата колышется движением, скрывая от меня её лицо…
Радуга вначале протянулась от меня к Сигню, а потом будто куполом накрыла нас.
   Вот и она, моя суженая! Я легким рывком отбрасываю вуаль…
   Восхищением выдыхает площадь. Все знают Свана Сигню, но никто ещё не видел такой красоты. Белизна её кожи будто подсвечена жемчугом, обвивающим её лоб, шею и запястья. Светлая сегодня синева её глаз обширнее неба, глубже морей, румянец волнения придаёт такой прелести её нежному лицу, что я замираю на миг, поражённый, не сразу протягиваю руки своей невесте, которая, вложив свои ладони в мои, станет моей женой. Но вот наши руки соединились. Навсегда.
   Я не чувствую ничего, кроме жара его ладоней и своего сердца…
  — Свана Сигню, прекрасная дочь Торбрандов, теперь ты моя жена, моя госпожа, моя спутница вовеки!
  — Кай Сигурд Брандстанский, признаю тебя мужем и господином моим и пойду за тобой через расстояние и время!
  Эти клятвы слышат все. Слышит Сонборг. Слышит Брандстан. Слышит небо и Солнце. Слышит необычайная радуга.
   — Слышали люди?! – вопрошает Эрик Фроде на всю площадь неожиданно зычным голосом.
  И толпа ответствует тысячами голосов:
   — Да!
   — Слышал Сонборг?!
  И вновь единодушное:
   — Да!!
   — Слышал, Брандстан?!
 И опять многотысячное:
   — Да!!!
Тогда Эрик провозглашает:
  — Сигню и Сигурд, теперь вы супруги! Славьте люди новых супругов!
  Вопли ликования летят в воздух, разгоняя мороз, зиму, короткий зимний день. На молодых летят горсти зерна…
   Мы, щурясь от ярчайшего зимнего солнца, отраженного беспредельной белизной снега, не просто улыбаемся, мы смеёмся. Сигурд притягивает меня к себе и целует, хотя это и не положено, вызывая новый всплеск ликования и восторга вокруг. На миг только я чувствую прикосновение его мягких тёплых губ… Только миг, но мне кажется, он повторяется вновь и вновь, кружась со мной…
  Потом, держась за руки, мы поднимаемся на крыльцо, где раскрыто несколько мешков с серебром, мы бросаем горсти серебра в толпу, остальное раздадут все собравшимся и усадят за столы, что будут сейчас же вынесены на площадь и накрыты приготовленным для всех угощением. А мы входим в терем, чтобы открыть свадебный пир, и после этого покинуть терем и город, и в сопровождении алаев ускакать на озеро Луны, где нас оставят вдвоём лишь с несколькими слугами.
Глава 8. Мёд и кровь
   Молодые в сопровождении алаев уехали, а многочисленные гости радостно пировали в парадной зале Сонборга и вокруг терема на площади. Люди были счастливы событию не просто радостному, но открывающему двум объединяющимся йордам широкую дорогу к процветанию. И сейчас два самых больших и богатых йорда, объединившись, станут ещё богаче и сильнее.
   Молодые йофуры так хороши собой, юны, влюблены, что одно это уже всем внушает уверенность в грядущем общем благоденствии.
   Я должна признать, что слова Лодинн о моей невестке подтвердились полностью. Увидев Сигню, я сразу вспомнила слова моей всегда немногословной Лодинн. Я совсем не ожидала увидеть такой мою невестку. В своё время её мать, Лада Рутена поразила меня красотой.
  Но Сигню превосходила её. И что удивительно, но три года назад я ничего сегодняшнего не заметила в ней, кроме трогательной подростковой угловатости. Удивительно, как из тощей длинной девчонки выросла такая лебедь. Поистине, Лебедь, прозвище, как и любое другое, очень точное.
  Гордая поступь, при этом лёгкая, будто она и не касается земли, осанка, посадка высокой шеи – всё в ней не только выдаёт происхождение, дающее ей право ей право татуировать орла на спину, но и внутреннюю силу. Несгибаемую силу.
   Да, это не Лада Рутена – нежный славянский цветок. Сигурд влюбился, я понимаю. И то, что она моя противница возбуждало во мне воодушевление, а не досаду и жалость, как было в моей борьбе с её матерью. С такой, как Сигню, приятно вступить в противостояние. И главное моё преимущество в этой борьбе в том, что Сигню полностью доверяет мне.
  — Ты знала, что песню, что пел их скальд на площади, сочинил Сигурд? – спросил меня Ньорд, сидящий рядом со мной за столом.
  Что такое? Сигурд сочинил эту песню?.. Слова, пропетые чарующим голосом Бояна, в отличие от Ньорда, я помнила имя скальда ещё с тех пор, как пятнадцать лет назад услышала его впервые. Вот эти слова:
    Имя – тайна, Лебедица,
    Имя, мы молчим о нём.
    Счастье было мне родиться
    В один век с тобой вдвоём.
    Счастье – видеть твои очи.
    Счастье – утонуть мне в них.
    Синь их – воды глубина,
    Не выпускай меня из своих глубин.
    Когда ты рядом, я боюсь смотреть на тебя - ты так прекрасна.
    Я слышу твой голос, колокольчиками он звенит во мне,
    От твоего смеха у меня сладко замирает сердце,
    И  взгляд твоих глаз, добрый и ясный, заставляет его биться вновь…
    Люби меня, Лебедица,
    Люби, я не обману твоей любви!
    Ты – в моём сердце, дай ему биться,
    Люби, люби меня, Лебедица,
    Я — твой Лебедь, люби!…
  Эти слова написал мой сын? Я, выходит, не всё знаю в нём. Эта мысль встревожила меня.
  Но Ньорд отвлёк меня своей новой фразой:
  — А они похожи, Сигурд и Сигню! Ты не от Эйнара его зачала? – он захохотал, а я вздрогнула…
  То, что для Ньорда было хмельной шуткой, было самой большой тайной моей жизни. Моей и моего сына… Я посмотрела на Ньорда, я хотела понять, он пьян и болтает или… А он продолжил:
  — Для сына ты нашла лакомый кусочек, Хильди. Не могла отдать её мне? Сонборга пожалела для меня, да?
  — Ты бы ждал столько лет? Когда  ты женился на Тортрюд, Сигню было восемь лет. Ты дожидался бы среди моих алаев столько времени? Уверен, что не запил бы с тоски? – сказала я, пьяные речи брата начали раздражать меня.
  — Может и запил бы, — усмехнулся Ньорд. – но на троне Сонборга сразу бы протрезвился!
   Ньорд ходил как по болоту, уверенно выбирая путь в моём замысле. Законность его брака с Сигню была бы абсолютной и всё то же объединение двух йордов… Но, конечно, я хотела этого для Сигурда. Я совершила столько преступлений не для того, чтобы конунгом в Самманланде, как будет теперь называться новый йорд, соединяющий Сонборг и Брандстан, сел Ньорд. Как ни люблю я младшего брата, но Сигурд  мой сын.
   — Ты сильный конунг, Ньорд, ты увеличил Асбин вдвое за счёт гёттских походов, - льстиво заговорила я.
  — Да! — снова засмеялся Ньорд. – И вам теперь надо дружить со мной, потому что я становлюсь сильнее и злее день ото дня, сестрица. Не зря меня зовут Болли (Злой). И моя жена беременна седьмым ребёнком. Если я захочу, я с одними моими сыновьями смогу боем  смять ваш Сонборг и забрать себе то, что могло быть моим.
  — Всё-таки придётся сначала вырастить сыновей, Болли, — улыбнулась я примиряюще и накрыла руку Ньорда своей ладонью.
   Мне очень не понравился этот разговор с Ньордом и сам Ньорд, каким он стал теперь, он почувствовал себя сильным, самовластным конунгом, завоевателем, Особаром. И он такой. И он прав. Его стоит бояться или приручить…
   Надо подумать об этом  и не только мне, но и Сигурду. Но я не думала всё же, что Ньорд когда-либо правда решит воевать против Сигурда.  Они всегда были дружны. А главное – какую надо собрать силу, чтобы пойти на, объединяющиеся теперь, йорды…
    Но я отогнала от себя эти мысли, Ньорд спьяну болтал. Только и всего. Впрочем, не было ни причин настоящих беспокоиться о Ньорде, ни времени. За месяц, что молодые йофуры будут наслаждаться мёдом на озере Луны, мы йофуры, уходящие с престолов должны приготовить всё к передаче власти и объединению земель. Так что работы у нас с Сольвейг и наших советников как никогда…

   … Мы лежали рядом на обширном мягком ложе и я, чувствуя, что вся взмокла от пота, думала: это от того, что очаг пылает слишком сильно или это от боли всё ещё стоящей в моём теле…
  Сигурд приподнялся глядя в моё лицо:
  — Очень больно?
  Я скорее выдохнула, чем произнесла:
   — Да… - но заметив, как тень беспокойства, чуть ли не отчаяния пробежала по его лицу, нашла его ладонь и сжала своей, - но так ведь должно быть в первый раз?..
  Я не знал, что ответить ей. Откуда мне было это знать? А если ей всегда будет больно? А если я просто слишком грубый для неё?..
  Я, правда, не была готова к этой боли… Волшебство поцелуев, его ласковых рук и губ, его прекрасного, сильного и гибкого тела, прильнувшего к моему, того, как разгорелось во мне желание от первого же его прикосновения, всё это чудо, оторвавшее меня от земли, вдруг натолкнулось и вдребезги разбилось о боль, почти невыносимую, разорвавшую мою плоть внезапно и страшно…
   Но ведь не может быть, чтобы это всегда бывало так… Я взяла его руку и положила себе на живот.
  Я чувствовал ладонью, как пульс бьется под тонкой кожей и упругими мышцами её живота. Она повернула ко мне лицо с пылающими ещё щеками и губами:
   — Сигурд... Я люблю тебя!
  Она сейчас говорит мне это! Сейчас… Правда любит? Сигню…
  Я наклонился, целуя её…
  Конечно, и речи не было о том, чтобы немедля продолжить. Я только с ужасом и нарастающим внутри холодом могла подумать об этом ещё и на следующее утро.
  А заснуть рядом оказалось так необычно, так тепло и не столько телу, сколько моему сердцу, моей до сих пор, оказывается, одинокой душе, теперь я была не одна.
   Мне приятно было от того, что он спит рядом со мной. Такой большой, сильный, тёплый. Такой неожиданно близкий, милый мне. А ведь мы спали уже вместе, тогда, в лесу…  Но тогда он был без памяти, на грани смертельного забытья. То было совсем другое…
  Этот дом на озере Луны был укреплён по решению Сигурда стеной из высокого частокола, чтобы никто не мог побеспокоить или напасть на нас, пока мы здесь. Я удивилась немного этой излишней, как мне показалось мере. Мы говорили об этом за завтраком, на другое утро после первой нашей ночи.
  — Излишней?! – удивился Сигурд. — Ты шутишь, Сигню? Вообще вы в Сонборге своём благополучном совсем забыли об обороне.
 — Кого бояться Сонборгу? Кто в Свее сильнее нас?! – изумилась я.
 — Излишняя самоуверенность губит и людей, не то, что йорды. Всегда надо помнить об опасности, нельзя нарываться.
  — Нарываться?
   -- Конечно! Богатейший йорд стоит совершенно незащищённый, раскрытый любому вторжению. Ваше счастье, что все другие йорды Свеи, считая себя слабее, так  и не решились ещё напасть на вас. Увидели бы они то, что я…
   — А что такое ты увидел, интересно?!
   — Что войско обленилось и небоеспособно, что за границами вообще никто не следит, что женское правление слишком затянулось…
  — Полегче, мужчина, — усмехнулась я.
  Но, слушая его, я впервые  думала о том, о чём он говорит.
  Правда, и я и тетя Сольвейг не обращали особенно много внимания на войско, доверив всё это Бьорнхарду, Гагару и Легостаю, а они, привыкшие к прошлым победам моего отца и деда, действительно уверились в неуязвимости Сонборга настолько, что не видели необходимости что-либо менять в устройстве йорда.
   Я обдумывала, как улучшить ежедневную жизнь моих людей, облегчить, расцветить, придать смысла, но совершенно не думала, что если не защитить их, то все мои старания рассыплются в прах, если случиться вторгнуться врагам. Сигурд думает. Это то, как раз, о чём мы говорили однажды: что не додумает один, сможет другой.
   – Что ты хочешь делать? – спросила я.
   Я смотрю на неё, думал, обидится на «женское правление». Нет, напротив, сосредоточилась, готова выслушать. И я рассказал ей свои мысли…
  У меня даже дух захватило от масштабов преобразований, которые он наметил и на ближайшее время. По сути, он намерен завоевать Свею в течение этого года.
  — Всю Свею?! – изумилась я, качая головой скорее восхищённо, чем изумляясь. – Не круто забираешь?
  — Нет. Надо успеть воспользоваться тем, что никто не ждёт этого от нас! – он весь искрится, рассказывая мне свои замыслы.
  — Не ждут это верно… Но готовы ли мы?
  — Прямо сейчас – нет. Но к лету будем готовы. Вначале я полагаю пойти на Норборн. Вигман, их конунг, в ссоре со всеми остальными йордами, на помощь никто ему не придёт. Мы проверим в бою наше войско и заодно внушим остальным страх.
  — Ты так уверен в победе? У нас, если тебе верить, а я тебе верю, и войска-то нет.
  — К лету будет! – радостно воскликнул Сигурд, воодушевлённый, похоже, моей поддержкой.
  Она улыбается, но не снисходительно, как улыбалась моя мать, когда я ей однажды рассказал о своих планах, а светло и с верой. Я надеялся, как я надеялся на это – на её поддержку. Я думал, что если кто-то и сможет понять и поддержать меня в моих планах, то это должна быть она – Сигню. И я не ошибся в ней.
  — Если это удастся тебе, ты станешь Великим конунгом Свеи. Как Великий Александр, — говорит она.
   — Это удастся нам, а не мне. Я хочу это сделать с тобой. Рука об руку, плечо к плечу, — сказал я, глядя ей в глаза.
   Это лучшее признание в любви, что может быть… Даже лучше той прекрасной песни, что прозвучала над площадью Сонборга  вчера… Чем я смогу отплатить тебе за любовь? Только ещё большей любовью… Научиться бы ещё. Пока я могу любить тебя только  сердцем... думаю я, глядя на него, самого прекрасного человека на свете, моего конунга, моего мужа.
   Но наука эта оказалась несложна. Оказалось всего лишь надо отдаться его желанию. И всё. Его вожделение разбудило моё, его наслаждение – моё наслаждение. И когда оно вдруг поднялось и с головой, как морская волна накрыло меня в первый раз, я, от неожиданного разлившегося во мне счастья, заплакала…
 Он целует мои мокрые ресницы, зарываясь пальцами в волосы от висков к моему затылку и от этой ласки мне тепло и сладко. Я шепчу ему что-то, обнимаю его…
  Я не знала до тебя, что есть любовь, что у любви столько прекрасных лиц, что она возносит к небесам, и не спускаешься уже вниз. Ради любви стоило родиться и жить…
   Я не знал любви до тебя, Сигню. Я думал, что знаю. Я считал себя опытным. Но оказалось - в наш союз я вступил таким же девственником, как и ты. А теперь, с тобой, я впервые узнаю, что это такое, растворятся от счастья, таять наслаждением  любимой, разгораться навстречу её желанию.
   У меня никогда ещё не было такого сильного ощущения жизни, как теперь. Будто всю мою предыдущую жизнь я только готовился к этой. Но вот теперь я живу. Теперь мы живём. Мы стали одной плотью и одной душой. Я не знал, что можно стать с кем-то настолько близким…
   Я думал, я наслаждаюсь любовью, когда раньше бывал с женщинами, но оказалось, всё прошлое было не то, бледная тень, лишь намёк. Даже ощущения моего тела теперь были совсем иные.
   Я стал совсем другим человеком даже телесно в этой любви. Я теперь только превращался в Мужчину, в Человека. С ней. И слово это «любовь», совсем иной, настоящий смысл обрело теперь…
   
 … Мы идём в баню, мороз на улице такой, что слипаются ноздри. Но разогревшись в парильне, мы выбегаем на мостки, чтобы прыгнуть в прорубь и с визгом восторга вынырнуть и бежать снова в жар бани. Этого я не делал раньше, это её, Сигню, забава. Она сказала, что её с детских лет так закаляли, поэтому она никогда не болела.
   Я тоже не болел, и ко мне применяли всевозможные тренировки и закалку, но такого я не делал раньше никогда. Может быть, потому что вблизи Брандстанской столицы не было озера, как под стенами Сонборга, да и до берега фьорда было не близко, никто не селился прямо на берегу, кроме рыбаков. Впрочем, оказалось этот обычай привезли с собой славяне, приехавшие с матерью Сигню.
   В одной из женщин, прислуживавших нам, Сигурд признал саамку.
  — Asunut taalla kauan? (давно здесь живёте?) – спросил он. Она удивилась и ответила:
  — Meiheni on taalla (мой муж здешний).
  — Ja monet lapset? (и детей много?) – продолжил спрашивать, улыбаясь, Сигурд, в то время как я не понимала ни слова.
   — Seitseman (семеро).
   Когда мы отошли уже от неё, всё ещё изумлённо смотрящей нам вслед, я спросила:
   — Сколько языков ты знаешь, Сигурд?
   — Сколько? – он улыбается, польщённый моим вопросом. — Ну, давай считать: суоми, бриттский и сакский  — плохо, данский, греческий и латынь. А ещё славянский. Ему учила меня мать сама, говорила на славянском со мной.
   — А я, кроме славянского, только греческий и латынь. Поучишь меня?...
   Мы много говорим, я рассказываю ему о моих планах насчёт лекарен и Детского двора, он рассказал, что хотел бы построить множество фортов по всему Самманланду, а потом и по всей Свее:
  — Получится много очагов, вокруг которых станут собираться люди, ты понимаешь?
  — Кажется, да. Сейчас вся Свея это несколько городов-столиц, всё остальное – деревни, хутора, сёла. А так начнут расти новые города…
   — Именно! – подхватил, обрадованый моим единодушием, Сигурд, – укреплённая крепость привлечёт людей, ремесленников, жители окрестных деревень вокруг смогут укрыться там, в случае вторжения врагов или эпидемий, например… ведь так и людей постепенно в Свее прибавится…
   Мы много ещё о чём говорили, мечтали, обсуждали.
   Ещё больше – целовались и занимались любовью, иногда путая день и ночь, не размыкаясь по многу часов. Причём, чем дальше, тем больше. Потому ли, что я всё больше начинала желать его день ото дня, и он чувствовал это и воодушевлялся  моим желанием. Потому ли, что страсть росла в нас по мере того как мы больше узнавали друг друга. Я не знаю.
   Но мы становились другими людьми в течение этого времени. Влечение душ, что соединило нас вначале, подкреплённое и усиленное теперь нашей объединившейся плотью, сделало нас куда более совершенными существами. Словно, как в древней книге у Дионисия: две разделённые половины воссоединились.
  Время пролетело очень быстро.
  За нами приехали алаи… Как нам не хотелось покидать наш маленький, укреплённый домик, где мы были всего лишь влюблённые, беззаботные мечтатели…
   Но едва мы сели на коней, радостное воодушевление овладело нами – теперь всё, о чём мы намечтали, мы воплотим в жизнь…
Глава 9. Самманланд
   Вначале, вступающие на путь правления йофуры, поедут в Брандстан. Так решили на Совете. Здесь их татуируют, после чего они приедут в Сонборг – будущую столицу Самманланда, где теперешние линьялен перед всем народом передадут им свои короны. И наденут новые конунг и дроттнинг новые короны, короны, объединённых земель – Самманланда.
   Весь этот месяц заседал Совет. И мы теперь былиего членами все шестеро пока ещё будущих алаев будущих йофуров. Весь этот месяц мы жили в Сонборгском тереме. И много событий произошло за четыре недели, пока новая луна линяла в старую, и вновь возрождалась.
   Торвард проводил время в библиотеке, то, что не отнимал Совет, чем раздражал меня до ужаса, сам не знаю почему. Мне  казалось, он делает это, чтобы понравиться Сигню, я видел, как у него блестели глаза, когда он смотрел на неё. Но он, олух, конечно, никогда не посмеет приблизиться к ней так, как намереваюсь сделать я.
   Я много думал, как же мне подступиться к ней, отбрасывая, один за одним, варианты обольщения, принесшие мне успех с другими женщинами. Но другие женщины — это вам не дроттнинг.
   Пока я раздумывал, я заметил кое-что происходящее в тереме, а именно – Гуннар и Рауд ухаживали, явно соперничая, за подругой Сигню, хорошенькой тихой Агнетой.
   И тут меня как осенило – Агнета ближайшая, единственная подруга Сигню! Если обольстить её, через неё, через эту близость, можно подобраться и к Сигню! И, пока два славных алая, из разных станов, пытались привлечь внимание красавицы подарками, песнями, которые для неё за них пел Боян, демонстрируя лихость во время совместных верховых прогулок, я, понимавший, что всё это в деле соблазнения – мальчишеские забавы, просто явился к ней однажды ночью. Вот и всё.
   Неопытная девушка Агнета стала моей в какие-то несколько часов. И влюбилась в меня без памяти. И мне она нравится, покорная, тёплая, как белый кролик. Мне хорошо с ней, она чистая, она добрая, так что, преследуя свои корыстные цели, я вообще-то получал большое удовольствие от того, что происходило между нами, мной и Вита Фор («Белой овечкой»), как я стал называть Агнету за кротость и мягкий характер.
   В любовь я не верю. Я понимаю влечение, желание, радость совокупления. Но для чего выдумывать вокруг этого какие-то страдания и муки, бессонные ночи, терзания ревности, жертвы? И то, что кто-то может умереть от любви… Ну что за глупости! В наше время столько людей умирают от какой-нибудь простуды, молодых и полных сил, а тут ещё выдумали такую причину. Чтобы интереснее было жить? Или сочинять легенды как о родителях Сигню. И баллады, которые пел скальд Боян.
   Но на этом можно сыграть. Женщины любят такие сказки. Вернейший расчёт. Ведь именно так Сигурд и получил Сонборг – убедил Сигню, что мечта его жизни стать её Лебедем и вот – готово! Всё получил и Лебедицу и Сонборг, Самманланд теперь. Так-то. Всегда был умным.
   Я приходил к Агнете в горницу на женскую половину, оставляя двоих моих соседей Исольфа и Торварда, глубоко спящими и не ведающими, что я не ночую на своём ложе.  Мне так приятно было утереть нос задаваке, сыну Сольвейг, а ещё больше Гуннару, которого Сигурд намеревался сделать воеводой (даже покои ему уже отвели отдельные), что я наслаждался недели две простым осознанием, что я обошёл их.
  Пока Агнета не заговорила однажды о женитьбе:
  — Когда мы поженимся, Берси? Когда Сигурд и Сигню сядут на престол? Они должны благословить нас.
  Я сделал удивлённое лицо:
  — А ты хочешь за меня замуж? Ты же не пробовала ни Рауда, ни Гуннара. Может быть, кто-то из них понравился бы тебе больше меня? – сказал я.
  — Разве так делают? – удивилась Агнета.
  — А как иначе узнать, что ты сделала лучший выбор? Как тогда уберечься от измен?
   Агнета захлопала ресницами, всё ещё не доверяя моим словам:
  — И ты примешь меня после этого?
  — Конечно! – как ни в чём, ни бывало, обещал я.
   Это было занятно, видеть как в её душе, в её голове с треском меняется мировоззрение. Её учили одному, а я за две недели успел так захватить, опустошить её, что внушил ей сейчас противоположные её прежним, правильным и честным, убеждения. Вот для этого и нужна «любовь» как средство управлять людьми.
   Так мною сможет управлять Сигню. Я сделал бы всё для неё. Только подпустила меня ближе к своей коже.
   Я не знаю, что меня так завораживало в Сигню. Что я находил в ней такого особенного. Что не мог мечтать ни о чём другом, как узнать её поближе. То, что она вот-вот станет татуированной дроттнинг, само по себе волнующе. Или как с Гуннаром, просто желание насолить моему молочному брату, получающему всё от жизни? Не знаю…
 
  Протекли четыре недели. Мы везём Сигурда и Сигню в Брандстан, где они пробудут, пока их будут татуировать и вводить в курс того, что решил Совет с законами нового йорда. Если новые йофуры будут удовлетворены, новый свод законов Самманланда вступит в силу, нет, станут переделывать. Но, если учесть, что законы двух йордов были вообще-то близки, это вряд ли произойдёт.
  Законы очень простые: высшее слово - это слово конунга. Если с ним не согласна дроттнинг, вопрос выносят на Совет алаев, не принято решение – на Большой Совет с участием и бывших йофуров. Если и здесь не достигнуто единодушие, то созывают народ Самманланда. В шатре, куда входят по одному, два мешка. Каждый тайно, наедине сам с собой, кладёт свой камень согласия или несогласия в мешок из белой или черной ткани. Чёрный цвет – нет, белый  – да. После мешки выносят. В каком больше камней, то решение и принимают, камни никто не считает, конечно, кучи оценивают на глаз.
   Суд в Самманланде вершит конунг подобным же образом. Вообще всё построено так, что у йофуров равные права, если не сказать, что у дроттнинг всё же «последнее слово». Будет она им пользоваться или нет или, как Асбинская Тортрюд, всё передоверит мужу, мы не знаем.
   Но вот они, наши юные йрфуры, ещё не посвящённые во власть.
 Брандстан ликуя, приветствует молодую чету. Им дают для пира и отдыха один день, а завтра начнут наносить рисунок орлов на спины. Татуировки огромные, это занимает время, причиняет боль, поэтому это делается несколько дней. Тоже своеобразный этап посвящения в конунги. И несколько недель на изучение нового свода законов, над которым корпел Совет все четыре недели, пока они пили мёд на озере Луны.

   Лодинн пришла ко мне незваной с бледным растерянным лицом. Я разозлилась, сразу поняв, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Так и есть:
   — Ваша невестка беременна, — сказала Лодинн, трясясь от страха перед моим гневом. И правильно, я едва не вцепилась ей в волосы. Я долго кричала и ругалась, пока она смиренно ждала, что мой гнев немного утихнет.
   — Как это могло случиться, ты мне поклялась…
   — Видимо нас предали и не сделали того, что должны  были, не подмешивали в еду и питьё снадобье, — проговорила она, склонив повинно голову. — Или сила их любви такова, что обошла это…
   — Что ты выдумываешь?! – вскричала я. — Какая там ещё сила любви! Ты уверена, что…
   — Да, хиггборн. Я подсмотрела за ней в бане. Она сама не знает ещё, но у меня верный глаз, понесла, я думаю, в первую же ночь. Но ещё дня два-три и она будет знать, она ведь тоже гро.
   Я смотрю на Лодинн:
   — Прими меры.
   — Может, оставим как есть, хиггборн? Ведь без веления Богов ни один человек…
   — Значит, считай, что моими устами говорят норны. Не должна эта мерзавка, это отродье, привязать к себе моего сына детьми!  Сделай надёжно.
  Лодинн склонила голову:
  — Да, хиггборн. Я добавлю яда в сажу для татуировки. Она скинет и никогда не забеременеет больше…
   Я обрадовалась: ничего лучше и придумать нельзя. Я смягчилась к своей верной Лодинн и отпустила её.

  Я поняла, что случилось сразу же. Я только не поняла почему. Не от боли же, что причинял мне татуировщик, не такая уж сильная то была боль. Но на третий день как начали наносить мне на спину орла, начались месячные, и по всему, по всем признакам, обнаружившимся при этом, я поняла, что была беременна.
  Я не могла не сказать об этом Сигурду, тем более что он застал меня совершенно больной, при том, что всегда я эти дни переносила легко, не чувствуя недомоганий.
   Сигурд сел рядом со мной на ложе.
   — Тебе очень грустно? – спросил он, взяв мою холодную от болей руку.
  Я не ответила, что тут спрашивать. Он тоже огорчился.
  — Давай не будем долго грустить, милая? У нас будут ещё дети, ведь так? Мы женаты всего месяц и Боги уже благословили нас, а впереди целая жизнь…
  Я заплакала, обнимая его. Он гладит мои волосы, я чувствую тепло его щеки. Милый, милый мой, прости, что потеряла твой дар, бесценный, самый лучший из всех возможных даров на свете…
  Мне и грустно, и больно за неё, за нас обоих, но я знал, что не должен показывать, насколько я огорчён, иначе ей станет ещё горше.
  Я пришёл с этим печальным известием к матери, она выслушала и вроде бы посочувствовала, но потом сказала неожиданно:
  — А ты уверен, что она не лжёт, что не сама…
  — Мама, как ты можешь, видела бы ты, как она плачет! – воскликнул я.
  — О! женские слёзы! Учись не верить им, — с удивляющим меня спокойствием, продолжила Рангхильда. — И потом, Сигурд, она же гро. Ты вообще уверен, что ребёнок был от тебя, и она не избавилась от чьего-то ублюдка? Женщины на всё способны.
   Мне показалось, меня ударили поддых. Как ты, мама, можешь даже думать о таком, не то, что говорить?!
  — Не она хотела за меня, я мечтал жениться на ней! – напомнил я. — Ей незачем было завлекать меня. Или ты забыла, мама, что мы три с половиной года ждали согласия? – возмутился я.
   Мать сделала вид, что соглашается со мной, лишь пожала плечами.
   — Если ты так думаешь о ней, почему так хотела женить меня на ней? – спросил я, глядя на то, как она качает своей красивой головой, усмехаясь. Её глаза сейчас как мартовский лед, серые, непрозрачные.
   — Я женила тебя на Сонборге, а не на ней. Будь она хоть чёрт морской, я и тогда хотела бы вас поженить. Но то, как ты будешь с ней жить, это твоё, конечно дело…
  — Именно так, мама, — хмурясь, отрезал я.
 Мне неприятен этот разговор. Больше того, я понял, что в будущем не стану обсуждать с матерью Сигню и то, что происходит у нас.
   Я думал, почему она так говорит, почему так относится к моей жене? Что это, обычное соперничество невестки и свекрови?
  Или она по обыкновению знает больше, чем говорит?.. Эта мысль так напугала меня, что заныло в груди…
   Нет, это ерунда, нет ничего такого, чего бы я не понял, не почувствовал в Сигню, тем более лжи.
   А я была довольна произведённым эффектом. Сейчас он злиться, но семена сомнения я заронила в его душу. Когда они прорастут, когда дадут плоды, я сумею воспользоваться ими.
   Пока пускай упивается своей влюблённостью в эту девчонку. Но верить ей начнёт с оглядкой. И чем дальше, тем больше. И я буду подтачивать его веру.
  И ещё. Её обожает весь Сонборг, отлично, ревность к власти не меньше, чем ревность к другому мужчине способна разрушить самую нежную страсть. Чем успешнее ты будешь, как правительница, Сигню, чем сильнее, тем меньше будет твоё воздействие на мужа, если тебе не достанет твоего хвалёного ума уступить мужу главенство во власти и принятии решений.  А достанет, я найду и повод для настоящей мужской ревности, претенденты на твою любовь, думаю, найдутся, Свана Сигню. Чем ты привлекательнее, тем сильнее доказательства твоей вины.
    
   Я лежала на ложе в чужом доме, чужие стены смотрели на меня. Даже простыни и покрывала здесь вытканы и вышиты не так, как у нас в Сонборге. Чужие люди окружали меня, здесь не было ни Хубавы, ни Ганны, ни Агнеты, ни хотя бы Бояна, кому я могла бы выплакать моё горе. Все были чужими, только Сигурд… Но куда он ушёл? Или я страсть, влюблённость принимаю за близость? Но что тогда близость, если не любовь, не то, что между нами? Сигурд, где же ты…
  — Проснулась… — он вошёл. Тихонько открыв дверь. – Ты задремала, я не хотел разбудить тебя, - он улыбается, садится на ложе.
  Как хорошо… Милый, как хорошо, что ты вернулся.
  — Не оставляй меня больше одну, милый, никогда, — прошептала я, приникая к нему.
   Он мягко обнял меня, целуя мои волосы, я чувствую его дыхание, я слышу его сердце, вот оно, рядом с моим…
   Она обнимает меня, вся прижавшись ко мне. Я чувствую, как она дышит, как бьётся на шее её пульс, я чувствую её тепло, её всю. Даже одиночество, обступившее её без меня в этом чужом для неё тереме. И она лжёт? Как ты можешь, мама?!..
   В эти минуты, тихо обнимая друг друга, слушая, и слыша дыхание, и сердца друг друга, мы оба ощущаем себя единым и неразделяемым больше существом.
   Мы стали теперь совсем другими людьми, не теми, кем мы были ещё месяц назад. Раньше, она и я, были двумя, теперь мы - одно. И мы чувствуем друг друга. Мы почувствуем всё, что происходит в наших сердцах без слов…

 … Мы все шестеро, с молодыми йофурами были в Брандстане, а Агнета осталась в Сонборге. За неделю или чуть больше до нашего отъезда, она вдруг пришла ко мне в горницу. Это было начало ночи, я ещё не спал…
   Я не раздумывал, почему она пришла. Но  это выбор в мою пользу, значит, она предпочитает меня Рауду, значит, я счастливец и победитель в нашем с ним соперничестве.  Я не только будущий воевода конунга, но и в любовном споре победитель.
   Только одно удручало меня немного, Агнета была неизменно грустна со мной, молчалива и никогда не оставалась надолго, убегая к себе. Но это я мог понять – не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о нашей связи до возвращения йофуров, которые должны будут поженить нас. И здесь, в родном для меня Брандстане, я впервые скучал, я скучал без моей милой…
   
 …За пару дней до отъезда ночью ко мне постучала Агнета. Я открыл, и она неожиданно бросилась мне на шею. Ошарашенный, я обнял её, чуть-чуть отстраняя:
   — Ты что? Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Гуннар?!  — я готов был броситься к нему, если он обидчик, и тут же изрубить в куски. Ведь только сегодня утром я сказал матери, что хотел бы жениться на Агнете.
   Но линьялен Сольвейг чуть не задохнулась от возмущения:
  — Ты, потомок Торбрандов, и ублюдочная дочь служанки?! – её глаза заблестели гневом, губы скривились чуть ли не с отвращением. Ты ума лишился? Или глупостей каких натворил с ней, пока мать занята целые дни?!
  — Я не мальчик, мама, чтобы ты отчитывала меня, — вспыхнул я. – И Агнета не дочь служанки, а наперсница дроттнинг.
  — Дроттнинг ещё нет, даже Самманланда ещё нет, ещё я правлю Сонборгом и как линьялен Сонборга, я запрещаю тебе даже думать об этом. Вот будет у вас дроттнинг, её и проси благословить твой брак.
  Другого ответа я и не ожидал от моей матери, но сказать ей о своих намерениях должен был. И вот, когда у меня появились такие намерения, Агнета вдруг ночью явилась ко мне и будто не в себе.
   Когда я понял, зачем она пришла, я обнял её, но без малейшего намерения воспользоваться овладевшей ею слабостью, зачем же я буду раньше времени портить девушку, которую намереваюсь взять в жёны. Я отвёл Агнету на женскую половину в её горницу, поцеловал в щёки у дверей:
  — Не думай, что я пренебрегаю тобой, Агнета, я только хочу, чтобы всё было правильно, — сказал я как можно ласковее. Если это моя будущая жена, я должен научиться быть великодушным с ней. Но обнимать Агнету мне очень понравилось, и щёки её пахли тёплым молоком с мёдом…
  Об этом я и вспоминал все дни, что мы были в Брандстане. И думал, а не потупил ли я как последний болван, что не воспользовался её неожиданной смелостью, что отпустил, даже не поцеловал…
   
  Мы видели наших молодых йофуров во время вечерних трапез, все дни они проводили после окончания татуирования за изучением вновь сведённых законов нового йорда.
   Но вот всё заканчивается, и поезд собирается в Сонборг для окончательной передачи власти, уже перед всем теперь Самманландом. Для  коронования и начала новой жизни. У всех нас начнётся новая жизнь. Полагаю, каждый, кто ехал в этом поезде, состоящем из множества повозок и верховых, думал так.
   И я размышляла, впервые, будто мучась совестью за то, что совершила очередное, какое уже на моём счету злодейство – убила своего не рождённого внука. Убивать чужих детей казалось легче, а тут и ребёнок-то едва только завязался в теле  матери, мало ли происходит выкидышей…
   И всё же это был мой внук, моя кровь, кровь моего сына. Я была уверена, что поступила правильно и, случись решать вновь, я поступила бы так же. Но всё же  так тошно ещё никогда не бывало на душе, будто переполнилась чаша преступлений… Будто теперь удача должна будет отвернуться от меня. Но нет, нет, я уверенно иду по давно избранному пути и если Боги не остановили меня до сих пор, значит я их орудие.
Глава 10. Первые шаги
  Вся площадь Сонборга заполнена людьми, всем хотелось видеть, как два йорда станут одним, как юные йофуры наденут короны. Пасмурно, но тепло, снег растаял  и нового уже не ждали.
  Для церемонии выстроен открытый помост, застеленный сейчас коврами. Сольвейг и Бьорнхард, Рангхильда и  Ингвар в нарядных одеждах, расшитых золотыми и серебряными нитями, линьялен в  коронах поднимаются на помост. Молодые алаи встали вдоль по обе стороны возле помоста. Эрик Фроде выходит и становится между ещё действующими в эту минуту йофурами, держа в руках  большое серебряное блюдо. Оно пусто.
   Звучат трубы со всех сторон и большие барабаны. Линьялен Рангхильда, особенно красивая в этот момент, кажущаяся совсем молодой, выходит вперёд и, подняв руки в блеснувших браслетах, говорит громко, так, что притихшая площадь слышит каждое слово:
  — Слушай, Брандстан и Сонборг! Я — линьялен Рангхильда Брандстанская  своей рукой снимаю с себя корону брандстанских конунгов! – она снимает корону со своей головы и кладёт на поднос к Фроде.
 Сольвейг тоже выходит вперёд.
  — Слушай и смотри, Сонборг и Брандстан! Я — линьялен Сольвейг, из рода Торбрандов, снимаю с себя корону конунгов Сонборга!
  На площади так тихо, что слышно звякание металла по металлу, когда Сольвейг кладёт свою корону на поднос.
  Гудят в воздухе трубы. Эрик Фроде под их гул провозглашает:
   — Смотри, Сонборг! Смотри, Брандстан! Грядёт новый конунг!
  Сигурд в белой рубашке без  меча на поясе идёт к помосту через площадь. За ним на помост поднимаются трое его алаев.
   — Конунг Объединённых Земель Самманланда Кай Сигурд! – разносится над площадью.
  Слуга несёт поднос с новой большой короной, отлитой из серебра и золота со смарагдами и лалами по серебряному ободу, лучи-острия в виде пик – золотые.
   Корона тяжело, но ловко ложится на мою голову.
   Едва корона опускается на меня, площадь взрывается ликующими криками. Люди выкрикивают моё имя, выкрикивая: «Слава конунгу!» Повторяя и повторяя. Кажется, это кричит всё, даже небо…
  Под эти крики на площади появляется Сигню, как и я в одной рубашке, тоже с золотым поясом, но без ножа или кинжала. Простоволосая, как и моя мать, и Сольвейг. Но, её волосы, мягкими волнами ниспадая по спине, золотятся на выглянувшем солнце.
  Люди, увидевшие Сигню, радостно приветствуют её: «Свана Сигню! Слава Свана Сигню!» Едва ли не громче и радостнее, чем меня.
  Сигню смотрит только на меня, улыбаясь. Она прекрасна так, что само солнце вышло из-за облаков взглянуть на неё. Я счастлив, смотреть, как она идёт ко мне, моя дроттнинг, и я не могу не улыбаться.  Сигню поднимается на помост и толпа умолкает.
  Я беру вторую корону с подноса: два металла, Сонборг и Брандстан, лалы – Солнце, смарагды – леса и травы и море, входящее в наши фьорды, омывающее наши берега.
   — Дроттнинг Объединённых Земель Самманланда Свана Сигню!
   Я опускаю корону на её голову. Я подаю ей руки, она вкладывает в них свои, так же, как когда мы женились на этой же площади. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и видим только друг друга.
   Но надо повернуться к людям. И мы поворачиваемся, подняв наши, соединённые навеки руки и толпа радостно приветствует нас, выкрикивая наши имена, «Конунг!», «Дроттнинг!» и «Самманланд!». Теперь так называется наш йорд. Новый йорд Свеи.
   Гагар несёт меч в ножнах, передаёт его Гуннару. Этот меч специально выкован для меня: огромный, с богато украшенными навершием и ножнами.
   Гуннар, избранный мной воевода, становится на одно колено и с поклоном протягивает меч мне. Я беру его и, вынув из ножен, поднимаю над головой:
  — Смотри, Самманланд! Конунг преумножит и защитит твои богатства!
   Снова взрывается криком и уже не умолкает восторгом толпа. Снова трубы, но уже не призывающие к вниманию, а ликующие, поддерживающие ликование толпы.
   Я смотрю на моего мужа, моего конунга, как я могла сомневаться когда-то в нём? Он прекрасен, он силён телом, силён умом и духом. Никогда в Свее ещё не было такого конунга. Пока это знаю только я, остальные могут только предполагать, глядя на него. А я это уже ЗНАЮ. Я горда и счастлива своей любовью. Какое это счастье – полюбить того, кто достойнее и лучше всех на свете! Какое это счастье – быть любимой им!
   В воздух летят шапки, сопровождаемые радостными криками людей. Все кричат, размахивая руками над головами, никто не молчит. Разбрасывают горсти монет. И мы, и прежние йофуры, и алаи. Из окон терема, будто серебряный дождь, звеня, сыплются монеты на радующихся жителей Самманланда.
   Выносят столы, лавки, угощение будет для всех. Выкатывают бочки с вином, пивом, медами, брагой.
   И с сегодняшнего пира мы не уйдём уже так скоро, как в день свадьбы…

  ...Вот Сигурд и стал конунгом, стал тем, для чего родился. А я родился всего лишь, чтобы быть одним из его алаев. И не первым. Гуннар подал ему меч, Гуннар будет воеводой…
   Я посмотрел на Торварда. Он улыбался, счастливой улыбкой, как и все, чёртов идиот! Я завидую даже ему, Торварду, тому, что он не завидует Сигурду. Ни его короне, ни его жене.
  Гуннар пока счастлив и своим возвышением и тем, что получил, как он думает, Агнету. Ничего, твоё разочарование будет куда сильнее сегодняшнего твоего счастья, злорадно думал я, глядя на своего удачливого товарища.
  С Агнетой мы встречались этой ночью, она была немного смущена и. кажется, хотела что-то сказать мне, но так и решилась. Но сейчас я не думал о ней.
  Я смотрел на Сигню, которая сидела так близко и так далеко от меня. Она рядом с Сигурдом, увенчанная короной так легко и ловко сидящей на её голове, на этих волосах. Сказочные волосы, они так блестят, так струятся… Её волосы, коснуться бы их… как касается Сигурд.
  Как он касается её каждый день, каждую ночь.
  Вчера, после окончательного перед коронацией Совета, они вдвоём задержались в парадном зале и, сквозь неплотно закрывшуюся дверь, я видел, как они обнялись… Он и она. Сколько ещё она будет любить его? Быть может, попытаться вызвать в ней ревность и недоверие к нему и этим убить её чувства?
   Какая она?... Я совсем не знаю. А я должен узнать, чтобы получить её. Приблизиться к ней. Надо жениться на Агнете для начала, и я сразу войду в ближний круг. Почти семейный.
   А может с ней надо проще, как я поступил с Агнетой? Неужели Сигурд любовник искуснее меня? Быть этого не может. Ну, а значит, я свалю Сигурда, все женщины одинаковы…

    
   С первых же дней Сигурд приступил к тому, о чём он говорил, когда мы были ещё на озере Луны. Он занялся войском. Собственно говоря, он начал это пока мы ещё были в Брандстане: отобрал лучших ратников и начал тренировки с ними.
   А ещё послал людей выбрать места, подходящие для фортов и начать их строительство. Что и было начато тоже ещё до нашего настоящего вступления на трон. Сигурд не хотел медлить. Приняв решение, он торопился воплотить его в жизнь.
   Я же занялась тем, что давно хотела: обустройством лекарни и Детского двора. Дело спорилось. И виделись мы теперь с Сигурдом только утром во время завтрака и вечером. И конечно ночи были наши. Только ночи и были наши…
  Вообще в теремах конунгов не было принято, чтобы у йофуров была общая спальня. Каждый ночевал на своей половине, супруг навещал жену, когда была у него в том нужда. Но Сигурд сразу, ещё в Брандстане настоял на общей спальне. Там, в чужом для меня доме, я была особенно благодарна ему за это нарушение правил и обычаев.
   По приезду в Сонборг ему определили спальню, которую раньше занимал Бьорнхард, который теперь вместе с Сольвейг переехал из терема в большой дом недалеко от терема, я же осталась в своей. Но ночевали мы только вместе. Сигурд никогда не уходил в свою спальню. Так  продолжалось до одной памятной ночи, после которой в Свее был введён ещё один, новый закон.
   Было уже очень поздно, весь терем укладывался, даже челядные не сновали уже по коридорам. В дверь моей спальни постучали. Я ещё не успела начать раздеваться, а Сигурд уже голый по пояс умывался над широкой лоханью, разбрызгивая воду.
  Сигурд разогнулся, вытираясь и глядя на дверь. Я открыла, спальня моя, стало быть, пришли ко мне. Это оказалась Хубава.
   — Что случилось?! – спросил Сигурд, опережая меня.
   Я же видела необычную бледность и лихорадку в глазах всегда спокойной Хубавы, умеющей владеть собой.
   -- Простите, конунг, прости, дроттнинг, дело такое… Словом, очень нужно, чтобы Сигню пошла сейчас со мной.
   Я обернулась на Сигурда, набросила платок на плечи, и вышла за Хубавой. Я понимала, что только крайняя нужда могла заставить её прийти.
  — Ужасно, Сигню, катастрофа! – пугающим шёпотом говорит Хубава.
  — Что ты кудахчешь?! – рассердилась я.
  — Агнета тяжела. Больше того, задумала преступление!
   Меня будто в грудь толкнули. Агнета…
  Кто же… Неужели Рауд всё же воспользовался её любовью к себе, а теперь н е хочет жениться… И Агнета… Боги, как же так, как она могла решиться?!
    Это страшное преступление и страшно карается. Женщина, будучи не замужем, оказалась беременна, имела право, родив, отдать ребёнка, которого  она  не могла или не хотела растить сама, в терем конунга, где он вырастал себе среди челядных, всегда сытый и обогретый, а иногда становился воспитанником конунга или дротттнинг, а то и ближним товарищем, выросшего с ним вместе, наследника. Из таких был, между прочим, Гагар.
    Но изгнание плода, убийство не рождённого ребёнка наказывали строго – такая женщина становилась публичной, доступной любому за плату. И  работала не на себя, а на казну. Ей давался кров и хлеб. Если же она беременела снова, то имела право оставить ребёнка жить с собой. Тогда ей возвращали её права, отпускали из шлюх, и она могла заново построить свою жизнь, уже как мать. А могла продолжить оставаться той, кем ей могло понравиться, опять же, отдав ребёнка в терем.
   В Свее малолюдно, много детей умирают, так и не успев никогда повзрослеть, иногда в семье из пятнадцати родившихся детей оставался один-двое, а то и никого, поэтому так строго наказывали за аборты.
   И теперь моя Агнета, моя милая маленькая Агнета впала в такое отчаяние, что едва не навлекла на себя такую страшную кару. Кстати, гро за пособничество в абортах могли и казнить. В самом мягком случае: ослепить и изгнать навеки.
  — Кто он?! – спросила я, пока мы шли по коридорам к комнате Хубавы.
  — Не знаю, она молчит, — поспешая за мной, бормочет Хубава, тряся полным телом.
   — Молчит… — рассердилась я. — Как же вы проглядели, как позволили?! Куда смотрели вместе с Ганной?
   — Но, Лебедица, не углядишь… Да и такое время было, зима, болели много, мы с Ганной и по всему Сонборгу и по хуторам и по деревням мотались…
   — Вот, давно говорю тебе, помощников набирать надо, новых лекарей учить! – досадливо ответила я.
   Едва Агнета увидела меня, как бросилась к моим ногам, обливаясь слезами.
   — Прости, Свана! – рыдает она, кривя рот, — прости, дроттнинг!
   — Да ты что, Агнета?! Какая я тебе дроттнинг сейчас? – я встряхнула её за плечи, намереваясь этим остановить рыдания.
   Агнета зарыдала в голос, и я поняла, что надо дать ей выплакаться, а потом уж расскажет всё сама…
   Жалость заполнила моё сердце. Если она, моя Агнета, дошла до такого, что должно было произойти с ней, что она переступила через всё, чем мы дорожили и почитали с детства?
   Я обняла её, и мы сели на Хубавину кровать с твёрдым тюфяком. Агнетины слёзы мочили мне плечо, горячее её лицо опухло, она плакала долго, пока, наконец, не начала умолкать…
   К себе я вернулась под утро, вся во власти сомнений, размышлений. Это дело решить должна я сама, нельзя посвящать Сигурда.
   Только  самой. Поговорить с мужчинами, потом уже и конунгу можно будет рассказать, если они станут упорствовать... Кто мог подумать, что первым серьёзным делом моим как дроттнинг будет вот это, так близко касающееся меня самой…
   А пока я тихонько вошла в спальню, чтобы не разбудить Сигурда. Но он и не думал спать. Подскочил на ложе, едва я вошла. В свете масляных ламп его кожа золотилась, но лицо было бледно, тени легли под скулы и в глазницы, таким я ещё не видела его…
               
   Сказать, что я злился, это ничего не сказать. Вначале я думал, что Сигню поговорит с Хубавой и вот-вот вернётся, не давал себе спать, чтобы не пропустить её возвращения. Но час шёл за часом, водные часы – клепсидра, на столике у Сигню лгать не умели.
  Чем дольше я её ждал, тем меньше становилось желание спать. У нас так мало было времени побыть вместе, и она пожертвовала им, чтобы… Мне было уже неважно ради чего, важно, что её не было рядом со мной.
   От желания даже днём порой мне хотелось всё бросить и побежать к ней, обнять её, почувствовать в своих руках… Как мне не хватало времени в сутках! С какой тоской я вспоминал озеро Луны и нашу свободу там…
   К её возвращению  во мне родилось несколько решений относительно устройства нашей внутренней теремной жизни . А ещё понимание, что моя жена независима и свободна настолько, что, прислушиваясь ко мне и соблюдая законы, она, тем не менее, всегда будет поступать, как сочтёт верным для себя. И ничего не поделаешь с этим - дочь конунга. Её воспитали такой, такой она и стала.
   А может быть, в этом была её природа? Не знаю. Да это и неважно,  я за это тоже люблю её. С той встречи, когда она гордо пренебрегла мной…
   И вот она вернулась.
   — Расскажешь? – спросил я.
   — После, не теперь. Пока нечего сказать.
   Он смотрит, не строго, как я решила вначале, нет, он разглядывает меня, силясь понять, что могло меня удержать вдали от его объятий целую ночь. Не надо сейчас размышлять, мой любимый, я не могу открыть тебе позор моей Агнеты.
  Она сбросила платок, платье, подошла к ложу.
  — Прости меня? – проговорила тихо. Всё понимает, всё почувствовала без слов…
   А наутро конунгом было приказано устроить для него и дроттнинг спальню отдельно от других помещений терема. Он сам прошёл по всему терему и нашёл самую большую горницу с окнами, обращёнными на восток. Здесь приказал поставить самое большое ложе, какое смогут сделать за пару дней.
  Но главное — запрет входить в эту спальню для всех, если конунг и дроттнинг там вдвоём.
  — Только если пожар или война! – заключил он.
  — Но, Сигурд, бывают обстоятельства… — начал Эрик Фроде, присутствовавший на Совете, когда было объявлено это распоряжение.
  — Только пожар или война! Никакие иные обстоятельства не позволяют никому приближаться к нашим покоям ни ночью, ни днём! – не терпящим возражений тоном сказал Сигурд, не удостоив Фроде даже взглядом.
   Сигню сидит через стол напротив него во время заседания Совета, так решил Сигурд и я думаю это для того, чтобы в любой момент видеть её и по её лицу читать, одобряет или нет она его решения. Я посмотрел на неё. В уголках рта её появилась и спряталась весёлая усмешка. Её радует эта мальчишеская горячность Сигурда. Ей всё нравится в нём? Даже этот бесстыдный новый закон. Или она бесстыдная тоже…
   Однако я не успел додумать, потому что после окончания Совета, совмещённого с завтраком, дроттнинг явилась в горницу, которую мы делили с Торвардом и Исольфом.
  — Мне надо поговорить с тобой наедине, Асгейр Берси. Торвард, ты можешь идти. Сигурд и воевода уже ждут тебя на дворе.
   Я так удивился этому её появлению, тому, что так неожиданно и так близко вижу её, что не сразу даже осознал, что она пришла к Берси.
   Я бегу по коридору, на ходу цепляя меч, который не успел повесить перед её приходом и, спотыкаясь и не чувствуя ног, вообще ничего не чувствуя, кроме невыносимого стыда за свою глупую неловкость, выбегаю на двор.
  Я всегда буду так обмирать при ней? Как же тогда я буду ей служить? Боги, шапку-то позабыл! Ещё никогда я не был так растерян и взволнован.
   Но товарищи уже ждут меня. Ежедневные наши тренировки и учения, собирающие почти не существовавшее в Сонборге войско, в хорошо организованную рать проходят каждый день с самого утра и до вечера. Неделя за неделей, и рать пополняется, собирается, формируясь постепенно в то, что называют армией…
  — Околеешь без шапки-то, — хмурится Гуннар. Он сделал знак ратнику, чтобы тот отдал мне шапку, — ты иди в тепло, останешься сегодня. Торвард, не забудь вернуть ему шапку.
 
  …Я так удивился и обрадовался её приходу, что онемел в первое мгновение. Мы остаёмся наедине. Наедине! Я едва не задыхаюсь от волнения.
   Она садится на табурет, обтянутый кожей, спокойная и какая-то маленькая и хрупкая вблизи, хотя ростом она почти с меня. Одета в простое платье, из украшений только вышивка, рубашка из тонкого белёного льна видна у горла и выглядывает чуть-чуть из-под юбки. Маленькие мягкие башмачки. Я вижу её лодыжку в белом чулке, когда она чуть качнув юбкой села на табурет.
   — Познакомимся, Берси? – сказала она, устроив спину, сложила пальцы.
   Познакомиться со мной… Броситься ей в ноги, уткнуться лицом в колени, забраться руками под это платье… Нечего и думать, так поступить. Когда она вот так открыто и прямо смотрит в моё лицо. Как я подумать мог, что она как все другие женщины? Она дроттнинг и пришла к алаю.
  — Кто твои родители, Асгейр?
  — Ро…родители?.. – у меня пересохло горло.  Кто мои родители…– Мой отец был алаем Линьялен Рангхильды, а мать – кормилица Сигурда.
  — Так ты молочной брат конунга. Это честь. Ты выше других алаев, Асгейр.     Но почему тогда вы не слишком близки с Сигурдом?
  — Сигурд ни с кем не сближается слишком.
  Она чуть приподнимает брови. И правда, как с ней Сигурд ни с кем не был близок, я никогда ещё не видел, чтобы кто-то, тем более Сигурд понимал кого-то без слов, будто читая мысли. А у них так. Так могут только те, кто близок.
   Сигурд всегда был одиночкой, над нами, даже когда мы были детьми. Он читал больше всех. Занимался больше всех, вечно думал о чём-то, даже записывал, планируя и размышляя, над чем мы и вообразить не могли. Он был конунгом всегда и во всём. Поэтому я всегда завидовал ему. Стало быть, просто не было человека, с которым он мог сблизиться. Он ждал её?…
   И она, как и он над всеми нами. Вот и сейчас, сказала «познакомимся», а я чувствую, что она знает обо мне больше, чем я сам. И во мне.
   Наклонилась вперёд, опирая подбородок на плотно скрещенные пальцы. Смотрит немного из-под ресниц.
   — Чего ты хочешь, Берси? – тихо, тише, чем до этого спрашивает она.
  Кровь отхлынула от моих щёк.
   — Я…
   — Зачем ты обольстил Агнетту? Разве ты её любишь?
   — Да! – выпалил я. Почему бы и нет? Почему не сказать так?
   — Тогда почему по-честному не попросил её руки, а тайно завладел ею?
  Но тут я нашёлся:
   — Вы с Сигурдом тогда… Вас не было. Всё произошло так быстро, мы влюбились…
  — Может быть, — она перебила меня. – Как ты думаешь, Асгейр Берси, Агнета любит тебя?
   — Я думаю, что да.
   Она отодвинулась снова. Интересно, если бы я был Сигурдом, я бы понял, о чём она думает сейчас?
  — Тогда объясни мне, ты любишь Агнету, она тебя любит, вы не успели ещё обо всём сказать йофурам и пожениться, это я могу понять, — сказала Сигню, не глядя на меня.  – Но почему она была с Гуннаром? – вот тут она прямо и испытующе смотрит в моё лицо.
   Знает всё? Как я оправил Агнету к Гуннару, чтобы ему было больнее потом потерять её, и чтобы над Агнетой самой закрепить свою власть. Но почему она спрашивает только о Гуннаре? Почему ничего не говорит о Хьяльмаре Рауде. Или Агнета скрыла от неё его участие? Ведь он двоюродный брат дроттнинг.
  — Откуда вы знаете, Свана Сигню?
  Она отвечает, пристально глядя мне в глаза:
  — Агнета беременна. Вас двое: ты и Гуннар. Одна Агнета, один ребёнок. Что делать?
    Ах вот что! Наконец-то я понял, почему же всё открылось, почему дроттнинг занимается этим… Агнета… Вита Фор… ну, что же... и хорошо.
   Да хорошо! Тем надёжнее будет наш с Агнетой союз. Мне нужна Агнета, чтобы стать ближе к дроттнинг. А если у нас ещё и ребёнок будет! Да ещё раньше, чем у них с Сигурдом, разве она не станет ближе общаться с подругой? Женщины любят детей. Я хочу тебя, Сигню и всё помогает мне в том, чтобы…
  — Когда можно жениться на Агнете? – радостно спросил я.
  — А если ребёнок Гуннара? — Сигню внимательно смотрит на меня. Хочет понять, искренен я или нет.
  — Мне не важно. Агнета ошиблась с Гуннаром, но я её люблю. И если даже среди десятка наших с ней детей один будет моего товарища, разве это помешает нашему счастью?! – неужели она не оценит, какой я великодушный, какой красивый. Разглядывай же меня, Свана Сигню, ещё ни одна женщина не осталась равнодушна ко мне…
  Она встаёт, собираясь уходить. Посмотрела уже с порога:
   — Агнета станет решать. А ты одевайся и догоняй товарищей. Но никому ни звука о нашем разговоре. Не вздумай ославить Агнету, — сказала тихо и просто, но взглянула страшно… Но я и не думал болтать, для чего мне позорить будущую жену?

    Я была очень зла. И на этого проходимца-соблазнителя и особенно на Агнету. Ну как ты смотрела, как польстилась на него?..
   Но жениться всё же не отказывается. Может не такой уж дурной человек? Запутался просто сам в себе. Смазливый слишком, вот женщины и избаловали, вообразил, что можно всё. Ума бы побольше, по-другому бы жил. Но… может сердце хотя бы есть?  Всё же он не показался мне злым и коварным, несмотря на то, что я поначалу хуже думала о нём.
Глава 11. Гуннар
   Я смотрю на Гуннара, он совсем, конечно, не такой, как Берси. Уверенно и не смущаясь, смотрит мне в глаза, никакой игры, никакого двойного дна. Только, когда я сказала, что хочу поговорить об Агнете, он взволновался и покраснел.
   — Я хотел просить вас, дроттнинг, и Сигурда позволить мне жениться на Агнете! - выпалил он.
  — Агнета беременна, — сказала я.
  — Тем более, тогда стоит поспешить!
  — Погоди, Гуннар. Есть ещё один человек, который любит Агнету и хочет жениться на ней. – Асгейр Берси.
  — Берси?! – удивился Гуннар, а потом добавил: — Никого он не любит, кроме себя!
  — Может и так, но мы этого не знаем. Выбирать ей.
  Я смотрю на дроттнинг и, вдруг до меня доходит смысл сказанных ею слов. Выходит так, что Агнета не знает, от кого она беременна. Вот что… Вот почему Агнета стала избегать меня… Значит Берси пытается перебежать мне дорогу. Всегда мерзавцем был. С самого детства только всё портил! И главное просто так, просто назло. Любит он Агнету, да этого быть не может!
   А я-то уже картины радужные рисовал, как мы с Агнетой будем жить. Вот как Сигурд и Сигню…
   Но как эта прекрасная дроттнинг может верить, что Берси влюблён в Агнету. Она так умна, Сигурд советуется с ней, как ни с кем из нас. И она при этом верит Берси?
  — Дроттнинг, не отдавайте Агнету за Берси. Я согласен признать ребёнка. Я ещё не разобрался, почему так произошло, что Агнета связалась с Берси… Но он, знаете, такой, он имеет поход к женщинам. Он соблазнил её…
  — Выходит, ты прощаешь Агнету? – говорит Сигню, огромными синими глазами внимательно глядя на меня. – И не станешь вспоминать ей её измену? И ребёнка обижать не будешь, признаешь своим?
  — Конечно, Свана Сигню!
   Да я всё простил бы Агнете, если бы она бросила Берси.
  …Но он может и не отстать, может нарочно портить мне кровь. Зачем он соблазнил её? Только, чтобы мне насолить, для чего она ещё ему нужна…
   — Выдайте Агнету за меня, — твёрдо говорит Гуннар.
    Я смотрю на него и думаю, а мог бы Сигурд вот так простить?
Однажды мы говорили с ним о любви и ревности. После обсуждения того, как он планирует завоевать Свею, я спросила его:
  — Ты любишь Свею больше меня? 
  Он улыбнулся светло и сказал:
  — Свеи нет для меня без тебя. Так повелели Боги.
  — Что может заставить тебя разлюбить меня?
  — Ничто, — твердо отвечает он, — и никогда.
  — Состарюсь, подурнею…
  — А я не красоту твою люблю, — он серьёзно смотрит мне в глаза. – То есть я люблю твою красоту, твоя краса радует меня, но я влюбился не в это.
   — Когда я была некрасивой девчонкой, ты не влюбился что-то.
   — Как раз тогда и влюбился, — засмеялся он. — И ты не была некрасивой девчонкой, только я ещё не умел тогда видеть. Но ты предназначена мне судьбой. А я – тебе, – он улыбается.
   А потом серьёзнеет глазами и спрашивает:
  — А за что ты разлюбила бы меня?
  — Такого нет, — говорю я.
  — Это потому, что я так сказал, — усмехается он.
  — Нет.
  — А из-за другой женщины?
  — Ты же сказал, что как меня ты никого не можешь любить, — говорю я. – Даже Свею. Тогда к чему я стану ревновать? К телу?
   Сигурд засмеялся тогда…
 
   Я не спрашивала его, разлюбил бы он меня из ревности. Смог бы простить то, что сейчас Гуннар прощает Агнете, хотя она и не просила ещё его прощения. Я вообще сомневаюсь, что она этого прощения хочет. Тут Гуннар прав, Берси имеет подход, он красив как эльф, и, конечно, Агнета выберет его.
   Но это её судьба и её жизнь. Если так случилось, может быть, так должно было быть зачем-то? И эта боль, что предстоит испытать Гуннару, может и она для чего-то нужна? Чтобы этот огромный силач почувствовал, что у него есть сердце?
   Дроттнинг Сигню поднялась и, подойдя, обняла меня. Вблизи она оказалась такой тонкой. Я не видел её так близко ещё. От неё исходит удивительный мягкий, очень свежий и немного сладкий аромат. И тёплый. И вся она тёплая. Вблизи её лицо завораживает, затягивает, словно омут. Оказывается, она не холодное совершенство, она живая…Волосы надо лбом на пробор, чуть выше справа, серьги качнулись, путаясь в тонких прядках на висках. Возле уха завиток спускается до самого плеча, ключицы видны в вырезе рубашки… Женщина. Не небожительница изо льда и камня как мне казалось. Подняла руку, коснулась ладонью моего лба и щеки. Глаза смотрят тепло, похожие на цветы незабудки, чуть улыбаются полные розовые губы…
   — Ты очень хороший человек, Гуннар. Добрый. Большое сердце.
  Когда она обняла меня на миг, прижавшись головой к моей шее, я почувствовал, какие мягкие у неё волосы. Совсем не такие как у Агнеты.
   — Я рада, что ты алай Сигурда, что ты мой алай, — сказала она, отходя от меня.
   — Что вы решите, Свана Сигню? – спрашиваю я.
   — Разве это я решаю, Гуннар? Люди, даже конунги так мало могут. Мы все идём туда, куда велят норны.
   Если она говорит, что может так мало, то, что остаётся мне? Я буду твоим преданным алаем, Свана Сигню.
 
   Я пошла за советом к Эрику Фроде. Он не жил в тереме, его дом был на площади совсем рядом, почти пристройка к терему, даже часть его окон выходила на наш задний двор.
   — Здравствуй, Эрик, — сказала я, входя, впущенная прислужницей.
   Эрик ценит комфорт, вкусную пищу, красивые вещи, в отличие от аскета Дионисия, живущего в крохотной комнатке при библиотеке и неряхи Маркуса у которого вечно всё было разбросано, хотя старый римлянин в своём беспорядке всегда и всё находил безошибочно и быстро. Может быть то, что мне представлялось хаосом, для него было необходимым для того, чтобы чувствовать себя уверенно, ведь разобраться с его хаосом мог только он сам…
   Здесь же, у Эрика царили ковры из заморских стран и тонко выделанных шкур, резная мебель, стеклянные сосуды, серебряная посуда. И сам Эрик брил лицо и лысоватую голову каждый день, отчего его светлобровая голова казалась похожей на яйцо.
  Он обернулся, когда я вошла:
  — Дроттнинг Сигню, приветствую! Как первые дни на троне?
  — Так…
  — Что такое? Поспешность Сигурда с походом на Норборн всё же удручает тебя? – спросил он. Он решил, что я пришла поговорить об объявленной сегодня утром в Совете подготовке к походу на Норборн. Но нет, это мы давно обсудили с Сигурдом. – Так отговори его. Женщины всё могут, если захотят.
   Я села на высокий стул, мои ноги едва доставали до пола, зато сидя на нём, было очень удобно писать на наклонном столе, к которому он был придвинут. Я это знаю, потому что много раз сидела за этим столом, когда Эрик занимался со мной.
   — Нет. Не о походе речь. Это дело решённое. Здесь решает Сигурд и если он чувствует, что идти надо этим летом, значит, поход будет этим летом, — сказала я.
  Эрик прищурил нижние веки, глядя на меня:
   — Это ты такая мудрая покорная жена или Сигурд  может тебя убедить в чём угодно?
   — У меня сейчас голова занята куда более насущной проблемой, чем предстоящий поход.
  — Чем же? Лекарней твоей? – он усмехнулся, он считал  блажью мои затеи с бесплатными лекарнями и Детским двором.
   — Нет, лекарня почти готова, и Детский двор тоже, думаю через две-три недели малышей примет.
   — И кто работать там согласился? – усмехнулся Эрик.
   — Те, кто пожелал. Это почётно, Эрик, служить своему йорду и людям, люди это понимают. Мы выбрали самых достойных, — сказала я серьёзно наперекор его иронии. - Но я пришла поговорить о людях… Скажи, мой отец советовался с тобой, жениться ли ему на моей матери?
   — Нет, — удивился немного Эрик. – Вот жениться ли на линьялен Рангхильде, да, советовался. А когда встретил твою мать, ничьи советы ему не были нужны. Что случилось, Сигню?
  — Двое мужчин, одна женщина. И ещё деталь – она беременна.
 Эрик сел напротив меня:
  — Что не можешь заставить жениться?
  — Напротив, оба хотят. Несмотря на её измену. К тому же, двойную.
  Эрик поднялся со своего стула, подошёл к столу, накрытому заморским узорчатым ковром, взял изящный серебряный кувшин и налил тёмно-красного вина себе и мне в маленькие кубки.
  — Женское вероломство может разбить сердце навеки.
  — Твоё сердце так разбили?
  — Нет, — усмехнулся Эрик, — у женщин не было такой возможности.
  — Ты никого не любил? – я пригубила сладкого и терпкого душистого вина, оно будто вобрало в себя горячее солнце неведомой страны, запахи нездешних цветов и земли…
 — Любил, — он опустил светлые ресницы. – И люблю. Она жива для меня.
 — Она умерла? — я внимательно смотрю на него. — Это грустно.
 — Вовсе нет. Куда грустнее было то, что она никогда не могла бы быть моей.  Она любила другого. Но моё счастье в том, что моё чувство живо до сих пор, а ревность давно похоронена. И я счастлив, видеть, что дочь той кого я так любил, выросла куда более сильной и защищённой.
   Я раскрыла рот от изумления. Я и подозревать не могла…
  — Эрик…Почему ты никогда не говорил, что любил  мою мать?
  — Ты была мала. Теперь ты взрослая, можно и сказать. Но, — он поставил свой кубок на стол, снова посмотрел на меня с улыбкой, - оставим старое сердце и поговорим о молодых. В чём твоя дилемма, если никто не отказывается жениться?
   Я смотрю на него. Я считала его старым. Сколько ему лет? Пятьдесят или пятьдесят два… Юным все кажутся стариками.
  — Дилемма… Да в том дилемма, что девушка выберет не того, кого надо, а того, кто принесёт ей много горя.
  Эрик засмеялся.
  — Женщины всегда так выбирают.
  — Не всегда.
  — Ты себя имеешь в виду? Разве ты выбирала? Вы с Сигурдом шли и идёте по дороге судьбы. Вы ничего не выбираете, потому что вы не обычные люди, а те, кто вершит историю и судьбы целых стран. А девушку свою оставь. Позволь ей совершать её ошибки. Кто знает, может она сердцем чувствует лучше, чем ты соображаешь своей учёной головой.
  Я молчу. Вообще-то именно на это я и надеюсь. Что Асгейр вовсе не такой мерзавец, каким кажется всем окружающим и даже себе самому…
   Я встала, собираясь уходить.
  — Спасибо, Эрик.
  — Сигню, ты не беременна? – вдруг спросил Эрик. – Почему?
  — Три месяца всего, - ответила я.
  — Достаточно.
  Я вздохнула. Не зря зовут его Фроде (Мудрый).
  — Я была, — призналась я. — Но всё оборвалось сразу.
  — Почему?
  — Бывает… Что тут странного? – я посмотрела на него.
  — Ничего не было бы странного, если бы три твоих брата, а за ними и мать не умерли бы по непонятным причинам, — строго сказал Эрик.
  — Очень много людей умирают в расцвете молодости. А детей тем более.
  — Сходи к шаману, Сигню, — вдруг серьёзно говорит Эрик.
  — Что?! – удивилась я.
  — Сходи. Заговор против твоей матери может работать и против тебя. Береги себя. Хубава знает, что произошло?
   Я покачала головой, продолжая считать, что он во власти странной идеи, он, Фроде!
  — Не бывает мелочей в жизни правителей. Я сам скажу Хубаве. А ты к шаману сходи.
    Этот странный разговор нескоро вылетит из моей головы.
   
   Агнета вышла замуж за Асгейра Берси и их отправили наслаждаться любовью и друг другом в тот же дом на озере Луны. Я уговорила Сигурда об этой чести для них, ведь ни у Берси, ни у Агнеты не было богатых родителей, которые им нашли бы место для медового месяца. И оба молодых супруга всё же ближайшие нам люди.
               
    Гуннар запил после этой свадьбы. Он исправно с утра присоединялся к своему конунгу и исполнял всё, что положено воеводе, но интерес к жизни совсем потерял.
   Каждый вечер он пил.  С утра бледный, с красными от перепоя губами, он присоединялся к Сигурду и товарищам, а вечером всё повторялось. Надо поговорить с ним. Его не утешишь, конечно, но хотя бы он будет знать, что не покинут, что близкие у него есть. А кто ему ближе нас с Сигурдом.
   Кстати, Сигурд как раз начал злиться на это ежедневное пьянство:
  — Какой дисциплины я буду требовать от ратников, если воевода каждый вечер напивается?! Я поговорю с ним.
  — Ничего не делай, — я испугалась, что жестким разговором он причинит ещё большую боль несчастному Гуннару. – Ему больно, незачем бичевать его ещё. Фроде говорит, что женское вероломство может разбить сердце навсегда.
   — И как ты хочешь врачевать его?
   — Я поговорю с ним. Я же дроттнинг, всё равно, что мать моим алаям. Так?
  Сигурд усмехнулся:
   — Ну, попробуй. Но если не подействует твоя мягкость, я поговорю с ним по-своему.

   Да, я пил каждый вечер и каждое утро страдая от похмелья, клялся себе, что это в последний раз. Но наступал вечер, я оставался один. По вечерам свободный от дневных забот, не привыкший читать, например, как Торвард,  пропадавший в библиотеке, или, тем более, как Сигурд, который без дела никогда не сидел, вечно в книгах, заметках, в размышлениях и планах, которые он теперь с успехом и воодушевлением воплощал в жизнь.
   Я же не был ни созерцателем, ни творцом. Я был человек действия. И все дни я был счастлив, потому что как воевода был занят не меньше конунга. А вот вечером подступала пустота, заполненная тоской. И эту тоску я и топил во хмелю.
   Я понимаю, что бесконечно Сигурд не будет это терпеть и если и не изгонит меня из алаев, то из воевод может… Но сам остановиться я не мог…
   В один из вечеров дроттнинг неожиданно пришла ко мне. Ко времени её прихода я опустошил уже одну флягу вина и принялся за вторую. Я не был ещё окончательно пьян, но изрядно во хмелю.
  — Ты горюешь, — сказала она, села на одну из лавок, стоящих вдоль стен моей горницы, небольшой, почти пустой. Лавки вдоль стен, стол с лавкой возле, да ложе, вот и вся обстановка. На полу ковер из медвежьей шкуры.
   Всё же какой чудесный голос у нашей дроттнинг. Я поймал себя на том, что называю её про себя дроттнинг, избегая называть по имени и вообще вспоминать, что она женщина. Даже смотреть на неё. А она говорит между тем своим журчащим нежным голосом:
   — Никакие слова, конечно, не утешат тебя. Может быть, только новая любовь исцелит разбитое сердце.
   Она подошла ко мне, тронула меня за плечо, тёплая маленькая рука. У Агнеты прохладные, очень мягкие, будто ватные ладошки, кажется, что круглые пальчики гнуться во все стороны… А эта рука совсем другая: сухая и даже… твёрдая? Она берёт мою ладонь в свою. Твёрдая, верно. Твёрдая рука надёжного человека. Такой человек не обманет, не предаст.
   — Знаешь… и моё сердце было разбито, когда я думала, что Сигурд никогда не сможет полюбить меня…
   Я посмотрел на неё. Наконец поднял глаза и посмотрел в её лицо. Чудесная фея. Грёза наяву. Сон из лесов, лугов, со снежных гор, из плеска прибоя на морском берегу, журчания чистых ручьёв, из прозрачных вод озёр, утёсов и пронизанных светом и воздухом берёз… Сон северной страны.  Сон и мечта.
   Кто мог не полюбить её?..
   Какие яркие, тёмно-синие глаза. Такую бездонную глубину я видел, только в ясном вечернем небе… Кожа светится, словно внутри неё зажжён огонь. Конечно, зажжён – это яркий очаг добра, жизни. Жизнь. Сама жизнь будто говорит со мной.
  — Этого не могло быть, Сигню, — сказал я, глядя в её лицо, на эти розовые губы… - Тебя нельзя не полюбить. Ты – сама жизнь. Сама любовь.
   Она улыбается, ресницы как крылья бабочки прикрывают глаза.
   Я провела ладонью по его обритой голове, рано лысеющий, он брился наголо. Бедный раненый лев.
   Я чувствую её руку на моём лице, её кожа, её запястье пахнет… цветочным мёдом? Сладким хмелем? Ни от чьей руки я не чувствовал такого мягкого тепла. Я целую её ладонь, повернув лицо. Что я делаю…
   Я совсем потерял голову и потянул к её себе…
   Сам не знаю, как и когда, мои ладони оказались на её талии. Как легко мои пальцы, потянув, развязали завязки у неё на груди, зарываясь в аромат её кожи лицом, в теплоту её тела между грудей, я тону в этом тепле… Я раздвинул ткань, обнажая её плечи и груди… Сигню… Красота, Боги, запредельная прелесть…
  — Сигню… — шепчу я, я не в себе…
  — Гуннар, что ты… Ну… полно… — я пытаюсь остановить его внезапный порыв. Но его руки скользнули под рубашку. Мужчины хорошо знают, как устроены женщины, как мы слабы…
   Сигню… Мёд, цветы, свежий ветер, прозрачная вода… Сигню… Живое, бьющееся сердце под тонкой кожей, так близко… Я целую её грудь, там, где я чувствую биение сердца… Неужели мне позволено целовать тебя… Твои губы, твой рот…
  Я  выскальзываю, извиваясь, стараясь не раззадорить его своим сопротивлением. Боги, как я могла допустить до этого?! Он удерживал было меня, но выпустил, почувствовав всё верно. Он опустил голову на мою грудь, уже не пытаясь ласкать и целовать меня.
  — Прости, меня, Сигню, — шепчу я больше сердцем, чем голосом, не в силах отпустить её.
  — Тише, тише, — она гладит мою голову и опавшие плечи, успокаивая меня, а я почти физической болью чувствую, как сложно мне оторваться от неё. Выпустить из своих рук.
  Я выпущу… не бойся, Сигню, я не обижу тебя… Ещё только миг…
  Она стискивает на груди, распахнутое мной платье, поднимаясь.
  Не злится на меня?
  — Всё пройдёт, Гуннар, — я вижу, как она подходит к двери.
  — Прости меня, Сигню…
  — Не надо, Гуннар, это вино. И горе. Это не совсем ты. Ты ложись. И не пей больше. Обещай мне.
  Я смотрю на неё… Она исчезает из моей горницы.
  Но не из моей горящей головы. Горят мой живот и бёдра. Мои руки. Мой рот. Пылают мои чресла. Я лёг навзничь на ложе. Закрыв глаза, я вижу её. ЕЁ. Сигню: она прижимает тонкие руки к груди, пытаясь прикрыться, бледная с побелевшими губами, тёмными глазами, волосами, расплескавшимися по жесткой звериной шкуре…
   Я пьян, как никогда ещё пьян не был. Вино давно улетучилось из меня. Какое вино может сравниться с тем, что опьянило меня сейчас…
   Как я смог остановиться?
   Это потрясение навсегда меняет меня сегодня. Как она сказала, только новая любовь исцелит меня. Но от любви ничто исцелить не может…
   Это значит, я не любил Агнету? Я только хотел быть любимым и не быть одиноким…
   Почему? Потому что увидел, как мой друг, Сигурд полюбил. И как он изменился из-за этого. Он теперь будто светился. Я раньше таким его никогда не видел, а я с ним рядом всю нашу жизнь. Каким он стал, когда женился, когда они вернулись с озера Луны…
   И я захотел того же. Такого же воодушевления, такого же света в глазах… Агнета, как хорошо, что ты не поверила мне. Может, почувствовала сердцем, что любви нет во мне, только желание любить.
  Что было бы с нами, если бы мы поженились? Я не обижал бы тебя, наверное, нет, но забыл бы я твою измену как обещал? Смог бы, правда, принять ребёнка, как хотел? Смог бы не сойти с ума от ревности? Не возненавидеть тебя и себя? Я видел таких супругов, что всю жизнь будто мстят друг другу за то, что оказались вместе…
   Как хорошо, Агнета, что ты умнее и прозорливее меня. Наверное, если бы ты полюбила меня, то и я бы полюбил тебя… Но ты меня не любила. Ни одного мгновения, что была со мной. Зачем ты была со мной? Этого я никогда не узнаю и не пойму….
  Теперь неважно. Я прозрел сегодня и повзрослел сразу, расставшись с хлипкой иллюзией, владевшей мной. Ведь я страдал в действительности не от потерянной любви, а от унижения. Меня ранила не Агнета, а Берси. Он рассчитал верно свой удар. Может и Агнету ко мне подослал сам? С него станется, на любую подлость способен. Но зато, и я рассмеялся в голос, Берси никогда не будет знать теперь, своего ребёнка он растит или моего… Нет, правда, это забавно. Он не рассчитывал, я думаю, что получится ребёнок, женитьба. Но игра вышла серьёзнее, чем предполагалось. Так всегда бывает с легковесными людьми. Жениться, думаю, ему пришлось под прямым давлением Сигню или даже Сигурда. Так тебе и надо, Берси, не будешь козней строить товарищам детства.
   И какое счастье, что пришла ко мне Сигню…  Будто сошло благословение Богов на меня… Иначе, я не прозрел бы никогда, так бы и жалел себя.

   Когда я вышла в коридор из покоев Гуннара, меня трясло крупной дрожью. Не от возбуждения. От ужаса, что едва не случилось. По моей вине. Какое непоправимое горе едва не произошло!..
  Какого чёрта я самоуверенно пришла в спальню к мужчине, прикасалась к нему…
  Дроттнинг, тоже мне, курица мокрая…  Мать всем алаям… Дура какая… Ах, дура!
  Ах, как я наказана за глупую самоуверенность. Наверное, будь я опытнее, я бы нашла другой момент и способ проявить своё участие и дружбу алаю, а не вваливалась к нему в спальню ночью, да ещё когда он во хмелю. Впредь, буду умнее, и не буду забывать, что я лишь женщина. Всего лишь… Глупая, глупая, молодая и неопытная ни в чём...
  Я заплакала, от отвращения к себе, к чужим прикосновениям, что ещё горели на мне. Я плакала, зажимая рот рукой и не в силах тронуться с места. Схватилась за стену рукой, чтобы не сползти на пол. 
  — Сигню?..  Сигню?!  — кто-то касается моего плеча. Превозмогая душившие меня рыдания, я не могу сразу узнать голос, так я ослепла и оглохла сейчас от того, что натворила. – Сигню, почему ты здесь? Ты плачешь? Что случилось?!
   Это Боян, какое счастье, что именно он! Он обнял меня и я, перестав сдерживаться, зарыдала, утыкаясь лицом в его тёплое плечо.
 — Идём, — сказал он.
  Его горница здесь совсем рядом.
  Я здесь бывала часто. И хорошо знаю, как тут всё устроено. Кровать, сундук, лавки, стол и ещё один у окна, он здесь любит сидеть, сочиняя свои стихи и песни. Я знаю, что он любит большую берёзу под окном. И, чтобы в комнате стояли цветы. И сейчас букет одуванчиков, закрывших на ночь свои жёлтые рожицы, сладко пахнет на столе.
   Боян усадил меня на лавку, накрытую домотканым ковром, он за роскошью никогда не гнался, но в его горнице неизменно уютно. Мне всегда было хорошо здесь и вообще рядом с ним. Боян очень «мой» человек, больше даже, чем Хубава или тем более Ганна.
   Наливает мне воды в глиняную кружку. Мои зубы стучат о её край. Со всё возрастающим беспокойством он смотрит на меня:
 — Может, вина выпьешь или мёду? Я принесу… Да что с тобой?!
   Я Сигню знаю всю её жизнь. Мне было девять или восемь лет, когда она родилась, и я любил её уже за то, что она была дочерью Лады, которую я, сирота, боготворил за доброту, что она проявляла ко мне.
   Все думали, я по-детски влюблён в Ладу, даже, по-моему, она сама так считала. Но это было не так. Я ни к кому не испытывал чувств, похожих на вожделение или страсть. Моя любовь к Ладе была скорее сыновней. Но я никого не переубеждал, и так все привыкли посмеиваться надо мной. Но меня это не оскорбляло. Да, мое сердце волновалось только от музыки. Я не видел ничего дурного или постыдного в этом. Не все устроены одинаково.
   Вот и  Сигню всегда была особенной. Теперь все давно привыкли, а когда она была малышкой, удивлялись, какой серьёзной она была, как много училась,  каждый день с утра до вечера.
   Но от этого она не иссохла душой, напротив, я, как никто другой, знаю, как она может, лёжа на спине подолгу смотреть в небо, разглядывая облака.
   Рассматривать цветы или ползущую по травинке божью коровку или смотреть на бабочку, тихо поднимающую и опускающую крылья.
   И на воду может смотреть часами, я бывал с ней на берегу моря и видел, как она смотрит на набегающие, на берег волны. А когда мы плавали по спокойным водам фьорда, она любит вглядываться в глубину, заворожённая загадочной, прозрачной зеленью.
   В ней, прирождённой княгине, живёт поэт, и это я знаю. Я люблю наблюдать за ней, испытывая от этого удовольствие. И если кто-нибудь знал, какая Сигню на самом деле, то это был я. И не любить её нельзя.
   Поэтому, когда её жених принёс мне перед их свадьбой сочинённую им песню, я обрадовался. Я понял, что они люди одного порядка. Никто другой не подходил так Сигню. Только может быть я. Но я не конунг и никогда не мог бы им быть.
   Вот почему я так удивился, застав её в такой поздний час на мужской половине, да ещё в слезах, неспособной произнести ни слова. Неужели кто-то мог её обидеть? В Сонборге! В самом тереме! Её обожал весь город и весь йорд. Никогда и никто из своих не обидел бы её. Только чужак. Только злодей.
  — Может, Хубаву позвать? – спросил я, уже начиная пугаться, что с ней стряслось что-то страшное.
  Сигню яростно замотала головой. И тут только я заметил, что платье её распахнуто на груди, хотя она и стискивает его рукой. Я похолодел…
  — Кто это сделал? Сигню! – я сжал её плечи.
   Она подняла голову.
   Я смотрю в лицо Бояна, всегда бледное, оно вспыхнуло, а длинные волосы, кажется, сейчас встанут торчком от злости и возмущения. Но что он такое увидел… Я быстро догадалась – платье у меня на груди всё ещё раскрыто, сейчас решит, что…
  — Нет… Нет-нет, Боян, это… Никто ничего со мной не сделал… — ну, хотя бы заговорила. Но в таком деле, думаю, мне понадобится помощь…
  — Я Хубаву позову, —  опять сказал я, разгибаясь.
  — Ох, нет, не надо… — она вытирает ладонями лицо от остатков слёз.
  — Да что случилось, кто тебя обидел? Неужели Сигурд? Что ты вообще делала здесь? – я сел рядом с ней.
  Она заплакала опять:
  — Да дура я, Боян!.. Ох, такая дура…
  — Ну, хватит плакать-то, я уже не могу! – сказал я, вглядываясь в её лицо. Неужели кто-то… Чьи там покои поблизости? Чёрт, после как теперь полный терем брандстанцев и не вспомнишь сразу… — Тебя… изнасиловали?
  Она сразу перестала плакать и посмотрела на меня:
  — Да ты что! – шмыгнула носом и захлопала глазами. – Нет. Да и не далась бы я. 
  — Не далась бы! Кабы можно было не даться, никого бы не насиловали никогда, — сказал я убеждённо.
  — Да так, конечно… — проговорила она, успокаиваясь, может от мысли о том, что её-таки не изнасиловали.
  — Может, расскажешь уже? Легче станет, — предложил я.
  Она посмотрела на меня, убрала растрепавшиеся волосы за уши. Простоволосая ещё…
  — Да рассказывать-то стыдно, до того так глупо всё, — она вздохнула, облизала опухшие губы, — я хотела… Словом, хотела Гуннара утешить, чтобы пить перестал из-за Агнеты, не то Сигурд грозился его из воевод погнать. Пришла к нему, а он…
  И тут я всё понял и, не выдержав, громко расхохотался:
  — Лапал, что ли?.. Ой, не могу, Сигню!.. Ну и дурёха же ты! Что ж ты от пьяного мужика хотела?.. Да ещё ночью!.. Пришла утешать… Ой, я умру от смеха-ха-ха!
   От его неподдельно весёлого громкого смеха мне сразу стало легко. «Дурёха» — умеет ласково даже обругать. Как хорошо, что я встретила именно тебя в эту минуту! Как я тебя люблю, Боян!
   Я заметил, что и она смеётся, щуря ещё мокрые ресницы. Вот и хорошо, Хвала Богам! Я обнял её.
  — Ну, успокоилась? Вот и ладно. Тебе к мужу пора, уж полночь скоро, — я вытираю остатки слёз с её лица, — Ты умойся, давай, расчешись. И платье в порядок приведи. Не то Гуннару не то, что в воеводах не остаться… Смотри Сигурду не сболтни!
   Потом мы прошли тайным коридором к их с Сигурдом покоям. Обычным путём идти далеко, а тут рукой подать: пролёт вниз, поворот и мы в коридоре рядом.
   Терем сонборгских конунгов был построен как настоящая шкатулка с секретом. Кто-то ещё из давних правителей придумал вот так тайно соединить все помещения терема системой тайных лестниц и переходов. Знали о ней только несколько человек: Хубава, которая плохо там ориентировалась, я и Сигню. Сигню знала этот лабиринт лучше своей комнаты и могла там передвигаться в полной темноте, безошибочно находя дорогу. В детстве у нас с ней была такая игра. Мы считали ступеньки, пролёты и повороты, заодно занимаясь арифметикой.
    Нам эту тайну терема открыла в своё время Лада, узнавшая её от Эйнара. Она считала, что эти переходы могут когда-нибудь спасти жизнь или честь.
Глава 12. Новое
  Когда через неделю после восшествия на престол вновь образованного  Самманланда, я объявил на Совете, что намерен летом идти на Норборн, лица алаев, Эрика Фроде, присутствовавшего сегодня стали похожи как у братьев – вытянулись в один миг. Все загалдели, забормотали, все говорили одно и то же:
 « Войска нет ещё…»,
 « Йорды едва объединились…»,
 « Мы не готовы…», — всё, что я и предполагал услышать. Во всём этом зале со мной согласен только один человек – Сигню, сидящая напротив меня, чью ободряющую улыбку я вижу.
  — Надо собрать Большой Совет, — громко заговорил Эрик Фроде, — такие вопросы…
  — Не нужен никакой ещё Совет, я не советуюсь сейчас и с вами, я объявляю мою волю. Высшее слово – слово конунга. Дроттнинг, что скажешь ты?
  — Я скажу: слово конунга – слово Мудрости и Божественного Прозрения! – говорит моя дроттнинг. Я не сомневался в её согласии, но то, что она сказала и каким голосом, твёрдым и уверенным, заставило остальных умолкнуть и принять моё решение как команду к началу подготовки к предстоящей войне.
  Гуннар, конечно, как воевода высказывал мне тогда же свои сомнения:
  — У Сонборга нет даже дружины толковой, придётся всё создавать с нуля…
  — Так то-то и оно! – засмеялся я, чувствуя чуть ли не озорство, забурлившее в моей крови,— наши противники тоже так считают и не ждут нападения, готовиться не будут. Норборн – самый сильный йорд из тех четырёх, что нам предстоит присоединить. Если мы одолеем их – это закалит нашу армию и остальных завоевать нам уже будет куда легче, даже, если они вздумают объединиться.
 — Ты или безумец или великий конунг, — сказал, качая головой, Гуннар.
  Я улыбнулся:
  — Ну, вот и проверим! А, воевода?!

   И закипело.
   Для начала я разнёс в пух и прах Гагара, вызвав его к себе для разговора с глазу на глаз.
  — Как ты допустил? Ты, умный, бывалый воин, что в твоём йорде, даже дружины по сути дела нет, не то, что войска?! – спросил я не что строго, но с внутренним возмущением.
  — Разве я решал, Кай, — попытался оправдаться Гагар.
 Но я не позволил:
  — Не пытайся на Сольвейг свалить, она не воин, ты был воеводой. Ты должен был…
  — Да я говорил, Сигурд! Но вначале они с Бьорнхардом считали, что Эйнар оставил вполне боеспособное войско, а потом вроде и незачем стало…
 — Обленились вы здесь. Это другие йорды подумать не могли или шпионов к вам не засылали, иначе, самый захудалый  Бергстоп со своим Альриком Брандом сбросили бы твою Сольвейг за полторы недели. Границы не охраняет никто, вокруг города обветшавшая стена, вы думали, так вечно будет что ли? Или надеялись пересидеть, пока новый конунг не сядет?
  — И то и другое, думаю… — проговорил Гагар, — Эйнар и тот воевал только один раз, когда княжну Ладу добыл. И то… Не пришлось, Вышеслав не стал войско выставлять, согласился, что племянничек его разбойник и что сам он никак не причастен к нападению тогдашнему. На этом всё и кончилось.
   — Миролюбие и погубило его, князя Вышеслава, — сказал я. – Ты знаешь?
   Я имел в виду, дошедшие до нас в Свее несколько лет назад, вести о том, что тот самый племянник Вышеслава настроил часть знати против дяди, напал вероломно, убил его, но и сам на троне не усидел, его предали его же соратники…
   Словом, вотчина матери Лады и большей части её близких погибла в пучине междоусобной войны.
 — Да, я знаю, — ответил Гагар, — но князь Вышеслав был мудрейший муж, его погубило предательство и подлость близких, а не излишнее миролюбие.
   Я посмотрел на него, что ж, возможно, он и прав. В конце концов, он знал князя Вышеслава, и то, что я сам слышал о русском князе, скорее подтверждало слова Гагара, чем опровергало их.
  — Что ж, пусть так. Будем мудрыми и зоркими. Начнём собирать войско.
               
   В город потекли потоки людей. Было объявлено по всем деревням и сёлам, что служить зовём всех, кому нет тридцати, что будем кормить, и оденем, дадим оружие, что всё, что будет добыто в бою, справедливо разделим.
   Много юношей пришло в Сонборг со всего Самманланда, немало и зрелых мужей шли в войско. Кое-кто имел оружие. Но требовалось больше. И заработали в кузнях, было построено ещё с десятка полтора новых. Я сам любил эту работу, ещё мальчишкой бегал в кузницу, утомившись от сидения за книгами. И под грохот кузнечных молотов не только росли мои мускулы, но и то, что я прочитывал и изучал за день, раскладывалось в моей голове по нужным полкам. Новые идеи и мысли приходили ко мне в эти часы. Так я и войну эту задумал когда-то под грохот и звон молотов и наковален.
   Но тогда Сонборг ещё не стал моим и даже не был мне обещан. Но на случай, если бы Сигню не пошла бы за меня…
  — …так-так, что бы ты сделал? – с улыбкой спросила Сигню, когда я рассказывал ей об этих планах.
  — Я завоевал бы твой Сонборг и всё равно женился бы на тебе, — сказал я.
  — Насильно бы женился? – удивилась она.
  — Зачем насильно, нет, я осаждал бы тебя, уговаривал, улещал, обольщал.  Пока бы ты не полюбила меня.
  — Но тебе не пришлось.
  — Это потому, что ты умная, мудрая правительница и знала, что лучше миром объединиться.
  — Вовсе я не мудрая, просто я влюбилась в тебя, вот и всё! – засмеялась Сигню. И я подхватил её смех, подхватил и её на руки, целуя. Нет на свете конунга, да просто мужчины счастливее меня!
 
   Мы все, я, алаи, Легостай, Гагар, все трудились не покладая рук с утра до поздней ночи, собирая отряды, группируя, выводя на учения каждый день, иногда далеко с ночёвками в поле, учились разбивать лагерь, защищать его.
   Владеть любым видом оружия должны были все, потом отбирали тех, кто лучше стрелял из луков, владел мечом, дубиной и шестипёром, метал копьё, дрался с седла. И так формировались части нашей растущей армии.
   В середине весны наше войско уже радовало глаз стройными рядами, ловкими воинами, весёлым блеском в глазах. А за шесть недель до Летнего Солнцеворота армия представлялась вполне готовой.
   Однако случалось, что я не выходил ни к трапезе, ни на учения. И поскольку по мною же положенному закону никто не мог побеспокоить нас с Сигню, мы оставались с ней вдвоём на целые дни…
   Я не устану это делать, и я знаю, каждой пядью тела моего, каждой частичкой души, что она чувствует то же. Не я делаю то, чего хочу я, мы с ней делаем это вместе, разгораясь от огня в сердцах, в телах друг друга. Кто сказал, что человек не вечен? Что не вечно? Мы вечны, когда мы вместе. Отдельно мы смертны, но не вместе…
  — Мы опять не выходим из спальни до полудня… Йофурам это нельзя… — я глажу его волосы.
  Он поднял голову, улыбается. Таким я вижу его только, когда мы вдвоём. Таким светлым, таким юным, с такой улыбкой…
  — Йофурам можно всё и нельзя ничего, — засмеялся Сигурд, — это я с детства знаю. Но невозможно перестать быть человеком…
   Я смеюсь тоже, но всё же поднимаюсь с постели.
   Чёрный орёл раскинул крылья на её прекрасной спине. Такой же, как мой. Счастье ощутимо растекается во мне.
   Я не искал счастья, даже не думал о нём, не знал, что оно существует до нашей с ней встречи. Но теперь я купаюсь в нём, безбрежном, как океан. И оно заполняет меня до краёв, удесятеряя силы, обостряя ум.
  — Ты так и не рассказала мне, что за дела были у тебя с Берси и Гуннаром.
  —  Уже решилось всё, милый, — ответила Сигню.
  — Это из-за Агнеты? Поэтому Гуннар запил, что она выбрала не его, а Берси? Агнета молодец, я вообще не думал, что Берси женится когда-нибудь, вечный бабник.
  — Он красивый, льстивый вот и нравится женщинам, - ответила Сигню.
  — И тебе? – не успев ещё начать ревновать, но обеспокоившись слегка, спросил я.
  — Нравится мне? – удивилась Сигню. –  Наверное, он мне нравится, как Агнетин муж.
  — Не очень-то Агнете повезло с мужем, наплачется она с ним.
  — Она знала, кого выбрала. Женщина всегда знает. Даже, если не верит самой себе. И потом, может, это мы с тобой ошибаемся на его счёт.
   Сигню набросила рубашку, распутывает волосы, вот щётку берёт, потом возьмёт гребень… Я обнял её со спины, зарываясь лицом в душистый тёплый шёлк волос… и мы целуемся опять и опять задерживаемся здесь…
 
   Я заметил, что Гуннар прекратил свои пьянки, и вообще стал весел и бодр и даже воодушевлён как-то. Это не могло не радовать меня, наконец-то воевода снова обрёл радость жизни и желание сделать то, что мы должны сделать все вместе. И я знаю, что произошло это преображение после того как Сигню как обещала, поговорила с ним. Когда именно был у них этот разговор, я не знаю, но очевидно, что подействовало. И я спросил однажды Сигню, что же она такое сказала ему, что он опомнился.
  Она смутилась немного почему-то. А потом сказала:
  — Да не получилось особенного разговора, я много чего хотела сказать, но… Что скажешь разбитому сердцу? Только… Думаю, сердце его не было разбито, вся эта история с Агнетой сердца не тронула, скорее самолюбие его уязвила, вот он и страдал. Воевода как-никак, ухаживал, все знали об этом, а                выбирает девушка вашего бабника, как ты говоришь.
  — Не любил, значит? – удивился я, — зачем тогда жениться хотел?
  — А чтобы от конунга не отстать. И потом, все вы на возрасте уже, самое время. Это мои ещё пару лет погулять могут.
  Я рассмеялся. Мне радостно было слушать её, как она поняла Гуннара. Неужели, правда, из одного уязвлённого самолюбия так страдал?
  — Но что ты сказала ему, что он опомнился? – всё же хотел допытаться я.
  — Да то, что ты намерен был сказать, из моих уст подействовало вернее, потому что он меня знает мало, ты всё же хоть и конунг, но тот, с кем они росли. А я чужая и дроттнинг как-никак.
   Дроттнинг моя. Она пропадала днями в лекарне, иногда задерживалась и на ночь. Лекарня была устроена на первом этаже одного из домов на площади напротив терема. Её мы выкупили у одного лавочника. Я там бывал и не раз. Просторное помещение, куда приходили больные, смотровая, где осматривали больных, специальное помещение для серьёзных манипуляций, для рожениц, палата для больных, разделённая не отдельные помещения холщовыми  занавесями.  И ещё одна – для тех, кто мог оказаться заразным. Мыльня и лекарская, где могли отдохнуть или поговорить сами лекари. В мыльню  и в лекарскую по два входа, чтобы можно было и с улицы войти тоже. На заднем дворе сушили бинты и бельё.
    Помощников хватало, а вот лекарей было всего трое: Хубава, Ганна и Сигню. Боян тоже помогал там. Но в последнее время, я знал, Сигню заставила Хубаву с Ганной набрать учеников, будущих лекарей.
    А ещё заработал Детский двор, и сразу освободилось на несколько часов в день много десятков женских рук, так необходимых для того, чтобы кормить, обшивать, обстирывать наше растущее войско.
  Словом, к теплу Сонборг прирос людьми раз в пять, строилась новая стена вокруг прежней. В окрестных деревнях  появились тоже новые дома. К тому же пришлось построить и новую конюшню для боевых наших коней.
   Бывало, что Сигню с Хубавой  или Ганной, всегда с Бояном и в сопровождении нескольких ратников, иногда кто-нибудь из алаев отправлялась в места, где появлялись заразные больные. Они запирали такой хутор или деревню на несколько недель, не выпуская никого, пока там достаточно долгое время не появлялось вновь заболевших. Они это делали уже не первый год, с тех пор как Сигню прочла о таких мерах в трудах одного из врачевателей из Рима или Греции. Для меня это было новым, для них – обычным делом.
  — Не жаль вам тех, кого вы запираете там, может быть, обрекая на смерть? – спросил я.
  — Не спрашивай, — сурово отозвалась Сигню, не глядя на меня. — Если этого не делать, любая привезённая мореходами зараза опустошит всю Свею.
   Я не стал спорить, очевидно, ей было виднее. И вообще сейчас меня больше всего остального занимала предстоящая война. Как и саму Сигню и весь Самманланд.
   Иногда она приходила на галерею на западной стене терема, откуда открывался вид на ратный двор, и смотрела, как воины совершенствуются в рукопашной, с тренажёрами, изображающими противника, крутящиеся на специальных платформах и машущие без разбору булавами и мечами, ратнику и увернуться надо и самому поразить цель.
   Лучники стреляли всё более метко по мишеням, всё ловчее делались пехотинцы со своими тяжелыми мечами и топорами. Тренировались, разумеется, на тупых деревянных, но нарочно утяжелённых с помощью железных «жил» орудиях.
   Я люблю, когда Сигню приходит сюда. Вдохновение овладевает не только мной, но всеми воинами и всё ладится в такие дни у каждого лучше, чем в те, когда никто не смотрит с галереи на нас. Я не смотрел на галерею, и никто из ратников не смел пялить глаза на дроттнинг, но мы все знали, что она смотрит, чувствовали её присутствие. Если она пойдёт с нами в поход, мы просто не сможем не победить.
    Да, я нередко приходила на галерею, когда не было работы в лекарне. И я могла уверенно утверждать, как изменились парни за прошедшие месяцы. Все поджарые стали, мускулистые, гибкие, ясноглазые.
   Пьянство под запретом, женщины не чаще раза в неделю. Буквально по расписанию. На последнем, признаться, настояла я. Проституток в городе было немного, хотя и прибавилось в последнее время, прибыли из окрестных земель, из Брандстана в том числе. Но ратников было столько, что, если позволить им каждый день таскаться к женщинам, от последних через неделю ничего не осталось бы.
   Тратить или не тратить своё время и деньги на продажную любовь каждый был волен решать. Но благодаря своеобразному расписанию мы предотвратили возможные драки между воинами, соперничающими из-за женщин. Кое-кто и женился, между прочим, на местных девушках и вдовах, даже на старых девах. Прибавилось беременных в йорде.
   Сейчас закончат с утренней разминкой, побегут к озеру за возводимой вкруг города двойной стеной, а после купания вернутся завтракать. После тренировки и учения продолжатся до обеда. Всадники поскачут в поле, пехотинцы останутся в городе, выйдут за стены на учения. А после обеда всё продолжится. Только после ужина свободное время. Этот распорядок знал весь город, весь терем жил по нему, да и большая часть жителей, полагаю.
   Сегодня на галерее я застала дядю Бьорнхарда. Он тоже время от времени принимал участие в учениях, чтобы не «заржаветь окончательно», как он выражался, но в поход не собирался, Сольвейг категорично запретила, сказав, что не хочет овдоветь из-за выдумок щенка-задиры - молодого конунга. Я не обижалась на неё за эти слова, произносились они с добродушной улыбкой, и я видела, что «щенок-задира» самой тёте Сольвейг по душе.
   — Я вот который день смотрю на это всё и каждый раз думаю: счастье, что у Сонборга была ты, чтобы Сигурд женился, а не завоевал нас.
  Я усмехнулась, подошла поближе к нему:
   — Счастье для Сонборга и Брандстана, что теперь они стали Самманландом.
   — Да, — согласился Бьорнхард, — я думал этот поход чистейшая блажь дорвавшегося до власти мальчишки, но теперь вижу, что Сигурд не мальчишка отнюдь. Он всё продумал и может быть уже давно. Похоже, ему удастся объединить Свею.
  — У меня сомнения только насчёт Асбина, — сказала я.
  Бьорнхард опирается на деревянные перила:
  — Почему? Почему Асбин вызывает у тебя сомнения? – спросил он.
  — Ньорд не уступит Асбин. Тем более теперь, когда он почти десять лет воюет по два, а то и четыре раза в год и половина Гёттланда подчинена ему.
  — Ну, не половина… — возразил дядя Бьорнхард.
  — И войско у него – закалённые головорезы. Нашим такими стать… Это столько же воевать надо… — продолжила я.
  — Так для этого и идём на Норборн.
  — Думаешь, Норборн окажет сколько-нибудь мощное сопротивление? – отмахнулась я. Я стояла, выпрямившись, женщине неприлично так наклоняться, как стоял Бьорнхард, поэтому ему приходилось сильно поворачивать голову, чтобы смотреть на меня. – Боюсь, они вовсе сдадутся без боя. А глядя на них, то же сделают и Грёнавар, Бергстоп, Эйстан.
  Бьорнхард тоже выпрямился, наверное, шея устала за спину на меня оглядываться.
  — Так и хорошо, если так-то, меньше крови. Не пойму я тебя, Сигню.
  — Да хорошо, конечно, и я рада как женщина, как дроттнинг, я рада, если не прольётся лишней крови. Но… как без боя научишься воевать? Не будь Ньорда, я была бы только рада мирному объединению. А так… Нас, обременённых ещё четырьмя не самыми богатыми и развитыми йордами, при этом так и не воевавших ни разу взять будет…
  — Неужели ты думаешь, Ньорд пойдёт на вас?
  — Не пойдёт, может быть… — сказала я. – Но он сильный. У него растут уже шесть сыновей и будут ещё. Рано или поздно он ударит. И не окажется тогда наш Самманланд, а к тому времени Свея, колоссом на глиняных ногах?
  Бьорнхард покачал головой:
  — Я не знаю таких слов, Сигню, я этих твоих книг заумных не читал. Но я не думаю, что Ньорд пойдёт на племянника, с которым он рос. Против сестры. Думаю, ты зря опасаешься. Ему и Гёттланда хватает.
   Я мотнула головой:
  — Опасно так думать. Опасно недооценивать…
  — Кого? Врагов?! – усмехнулся Бьорнхард. – Ньорд не враг, он теперь твой родич.
   Я не стала больше спорить. То ли дядя так наивен, то ли ему проще так думать, тогда ведь не надо ничего делать. Потому войско и пришло в упадок, что они думали, что так сильны и врагов у них нет. Ведь и до меня не доходило войском заняться. Я считала: есть воеводы, Бьорнхард – это мужское дело. И Сольвейг так думала, наверняка. Что было бы с Сонборгом, не приди сюда конунгом Сигурд. Хорошо, что мне достало ума, всё же выйти за него…
   За пошедшие месяцы уже успели выстроить несколько фортов, а ещё целая система сигнальных башен начала возводиться с запада от Западных гор, за которыми жили полудикие норвеи, набегавшие иногда на западные йорды и разорявшие деревни и сёла, уводившие женщин. И с севера на юг, от границ Норборна до, пресловутого Асбина. Эти башни должны будут возвестить о нападении, если такое произойдёт, зажигая огни на верхушках. Так весть дойдёт до Сонборга в считанные часы.
   Вместе со всем этим росли и дороги, соединяя разные концы нашего большого йорда. Благодаря тёплой и сухой весне дело спорилось.
   В чрезвычайной тайне было построено несколько осадных машин. Их описание и принцип действия Сигурд прочёл в римских хрониках, обсудил с мастерами, которые тут же и нашлись. Из алаев о них знали только Гуннар и Стирборн. Участвовал также Гагар. Эти приспособления были собраны и испытаны в величайшей тайне за пределами северных границ на землях саамов, где кроме этих кочевников и их оленей в приполярной лесостепи никто их увидеть не мог. Да и они не видели,  к лету они уходят дальше на север.
   Я знала тоже и ездила с ними смотреть на это чудо – катапульты. Эти штуки, настоящий гений человеческой мысли и рук мог создать их, могут бросать огромные камни и, кроме того, бочки, заполненные огнём… Поистине революционное оружие, против которого не устоит ни одна крепость.
   Сигурд с восторгом наблюдал за удачными испытаниями. Он обернулся ко мне, когда всё удалось, когда одну, за одной снаряды разрушили несколько специально возведённых учебных стен. Я улыбнулась мужу. Я была счастлива, как и он. Подготовка подходила к концу. Гуннар вернулся с нами в Сонборг, а Гагар и Стирборн остались при катапультах с большим отрядом ратников. Все они присоединятся к нам, когда войско приблизится к границам Норборна.
   Пока же мы возвращались в Сонборг, чтобы через пару недель уже выступить в поход. Мы ехали верхом, мы с Сигурдом рядом, Гуннар поотстал с ратниками.
  — Мне не очень нравится, как стал смотреть на тебя Гуннар в последнее время, — вдруг сказал Сигурд.
   Да, я это сказал, хотя думал уже давно, и это мучило меня. Мой товарищ, ближний алай, бросает на мою жену влюблённые взгляды. Она же или не замечала правда или не придавала значения, все ратники были восторженно влюблены в дроттнинг. Я хотел увидеть, что она скажет на это. Именно увидеть, по её лицу понять, что она чувствует к Гуннару. Сигню улыбнулась легко и сказала:
  — Это чепуха. Все должны быть влюблены в свою дроттнинг, иначе за кого они в бой-то пойдут? Мы ведь не обороняться собрались, а завоёвывать. Я пойду с вами, чтобы ни у кого не было искушения струсить. При дроттнинг все захотят победителями быть.
   Я смотрю внимательно на неё. Всё верно. И всё же, она наедине говорила с Гуннаром и вот вам, он каждую свободную минуту смотрит на неё. Влюблён?  Какого чёрта в мою жену?! Всё-таки что-то произошло…
  — Меня больше беспокоило, что ты Стирборна с собой на эти испытания взял. Думала, ревнуешь к старым сплетням о нас, — она посмотрела на меня.
   Да я слышал эти россказни о том, что Сигню и Стирборн были сильно влюблены несколько лет назад. Но ничто не указывало на то, что от тех чувств осталось в обоих что-либо. С ним она была как со всеми своими алаями и он с ней как все они, а вот Гуннар… явно во сне её видит... Надо поговорить с ним при случае, пусть придержит свои грёзы. В Сигню я не сомневался, но всё же воеводе не к лицу позволять себе так глазеть на дроттнинг. Заметил я, заметят и другие.
Глава 13. Цветущие лилии
   Когда я вошла к Эрику Фроде, он улыбнулся, встречая меня, щуря хитрые рыжие ресницы:
  — Видел, как через двор идёшь, думал, ко мне или нет? Как там воины наши?
  — Купаться побежали, — ответила я, закрывая дверь.
  — Знаешь, я говорил Сольвейг о войске и не раз. Но она только отмахивалась. Они с Бьорнхардом настоящие временщики, только что не грабили Сонборг. Но ничего не делать иногда так же гибельно.
  — Ты чересчур. Ничего они не погубили, — сказала я
  — Ты просто любишь их, вот и не хочешь думать плохо.
  — Люблю. И они неплохие йофуры. Всё, что было до них, сохранили, а людей в йорде так и приросло за их пятнадцать лет, — возразила я.
  — Это потому что на их счастье не было ни неурожаев, ни эпидемий, ни пожаров больших. Ни нашествий.
  — Ты несправедлив, Эрик. Я не помню что-то, чтобы ты хоть раз говорил им о преобразовании войска, — заметила я. Но эрик предпочёл сделать вид, что не заметил моих слов.

  — Ладно, хочешь быть доброй, — не стал настаивать Эрик. — Ты так и не сходила к шаману?
  Я засмеялась, подошла к окну:
  — Переходы у тебя… Не сходила, нет, схожу, если ты так наседаешь с этим.
  — Мёду выпьешь? – спросил Эрик и подал мне чарку. – Не грустишь в преддверие разлуки?
  Я глотнула мёду, сладкий, лёгкий, душистый. Из новых уже что ли?
  — Я не собираюсь разлучаться с Сигурдом.
  Эрик нахмурился, когда я повернулась от окна.
  — Ты в поход собралась? Сдурела?!
  — Что ты так взбеленился? – я удивилась его неожиданной и грубой несдержанности.
  — Это опасно, по меньшей мере! – побледнел Эрик. И мне показалось, что от злости, а не от беспокойства.
  — Опасно расстаться, — сказала я твёрдо.
  — Ерунда. Все расстаются. Мужчины воюют, женщины ждут. Так было и будет.
 Я отрицательно качаю головой:
 — Не с нами.
 — Почему?! – совсем рассвирепел Эрик, — потому, что вы так влюбились, что не можете расстаться?! Наперекор всему спите в одной спальне, да ещё с этим запретом входить и днём и ночью. «Пожар или война» — люди смеются!
  Я засмеялась:
  — А пускай! А вот ты… Можно подумать, что ты ревнуешь.
  Эрик осёкся. Допил залпом свой мёд и, держа пустую чарку в руке пробормотал:
  — В самом деле… — он подошёл к столу, на котором, на красивых серебряных тарелях, стояли ещё прошлогодние яблоки, сушёные сливы. Засахаренные орехи. Скоро земляника появится. Если будет так же тепло – через неделю-другую.
  — Странно, я считал, что отношусь к тебе как к ребёнку…
  — Что – нет? – засмеялась я.
  — Не знаю, — он поставил свою чарку на стол. – Так ты чего пришла-то? Просто так ведь не придёшь.
  Я, действительно хотела рассказать о Гуннаре, о том, что Сигурд заметил, что Гуннар изменился ко мне… Но слов Эрика не стала ничего говорить. Какой он мне советчик в таком деле, если вдруг ревновать вздумал. Надо же…
  — В другой раз. Меня Хубава в лекарню звала, детей много с какой-то сыпью…
   — Не выдумывай, надо было бы тебе в лекарню, сразу бы туда пошла, обо мне и не вспомнила бы, — сказал Эрик. – Про Гуннара что-то рассказать хотела?
  Тут уж я смутилась, с чего это он взял…
  Эрик усмехается:
  — Пил парень по неверной возлюбленной, вдруг бросил и с тебя глаз не сводит. Скоро все заметят.
  — Ну и заметят, чего замечать-то? Глупости.
  — Вот когда муж начнёт со свету ревностью сживать, поймёшь, глупости или нет.
  Я вздохнула недовольно, хорошо, что не рассказала ему ничего…
  — Пойду я, ты не в духе что-то сегодня. Ревность какую-то придумал вселенскую.
  — Ты стариком меня считаешь…
  — Не считаю, — сказала я уже с порога.
  Вот тебе и Фроде…Пойду в лекарню, правда.
  Но и здесь меня ждала хмурая  Хубава. Больных не было, погода была сухая, болели мало, да и работы было много у людей.
  — Ты что такая мрачная? – спросила я. – Уж на небе давно не было таких туч, как твоя мина сейчас.
  — У тебя чего с Гуннаром было? Мне Боян рассказал, платье было порвано. А теперь Гуннар уж какую неделю не пьёт, совсем молодцом глядит. Что натворила, признавайся! Смотри, понесёшь не от конунга, что делать станем?!
  Ну и ну!
  — Ох, Боян, ну наговорил! А ты-то тоже говоришь невесть что! Ты что, Хубава, не ты меня воспитывала что ли? – возмутилась я.
 Потом, подумав, чего уж, надо сказать когда-то, добавила:
  — И про беременность, вот что… Было у меня. Прямо сразу было, может, с самой первой ночи, только… Оборвалось почему-то и нет больше пока, — выпалила я всё разом. Давно хотела Хубаве пожаловаться, всё не приходилось…
  У неё сразу переменилось лицо, причём несколько раз. Из сердитого, каким я застала вначале, к удивлённо-сочувственному, потом к обеспокоенному и сосредоточенному. Она превратилась в лекаршу, взялась расспрашивать, потом осматривать, словом провозилась со мной не меньше часа так, что мы к завтраку едва не опоздали.
 …Ох, как мне не понравилось, что рассказала Сигню о выкидыше! Очень всё это подозрительно. И если бы я не была уверена, что Рангхильда  — первая радетельница за счастье сына, то первой заподозрила именно её. Ведь и произошло всё, пока они были в Брандстане…
   Я рассказала обо всём Ганне. Надеялась, что она развеет мои подозрения, тем более повитуха-то у нас она. Ганна посмеялась надо мной вначале, сказав, что выкидышей случается столько, что если за каждым заговор видеть, так тогда все кругом только заговоры и плетут и травят друг друга.
  Но потом всё же добавила:
  — Я осмотрю Сигню. Хотя… здоровая она. Может не время просто? Всем Боги распоряжаются.
  — Может и так, — согласилась я. – Страшно только пропустить то, что свело в могилу всю Сигнину семью.
   — Но она-то осталась жива, значит на её счёт у Богов свои планы, - возразила Ганна. – Но бдительность усилить надо.
   Я вздохнула, усилишь тут, когда Сигню в поход собралась…

   После завтрака я, проводив взглядом, уезжающих и уходящих со двора ратников, решила пойти на озеро с Бояном, в этот час там никого нет. Я была очень сердита на него, наверное, я ещё никогда так не злилась на него. Надо же, рассказал Хубаве про Гуннара!
 
  — Да ничего такого я не говорил, — пытался оправдаться Боян, шагая рядом со мной через ворота, через большой луг за рощу на озеро. Оно закрыто от посторонних глаз, обширное, у дальнего берега сегодня даже обычных рыбацких лодок не было, можно искупаться.
  — Не говорил… Ну, конечно! Только она, почему-то решила, что я утешаю Гуннара известным способом! – зло продолжала я.
   Боян покраснел:
   — Ну, это она сама… Я такого не говорил… Сказал  только… Словом, Хубава заметила как-то в разговоре, что воевода, кажется уже не страдает по Агнете, не нашёл ли новую зазнобу. Вот я и сказал смехом… Разве я мог подумать, что она так решит…
    Смехом значит, закипела я про себя. Так меня перед Хубавой опозорил, что она допрос мне этот отвратительный устроила. Эх ты…
   Мы подошли к озеру.
   — Будешь купаться? – спросила я.
   — Вода, небось, ещё ледяная,  — сказал Боян, обрадованный, что я не корю его больше за болтливость.
   — Так и хорошо, айда! – весело сказала я.
   — Мне нельзя простужаться, — ответил Боян.
   — Никому нельзя, от хорошего купания никто не простыл ещё, — сказала я. – Ладно, не хочешь, не неволю, сиди на берегу, охраняй.
   — Нашла охранника, — пробормотал Боян, – ратников надо было взять.
   — Ничего, и ты сойдёшь, — усмехнулась Сигню. — Не хватало ещё, чтобы я перед воинами своими нагишом бегала. И тебя достанет.
   С этими словами она быстро, что я не заметил как, сбросила всю одежду с себя.
    Боги! Я ослеп почти, увидев вдруг её наготу…
    Я не видел, кажется обнажённых женщин…
    Или те, кого я видел, были просто люди, просто женщины…
    В первое мгновение в меня будто ударил свет. От её кожи, от совершенных линий, хотя я всю жизнь считал, что не разбираюсь в этом. Я не знал ни одной женщины, ни одной даже не целовал, и не хотел поцеловать… Я ничего не понимаю в физической любви. Я не испытывал этого. Я не знал влечения. Я считал, что этого мне не дано, что вместо этого, у меня другой Дар Небес…
    И вдруг, меня ударило в голову, в сердце, открывшемся мне вдруг миром. Чудом красоты  этих удлинённых, будто в небо устремлённых плавных линий, свечением, даже сиянием каким-то неизъяснимым кожи…
   Она поднимает руки к волосам и, повернувшись ко мне, заворачивает косу на затылке. А я, онемевший, оглушённый, смотрю и смотрю на неё, будто боюсь, что сейчас это светило исчезнет за облаками одежд, и я не увижу больше и буду считать видение нереальным…
   Сигню улыбается:
   — Ты покраснел, Боян, — сказала она, опуская руки от волос. – Не видел разве голых женщин?
   От её слов, даже скорее от звука её голоса кровь бросилась мне в голову, я почувствовал, как вспыхнули мои щёки, мои губы, мои чресла, как задрожали мои руки…
   Этого смущения я и добивалась. Вблизи него я чувствовала себя в безопасности, но мне захотелось его проучить.
   Боян не жил страстями, управляющими телами людей, их душами и чувствовал себя всегда над всеми, благодаря этому. А ведь это было нечестно – судить других, даже насмехаться, если ты не испытал этого ни разу сам. Если не представляешь даже, как это – пылать от страсти. Вечной или мимолётной. Оказываться во власти похоти, когда разум отказывается служить и делаешь то, что требует от тебя это пламя. Я это знала. Знал Сигурд. Агнета знала. Знал Гуннар, который сумел всё же остановиться на краю, а это куда сложнее, чем с холодком рассуждать и подсмеиваться, ни разу не испытав на своей душе этого всепоглощающего огня.
   Боян покраснел до слёз.
   — Я…видел, конечно, — проговорил он. 
   Она  улыбнулась. Мне чудится, я чувствую даже тепло, которое исходит от её тела. Она от меня в двух шагах …
   Я готов был провалиться. Перун, Один, сожгите молнией меня…
   Сигню повернулась и пошла к воде. И я не могу не смотреть на её спину, на раскинувшегося на ней орла с аспидным отливом, на ягодицы, ноги эти, тонкие в коленях и лодыжках…
   Нырнула, вся скрылась в воде, а я стою столбом, столбом из раскалённого камня на берегу… Боги, сжальтесь, убейте меня сейчас…
   Я повалился навзничь на траву. Боги!
   Я смотрел в небо, постепенно начиная чувствовать сырость земли под спиной, едва просохшей от росы травы. Высокое, ярко-голубое небо смотрит на меня, прозрачно-бездонное, как ЕЁ глаза. И оно смотрит на меня, усмехаясь, так же, как и её очи…
   Сигню вышла из воды, и я поднял голову, чтобы снова видеть её. Вода течёт по её коже, и она дышит быстрее, от этого обозначаются её рёбра на вдохе, груди изменили форму, став круглее от собравшихся в бусины маленьких сосков, ручей между грудей стекает к пупку, а с него к треугольничку между ног. Мужчины находят там рай. Я не знаю его… Бьются  насмерть, чтобы этот рай завоевать, рискуют, обманывают, убивают, теряют всё. Я не знаю его… Не знаю.
   У неё в руке несколько лилий, белых, как её кожа. Волосы, отяжелев и потемнев, набравши воды, сползли с затылка к плечу… Она подошла и легла рядом со мной, положив холодные мокрые цветы мне пониже живота.
   — Это тебе от озёрной княжны, — улыбнулась она и перевернулась на спину, подставив кожу негорячему солнцу.
   Я почти со стоном опрокинул затылок на траву.
   — Тяжело? – спросила  Сигню тихо. Она  совсем рядом, чуть сдвинув руку, я могу коснуться её…
   Я закрыл глаза, сердце бухает так, что, кажется, разломает рёбра. Я чувствую её запах: тёплый, медовый, смешавшийся с прохладным зелёным запахом озёрной воды. Боги… Боги, дайте мне сил не шевелиться!
   — Да… — охрипнув, выдохнул я.
   — Я знаю.
   — Зачем ты делаешь это со мной?
   — Человек должен представлять хотя бы то, за что он с лёгкостью судит других, — тихо и почти холодно сказала она. Со мной она никогда ещё не говорила так холодно.
   — Я не думал судить, — дрожа, проговорил я.
   — Ты не думал, это верно, ты осудил, походя, даже не заметив. Легко это, если сам не испытал соблазна. Что ты знаешь о том, как трудно сдержаться, оказавшись во власти желания…
   — Теперь кое-что знаю, — сказал я.
  Она посмотрела на меня, моргнула, дрогнув ресницами, смущаясь немного, наконец:
   — Ты… Прости меня. Вообще-то, я не рассчитывала, что… Я думала… - она села, хмурясь, обняла колени руками.
   — Я тоже всегда так думал, — сказал я, тоже садясь, почти плечо к плечу с ней. Я собрал цветы в ладонь, поднёс к лицу. Но они не пахнут, водяные лилии, подарок озёрной княжны… – Я не знал, что это такое — желание… Я не знаю, что за ним.
   Сигню поднялась, оделась быстрее, чем раздевалась, выпростала мокрые волосы, посмотрела на меня, завязывая пояс:
   — Неужели, правда, за всю жизнь ни разу никого не хотел?
   — Ты же знаешь. Все знают.
  Она разбирает руками мокрую косу, вода с волос уже не течёт.
   — Если это так, то ничего не случилось, значит?
   Случилось, Сигню…
   Не знаю ещё что, и как мне с этим жить… Но вслух я ничего не говорю. Я не знаю, что говорить, что говорят, когда чувствуют то, что теперь чувствую я.
  — Босая пойдёшь?
  — Ноги испачкала, чулки будут грязные, — говорит она, показывая чумазые пальцы.
  — Так помой.
  — Там ил, испачкаю снова.
  — Я помогу тебе.
   Я поднял её на руки. Она вся в моих руках. Вся. Ради того, чтобы овладеть ею, я готов рискнуть жизнью, но никогда не попытаюсь сделать этого, потому что она вряд ли захочет меня…
   Она засмеялась, обнимая меня за шею:
   — А знаешь, я тебя люблю, Боян.
   — Ну, конечно, — усмехнулся я и понёс её к воде, вымыть ноги, чувствуя тяжесть от самого живота уходящую вниз, в землю… В руках я тяжести не ощущал… Я хотел бы не выпускать её из рук никогда. Она вымыла ноги, а я всё держал её на руках, понёс в сторону города.
   — Ты уж отпусти меня, — сказала Сигню, — ноги высохли, можно обуться.
   Я улыбнулся самому себе.
   — Позволь мне хотя бы это удовольствие. Теперь.
   — Теперь? – переспросила она.
   — Теперь, — повторил я.
   Я знаю, что она поймёт меня. Поймёт, думаю даже лучше, чем я сейчас понимаю себя и то, что произошло и происходит со мной. Тем более что это она сегодня со мной сделала.
   Нет, я не понимала. Я никак не рассчитывала на то, что вдруг случилось с ним. Я хотела подшутить над его вечной бесполой отстранённостью, бывшей уже таким же неотъемлемым его свойством, как бесподобный голос, как волшебная музыка и песни, что он поёт всю жизнь.
    Вся Свея знает скальда Бояна. И я думала, что знаю, он всегда был мне близким человеком. Я никак не думала, что таким примитивным способом я могу вдруг изменить в нём то, что было  незыблемо столько лет. И сейчас не восприняла всерьёз его слов, его совсем переменившегося лица, даже взгляда, которым он смотрел на меня теперь. Теперь. ТЕПЕРЬ.
    Весь оставшийся день я не выходил из своей горницы, не спал всю ночь, я пытался думать  и анализировать, что же происходит сейчас во мне.
    Конечно, я видел обнажённых женщин, ко мне как к скальду очень любили подкатываться особенно смелые и весёлые бабёнки в расчёте «спасти» одинокого беднягу, не знающего женской ласки. Много среди них было очень красивых и милых.
   В тесной теремной жизни я не раз и не два заставал людей, занимающихся любовью. Но это не вызывало во мне ни отвращения, ни возбуждения, как и попытки многочисленных прелестниц меня соблазнить. Я просто ничего никогда не чувствовал.
   Так что же случилось? Я дождался своей женщины? Своей любви? Своей судьбы?
   И ею оказалась Сигню. Дроттнинг Сигню.
   Боги, за что вы так наказали меня? Благодарнее было бы влюбиться в Луну на небе.
   Мне было больно. Я впервые чувствовал такое. Но это была сладкая боль. Я оживаю. Я ни за что не отказался бы от этой боли, от всего, что бродило теперь в моей душе в пользу потерянного вдруг и навсегда покоя. Навсегда теперь. 
ТЕПЕРЬ.
Часть 2
Глава 1. Поход
   Последняя ночь перед выступлением. Последняя дома, последняя, может быть для многих, кто с таким воодушевлением готовится в выступление на рассвете. Больше того, идём на север, это вообще последняя тёмная ночь, в дне пути начались уже белые ночи, когда солнце встаёт снова, так и не укладываясь в свою небесную постель.
   Я смотрю из окна, уже выводят коней, в предутреннем, предрассветном прохладном тумане люди и лошади почти не слышны, влажный ли воздух приглушает шаги или мне это только мерещится  всё, а я в действительности сплю. Как Сигурд. Нет, и он просыпается, смотрит на меня с постели. Значит, и я не сплю…
  — Что там? – спросил я её, стоящую у ещё полутёмного окна.
  — Просыпаются воины, — она обернулась с грустной какой-то улыбкой.
  Я поднялся, подошёл к ней, такой же обнажённый как она. Её кожа успела стать прохладной, значит долго уже стоит здесь.
  — Тебе грустно? – я целую её волосы, вдыхая их тёплый аромат.
  — Нет. Не то что бы… — она накрывает маленькими тёплыми ладонями мои руки на своём теле. – Это не грусть. Просто… Воевать идём.
   — Боишься?
   — Нет. Но я женщина всё же, не могу не думать, что не все придут обратно.
   Я поворачиваю её лицо к себе ладонью. Прекрасная моя любимая… Сколько раз ещё я поцелую тебя, прежде чем уйду в Валхаллу или Хеллхейм? Я не хочу думать об этом. И я могу пасть в этом бою. Но всякий раз, когда я целую тебя – это как в первый раз и как в последний…
   
   Яркое тёплое солнце сопутствует нам. Впереди войска конунг и дроттнинг сразу вслед за тремя ратниками-знаменосцами. Два небольших знамени Сонборга и Брандстана и одно большое – Самманланда, алое с орлом с головой на две стороны, такие точно орлы на спинах йофуров едущих впереди войска. Её смотрит влево – на него, она всегда одесную конунга, его вправо на неё. Я знаю, потому что видел орла на её спине и все видели орла на спине Сигурда во время ратных учений и  тренировок. И в кузнице.
    Да, я как скальд и еду среди ближних алаев. А как же! Кто ещё расскажет миру о славных победах Сигурда? Я в победе не сомневаюсь. Никто и ничто перед такой ратью не устоит. И дело не только в подготовке, надёжных кольчугах и панцирях из воловьей кожи с железными пластинами и славном оружии, изрядную часть которого выковал сам конунг собственноручно. Дело больше всего в мощном и радостном даже боевом духе, который владеет каждым в нашем войске.
   Этот дух сообщён каждому в войске и той подготовкой, которая велась неусыпно все месяцы. Тем, сколько уже сделано в новом йорде. Как он, всего за конец зимы и весну, стал един, дорогами, строящимися и построенными уже фортами и сигнальными башнями, а главное горячей энергией молодого конунга, который так рьяно взялся за дело, будто все свои неполные двадцать два года только и готовился к тому, что начал делать и сделал. И все чувствовали, что это только начало. Что впереди ясная дорога, по которой мы всей Свеей идём в будущее.
    А ещё и это тоже было немаловажно – это присутствие дроттнинг Сигню с мужем во главе войска. Не в обозе с другими женщинами, прачками, поварихами, проститутками, помощницами лекарей, а впереди войска. Вместе с полководцем их и воеводами. Все знают, что она умелый лекарь и это тоже внушает каждому надежду на то, что его раны она уврачует и спасёт.
    И ночуют конунг и дроттнинг в простых палатках, как и все воины. И едят то же, что едят все из одних и тех же котлов. Предводители – часть войска. И то, что дроттнинг – прекраснейшая из женщин, виденных каждым из воинов, тоже усиливает боевой дух. Струсить при её очах невозможно, можно только победить.
    Поэтому в победе я не сомневался. И вообще был рад и воодушевлён вместе со всеми. Больше всех. Моя жизнь теперь была освещена тем, чего я не знал раньше – любовью. Теперь я знал не только это слово.
    Я только теперь понимал, что я и не жил раньше, а только наблюдал жизнь, будто со стороны  сквозь прозрачные, но прочные станы моего кокона. И вот кокон разрушен, и душа моя выпорхнула прекрасной бабочкой на волю.
    Я стал чувствовать и видеть всё иначе. Даже не иначе, я просто стал  чувствовать то, о чём и не подозревал раньше, что проходило мимо  меня. Например, тепло солнечных лучей на коже, прозрачность зелёных листков деревьев, под которыми мы проезжали, ветерок, несущий чудный аромат полевых цветов и трав с лугов, сладость ледяной воды из родника, пряный запах сена, на которым я спал… Да много-много всего такого, что окружало меня всегда и чего я не замечал раньше, а ТЕПЕРЬ это заполняет меня радостью жизни.
    Я смотрю вперёд на Сигню, как золотятся в солнечном свете её волосы, заплетённые в косу, как они говорят с Сигурдом, как смеются… Сигню, какое счастье видеть тебя…
  — Ты улыбаешься, Боян, — это Асгейр Берси догнал меня на своём сером жеребце.
   Он присоединился к походу только позавчера, вернувшись с озера Луны, где они с Агнетой провели целый лунный месяц. Не совсем медовый, ведь молодая жена, оказалось, была в тягости, поэтому никакого мёда ей не полагалось. Асгейр выглядел счастливым и довольным. И тем, что счастливо женат, и, что идёт в поход вместе со всеми нами.
   — История вершится на наших глазах, — ответил я.
 … Да, пожалуй, так. Даже за те четыре недели, что я отсутствовал, успели сделать столько, что я глазам не поверил. Во-первых: были вооружены все до одного ратники настоящими мечами, отличными луками, копьями с железными наконечниками, все в надёжных доспехах и крепких шлемах, со щитами. Палатки крепкие и собираются быстро за минуты. Обоз организован отлично и не отстаёт от рати. И лагерь разбиваем каждый вечер толково, умело и быстро, с охраной по периметру, кострами и совещательным шатром в центре лагеря. Всё же Сигурд прирождённый конунг, не могу этого не признать.
    И необыкновенный. Я никогда не то, что не сделал бы такого, как он, да ещё за такой короткий срок, мне в голову не пришла бы и тысячная доля преобразований, которые он начал и уже успел сделать в Самманланде.
   Когда он успевает думать обо всём этом? Или ещё в хаканах всё придумал? Интересно, что бы он делал, если бы Сигню не вышла за него? Завоевал бы её йорд, думаю, и довольно быстро. И взял бы её трофеем?
    Нет. Так не взял бы. Насильничать никогда не стал бы. Он вообще не поступает так с женщинами. Он не Ньорд. Да и незачем ему, женщины всегда вешались на него сами. Даже мне приходилось прикладывать куда больше усилий, чтобы обольстить любую из них, хотя бы ту же Уну. Он легко выбросил её из сердца после её измены. Когда Сигню изменит ему со мной, он так же легко избавит свою душу и от неё?..
   Что-то не нравится  мне, как Гуннар стал смотреть на нашу дроттнинг, что, пока я отбивал его девушку, он положил глаз на мою добычу?..
   
   Последняя ночь перед битвой. Норборн за этими холмами посреди широкой открытой равнины. На Совете вечером, если можно так назвать эти светлые сумерки, решено и объявлено конунгом, что лагерь встанет на холме перед Норборном, с него и поведём полки окружить город.
   Никто не спорит. Все готовы и лишь краткий отдых перед ранним переходом нужен всему войску.

   Да, отдых нужен всем. Но мы, я и Сигурд, мы не спим в эту ночь. Канун битвы, близость победы, радостное возбуждение всего войска переполняет и нас, его предводителей.
   — Я не даю тебе спать, — говорю я.
   Он улыбается весело:
   — Это я не даю тебе спать.
   — Мне не нужен сон, — говорю я.
   — Мне тем более. Мне нужна ты.
   Милая… Сильная, гибкая с  горящими глазами, губами, слить с тобой свои руки, губы, слиться душами в одну… Зачем мне этой ночью сон, зачем мне отдых?
   
               
    Завтра битва, я — главный воевода, но  не могу думать ни о чём, кроме Сигню.
    Я борюсь с желанием пойти к их с Сигурдом палатке и подслушать, как они занимаются любовью. Я борюсь с этим желанием каждый день, каждую ночь. И только проклятые белые ночи останавливают меня. Если бы не это, я ходил бы во всякую ночь…
    Я совсем сошёл с ума. Я влюбился в дроттнинг, в жену конунга. Хуже - жену друга. Я объят вожделением с той ночи, когда я во власти безумия набросился на неё. Она исцелила меня от тоски по не существовавшей любви и привязала к себе хмельным  воспоминанием о своей коже, длинной и трепетной спине под моими пальцами, губах, вкус которых я почувствовал на краткий миг, но не могу забыть, не могу перестать желать…
   Неужели, завтра битва? Как я пойду в бой? Может, меня убьют, слава Богам, на этом и кончится эта мука…
Глава 2. «Дроттнинг Сигню!»
    На вершине холма алый шатёр конунга. Внизу, посреди обширной, не совсем гладкой равнины, крепость Норборна. Это главный город большого, но бедного северо-западного  йорда. Они готовы, они ждут нас.
    Конечно, эта крепость не чета Сонборгу или Брандстану,  но укреплена неплохо.
   От алой ткани шатра будто исходит огонь силы. Герб Самманланда гордо реет на знамени. Орёл с головами на север  и на юг, на Брандстан и на Сонборг. Мы пришли под стены Норборна, чтобы и его взять под крылья нашего орла.
    В этом шатре собрались все сотники и десятники. Сигурд в короне, алой рубашке, Сигню за его правым плечом тоже в короне на распущенных волосах, в алом платье, в богатых украшениях из серебра и золота и голубой драгоценной эмали.
    За левым плечом конунга – Гуннар, сосредоточенный и строгий, впрочем, как обычно. После своего возвращения, когда я присоединился к моим товарищам, я сразу отметил, что Гуннар вполне пришёл в себя после нашей с Агнетой помолвки и свадьбы. За месяц, что прошёл с помолвки тогда, он исхудал, буквально почернел и пил беспробудно, а сейчас – опять румян, силён, держит голову высоко, будто и не получал отравленного копья в спину по самое древко… Моего копья. Мой удар был меток, я сильно уязвил везунчика, чёртова воеводу.
    Но я попал и в себя. Оружие оказалось обоюдоострым. Оказалось, быть женихом, любовником куда легче и приятнее, чем мужем. Тем более, если твоя жена беременна. То она опасается за чрево, то расстраивается, что  ты разлюбил её и не хочешь больше заниматься любовью, то пугается каких-то снов, то просто недомогает.
   Словом, я измучился. Оставаться нежным и любящим к милой Вита Фор становилось всё сложнее день ото дня. И огромным облегчением, даже счастьем для меня стало присоединение к походу.
   Я вдруг, впервые в жизни, понял, до чего я люблю их, моих товарищей, кого, как я считал, я ни во что не ставил, всю жизнь пакостничал им и презирал… До чего они близки мне, как мне хорошо с ними, что в действительности, они всегда были моей настоящей семьёй.
    Ах, милая Вита Фор, милая мягкокожая моя Агнета, как она плакала, бедняжка, провожая меня… А мне так хотелось поскорее вырваться из её объятий, чтобы глотнуть воздуха, наконец. И вот он мой воздух – поход. И мои друзья. Торвард, восторженный придурок, всегда с улыбкой в глазах.
    Гуннар, проклятый любимчик конунга, воевода Самманланда. Исольф – холодный, будто лёд, но с жарко вспыхивающим временами взглядом, куда более умный и страстный, чем все думают. Рауд, сын линьялен Сонборга, которому никогда не сидеть на его троне. Стирборн, прозванный Нестом за близость к Сигню. Сигню… И ты Сигурд, мой конунг, мой молочный брат… Я всю жизнь бешусь от зависти к тебе. Но сегодня я не могу не любить тебя, не восхищаться тобой. Так хорошо как сегодня я никогда ещё не относился к ним ко всем.   
   Предвкушение битвы радостными бурлящими пузырьками бежит по моей крови, заставляя подрагивать в возбуждении. Я радостно взволнован как жених перед свадьбой, пред брачной ночью. Я не был таким женихом. Сигурд был. Зато сейчас я такой «жених». Перед битвой.
   Но не станет ли моей невестой Смерть?...
   За сколькими из нас она придёт сегодня? Сколько ещё до завершения битвы уйдут в Валхаллу?
   Но я радостен. Я не боюсь. Чего я не успел?  Мне двадцать два, скоро родится мой сын или моя дочь, я смело сражался и не раз, и любил много-много раз. Так что умереть я не боюсь. А если судьба мне жить, так я сумею быть счастливым. Всё в нашей жизни не случайно и не зря…

   Я стою возле Сигурда, слушая, что он говорит своим сотникам, десятникам, воеводам. Как на схеме, раскрашенной его рукой на большом куске кожи, он показывает расположение и движение частей нашей рати, и я понимаю, до чего умно он придумал всё. Он заранее представил себе всю битву в голове. Как расположить  и кого послать в бой первыми. Он с детства изучил все битвы великих полководцев прошедших времён и империй и Цезаря, и Александра, и Ганнибала… И природный талант руководит твоей мыслью. Как я горжусь тобой, мой конунг!
   … Я смотрю на Сигню. Я не воин, всего лишь скальд и приближённый дроттнинг. В моей голове в этот момент, когда все готовы к битве, поёт баллада, сочинённая мной после того утра на озере…
         Твоя кожа бела теплотой молока.
                Или цветка.
               Цветка лилии белой,
                из тех, что ты положила мне на живот…
                Положи такие на курган могилы моей,
                ибо другой любви я уже не узнаю.
            Моё тело молчало, моя душа спала.
                Моё тело почти не жило, а я об этом  не знал.
                Моё тело молчало .
                Но ты открыла мне аромат твоей кожи ,            
                Аромат тёплого мёда и сладкой травы,
                и  озёрной  воды.               
                И я ожил.
               Вожделенье и страсть - всё пустые слова для меня, пока не увидел я,               
                Как вода стекает с волос тебе на грудь,               
                Как гладок твой упругий живот…
              Что я могу?
                Стихи и песни слагать о тебе.
                Только петь о тебе,
              Прекрасная вестница новой жизни моей.
                Прости за эту любовь несчастного скальда,
                Волшебница Свана, белая Лебедь белой страны…

   — …Тяжёлая пехота прикроет спины лёгких лучников…
   Сигурд великолепен и план битвы безупречен. И всё же, я хочу сказать кое-что, когда он закончит. Пусть покажется дерзостью, не подобающей женщине, но я попробую
   То, что я хочу сказать пришло мне в голову, когда я воочию увидела этот город. Дороги, а главное, тропинки, ведущие к городу. Кто ходит по этим тропинкам…
   Сигурд закончил и, подняв голову, оглядывает всех:
   — Кто хочет что-нибудь сказать или предложить?
  Мой час!
  — Я хочу, конунг! – негромко говорит Сигню и выходит вперёд из-за моего плеча и  смотрит на меня, — конунг позволит?
  Что я могу не позволить тебе?
  И она выходит  вперёд:
  — Сигурд, мой конунг, алаи, вы сотники и десятники, выслушайте женщину, вашу дроттнинг, — обводит взглядом всех этих мощных, серьёзных, суровых мужчин.
   Они слушают, потому что конунг дал говорить.
   — Я уверена, что вы легко и быстро возьмёте этот город. Но я подумала, сколько людей погибнет при этом. Позвольте мне поговорить с осаждёнными. Может быть, они сдадутся  миром.
   — Глупость, женская слабость, они просто убьют тебя! – восклицает Сигурд.
   — Я лишь подъеду к стенам, я не пойду внутрь! Верные люди будут со мной! Позволь, конунг! Алаи, воины, позвольте попробовать!
   Все в сомнении качают головами.
   — Это отсрочит битву лишь ненадолго, если они не примут моих слов, - Сигню смотрит на меня с воодушевлением. -  Дашь мне волю в этом, конунг?!
    Я смотрю на неё. Выиграть битву, не выпустив ни одной стрелы?.. Такое возможно. Правда, судя по тому, что я слышал о конунге Норборна Вигмане Рауде, вряд ли любые доводы разума способны заставить его сдаться. Он лучше погубит всех, чем уступит.
    Но вдруг его алаи захотят спасти свой город? Почему не попытаться? Ведь мы хотим сделать этот йорд частью нашей земли, а не уничтожить. Сотни, может тысячи спасённых… спасённых наших людей. Это как раз дело для дроттнинг, женское дело.
    Я позволил.
    И теперь с вершины холма от шатра я смотрю на неё.
 Мы спустили рать в долину, она заполнила её, окружив стены города со всех сторон. Стройные ряды наших ратников сверкают остриями пик и копий, на шеломах и доспехах.
   Женское  дело… « Я не пойду внутрь, лишь подойду к стенам…»
   Стрела или копьё и всё…
   От этого у меня похолодел затылок, от одной мысли… Но нельзя было иначе, надо было позволить. А если ей удастся спасти город от разорения и от крови… Надо попробовать…

   Мы скачем к крепостным стенам. Снизу они выложены из больших валунов, верхняя часть – частокол из огромных брёвен. Мы проезжаем между ровными рядами наших изготовившихся полков.
   Я – впереди. За мной Гуннар, Асгейр, Рауд и Исольф, а завершает нашу маленькую кавалькаду Боян. Когда он вызвался, я хотела не позволить, но он настоял так решительно, что я не стала долго спорить.
   Я одета так ярко и празднично намеренно, чтобы воодушевить моих воинов. Всех моих воинов. И врагу покажет мою уверенность и силу. Моё превосходство. Красота и богатство – это тоже сила. Пусть видят, как мы сильны.
   Вблизи стены высоки, куда выше, чем кажется издали, тем более  с вершины холма. На расстоянии примерно ста пятидесяти шагов, я останавливаю коня.
   — Жители Норборна! — кричу я. – Дроттнинг Самманланда говорит с вами!
   Со стен на меня смотрят лучники, направляющие в меня и моих спутников свои стрелы. Но мои алаи со щитами, в шлемах, они прикроют нас с Бояном. Я не боюсь, то же радостное возбуждение войной, что и у всех воинов, владеет и мной.
   Рыжебородый и темноволосый лохматый толстяк, похожий на бочку для хмельной браги, тронутую плесенью, нарочито медленно поднялся на стену, смотрит на меня осклабясь. Ветер треплет его волосы, поднимая копной над головой.
  — Дроттнинг Самманланда? Это шлюха Сигурда Брандстанского, которую он и днём таскает в спальню? Шлюха, дочь русской шлюхи?  Шлюха, которую по дням имеют все алаи, а в седьмой день её конунг? Что тебе надо, шлюха Самманланда?
               
  Меня не трогают его грязные оскорбления, я понимала, что я услышу, подъезжая сюда.
  — Ты – Вигман, конунг Норборна?
  — Конунгу не к лицу говорить со шлюхой! Шлюхе я показываю это! – он снимает штаны, выставив свой срам, впрочем, совсем не видный мне издали. С хохотом и гиканьем то же делают остальные ратники на стене. Кое-кто показывает и зад.
   Я не теряя нисколько самообладания, терпеливо жду, пока они куражатся.
  — Поди к нам, попробуй на вкус наши клинки!
  Я спокойно выслушиваю это и ещё подобных выкриков, краем глаза вижу, как бледны от негодования мои благородные спутники, как побелели костяшки кулаков, сжимающие рукоятки мечей и щитов. Ничего, ребята потерпите, дайте мне закончить.
  — Видали мы клинки подлиннее! – выкрикиваю я. – В вашем Норборне должно быть сильные холода! Прикройтесь, не смешите меня! – хохочу я громким злым смехом, и его подхватывают все, кто слышит этот разговор, а таких сотни, тем, кто не слышал, тут же передают, и хохот несётся по рядам наших воинов, волнами охватывая всё войско.
   Наверху стены свирепеют. Изрыгают ругательства и плевки не долетающие до нас.
  — Слушай, Вигман Рауд, твой город сравняют с землёй до того как солнце поцелует горизонт, чтобы снова подняться! Сдайтесь и останетесь живы. Останетесь в своих домах со своими детьми и жёнами.  Останутся живы все. Твои сыновья и дочери. Станьте частью Самманланда! — говорю я.
  — Из моих шести дочерей ни одна не дожила до возраста невесты, а единственный сын умер от грудной чахотки прошлой весной! – кричит Вигман.
   Но я не сдаюсь:
   — А твои бондеры? Твои алаи? У них тоже нет детей? Выпусти из города детей и женщин, сохрани их жизни! – я пытаюсь сделать хоть что-то с этим злобным несчастным упрямцем.
  — Чтобы твои ратники имели их?! – орёт Вигман. – Мои люди умрут вместе со мной!
  — Ты злой и ленивый человек, Вигман, ты не заботился о своих людях раньше, они гибли от болезней и голода, и хочешь погубить их теперь! – говорю я. — Даю тебе час! Сдайся или выпусти тех, кто не хочет умирать за такого конунга. Иначе, погибнете все! – кричу я последние слова, – смотри на свой солюр (солнечные часы)! Солнце отсчитывает ваше время!
  Я разворачиваю коня, вслед мне летят ругательства, камни и стрелы. Мы скачем обратно в наш стан к алому шатру и все ратники наши, поворачивая головы к нам, бьют в щиты мечами, древками боевых топоров и копий, мерно, выкрикивая:
   — Дроттнинг Сигню! Свана! Свана Сигню! Дроттнинг Сигню! Дроттнинг Сигню! Свана! Свана! СВАНА-А-А!!!
   Этот стук сливается в гул, а голоса уже всей равниной повторяют « СВАНА СИГНЮ! ДРОТТНИНГ СИГНЮ! ДРОТТНИНГ!» будто это уже сама равнина и небо над ней скандирует с тысячами воинов. Всё войско, всё наше войско приветствует Сигню.  Конечно, для меня нет Свеи без тебя. Сигню в алом, будто огненном платье, вестница силы Самманланда, грядущей победы.
  Я обернулся на Гагара и алаев, оставшихся возле меня. Они улыбаются все, как и я, гордыми улыбками. Наша дроттнинг достойная участница битвы. Теперь мы не можем уступить ей в храбрости.
   Сигню с алаями и Бояном  поднимаются уже к вершине холма, на котором наш алый шатёр. Она сверкает улыбкой. Такую, сияющую я и принимаю её прямо из седла в свои руки.
  — Через час, — сказала Сигню.
  — Через час? – переспросил я.
  — Через час сожги этот город, — тихо и хрипло проговорила она уже без улыбки.
  — Смотрите! – закричал Стирборн, очевидно самый зоркий из нас, указывая на крепость.
   Мы посмотрел все и увидели, как от крепости во все стороны по дорожкам, тропинкам идут спеша, бегут женщины, дети, старики и старухи, кто-то на тележках с узлами, кто налегке, утекая от высоких стен. Я посмотрел на Сигню, она нахмурилась немного:
  — Лучше бы сдался, чёртов упрямец.
  — Незачем ему сдаваться, — сказал я. – Фёрвальтером я не оставил бы его, как и любого другого конунга.
  — Почему?
  — Конунг не может быть слугой.
  — Но твоя мать…
  — Для неё ничего не изменилось по сути, да, у неё нет войска теперь, но она и раньше, давно препоручила его мне. А в остальном, все порядки, всё, что ею было заведено в Брандстане так и осталось.
   Конунг не может быть слугой. Это знает любой конунг.
   Что же он собирается делать с Ньордом? Просто оставит его Асбин в покое?..
   Это неправильно, если собираешься соединить всю Свею. Пусть Ньорд и не станет воевать с Сигурдом, но его дети… Соединять так соединять. Я посмотрела на Сигурда, нет, это разговор не сегодняшнего дня. Даже мысли не сегодняшнего дня. Мы и Норборн не взяли пока.
  — Вигман плохой конунг. Если все его дети умерли от болезней, то, как же приходится простым бондерам…
  — Теперь будет легче. Тем, кто захочет быть самманландцами.
  — У этих, кто бежит сейчас из крепости не особенно большой выбор, — сказала я, глядя на расходящихся во все стороны от Норборна людей.
  — Всегда есть выбор. Прогнали бы негодного Вигмана давно.
  — Не так просто решиться на перемены, — сказала я. – Особенно, когда ты слабый, во всём зависимый человек.
  — Тогда перемены придут сами. И не ты выберешь, какими им быть, — непреклонно  ответил Сигурд.
  — Думаешь, всегда есть выбор? – сомневаясь, спросила я.
  Я посмотрел на неё. Почему она сомневается? Она, которая только что заложила основу нашей грядущей уже победы, которую никто не заставлял скакать к стенам Норборна, делать всё, чтобы вызволить хотя бы бондеров из окруженной крепости. Да что там, в самый этот поход никто не неволил её идти с нами, ночевать в палатке на жёстком ложе с тюфяком из сена, а не мягкого заячьего пуха, как у неё в Сонборге… Конечно, выбор есть всегда. Боги дают нам выбирать…
  И тут я заметил то, чего ни она, ни все остальные не заметили в пылу скачки, возбуждении противостояния. Левый рукав её платья пропитался кровью, цвет ткани скрыл её.
  — Ты ранена.
   С изумлением я заметил, как Сигурд, вдруг рванул платье сплеча Сигню. Обнажилась её белая кожа, хрупкое и неожиданно маленькое плечико в окружении мощных, да и не очень фигур воинов. Его рассекала поперёк довольно глубокая рана и кровь широкой полосой стекала к локтю, будто продолжая рукав.
  — Не заметила? Как настоящий воин в пылу схватки, — усмехнулся Сигурд, при этом хмурясь с беспокойством. – Остальные целы все? – он оглянулся на сопровождавших Сигню в этом предприятии. Странно, но упрёка в его голосе не было, что, мол, не уберегли от ранения дроттнинг.
  — Я помогу, — вызвался Боян.
   Учитывая, что Ганна с помощницами была ещё в обозе, помочь было больше некому.
  — Надо думать, ты сможешь, — сказал Сигурд.
   Мы с Сигню ушли в их шатёр, она ведёт меня в дальнее помещение, где за плотным пологом, отделяющим его от остальной большей части, располагается их спальня.
    Я в их спальне. От неожиданно нахлынувшего волнения, я остановился столбом. Сигню прошла к походному ящику, раскрыла и оглянулась ко мне, удивлённо заметив, что я остановился у входа:
  — Ты что?
   Я увидела, что Боян залился краской. Я не могу взять в толк, что так смутило его в нашей скромной походной спальне, где ложе – это складной ящик, правда, довольно большой. А кроме ложа лишь пара лавок, да вот этот сундук из которого я достаю свой лекарский. Но когда Боян не ответил, я переспросила снова
   — Нет… Ничего… – запинаясь и краснея ещё больше, спросил Боян.
   Он смутился до слёз. Но справившись с собой, Боян подошёл ко мне, взял кувшин с тазом, полотенце – смыть кровь. Я смотрю на него изумлённо, будто бы не знаю его всю жизнь. Чем он так взволнован здесь?..
   — Ты… — мне стало больно, когда он коснулся плеча холодным мокрым полотенцем, и я замолчала. Боян сел на лавку, я стояла возле него. Он осмотрел рану, кровь продолжала сочиться очень обильно, нехорошо.
   — Зашить надо, — сказал Боян, посмотрев мне в лицо.
   — Так шей. Вон в ящике иглы, нити есть, ты сотни раз видел, как это делается.
   — Больно будет? – спросил он меня.
   — Буду знать хотя бы, что чувствуют те, кого я врачую, — сказала я.
    Оказалось не так больно, как можно было ожидать, очевидно мною владело ещё всё то же воодушевление или… Или у Бояна лёгкая рука.
   Мне пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы сделать эти восемь стежков костяной иглой с особенной блестящей нитью, что привозили наши мореходы из дальних стран. Сигню говорила, что от таких нитей раны не гноятся, как от льняных.
    Я снова обмыл рану. Кровь не шла больше, я вытер руки, взял баночку с противовоспалительным бальзамом, что в изобилии был в лекарском ящике Сигню, смазал и завязал рану бинтом. Сигню смотрит на меня, улыбается:
  — Ты отличный лекарь, Боян.
  — Просто кроме меня тебя некому было лечить, — ответил я.
   Я смотрю на неё, она так близко…
   Я не знаю, как я осмелился сделать то, что сделал дальше, вероятно смелости мне придало одобрение Сигню и то, что я справился с делом, которого не делал никогда раньше, но я вдруг, будто подхваченный волной, поднявшейся внутри меня, обнял её, прижимая лицо к её обнажённому плечу, только что перевязанному мной, чувствуя тепло её кожи её запах… Не крови и лекарства, а её кожи…
    Мои ладони сами собой нашли и груди её, и её талию, удивительно гибкую, даже сквозь обильные складки неподатливой ткани, и ягодицы, упругие и маленькие…
   Сигню обняла мою голову рукой, тихо прижимая к себе и шепча как ребёнку:
  — Ш-ш-ш-…
  Я замер, выдыхая жар, рвущийся наружу на её скрытый под платьем живот…
  — Прости меня, — я опустил руки, отпуская её.
 Сигню погладила меня по волосам:
  — Не надо… Ты прости меня. Я не думала, что… Если бы думала…
  Я поднялся на ноги. Покачал головой. Это должно было случиться, если случилось. Я ждал её. Её, чтобы пробудиться.
   Ужасно только то, что я навеки влюбился в совершенно недоступную мне женщину.
  — Прости, Сигню. Я не стану больше…
  — Мне не противно, —  вдруг ответила она, глядя мне в лицо.
  Я посмотрел ей в глаза. Я хочу понять, ещё раз услышать, что она сказала: я не противен ей?!.
  — Не будешь плакать, как тогда из-за Гуннара… — я попытался улыбнуться…
  — Мне не было противно, Боян, — в её глазах появилось что-то новое, чего раньше я не видел, будто она не на меня смотрит или…что, не узнаёт? – Но ты… больше не делай так…
   Мы смотрим друг другу в глаза. Пожалуй, впервые в жизни мы смотрим друг другу в глаза, как мужчина и женщина… Это кольнуло меня беспокойством, что-то неправильное было в этом. Я не беспокоилась так от того, что позволил себе Гуннар, во мне не было отклика на его прикосновения, ничего, кроме страха и отторжения. А руки Бояна, его дыхание, сквозь плотную ткань ожегшее мне живот, когда он выдохнул, отпуская меня…
   Может всё так, потому что это он, Боян, которого я никогда не боялась, который был близким мне человеком…
   Что это за странное волнение… Из-за предстоящей битвы? Из-за раны? Но надо справиться с этим.
  — Заплети мне волосы, — попросила я, отворачиваясь, зная, что он может, а у меня всё же плохо действовала правая рука.
   А ещё, чтобы прекратить смотреть ему в глаза и вернуть всё на прежнюю дорогу, какой мы с ним шли рядом всю жизнь.
   Волосы… Её волосы, я сотню раз заплетал ей косы.
   Но теперь всё стало иначе. Мы перешли какую-то невидимую границу. И не тогда даже на озере, а сейчас, когда смотрели друг на друга, когда она сказала: «мне не было противно»…
   Она сняла корону и подала мне гребень, больше не глядя мне в глаза. И когда я закрепил конец ее косы металлической заколкой-оконечьем, она сказала, чтобы я шёл, снова не оборачиваясь ко мне.
   Всегда есть выбор, говорит Сигурд. Я не думаю, что всё так просто. Какой вот оказался выбор у Бояна теперь?.. Теперь… Дала судьба ему выбор?..
   Я надела корону снова. И платье менять не буду. Пускай все видят раненую руку. Не зря же возвестили на весь Норборн: «Дроттнинг Сигню!»
 Ваша дроттнинг во всём с вашим конунгом, во всём с вами.
Глава 3. Норборн
   Сигню вышла из шатра сосредоточенная и бледная. Будто размышляла над чем-то. Над чем сейчас? Когда до атаки остались минуты в клепсидре…
   Солнце пригревает, день предстоит длинный. Ночи не будет не только для солнца, но и для нас.
   Сигурд смотрит на меня. Я поняла – пора. Я обняла его. Моего конунга. Моего великого победителя. Я знаю, я вижу это в нём. Эту Силу.
   Выбор… Ты думаешь сейчас так, потому что нет никого сильнее тебя, и ты можешь всё, вот тебе и кажется, что всё зависит от тебя и твоей воли. Любимый мой…
   Сигурд снимает плащ, но до того как он наденет шлем, я, не в силах сдержаться, снова обнимаю его.
   Какой жар от её объятий… Я чувствовал себя уверенным, а теперь из неё в меня будто влилась ещё и её огромная сила… Я смотрю в её лицо. В её глазах нет страха. Она не на смерть, а за победой посылает меня в бой.
  Она остаётся на вершине холма в своем платье огнём горящем на солнце рядом с огненным шатром. Наш лагерь не поставлен, обоз за холмом. Здесь только дроттнинг в окружении нескольких ратников, Бояна и поднявшейся к ним Ганны. Сверкание короны на голове дроттнинг видно по всей долине. Я не вижу его, но оно будто ведёт меня и всю мою рать…

   Некоторое время я ещё могу различить, кто, где в сече. Я вижу, как необыкновенно ловок, как гибок Сигурд, как он врубается в выступивший  за стены крепости отряд тяжеловооружённых всадников Норборна. Первые мгновения боя я вижу и остальных алаев. Мощного Гуннара, крушащего всех вокруг громадными боевыми топорами в обеих руках. Исольфа, с двумя короткими мечами, похожего на чёрную молнию в своих латах из черной кожи. Быстрого и юркого Берси, Стирборна который дерётся, будто играет. Торварда, неожиданно сильными махами длинного меча, сокрушающего врагов. Рауда, спина к спине со Стирборном.
   Я ещё вижу как быстро Сигурд во главе своих алаев и других всадников смял врагов. Часть вернулась за стены крепости, убегая, часть осталась лежать мёртвыми…
  Начался приступ крепости. Лестницы, крюки, верёвки… Камни, стрелы, кипяток, смола сверху… Но многие добрались до верха. Красным окрасились острые брёвна частокола…
   Чёрными тучами, взметнулись вверх, стрелы, похожие на жалящий гнус…
   Копья…
   Боги, как много льётся крови…
   Я впервые наблюдаю битву. Я подумать не могла, что это выглядит так, что порядок и красота только в первые минуты столкновения, пока радость и кураж бурлят в молодецких сердцах. Но едва слетаются жадные ангелы Смерти, выхватывая одного за другим, рассекая тела, обагряя кровью людей, коней и землю, стены крепости, эта радость и кураж становятся ненавистью и остервенением, придающим небывалой силы.
   Сколько длится приступ, прежде чем Сигурд приказывает отодвинуться войску? Не взяв с нахрапа крепость, он собирается применить свои адские машины, свои катапульты, я слышу отсюда скрежет телег с огромными колёсами, что уже подтаскивают их через ложбину между холмов в долину к городу. Если он применит их, от города не останется ничего, кроме дымящихся развалин.
   Это я сказала: «Сожги этот город»… и он сожжёт его.
   Сигурд хочет говорить с Вигманом прежде чем прикончит город…
   — Вигман! Сдавайтесь! Мы сохраним жизнь всем, раненых вылечим, станете бондерами Самманланда!
  — Я плюю на тебя и все твои предложения! Я давно ждал тебя, Сигурд, зря ты послал вперёд свою потаскуху!
   Он орал множество оскорблений мне и Сигню, но его грязные слова не трогают меня. Я снесу с лица земли эту крепость в следующие минуты, но я не хотел доводить до этого, это же наша будет крепость, зачем уничтожать такое славное сооружение, зачем убивать ещё? Уже и так очень много трупов вокруг, все стены, вся земля вокруг пропитана кровью, Сигню, моя дроттнинг пролила кровь!
  — Сдавайся Вигман, иначе вы все умрёте, и от города  останется лишь пепелище.
  — Не дождёшься, Брандстанский ублюдок! Ещё увидишь, как я насажу твою сучку и мои алаи помогут мне! – орёт Вигман.
   Стрелы градом летят в нас, но уже не достают, я отвожу полки. Подвозят наши секретные, до сих пор спрятанные орудия.
   Пока мы готовим бочки с огнём, с катапульт летят огромные камни, обрушиваясь на город.
   Уже поздно сдаваться… Ещё несколько минут и город будет пылать…
   Я оглядываюсь на холм, где возле алого шатра, возле полощущегося на высокой пике алого знамени Самманланда, моя дроттнинг в платье из тяжёлой алой ткани…
   Много и вокруг нас этого цвета. Цвета нашей победы… Сигню оглядывается на тех, кто рядом с ней и дёргает поводья коня, сколько минут ей понадобится, чтобы доскакать сюда во второй раз за этот день…
   Рушится Норборн. Запылал жарко, охваченный сразу десятками пожаров от посланных нами снарядов. Сигню уже рядом со мной. Жар и копоть вокруг нас. Кровь кипит на стенах на земле. Ганна уже помогает кому-то из раненых.
   Я смотрю на Сигурда. Его шлем повреждён сбоку... На лице ссадины, камни и стрелы, со скулы, с переносья течёт кровь - это его кровь, но доспехи, шлем, щит забрызганы, залиты чужой кровью.  Глаза горят. Должно быть, у меня тоже.
   Оставшиеся в живых защитники Норборна бегут сквозь проломы-прожоги в стенах, бросая оружие.
   — Не добивайте их, — тихо говорю я Сигурду, — они теперь под твоей рукой.
   Посмотрев на меня, он приказывает не трогать бегущих. Ратники начинают собирать раненых, относят подальше от стен, лекарские помощники спешат уже от обоза, спускаясь со склонов с повозками.
   Догорает Норборн. Сухое дерево построек горит быстро, когда никто не останавливает огонь…
   Солнце, скользнув щекой вдоль горизонта, поднимается вновь…
   Мы с Сигню едем по разрушенным, почти потерявшим очертания улицам того, что было городом, столицей северного йорда. Догорающие развалины, дымящиеся кучи на месте домов. Здесь жарко, среди тлеющих развалин. Гарь, пепел, кружащиеся в воздухе…
   Тем, кто ушёл отсюда вчера некуда возвращаться, придётся заново строить город. Кровь и трупы тоже покрыты сажей, завалившимися разрушенными домами. Некоторые норборнцы всё же живы, их разоружают, уводят отсюда. Пленниками они не будут, это теперь самманландцы. Раненых вылечим, много сил понадобится, чтобы отстроиться. Но к зиме уже будет новый город, если угодно будет Богам.
   Вокруг нас алаи, ратники, Гагар, Боян, но я смотрю только на Сигню. Я задумал этот поход, но первым человеком, который узнал о моём замысле и восхищённо одобрил его, была она. Она не знает даже, до какой степени мне важно было тогда, что она скажет. Не просто её одобрение, а ЧТО она скажет. Иона творец этой победы наравне со мной с того дня и включая сегодняшний, сотни и даже тысячи спасённых ею жизней… Я сам и не подумал бы о том, чтобы выпустить людей из города.
   И я говорю сейчас Сигню. Только ей:
  — Мы взяли Норборн.
  — До того как солнце поцеловало горизонт, — отвечает она. – Так я обещала Вигману.
  — Ты обещала мне! Ты, проклятая сонборгская ведьма! – орёт знакомый уже голос. Надо же, столько людей погибли, почти все защитники Норборна, а он живой…
  Мы развернули коней, я спешиваюсь, подхватываю Сигню из седла. Ратники ведут связанного, закопчённого, страшно лохматого и грязного, но совершенно невредимого Вигмана. На нём даже чужой крови мало, больше копоти и грязи, мало сражался что ли?... Оказывается он огромного роста, крепко держит на ногах пузатое тело.
  — Сигурд, — хрипло орёт он, — ты привёз сюда свою девку, тем и выиграл битву?!.. Боги! Боги, смотрите, кто станет править на моей древней земле!.. Никого не осталось! Ни одного потомка! Пришёл ублюдок Рангхильды и полурусская шлюха!
   Мы молча смотрели на него, в последнем отчаянии изрыгающего свой гнев и ненависть.
  — Что, Сигурд, небось, сладко у ней между ног? Дай мне разочек перед смертью, я замолвлю о тебе словечко в Валхалле, чтобы тебя недолго задерживали здесь на земле в Мидгарде! – он хохочет неожиданно высоким смехом.
   Сигурд подошёл к нему не спеша, сосредоточенный,  и хмурый от гнева:
  — Не видать тебе Валхаллы, не вигманн (воин) ты, а грязная собака и свинья!
   Неуловимым моим глазом движением, Сигурд взмахнул мечом и в миг, даже долю мига, снёс голову с плеч Вигмана. Фонтан кровавых струй и брызг обдал всех нас, толстое тело, дёргаясь, толчками выталкивая кровь из рассечённых артерий не шее, упало в грязь, на битые черепки под копыта наших коней…
   Все мы, алаи, Боян, Гагар, ратники, Сигню и я молча, не говоря ни слова, словно ничего и не чувствуя, смотрели на последнего норборнского конунга. Нет больше Норборна.
   С меча Сигурда ручейком потекла чёрная кровь, падают последние капли, пропадая на чёрной земле. Сигурд вытер меч о рукав и вложил в ножны. Это тот самый великолепный меч с золотым долом, с изукрашенным навершием, которым короновали моего великолепного конунга… Меч прошёл первое испытание в битве без единой зазубрины. Как наша рать. Как наш Самманланд. Как я.
Глава 4. Чёрно-красное
  — Взять, что осталось ценного, пленных отогнать на холм, охранять. Где женщины, дети?  — спросил Сигурд, вновь вскакивая в седло.
  — Растеклись, — ответил Гагар. – За холмами деревни в западной стороне. А с востока – лес и за ним тоже сёла. Есть, где укрыться.
  — Ставить лагерь. Обоз подтянулся?
  — Да, раненых собирают.
  — Где Гуннар и Берси?
   И тут и я увидела, что ни воеводы, ни Асгейра нет рядом с нами. И впервые холодком липкий страх вползает мне в сердце. Что, мы потеряли двоих наших алаев?..  Я увидела, что и лицо Сигурда побледнело сквозь слой грязи и крови.
  — Ранены, — отвечает Стирборн, — я видел обоих.
  — Живы?
   Стирборн тоже бледнеет, отвечая:
   — Были живы… Тогда…
    Мы все понимаем, что это значит. Они были живы несколько часов назад… Я вскочила в седло, широко махнув обширной юбкой парадного платья. Ах, чёрт, переодеться надо было… Но когда?
   Я скачу из города, я видела, куда оттаскивали раненых. Да мне и пора заняться ими, трофеи рассмотрит и разберёт Сигурд и без моей помощи…
   Я за спиной слышала, как Сигурд приказывает Исольфу сопровождать меня, и Бояна, скачущего за моим правым плечом.
   И начинается  работа. Такой у меня не было даже во время самых крупных бед: пожаров и эпидемий. Раненых многие сотни, может быть тысячи. Тех, кто ранен легко, вроде меня, уже обработали и перевязали, им не нужна моя помощь, всё-таки мы успели подготовить несколько десятков не совсем ещё лекарей, но вполне способных справиться с лёгкими ранами людей.
   Я иду к тем, кто ранен тяжко…
   Сколько прошло времени, пока мы нашли Берси? Не знаю…
   Он ранен очень тяжело. При первом взгляде на него я вижу, что Смерть уже подошла к нему, накрывает крыльями… Асгейр Берси, самый красивый, самый непростой среди всех алаев. Неужели, ты умрёшь, не увидев, как родится твой сын…
   Ну, нет!
   Сигню как птица сорвалась вниз, с седла, взмахнув подолом обширного платья как крыльями. Берси со стрелой в груди лежит на расстеленном плаще, в синеву бледный, глаза ввалились, посиневшие губы.
   Я видел разные смерти. И здесь смерть рядом. Сигню не может не видеть этого… Однако она бросается к раненому. Едва не отталкивая девушку в сером платье, помощницу, что склонилась над Асгейром.
   — Найдите мне платье переодеться, — неожиданно сказала Сигню, внимательно осматривая, ощупывая Берси.
   — Что?.. – растерянно удивился Исольф.
   Но я понимаю, до чего её одежда не подходит для лекарского труда. И корона до сих пор на голове. Однако, пока девушка, которую я попросил найти одежду для дроттнинг, делает это, Сигню уже превратилась в гро…
   Плохая рана… я взрезаю ремни, удерживающие кожаную броню на теле Берси, Боян и Исольф, которому тот делает знак, помогают мне, приподнимая умирающего…
  — Осторожно! Не касайтесь стрелы, — сказала я, предупреждая их движение, если грубо схватить стрелу, она может обломиться, кончик уйдёт внутрь, тогда – всё…
    Поэтому я делаю разрез в толстой коже брони, чтобы не сдвинуть стрелу. Наверное из тяжёлого лука, другая не пробила бы броню из воловьей кожи, привозимой из дальних стран заморскими купцами и нашими мореходами. Надо посоветовать на будущее вдвое складывать эти кожи для бронников и неплохо бы между слоёв железные пластины проложить, тогда никакая стрела не возьмёт, ни копьё, ни меч… даже топор с первого удара не пробьёт.
    Я смотрю на Сигню. Такой я ещё не видел её. Это Бояну привычно в лекарской было видеть, я же… Она сразу стала совсем другой. Будто другой человек, я её такой не знаю. Гро.
   Она прислушивается к дыханию Берси, ощупывает его, разрезав рубашку, касается краёв раны. Не глядя протягивает мне кинжал:
   — Прокали лезвие над огнём.
   Я исполнил, не задумываясь уже, перестав удивляться, потому что вижу пред собой не мою дроттнинг,  и не девочку, с которой я рос и в которую влюблён всю жизнь, а ту, кто знает, что делает, делает это не глядя, на одном чутье пальцев, вглядываясь в лицо Берси. Я подал ей нож, она сделала молниеносный разрез возле стрелы, просунула пальцы в рану и, хлюпая густой тёмной кровью, потекшей из раны, вытолкнула кончик стрелы наружу, нажав изнутри. Кровь продолжает течь, выходя и с примесью сгустков, похожих на куски сырой печёнки, она пальцами ещё расширила рану, чтобы кровь текла сильнее… Зачем?
   Сигню будто прочла мои мысли и ответила, даже не обернувшись на меня:
  — Кровь сдавила лёгкое, надо дать ей излиться, иначе он задохнётся…
   Я почувствовал взгляд на себе Бояна, он усмехнулся  моему изумлению, в его глазах не насмешка надо мной, но гордая радость за ту, на кого мы смотрим с ним.
   Удивительно, но Берси розовеет, начинает дышать, исчезла розоватая пена с губ. Это какое-то чудо, когда мы подошли, я был уверен, что мне придётся увидеть сегодня, как умрёт один из алаев Сигурда и мой товарищ…
   Возвращается девушка с платьем для Сигню. Сигню встала на ноги и сказала ей:
  — Сможешь зашить рану?
  — Да, Свана.
  И Сигню рассказала, чем надо будет её смазать и как перевязать, что давать больному пока…
   — …не придёт в себя. Но это не раньше завтра, если всё правильно сделаешь. А до того не давай просыпаться ему, пои маковой водой, он должен спать, чтобы рана затянулась до того, как он сможет побеспокоить её. Поняла?
  — Да, Свана. Спасибо.
  — За что? – удивилась Сигню, посмотрев на девушку.
  — Я думала, хакан Берси умрёт, было так страшно. И жаль его, он такой красивый.
  Сигню улыбнулась:
  — Ты не очень-то красотой его пленяйся, он тип опасный в этом деле. Как очнётся, передай другим, сама не крутись возле.
   Девчонка покраснела до корней волос. Вот вам, только хоронить думала, а уже влюбиться успела, глупышка.
   Сигню ушла в палатку, переоделась там и вышла к нам сразу маленькая, гибкая в узком и недлинном сером лекарском платье. Только красивые алые башмачки из махровой кожи, расшитые бисером и голубыми бусинами остались от её наряда. Корону она отдала Бояну, не задавая вопросов, он спрятал её в седельную сумку.
   Мы продолжили свой путь через раненых. Невдалеке растёт лагерь – ставят палатки, разводят костры. Начинают готовить еду счастливцы вроде нас, что остались невредимы в первом бою Самманланда.
    А мы трое, мы с Бояном, и Сигню впереди нас идём между раненых. Сигню останавливается,  помогая там, где без неё не обойтись, тяжелораненым.   Вправляет кости, и тут наша с Бояном сила тоже в помощь, когда надо тянуть и держать. Боян, оказывается, толковый и умелый,  помощник, он понимает её с полувзгляда, даже по движениям предугадывает, что она хочет, чтобы он сделал, и сегодня я впервые вижу и Бояна таким. Я всегда считал его только скальдом. Самым необыкновенным на известной мне земле, но только певцом. И ещё, удивительно как слаженно они действуют вместе с Сигню, привыкли, наверное, в лекарне…
    Раздробленные кости в открытых ранах Сигню не врачует, отрубает решительным и точным ударом моего меча, попросив меня о позволении так использовать боевое оружие. И я не вижу оскорбления для моего меча в том, чтобы он стал орудием врачевания. Отрубив ногу или руку, мы прижигаем раскалённым лезвием обрубок, Сигню зашивает сосуды, непостижимым образом, находя их в месиве, и прижигает снова. После помощники накладывают лечебные бальзамы и повязки. Ор и стоны страдальцев почти не беспокоят меня, я вижу, что причиняемые им сейчас страдания спасут их жизни.
   Несколько раз её берутся приветствовать, выкрикивая восторженно как перед боем, но ещё более радостно: «Свана Сигню! Дроттнинг!», потому что теперь её появление для многих значит облегчение от боли, исцеление и спасение.
   Но не всех лечит прекрасная гро. Некоторых она обнимает, бледнея и строжея лицом, вливает в рот несколько капель из особой чёрной склянки и, шепча на ухо то, что слышит только тот, кого она отдаёт Смерти, отпускает в Валхаллу.
   После разгибается тяжело. Каждый такой ушедший забирает кусок её сердца. Таких немного. Это страшно, должно быть страшно, убивать вот так.
   Я не выдержал и спросил её об этом, сразу почувствовав острый взгляд Бояна на себе, ему не понравился мой вопрос.
  Сигню посмотрела почерневшими глазами:
  — Страшно, Исольф. Очень.Но это избавление от лишних мук. Их смерть неизбежна. Они умерли бы, промучившись несколько часов. Я лишь меняю эти муки на скорую и лёгкую смерть. Отнимаю минуты или часы, но даю успокоение. Но это только первый день. Сколько из тех, кому, как кажется, мы помогли сегодня, будут уведены валькириями завтра…
   Мы продолжаем свой путь. Мы ищем Гуннара, продолжая помогать всем, кого встретили на этом пути…

    Прошло несколько часов, лагерь возведён в стороне от сожжённого города, у подножия холма, с которого спустили уже и алый наш шатёр. Горят упорядоченные костры. Слышен лай собак, они охраняют границы лагеря, значит, и весь обоз пришёл и расположился, воинов уже кормят, раненым помогают.
   Сигню ускакала уже так давно. Что там с Берси и Гуннаром, мы ничего так и не знаем. Сколько убитых, посчитаем завтра, сколько раненых… Воины с бешеным восторгом в возбуждении носятся по сожжённому городу. Хорошо, что ушли женщины и дети…
  — Стирборн, найди Сигню, узнай, что там с Гуннаром, что с Берси, — сказал я.
  Стирборн развернул коня и поскакал в сторону лагеря и лекарских палаток.
   А я остаюсь в сердце убитого мной города. Я поймал взгляд Торварда и понял его, он думает о том, о чём я не позволяю себе думать: о том, что наши товарищи, те, с кем мы с ним выросли, возможно, мертвы…
   Но нет, Торвард, не время думать об этом сейчас. Не время горевать, мы не потеряли их, пока не отнесли на погребальный костёр…
   И всё же моё сердце сжалось: мы  бывали в битвах, с Ньордом мы несколько раз участвовали в его набегах на Гёттланд, но в подобном серьёзном бою мы впервые и что же, в первом же бою потеряли наших друзей? Гуннар – мой воевода, Берси, чёртов засранец, но и его я люблю, моего молочного брата…
  — Конунг! Мы нашли казну Вигмана! – я обернулся и увидел Рауда в сопровождении двух сотников. Все чёрные от сажи, но сияющие белоснежными улыбками на чёрных лицах. Ещё двое в стороне машут руками, чтобы я приблизился.
  Здесь остатки терема конунга. Строение выгорело дотла, и дымящиеся брёвна ещё горячи, как и всё остальное в городе.
    Ратники выносят сундуки, открыта дыра в земле с обгоревшим над ней люком. Четыре, пять, шесть сундуков. Ещё мешки…
   Вигман, Норборн, оказывается, не был бедным йордом. В наших сокровищницах золота и серебра меньше… Так что же вы жили так? Для кого ты таил это золото? У тебя не было даже наследника, почему не тратил на свой йорд? Почему ничего не строил? Только дани собирал… И кому это всё досталось? Тому, кто победил тебя…
   Алчность и ленивая тупость — из худших пороков.
   Три сундука полны золота, три – серебра, ещё шесть мешков серебра… Хорошая добыча, будет, на что поднимать этот йорд и весь Самманланд. Да и ратникам раздать…
  — Несите добычу в лагерь. Охранять, — сказал я. – Рауд, проследи за этим.
  — Пора отдохнуть, конунг, идём в лагерь, - сказал Гагар. – Истопили бани. Наварили каши. Воинам нужен отдых, тебе тоже.
   Я посмотрел на него. Так. Всё так. Мы сели на усталых и голодных своих лошадей и направились к лагерю, из тёплого как потухших, но ещё не остывший очаг, Норборна: переставшего быть городом, мы уже не в силах спешить. Да и узнать, что там плохие вести мы тоже не спешим…
               
   Я рыскал по лагерю  в поисках Сигню. Но она неуловима, куда бы я ни заглядывал, мне говорят: « Была только что…». Да ещё взрывающиеся восклицания: «Свана Сигню!» То ли там она, то ли ратники просто восклицают от восторга, не утихшего ещё в крови.
   И всё же  нашёл их. Здесь все, и Сигню, и Боян, и Исольф.  И умирающий Гуннар.
    Сигню ругается как ещё ни разу в жизни на Ганну, которая оставила Гуннара на попечение неопытных девчонок, но самой Ганны нет здесь.
  — Стирборн, — Сигню оборачивается на меня, от усталости она осунулась уже. – Найди льда! Погреба должны быть в городе. Не всё же сгорело… Принеси лёд! Быстро!
   Гуннар, полулёжа безучастный спиной на груди Исольфа, который старается удержать его голову с продольно проходящим уже зашитым чёрно-красным рубцом с макушки на лоб. Я спешу, почувствовав отчаяние в голосе Сигню…
    Мы боремся за Гуннара уже час или больше, а может мне мерещится это из-за тяжести и тщеты моих усилий?
    Топор прошёл по касательной, кости черепа целы, но из-за того, что его неправильно лечили несколько часов, мозг разбух в черепной коробке, и, если мне не удастся повернуть это вспять, он раздавит сам себя и Гуннар умрёт…
   Я слушаю сердце, колотится быстро-быстро мелко, будто на нити завязывает узелки…
   Он умирает. Такой сильный. Молодой. Огромный человек… Боги, как мне вытащить тебя? Мне не хватит сил, мне не хватит сердца тебя вытянуть…

   Я смотрю на почерневшую от усталости Сигню, уже занялся новый день после не наступившей ночи. Мы все устали, но никто не потратил столько сил, сколько она…
   И вот Гуннар. Гуннар, к которому я отношусь теперь с напряжённым подозрением после того, что я знаю, он позволили себе с Сигню. И того, что я видел, он не забыл того случая и мечтает повторить его. Я это видел всякий раз, как Гуннар оказывался недалеко от Сигню. Она не замечала. Или не хотела показывать, что замечает. Я замечал.
   И вот она бьётся за него. Как за любого из тех, кого спасла сегодня? Но нет, он умирает, а она не хочет его отпустить…
   Взрезывает вены ему на локтях, пытается отвести кровь. Да лёд был бы сейчас хорошо, охладить отяжелевшую кровью голову. Но ты не Богиня, Сигню, Гуннар  уже идёт по холодной долине Нифльхейма…
 
 … черно и холодно. Нет ни звуков, ни запахов, ни ощущений . Даже лёгкости нет. Нет ничего… Я умер?...
 
  — Услышь, услышь меня, Гуннар! Услышь голос жизни! В тебе столько силы не отпускай же её из рук! Гуннар!
   Я шепчу, нет, говорю уже во весь голос, обнимая его, огромные плечи, он будто из камня. Как жаль, если так и умрёт… Несчастный, нелюбимый…
  — Гуннар, ну отзовись!
  — Сигню, не жилец он, ты же видишь, оставь его… — шепчет Боян.
  — Молчать! – взревела я, впервые подняв голос на Бояна. Потому что он прав. А мне до боли жаль этого богатыря…
   Я разрываю платье у себя на груди. Я беру ладонь Гуннара безжизненную почти, холодеющую…
  — Давай! Давай! Услышь, как бьётся жизнь, подстройся, иди за моим пульсом, иди за моим голосом!.. Давай, мерзавец! – орёт Сигню, прижимая громадную ладонь Гуннара к своей груди.
 
…туки-тук… туки-тук… туки-тук… Какой хороший звук. Мерный. Тёплый. Живой. Он зовёт за собой. Кто-то тёплый за руку держит меня. Это жизнь… Жизнь!.. В эту руку вливается тепло… туки-тук… туки-тук… Это жизнь! Там… Туки-тук…
 
   Я в отчаянии оборачиваюсь к Бояну, я смотрю ему в глаза, умоляя. Если Гуннар умрёт, я всю жизнь буду считать, что я виновата в этом, как и в том, что влюбила его в себя, а сама осталась холодна…
  — Пой, Боян! Милый, любимый мой, пой!
  Что она сказала мне… я как в тумане… Я завожу балладу, что сложилась сама в моей душе несколько … чего, часов или уже дней, недель назад?...
  «Твоя кожа бела теплотой молока…»
    Я  вижу изумлённый взгляд Исольфа, который он поднимает на меня. Таких бесстыдных песен от меня никто ещё не слышал…
   Стирборн вбегает в палатку с полным шлемом льда…

  …её голос… её тепло… запах её… она пришла за мной сюда, она хочет увести меня. Да! Да! Забери меня, Сигню, здесь так одиноко. Такая чернота…
…вдруг чернота линяет в красный. Сначала чёрно-красный, но вот и ясно красный, даже алый цвет. Совсем как твоё платье, Сигню, Богиня, Свана… Ты видишь, как я люблю тебя, я иду за тобой! Но куда идти?... Вот ещё голос… Живой голос, звонкий и чистый как струна в божественной цитре… Веди меня, Сигню, на этот голос, веди своим теплом…
 
   Громадные руки Гуннара, с которых только что еле-еле медленно едва капала тёмная кровь, шевельнулись… кровь побежала быстрее, превратившись в широкие струи. Он обхватывает ими тонкую Сигню, пачкая кровью её кожу, её татуированного орла… но он оживает…
   Я  не видел Сигню обнажённой никогда. И не предполагал, что она такая красивая, изнеженно тонкая, будто бутон белой розы…
  Только орёл во всю спину отрезвляет меня…
  Гуннар оживая, обхватил её. И как обрадовались мы все. Когда он забормотал:
  — Си-и-игню-ю… — выдыхая и прижимая её к себе…
 
   Мы вышли, наконец, из палатки Гуннара, где Сигню оставила нескольких помощниц, чтобы меняли лёд на его лбу, капали ему капли на губы, которые заставят его спать. И будут следить, чтобы он почти сидел при этом…
  — Зачем же ты будила его, если теперь заставила спать? – спросил Исольф, тоже синий от усталости.
  — То не сон был, предсмертное забытьё, морок… — ответила Сигню. – А теперь здоровья набираться будет…
  — Теперь не умрёт?
  — Он Свана Сигню обнажённой прижимал к себе, что ему умирать теперь?! Теперь точно жить будет! – весело захохотал Стирборн.
   И все мы полумёртвые от измождения разразились хохотом, радостным, отпускающим, живительным смехом…
Глава 5. Тризна
  — Сигурд, ты каждый вечер бреешь бороду? – с хохотом спрашивает Торвард.
   Мы в бане с теми, кто был со мной целый день: Торвардом, Раудом, Гагаром. Ещё несколько ратников с нами. В бане равны все и конунг, и последний воин.
  – У Свана Сигню нежная кожа!.. Почему же не побреешь и грудь?
   Все подхватывают его смех. Я тоже смеюсь, сейчас для всех нас, после почти двух суток без сна, после смертей и крови, всё ещё в неизвестности о наших товарищах, эта баня как благословение Небес. И это веселье тоже.
  — Я удивляюсь, Торвард, отчего ты не бреешь свой зад!
  — Хочу нравиться тебе! – ломаясь и дурачась, говорит Торвард.
    И мы покатываемся со смеху от этих глупых и грубых шуток. И шутим ещё подобным же образом и снова хохочем. Только после бани мы смогли поесть, выпить и легли в палатки спать. Сигню нет. Я даже Стирборна с новостями о ней не дождался.
   Но я проспал недолго, я почувствовал скорее, чем услышал, что кто-то вошёл в шатёр. Я выхожу из спальни и вижу Бояна с Сигню на руках. Я помертвел от ужаса. Но Боян, увидев мой испуг, предупредил:
  — Спит она, в бане и сморило. Ганна позвала меня. Позволишь? – он проходит в спальню.
   Ганна подошла ко мне:
  — Она великая гро и великий лекарь. Так не может никто, ни я, ни Хубава, ни те, кто нас учил, - очень серьёзно говорит обычно насмешливая Ганна.
   Я смотрю на неё, что-то очень значительное произошло, если она вдруг говорит так…
  — Как Берси и Гуннар? – спросил я.
  — О том я и говорю, не она – не было бы ни молочного брата у тебя больше, ни воеводы. Живы. И выздоравливают. А скольких ещё она спасла за эти сутки, ты и вообразить не можешь! – с восхищением говорит Ганна, глядя мне в глаза..
  — Много погибли?
  — Считают, сносят трупы на пепелище Норборна, как ты велел. Из тех раненых, что лечила Сигню, ни один не умер до сих пор, даже не лихорадят. Больных нет, за этим я слежу зорко.
  Ганна пошла к выходу, вслед за уходящим Бояном:
  — Да, Сигурд, насчёт Гуннара… Его нельзя было спасти, он был почти мёртв, когда я уходила. Я не знаю, как она могла… Видимо и ещё несколько десятков так же остановила на этом берегу, - Ганна помолчала. – Надеюсь, сама она не будет болеть никогда, потому что её некому будет спасти, как спасает она… Может она из Ассов.
  — Спасибо, Ганна, — сказал я.
  — За что? – удивилась Ганна, поправляя вылезшую из-под платка белокурую прядь, у неё вечно сбивается платок на густых волосах.
  — За Сигню.
  Она посмотрела на меня серыми большими глазами, улыбнулась:
  — Спасибо и тебе, Сигурд.
  — А мне-то за что? – удивился я, усмехаясь.
  — За то, что любишь нашу девочку. А то мужья-то, знаешь, какие бывают, кровопийцы…
   Я засмеялся, не замечая, что мы с ней перешли в разговоре на русский язык:
  — Ты поэтому замуж не вышла?
  — Я-то? Нет, не поэтому, просто дура была, — усмехнулась Ганна. – Ладно, князь, ты спать ложись, отдыхать и таким как ты надо.
  Я чувствовал приятное тепло в своей душе, когда общался с близкими Сигню. По сути, эти люди - её семья, может больше даже, чем тётка и дядя. И мне нравилась её семья, я чувствовал, насколько они преданы ей, как любят её, как хорошо её знают. По-моему мои родители знают меня и обо мне куда меньше…
   
   Пленных норборнских воинов держали отдельным лагерем. Мы поехали верхами к ним. Их кормили, а тех, кто был ранен, лечили, не разделяя от наших, так что они были в нашем обозе. Поэтому здесь оставались здоровые воины, молодые и не слишком. Я оглядел их.
  — Норборнцы, теперь все вы мои люди. Предлагаю вам стать частью войска Самманланда. Вы храбро сражались, но бой ваш проигран, города больше нет, но ваши семьи целы, вам есть для чего жить дальше.
  — А если мы не хотим под твою руку, Сигурд Брандстанский?! – выкрикнул кто-то.
  — Тогда зачем вы бежали из города? Сгорели бы под его обломками, — ответил я. – Выбор ваш. Завтра тризна. На месте Норборна вырастет погребальный курган. Кто не хочет служить мне, умрите теперь.
   Больше я говорить не стал. Теперь пускай решают сами. У них два пути: стать моими воинами или умереть. Просто отпустить их, оставив за спиной ненавистников, готовых вонзить мне в спину кинжал в любой момент я не мог.
   После этого мы поехали к нашим раненым воинам. Здесь я спешился. Проходя мимо раненых, перевязанных, бледных, некоторых уже повеселевших, я удивлялся: неужели всех их лечила Сигню? Как она выдерживает это? Эти развороченные тела, кровь, вопли, запах… Я не смог бы. А когда один из безруких, но не отчаявшихся парней рассказал, что размозжённую в локте руку ему отрубила дроттнинг, а потом прижгла и зашила рану так, что она почти не болела теперь, забинтованная с особым составом, я не веря своим глазам и ушам, оглянулся на Стирборна и, больше  — на Исольфа. Последний сказал:
  — Я бы тоже не поверил, конунг, если бы своими глазами не видел. Это сегодня они все уже молодцы, видел бы ты их вчера – орущих, блюющих, в бреду, в крови. Сегодня я только радуюсь их виду и удивляюсь, что все они живы. Я думал, половина умрёт.
  — Что, никто не умер?!
  — Из тех, кого лечила Свана – никто. При ней умерли несколько, точнее, она сама отпустила их, - кивая, сказали помощницы.
   Изумляясь, я обернулся на алаев, что шли за мной. Исольф, Стирборн и Рауд гордо улыбались, как и Гагар, а Торвард, как и я, восхищённо качал головой, в уголках его всегда весёлых голубых глаз играли искорками весёлые мальчишеские морщинки.
  — Сигню великая гро, Сигурд, — сказал Гагар, — она в пятнадцать уже могла то, что до сих пор не умеет и не знает никто.
  — Ты как-то очень удачно женился, Сигурд! — рассмеялся Торвард.
   И его смех подхватили все. Нам было чему радоваться. Мы нашли наших Гуннара и Берси, выздоравливающими, ещё немного бледными от потери крови, но со здоровыми улыбками и блеском в глазах.
    Мы выиграли битву, первую битву на пути к единой Свее, самую важную, ведь первая битва сообщает боевой дух, объединяет войско в настоящий боевой кулак. После первой победы воины начинают верить в будущие и легче добывают их.
    Да мы потеряли многих. Много десятков остались навсегда на этой земле и завтра мы проводим их с почётом в Валхаллу, чтобы навеки помнить. Нам не удалось добыть победу без крови, но каждая пролитая капля стоила того.
   Окончательно я это понял во время тризны.
   Трупы наших воинов и защитников Норборна лежали сложенные на громадном погребальном костре в середине Норборна, вероятно там, где была некогда главная площадь города. Развалины стен окружали нас, стен сгоревших домов, чёрные и серые, превратившиеся в хрупкие угли. Стены города частью сгорели, частью были разрушены нашими катапультами и позднее тоже сгорели в огне пожаров. Но огромные валуны по-прежнему окружали то, что было Норборном. Позднее эти валуны станут границей огромного кургана, что поднимется над погребальным костром.
   Солнце высоко стоит над горизонтом, его лучи отражаются от  золотых корон  йофуров, одетых в белоснежные одежды. Факелы в руках. У воинов в руках шапки, наполненные землёй, песком, тем, что накроет сгоревшие тела мёртвых и образует огромный курган – всё, что останется от Норборна…
   Молчание владеет всеми. Скорбное уважение на лицах. Погибшие товарищи, с которыми мы столько месяцев готовились, шли сюда на Норборн,  ушли в Валхаллу. Осталась только эта уважительная, наполненная горечью церемония прощания уже не с ними, с их останками, они сами, их души ушли без возврата…
   Все алаи здесь, кроме, неспособных ещё участвовать в тризне, Гуннара и Асгейра Берси. Сигурд посмотрел на Сигню, они с двух разных сторон подходят к горе мёртвых тел. Запахи тления смешаны с затихшими почти запахами гари, но несколько мгновений и огонь поглотит всё.
   Боян заводит Песню Прощания:
  «Славные воины Сонборга и Брандстана! Вы ушли в Валхаллу, осталось лишь честь отдать мёртвым вашим телам.
   Вы сражались как герои и теперь пируете за столом Одина.
   Когда-нибудь и мы присоединимся к вам.
   Прощайте и вы, храбрецы Норборна!
   Прощайте, ратники Самманланда, погибшие в первой славной битве, оплатившие победу своей кровью.
   Будем вечно помнить ваши имена и ваши лица!
   Не забудем героев, не забудем битву под Норборном!»
   Сигурд подаёт Сигню знак, и они одновременно подносят факелы под основание костра, пакля, пропитанная специальной смесью и хворост, уложенные здесь, занимаются разом, йофуры только успевают отойти от дружно взявшегося костра, разом охватывающего всех мертвецов.
  Торжественно-величественное мгновение. Едва костёр прогорит, воины один за другим подойдут со своими шапками и насыпан будет курган. А дальше встанут на нём столы хмельной тризны. Здесь будут выпиты сотни кубков вина и браги. Здесь же оставлены будут и эти кубки, увенчивая собой курган, кторый обрастёт травой, цветами, но будет возвышаться ещё и через сотню лет…
  Но неожиданно для всех происходит то, чего никто не ждал…
  Сквозь гул огромного траурного пламени вдруг несётся крик:
  — Сдохни, проклятая ведьма!!!
   Стрелы, одна за другой, настигая друг друга в воздухе, летят в Сигню…
 В Сигню!!!
   — Сдохни, Сонборгская ведьма!
   — Сдохни, шлюха, погубившая Норборн!
   Все, кто находится рядом, бросаются к ней. Ближе всех Исольф.  Он опрокидывает её на землю, закрыв своим телом, а Торвард, схватив один из кругом разложенных в траурном порядке щитов, прикрывает их обоих.
   Сухой долговязый Гагар, выхватив меч, отбивает прилетевшее уже и копьё. Стирборн и Рауд, вслед за Сигурдом бросаются туда, откуда прилетели стрелы и копья…
   Несколько мгновений, стрельба заканчивается, конунг и два алая, ратники вводят в круг стоявших вокруг гигантского костра несколько норборнцев из тех, что были пленными.
 — Вы посмели осквернить священное действо – тризну по павшим, — глухо и грозно говорит Сигурд, — за это вы умрёте.
   Сигню подходит к нему, вся перепачканная в саже, на которую ей пришлось упасть, спасаясь. Но корона у неё на распущенных по обычаю волосах, хотя и они испачканы в пепле и угле, как и лицо. Она смотрит на норборнцев, уже обезоруженных, но с ненавистью смотрящих на неё.
  — Я спасла ваших стариков, ваших жён и детей. Я спасла бы и вас, если бы вы не держались за вашего глупого и злого конунга. Вы же решили, что путь ненависти лучше, чем путь любви и жизни?!
  Она смотрит на мужа:
  — Убей их всех, Сигурд! – говорит она. – Всех оставшихся норборнцев! – её взгляд горит. — И тех ратников, что охраняли их – нельзя доверять тем, кто способен ударить в спину во время траурной песни. Но ещё более - тем, кто забыл свой долг и верность своему конунгу и не сторожил как должно пленных врагов! – её глаза сверкают чёрным огнём, отблеск погребального пламени на её коже, на волосах, на белом в чёрной грязи платье. – Убей их всех!
   И это немедленно исполняется.
   Тела убитых будут брошены на съедение зверям, они не пополнят тех, кто с достоинством погиб в бою и с честью возложен на почётный костёр. Предателям нет места среди достойных.
Глава 6. Смятенье чувств
       Ольха и ясень. Ясень и ольха.
       Сплетайте ветви, стволы соединяете.
       Внутри вас жизнь сильнее всего на земле.
       Ольха и ясень, ясень и ольха,  оживает и воздух вокруг.
       Ольха и ясень, переплетайтесь,
       Создайте солнце и луну создайте.
       Вы двое – Солнце, оба вы – Луна.
       Вы – небо и земля, земля и небо.
       Вы сходитесь подобные Богам Асгарда,
       возноситесь над миром огнями ваших душ.
       Ольха и ясень, ясень и ольха,
       Поёт любое сердце, видя вас…

   Мы вернулись в Сонборг в самый Мидсоммар. А это летний праздник любви, когда юноши и девушки гуляют до  утра. Когда возлюбленные уходят в поля, луга, леса, чтобы заняться любовью, вобрав в себя плодородие самой земли, вершины лета и могущества солнца последние дни безраздельно царящего в небе.
   Мне недоступна радость этой любви, единственная, кого желаю я, никогда моей не станет. Она любит и любима достойнейшим из всех достойных. А мне остаётся лишь бесконечно мечтать, утешаясь только миром, что создаёт моё воображение. Да ещё тем, что я все дни рядом с моей возлюбленной.
   А ночами ко мне приходят странные сны, где она смотрит на меня и говорит мне: «… спой, любимый мой, милый…» и смотрит на меня так, как смотрела лишь однажды.
   Да, я смотрю на неё, а она избегает смотреть мне в глаза, отводит взгляд, едва я пытаюсь поймать его…
   Но эта грёза заставляет меня просыпаться по утрам. Убаюкивает вечерами и даёт мне сил. Сил жить. А чем я жил раньше? Почему я не могу этого даже вспомнить? Я стал совсем другим теперь…
   И однажды я говорю это Сигню. Неожиданно даже для себя. Это была уже осень. Мы с Хубавой поехали на  восток Самманланда, к морю. В одной из прибрежных деревень было сразу много заболевших какой-то сыпью детей. Оказалось, к счастью ничего серьёзного. Но мы пробыли там неделю. В один из вечеров накануне отъезда, мы пошли с Сигню к морю, прогуляться по берегу фьорда. Лишайник и мхи нашлёпками разных оттенков зелени, бронзы, меди и золота покрывают камни. Очень тихо. Вокруг высокие скалы, мы спустились по ложбине к широкой полосе берега, куда пристают лодки и корабли. Вода так тиха, что ладьи даже не качаются, прилипнув, будто к поверхности зеркала. Вот тут я и сказал Сигню, что люблю её. Это признание выскочило из меня само. Я будто даже и не думал в тот момент об этом, я наслаждался её близостью. Сигню остановилась:
  — Я тоже люблю тебя, Боян, — тихо проговорила она.
  Я решил, что она не поняла меня, что говорит о другой любви, о той, что всегда была между нами…
  Но Сигню подняла глаза на меня, впервые за несколько месяцев:
  — Я всё поняла, Боян, — сказала она. – Ты зачем мне это говоришь?
  Я растерялся. Что я мог ответить? Зачем? Я не знаю, зачем. Я сказал это, потому что чувствую так.
  — Не надо, Боян, не искушай меня.
  Во мне вспыхнул огонь от этих её слов.  «Не искушай…», так я привлекаю её?!
   — Перестань, замолчи или я никогда больше не останусь с тобой наедине! – воскликнула Сигню вдруг, становясь похожей на капризную малышку.
   Да, меня волновал теперь мой Боян. С той самой Норборнской битвы, когда я оказавшись в его объятиях, осознала вдруг, что они не вызывают во мне сопротивления. Больше того, мне были приятны его прикосновения.
   Я старательно обходила это воспоминание в своих мыслях. Это удавалось мне, и вот он решил вдруг признаться… Боян, чьё лицо я знаю всю жизнь, но совсем иначе вижу теперь.
   Для чего он затеял этот разговор? Я не хочу даже разбираться в своих чувствах к нему. А что если я найду там желание, влечение, страсть? Что я буду делать с этим? Замолчи! Замолчи, Боян!
   Я услышал её. По-настоящему услышал. Я стал мужчиной для неё, вот что. Тем, кем всерьёз никто меня не считал в Сонборге. И только Сигню знает, что я мужчина. Что я люблю её как мужчина. И она… Боги… Если она чувствует во мне это, значит… я был счастлив уже этим.
  — Обещай, что никогда больше не станешь говорить мне то, что сказал. И так многое уже сделано нами.
   Сигню смотрит на меня горящими огромными пронзительно голубыми глазами.
  — Прости. Я не думал соблазнить тебя…
  Она покачала головой:
  — Не пытайся обмануть самого себя…
   Я выполнял обещание. Я молчал.
   Но теперь я знал, что моя любовь небезответна. Безнадёжна, даже более, чем прежде, но зато, я знаю: в сердце той, кто весь мир для меня, горит огонёк, принадлежащий мне.
   
   Много всего произошло после нашего первого похода. Самманланд, приросший значительными землями Норборна, строил форты. Открыли несколько школ в этих фортах, на что очень сетовал добродушно Дионисий, ведь ему теперь значительно прибавилось забот, учителя теперь должны были разъехаться и в эти форты. А ему пришлось время от времени объезжать эти школы. А ещё учить новых и новых желающих такими учителями стать. Но я знаю, он очень доволен мною и Сигурдом. Это почётно – учить детей и взрослых и от казны платят вознаграждение помимо того, что люди приносят на содержание школ в казну фортов. Удивительно, как быстро изменялась принадлежащая нам часть Свеи.
  А на начало зимы планировался новый поход. К западным йордам: Эйстану, Грёнавару, и Бергстопу были направлены гонцы с письмами от Сигурда с предложением, мирно присоединиться к Самманланду, и стать единой Свеей, впервые за все сотни лет, что Свея существует. Но ответов мы ждали так долго, я стала смеяться даже:
  — Ты уверен, что эти конунги умеют читать?
  — Есть у них там хоть кто-то грамотный, — так же смехом отвечал Сигурд.
  Все конунги, были грамотными, конечно. И Эйстанский Харальд Толстый, и Грёнаварский Ивар Зеленоглазый и Альрик Бранд («Меч») из Бергстопа. Но они предпочли отмолчаться. А стало быть, мы готовились к зимнему походу.
   
   Ежедневно терем просыпался в одно и то же время. Теперь и на площади напротив терема на достроенном уже каменном здании, которое  было отдано под Библиотеку, школу, и для учеников Дионисия и Маркуса, красовалась  огромная клепсидра. Любой житель Сонборга отныне всегда мог знать сколько времени. Сделанная по образцу маленьких комнатных часов, она отсчитывала минуты, капая на камни площади, а плавающий на верхнем уровне выкрашенный в красный цвет диск, спускаясь с вытекающей с рассчитанной скоростью водой, указывал точное время. Вот только в морозы придётся спускать воду, чтобы не разорвало искусно сделанную нашими мастерами-стеклодувами колбу.
   Мы с Хубавой, с Ганной учили новых лекарей к новому походу, да и для самого Самманланда, для новых фортов необходимы были лекари. Я предвидела это и раньше, но после норборнского похода стало ясно, что невозможно справиться со всем одной и даже вместе с Ганной.
   Поэтому десятки молодых мужчин и женщин из тех, что проявили такое желание, учились теперь лекарскому мастерству. Ясно, что ко времени похода они не будут готовы в достаточной степени, но врачевать несложные раны и распознавать заразные болезни, чтобы не допустить эпидемий в войске, мы их научим.
   Каждое утро в тереме начиналось с Совета, но котором присутствовали алаи, Хубава, Ганна, Гагар, Легостай, Боян, Эрик Фроде, иногда Дионисий и Маркус. Мы готовились в новый поход, и скоро уже стало ясно, что три оставшихся йорда воевать придётся разом, а не по одному, как было с Норборном. Ещё позднее, уже к концу осени наши разведчики доложили, что три йорда точно объединились против нас. Это обрадовало Сигурда. И я сразу поняла почему.
  — Да, милая, ты всё правильно поняла, вместо трёх битв, нам придётся выиграть только одну, а это всегда легче!
   Я рассмеялась:
  — Ты в азарт вошёл.
  — Так и есть! – улыбнулся Сигурд, сверкая белыми зубами.
  От его улыбки у меня всегда сладко ёкает в животе. И вообще от любого взгляда на него, от встреченного его взгляда, волна желания поднимается во мне. И я ничего не могу поделать с этим. Да и хочу ли?
   Это было утро, тёмное осеннее утро, когда мы вставали задолго до рассвета. Сигурд уже умылся, а я с удовольствием смотрела на его, прекраснейшее на всём свете тело, на то, как играют мышцы под гладкой кожей.
   Я люблю, когда она смотрит на меня. Куда чаще я смотрю на неё, причём, в те мгновения, когда она этого даже не замечает. Нередко я нарочно поджидаю её на галерее терема, когда знаю, что она идёт в лекарню, в Библиотеку или к Эрику Фроде. Прервав свои занятия, я выхожу на галерею. Или смотрю из окна маленькой горницы, что рядом с парадным трапезным залом, в котором мы теперь собираемся все трижды в день, кроме дней, когда у нас учения на несколько дней с выходом «в поле». Или когда она уезжает по своим лекарским делам в разные концы Самманланда.
   Сигню  единственная, сразу поняла преимущества, открытых разведкой подготовок трёх йордов к войне с нами. Единственная. Ни Гуннар и Гагар, которые пришли в замешательство от открывшейся перспективы битвы сразу с тремя конунгами, ни Фроде, вообще, по-моему, напуганный этим. Остальные алаи ещё не знали.
 
   За эти месяцы я пару раз ездил в Брандстан, навестить родителей. В один из таких приездов мать сказала, как ей не нравится «чрезмерная свобода твоей дроттнинг».
   — …в любой момент она срывается с места и скачет во все концы йорда, с кем-нибудь из алаев, всегда с этим Бояном…
   — Мама, Боян безобидный человек в этом смысле, — усмехнулся я.
  Рангхильда посмотрела на меня со снисходительной усмешкой:
  — Если у человека есть член, он не может быть безобиден для женщин, — значительно сказала она. — И если он не портит девчонок, восхищённых его песнями, это не значит, что он не имеет видов на твою жену.
   Я покачал головой, конечно, они очень близки с Бояном, но они близки с детства, он как старший брат для неё.
  — Пусть так, — соглашается Рангхильда, но прищуривает остывающие в этот момент глаза, и я понимаю, что разговор о Бояне это лишь предисловие, лишь разведка боем, узнать, ревную я Сигню вообще или нет.
   И верно, следующая стрела из её лука была уже вполне настоящей и ударила пребольно:
   — А то, что твой воевода во сне грезит о твоей жене, не беспокоит тебя? И ещё: то, что она не понесла до сих пор тебе не подозрительно? – она сверлит меня железным взглядом. — Не готовится ли она избавиться от тебя, чтобы взять себе нового конунга? Ваш новый поход – лучший способ.
   Я ничего не стал отвечать на такие слова. Я уверен в отношении Сигню ко мне, вот хотя бы этот взгляд её сейчас, этим тёмным утром, когда она смотрит, как я умываюсь. Я знаю, что смотрит, её взгляд щекочет мне кожу…
   И я не стал одеваться после умывания. Я вернулся в постель, я целую её улыбающиеся губы, я хочу снова и снова целовать её…
   Но с Гуннаром я всё же решил поговорить. Мне самому не нравились эти его постоянные взгляды на Сигню. Ещё с весны. А потом она спасла ему жизнь после ранения при Норборне. Хорошо, что спасла, не знаю, каково это было бы потерять ближайшего друга, но почему он всё время жжёт её взглядами?! И уж если вездесущие глаза и уши доложили Рангхильде, что Гуннар ночами грезит о Сигню, скорее всего это правда.
   Я пришёл к Гуннару в его горницу после ужина, когда все разошлись на отдых и сон.
  — К девкам не ходишь? – спросил я.
  — Бывает. Ты о расценках узнать хочешь? Как конунг или как мужик? – усмехнулся Гуннар.
  Я сел на обтянутый жёсткой кабаньей шкурой стул:
  — Да нет. Куда больше меня интересует другое, и как мужика и как конунга, — сказал я, и добавил, вглядываясь в его лицо. — Ты влюбился в мою жену, Гуннар?
  Я зорко следил за его лицом после того как спросил, я увижу ложь сразу, тем более, что Гуннар никогда не умел врать. Он вздрогнул и сел на ложе, покраснев так, что рубец, украшающий теперь его бритую голову и лоб, побагровел. Этому я не удивился. Я ждал, что он СКАЖЕТ.
  — Нет, Сигурд, — громадные тяжёлые руки безвольно как-то сложились на коленях у него. – Я не влюблён. Я люблю твою жену. До полного умопомрачения.
  До умопомрачения… Вот вам и ближайший друг… Мой воевода.
   — Ты спятил?! – разозлился я, не сумев сдержаться.
   В самом деле, как он посмел! И как посмел признаваться в этом?! «До умопомрачения»!  Я сразу забыл, что сам пришёл с этим вопросом к нему. Гнев овладел мной, но я, скрестив руки на груди, сдерживал себя, чтобы не броситься на него и успокоить колотящееся сердце.
   Мысленным взглядом я вижу мою Сигню с улыбкой на нежных полных губах… и он, что же, желает целовать эти губы?! Вдыхать аромат её кожи по сравнению с которым самый прекрасный шиповник покажется пахнущим сорной травой… Касаться своими руками её тела, гибкого и тёплого, упругого и текучего как вода… Хочет войти в эту воду… 
    У меня потемнело в глазах. Я почти задыхаюсь.
   — Как ты посмел?! – едва слышным ревущим шёпотом спросил  Сигурд.
   Его губы побелели от злости, он наклонился, то ли едва удерживается, чтобы не броситься на меня, то ли удерживает своё сердце от разрыва… Вена надулась на виске. Я впервые вижу его таким злым и с таким усилием сдерживающим себя. Но я не боюсь.
   — Ты спросил, я ответил, — сказал Гуннар.
   — Нет, ты не ответил, — Сигурд поднял на меня горящий взгляд.
   — Сигурд…
   — Как ты мог, мой друг, мой воевода… Ты, мог захотеть мою жену!?
   — Я не сделал ничего…
   — Не сделал… Если бы ты сделал, я удавил бы тебя, даже, если бы ты только приблизился к тому, чтобы сделать.
   Я молчу. Я уже сделал слишком много и к счастью ты ничего не знаешь об этом… Но чего ты хочешь от меня, Сигурд, кто властен над своим сердцем?
   — Мне всё равно, что ты сделаешь с твоим сердцем, можешь вырвать его и скормить собакам, но не смей в нём взращивать страсть к Сигню.
   — Сигню, Свана Сигню обожает всё твоё войско.
  Сигурд кривится, качая головой, будто говоря: не сравнивай.
   — Ты грезишь о Сигню ночами. Никому из моего войска не придёт в голову всерьёз мечтать о ней.
   И это он не знает, что я касался её, что я целовал её кожу, почти целовал её рот… Уже убил бы. Только я не боюсь. И мечтать о ней я не перестану…
   — Чего ты хочешь, Сигурд? Убить меня? Убей сейчас.
   — Я хочу знать с каким воеводой иду в новый бой. И прикроет ли мой друг мою спину, если в неё полетит копьё. Или направит в неё своё, — сказал Сигурд, прожигая меня взглядом.
   — С этим воеводой ты одну победу уже одержал.
   Сигурд смотрел на меня долго и молча. Встал, опуская руки, побелевшие от того как он их стискивал.
  — Не смей больше. Не позорь меня, не позорь своей дроттнинг. Ты всегда был честным, вспомни о чести.
  — Я ничем не позорю ни твоей, ни своей чести, тем более чести Сигню…
  — Не позоришь?! – взорвался Сигурд. – Люди болтают о тебе!
  Я замолчал. Хотел бы я поклясться своему другу и моему конунгу в том, что не стану больше думать о его жене. Но как это сделать, если я вижу её трижды в день?
   Но даже, если бы я вдруг оказался на другом конце земли, то тогда не забыл бы ни её спины в моих руках, ни её кожи под моими губами, ни её дыхания на моём лице, ни того, как она опустила ресницы, как стиснула платье на груди, прикрываясь, от меня…
   Я и после смерти не пойду в Валхаллу, останусь при ней, охранять от врагов и злых духов… Ничего с этим не сделаю ни я, ни ты, Сигурд… Даже сама Сигню ничего не сможет с этим сделать.
   Я не заметил, как Сигурд вышел от меня. Вообще не знаю, что происходило в мире вокруг меня, я чувствовал только мою душу, измученное моё сердце, распятое между страстью и честью. И я ничего не могу с этим сделать. И не хочу, эта боль живит мою душу, как ничто до сих пор…
 
   Я иду к нашим с Сигню покоям. Я понимаю, что всё бесполезно, как бы я ни стращал, ни позорил Гуннара, он не властен над тем, что случилось с ним. Я вздохнул. Только бы Сигню не узнала.
   Но разве она может не знать? А если знает, то…
   Как я спешил в наши с Сигню покои! Как мне хотелось немедля прижаться губами к её губам, ночь – наше время, никто не помешает мне успокоить взбаламученную ревностью душу.
   Как заныло моё сердце, да всё моё жаждущее её тело, когда я застал её за сборами! Обеспокоенная и немного бледная от волнения она быстро-быстро одевалась, говоря на ходу, что у Агнеты начались роды, и что-то не так там, поэтому зовут её.
  И закон мой о том, чтобы не беспокоили нас, не нарушили, ведь меня не было, с досадой подумал я. Но устыдился этих мыслей сразу же, ведь не по пустяку же зовут мою дроттнинг…

   Я был плохим мужем моей Агнете. Только первые месяцы после возвращения с норборнской битвы, мы жили хорошо, мирно и даже любя друг друга. Я — потому, что вернувшись к жизни после ранения, был слаб первое время и потому особенно чувствителен, а Агнета, узнавшая, что едва не потеряла своего Берси обожала меня и берегла.
   Но всё кончилось, едва я окреп, я заскучал от благополучия и покоя, и меня потянуло на приключения. Агнета всё почувствовала сразу же. От обиды и ревности она стала капризной и придирчивой, к тому же подурнела к концу беременности, и я делал всё, чтобы как можно реже оставаться с ней вдвоём. Что будет дальше, я не раздумывал, ровно до сегодняшнего дня. Когда мне сообщили, что к нам в дом вызвали Ганну, я всё понял и поспешил вернуться.
   
               
   Поначалу ничто не предвещало ничего плохого. Я, в соседней со спальней горницей спокойно ожидаю новостей. И подумываю, не рано ли я притащился домой.
   Но тут я услышал, как стала кричать Агнета. И сердце моё дрогнуло и ожило, заработало.
   Я вошёл к Агнете, не обращая внимания на протесты челядных девок. Я увидел её, её испуганное лицо и бросился к ней, чувствуя как дорога, как близка она мне, милая моя Вита Фор. И то, что она сейчас потянулась ко мне, протягивая руки, прижимаясь, будто я был единственной её надеждой на избавление от боли, от страха, который овладел ею особенно подействовало на меня. Жалость, нежность и привязанность к ней, к милой моей жене сразу заговорили во мне в полный голос.
   Я узнал, что послали за Хубавой и Сигню. И впервые меня не взволновало упоминание имени дроттнинг. Сейчас я был объят совсем иным волнением. Впервые в жизни. Я подумать не мог, что буду так переживать в этот день. Я начал злиться, что помощь не идёт так долго.
   С раздражением, а потом почти с ненавистью вспомнил о законе про «пожар или войну». Пока они там будут с Сигурдом развлекаться, моя Вита Фор будет страдать от боли?! Или конунги выше людей? Я сейчас не завидовал как привычно, я только злился от несправедливости.
   Но злился напрасно, я увидел, когда появились Хубава и Сигню, что они спешили, как могли, верхами прискакали, полуодетые, Сигню нараспашку, без шапки даже. Помощницы несут с повозки, на которой приехали ящички и сундуки, все с серьёзными строгими лицами проходят мимо. И только Сигню, единственная, кто останавливается около меня.
  — Ты не бойся ни-че-го. Всё обойдётся, я знаю, — она долго смотрит мне в глаза своим магнетическим взглядом с огромными зрачками. – Ты слышишь, Асгейр?
   По-моему она одна называет меня Асгейром, до того все привыкли всю жизнь звать меня Берси, а я этого прозвища никогда особенно не любил. Будто знает…
   Я никогда ещё не видела таким Асгейра. Таким испуганным, страдающим, настоящим. Многое открылось этим его волнением, искренним беспокойством.
  Все эти его глупости, всё это маска, за которой он прячет ранимую душу. Так старательно прячет, что, похоже, сам стал верить в то, что он дурной человек…
    И Агнету такой не видела ещё никогда. Напуганной,  растрёпанной и красной от боли и напряжения, которые вхолостую изводило её. Ганна быстро по-деловому всё объяснила мне всё, ребёнок встал косо почему-то и…
  — Давно ты поняла? – спросила я, хмурясь, и одновременно приказала Хубаве, главной нашей травнице, готовить маковых капель. – Что сама не повернула ребёнка?
  — Повернуть… Она первородка, не решилась я… у тебя и руки в два раза меньше и можешь ты лучше.
  — Лучше… А если бы опоздали… Что раньше не позвала?
   Но я оставила Ганну, подошла к Агнете, которую Хубава опоила уже своими каплями. Я обняла свою милую подругу, она заплакала, всхлипывая, цепляясь за меня:
  — Так больно, так больно, Сигню! – плачет она. – я не хочу умирать… Хотя Берси меня не любит. Совсем не любит.
  — Неправда, — говорю я ей в самое ухо, глажу взмокшие от пота, горячие волосы. Я говорю убеждённо, потому, что я уже знаю правду. Я эту правду прочла на лице Берси только что. – Он тебя любит. И сына вашего. И женился на тебе по любви, хоть и думал иначе. Глупый ещё, молодой. Ты потерпи, он ещё самым лучшим мужем себя покажет. И отцом. Мне верь, я знаю.
   Агнета улыбается, а взгляд начинает уплывать, подействовали капли Хубавины. Теперь, пока она в забытьи, я должна суметь повернуть ребёнка внутри её тела так, чтобы он родился ножками вперёд, коли не получается как положено…
   Повернуть дитя внутри тела матери это ещё не всё, хотя и это такое сложное и опасное дело - одно неверное, поспешное или грубое движение и погибнут оба, но и это ещё не всё. Дальше надо всё сделать так, чтобы ребёнок вышел небыстро, не разрывая тела матери и своего мозга стремительностью.
   Но самое сложное - это не думать о том, что это Агнета, моя милая Агнета и не обмирать от страха из-за этого.
  — Ты откуда знаешь, что у Агнеты сын? – спросила Хубава, глядя на меня.
   Я пожала плечами:
   — Знаю и всё.
   Они переглянулись с Ганной:
   — Может, и кто отец знаешь?
   Я  засмеялась:
   — Нет… Но я думаю, он отец – Берси.
   Я смотрела на Сигню, Ганна тоже, наши взгляды скрестились снова. Что-то необычное, чего раньше не было, появляется в нашей Лебедице. Ганна рассказывала мне о том, что она при Норборне делала. Человек такого не может. Небывалое что-то стало появляться в девочке, которую оставила нам Лада, сила, какой не обладал никто из нас. Может родители, уходя, оставили с ней рядом свои души…
 
   Почему же так долго… Я вышел из дома на крыльцо. Было очень холодно. Так, что не укрытая снегом земля застыла и блестела кристалликами льда при свете огромной луны. Я сел на крыльце, упирая локти в колени.
   Я запретил себе думать, что Агнета умрёт, потому что от этой мысли у меня останавливалось сердце. Да и как я с дитём без матери? Я сам рос сиротой с семи лет и знал как это несладко, особенно, когда отец женился во второй раз.
   Как же долго… скоро утро уже… Наш в Агнетой дом был подарен нам на свадьбу йофурами, располагался далеко от терема в хорошем месте на краю города, вокруг у нас были берёзы, а летом трава, шиповник цвёл. Сейчас всё застыло, зима придвинулась. И я застыл будто в омертвении. Как долго…
   Я вернулся в дом и сразу почувствовал: произошло что-то, что-то изменилось. Это сразу чувствуешь, когда кто-то умер… Или родился. Будто изменение в соотношении живых и мёртвых… Мысль о смерти так испугала меня, что я бросился в ту горницу, где рожала Агнета, не думая уже, я рванул за железное кольцо, служившее ручкой…
  — Что ты, бешеный! Куда несёт тебя?! Что глаза-то вылупил? Нельзя! Нельзя сюда! Вот мужики… — напустилась на меня Ганна с выбившимися из-под плата волосами, вся красная и потная, будто в бане. —  Сын у тебя! А сейчас выдь! Выдь, бесстыжий! – она вытолкала меня.
   Но я всё успел увидеть… и Агнету на ложе, среди кровавых тряпок, Хубаву торопливо прикрывающую её круглые белые коленки, тоже всю красную и лоснящуюся от пота. Агнетино красное и потное лицо, прилипшие прядки к щекам, глаза закрыты, но она жива, в забытьи, должно быть.
   В комнате было невыносимо душно: натоплено, надышано, над небольшой лоханью поднимается пар. Девки в серых, промокших на спинах платьях возле Хубавы.
   И Сигню, обернувшуюся на открытую дверь, держащую на руках моего сына. Ещё не завёрнутого в простынки, но обмытого, мокрого, яростно кричащего, сжимающего сморщенные кулачки. Сигню, краснощёкая, как и все, прядки волос завились от пота у лица, на шее.
   Она улыбнулась, когда увидела меня. Подняла немного мальчика, показывая мне: красного, малюсенького с завязкой на пупке через животик. Внутри помещения густой воздух пахнет кровью, травами, паром и женщинами…
   Я засмеялся и заплакал одновременно, выходя в сени…Ни одной мысли не было в голове. Только в груди, где сердце, что-то огромное, горячее, живое. Будто радость стала чем-то осязаемым, большим, тёплым. И счастье… Какое же счастье! Так странно…

   Ещё до возвращения Сигню, я знал, что Агнета родила сына, Берси прислал гонца конунгу. Я не спал всю ночь. Почему именно в эту ночь мы оказались разъединены с Сигню? Именно в эту ночь, когда я особенно нуждался в ней? После этого проклятого разговора с Гуннаром?
    Жена Берси родила сына…
    Почему Сигню не рожает? Почему она даже не тяжела? Неужели я или она, или мы вместе так нагрешили, что Боги карают нас…
   А что если моя мать права насчёт Сигню, что если она просто хитрая гро и не хочет рожать от меня…
   Эта мысль была такой ужасной и такой…открывающей целый огромный и страшный мне до сих пор незнакомый мир лжи и притворства. Сигню оттуда?!
   Вернулась. Удивилась, что я не сплю.
   Но я не говорил. Я не знаю, что случилось вдруг со мной: я подошёл к ней, стащил рывком меховую тужурку с её плеч, содрал буквально платье и овладел ею немедля ни мгновения больше, повалив на ложе. Она вскрикнула только, стискивая меня руками, не сопротивляясь, и ничего не говоря, и через ещё какое-то мгновение кончила бурно, алея, почти искусанными мной губами, заливаясь слезами чуть-чуть опередив меня…
   Я лежу рядом с ней, смотрю на её профиль с этим чуть-чуть привздёрнутым маленьким носиком, на ресницах ещё блестят слёзы, волосы, мокрые от пота, спутались под шеей.
  — Прости меня, — говорит она, поворачивая лицо ко мне.
  Я думал это сказать, лишь собирался с духом.
  -– Я знаю… почему ты…  почему злишься… — прошептала она.
  — Я… - я хотел оправдаться, но она накрыла мои губы рукой.
  — Подожди… Ненавидел меня, да? Я знаю почему. Прости меня, Сигурд, мой конунг, что я не могу родить тебе сына.
  Боги! И я мог не верить в её любовь? Я мог думать хоть миг, что она лжёт мне?!
  Из-под её ресниц выкатилась огромная слеза.
  — Ты должен прогнать меня. Должен взять себе другую дроттнинг, которая родит тебе детей. Если тебе нравится, я стану спать с тобой, когда захочешь, но…
   Я притянул её к себе, прижимая её лицо к своей груди, заставляя умолкнуть.
   Мне так хочется плакать, слёзы душат меня. Я не могу сделать, что должна, главное, зачем вообще нужна дроттнинг. Почему? Почему?!
   Никто не может сказать, и Ганна не может этого понять. И ты, мой любимый, мой Сигурд, не можешь не думать об этом. Конунгу нужны наследники…
  -- Замолчи! – горячо шепчет Сигурд мне на волосы. – Прости меня… Прости, я ревновал… С ума тут сходил один. И тут весть от Берси… Прости меня. Никогда не будет у меня другой дроттнинг. Только ты. Без тебя… я не могу даже дышать без тебя. Без мысли о тебе не бьётся моё сердце. Ты во мне как моя кровь. Не будет тебя, не будет и меня…
Глава 7. Крылья Свана Сигню
    Кто хочет величия, не боится крови.
    Кто хочет славы, вынимает меч.
    Мечи не куют для покоя,
    Мечи куют для войны.
    Мы хотим победить – мы видим свет победы.
    К ногам любимой бросает весь мир тот, кто любит.
    Ты можешь добыть весь мир – пусть любимая царит в нём.
    Мечи не куют для покоя,
    Мечи куют для войны.
    Кто хочет победы, идёт к ней.
    Победа разжигает сердца.
    Победа даёт жизнь земле.
    А дальше нужны будут плуги,
    У нас есть руки и есть железо, чтобы выковать их.
   
  Мы выступили в поход  за четыре недели до Зимнего Солнцеворота.
  Было морозно, но снега пока не было, зима пустила вперёд холод, но не снег. Поэтому продвигались мы быстро и легко по сухой твёрдой земле.
  Впереди войска Сигню и Сигурд, алаи, Гагар, далее легкая конница – лучники, за ними  — тяжёлая конница, мощные кони, огромные мечи, длинные пики.
  Пешие воины тоже делились на отдельные части, тоже лучников тяжёлых и лёгких, несколько сотен, вооружённых копьями и мечами, боевыми топорами и шестипёрами.
   Все хорошо вооружены и одеты в новые латы, сделанные по мысли дроттнинг из двойного слоя кож с железными тонкими пластинами внутри.
   Надо сказать, я как воевода восхитился этим изобретением Сигню.
  — Асгейра благодари за это, его рана навела меня на мысль, — улыбнулась тогда Сигню.
  Это было ещё летом, когда начали готовить этот сегодняшний наш поход.
  Мы шли десятый день и уже знали точно, где ждёт нас войско объединённых йордов. До этой долины, расположенной на широкой равнине, идти оставалось два дня.
  Встали на ночлег сегодня рано, ещё засветло, Сигурд собирал Совет. Мы, конечно, и так собрались бы на привычную всем давно общую вечернюю трапезу, но сегодня, очевидно и Сигурда есть о чём поговорить с ближними советниками и даже с сотниками, ибо в шатёр позвали и их.
   Жарко пылают дрова в широких жаровнях, за стенами шатра горят, потрескивая костры. Внутри лагеря всегда тепло и светло. В шатре – тем более. Когда Сигурд заговорил, я понял, что единственный человек, который заранее знал, о чём пойдёт сегодня разговор – это Сигню.
   Да, так и было. Сигурд вчера ещё сказал мне то, о чём думал, оказывается уже больше недели, когда стало известно, что йорды Грёнавар, Бергстоп и Эйстан объединили рати и выставили их нам навстречу.
  — Их города остались без защиты, — сказал Сигурд, выразительно глядя на меня.
  — Ты хочешь сказать… Что мы можем захватить их столицы, пока…
  Он засмеялся счастливо:
  — Они сами подставляют под нас свои города, — его глаза сверкали радостными огнями. - Разведчики Гуннара доложили, что в каждом осталось по небольшой дружине. Они постарались всё войско вывести против нас. Боятся.
  Я улыбнулась, как я люблю, когда он так радуется! Как я люблю его!
   — Боятся, значит, уже проиграли. Сколько надо послать в каждый город ратников, чтобы захватить их? – спросила я.
  — Да не больше сотни. Наши придут внезапно, главное сделать это одновременно, чтобы не успели предупредить друг друга. Одновременно до часа войти в каждый город.
   Сигню светящимися глазами смотрит на меня на сегодняшнем Совете, улыбка плавает по её губам. Один взгляд на эти губы заставляет меня дрожать от желания… Какое это счастье гореть обоюдным огнём. Многие люди знают, что это? И я не знал ещё год назад. Я не знал даже, что это бывает. А теперь я дышу этим. Нет ничего, что я делал бы без неё.
   И Совет сегодняшний, это будто противостояние нас с ней двоих против остальных, которые все как один вскинулись разом против.
   Я с улыбкой смотрю на Сигню, как всегда сидящую напротив меня. Я и она, мы ждём, пока отшумят возмущённые моим «сумасбродством» алаи, воеводы и сотники.
  — Нас и так против объединённых ратей впятеро меньше!
  — А ты хочешь ещё на три сотни уменьшить наше войско!
  — Что толку воевать города без конунгов?
  — На что нам их города, если они побьют нас в этой битве?!..
   Я, улыбаясь Сигню, жду, когда отшумят мои храбрые воины. Сигню вчера ещё предсказала это, так и сказала: «Вот орать-то начнут, что ты сумасшедший,  представляю себе!» — засмеялась она. И сейчас смеётся глазами своими, глядя на меня.
  Наконец выговорились все, начинают умолкать. Пора снова вступить мне.
   — Все высказались? – спрашиваю я. – Теперь может конунг сказать своё решающее слово?
   Я оглядел всех присутствующих, выдерживая паузу, чтобы все не просто услышали, что я скажу, но поняли, что высказываться они могут, а вот оспаривать моё решение – нет. Все примолкли, глядя на меня.
  — Слово конунга решает. Если оно поддержано дроттнинг, его не может поколебать никто.
  — Даже на войне мы бабу станем слушать? – выскочил кто-то из сотников.
  Я усмехнулся, даже не отыскивая взглядом наглеца.
  — А вам не обязательно слушать, слушаю я. И решаю тоже я. А раз так, три сотни пойдут к городам. Три сотни конных воинов. Выберет, чьи будут сотни воевода Гуннар. Через час сообщить мне, кто пойдёт. Я с каждым из сотников переговорю сам.
   Сигню подмигнула мне. Это ободряет, будто горячий заряд силы в мои мускулы, в моё сердце.
   Ещё до рассвета сотни вышли в путь. Мы точно рассчитали по расстоянию до каждого города, когда надо выйти, чтобы взять их одновременно, чтобы дружины в городах не могли связаться друг с другом и успеть предупредить.
  — Мы не можем ждать до тех пор, пока наши отряды сделают дело и доложат, — сказал Гуннар, когда последний отряд исчез, скрывшись за ближним холмом.
  — Мы не будем ждать. Они возьмут города, и мы точно знаем, в какое время. И точно знаем, сколько будут скакать гонцы-вестовые с донесением об этом. В этот час мы должны уже переломить битву в свою пользу. Это будет через два с половиной дня. На закате.
  Гуннар в изумлении смотрит на меня:
  — Ты шаманов-предсказателей слушаешь что ли? Я не видел их в нашем обозе.
  Я засмеялся:
  — Не нужны мне шаманы. Я всё продумал. Всё. Это будет самая точно рассчитанная битва на земле. Как шахматная партия.
  — Я плохо играю в шахматы, — сказал Гуннар.
  — Ты не хочешь в них играть, вот и всё.
  — Просто это игра для таких, как ты, а не для таких, как я. Я всего лишь воин, я исполнитель твоей воли. А ты стратег, - спокойно сказал Гуннар.
  Я посмотрел на него, в его словах не было лести. Что ж, на то я и конунг, чтобы быть стратегом. Я этому учился всю жизнь. А он мой воевода.
  — Но в любой битве возможны случайности, — сказал Гуннар. — Как и в жизни.
  — Какие? Что меня убьют? Не имеет значения, если верен расчёт. Битву доведёшь до конца ты и остальные. Всё равно Самманланд победит в этом. Свее быть единой.
  — Ты так уверен, почему? Потому что мы победили в Норборне?
  — Норборн стал тем, что научило нас всех. Даже дроттнинг. Поэтому с нами теперь в обозе не двое лекарей, а почти шесть десятков, полторы сотни помощников. И доспехи у нас теперь другие и оружие и дисциплина. Мы не та полусырая рать уверенных в себе, но ещё неопытных мальчишек. Теперь  идут те, кто видел смерть, кто клал на костёр тела своих товарищей и братьев. Мы другие сегодня, не те, что полгода назад. И Самманланд стал настоящей страной за это время, единой, где все ниточки сходятся в Сонборг и расходятся оттуда и всё делается так, как обдумано. Ты сам знаешь.
  Гуннар кивнул, надвигая шапку поглубже на свою бритую голову, улыбнулся:
  — По чести сказать, никогда не поверил бы, что можно сделать столько всего за год, сколько сделал ты, Кай, если бы это не происходило на моих глазах.
  — Не я, Гуннар. Все мы. Все хотят того, чего хотел я для Свеи, поэтому все делают это. Поэтому всё получается. Каждый. Последний бондер знает, зачем возводится форт или сигнальная башня, зачем его сын или дочка идут в школу, для чего приезжают лекари в их форты. Зачем Дионисий привозит новые списки с книг. Через несколько лет все будут грамотными в Свее.
  Гуннар засмеялся:
  — А ты мечтатель, Сигурд. Стихов-то не пишешь?
  — Бывает, — усмехнулся я. – Но я не мечтаю о несбыточном, Гуннар. Иди поспи, до рассвета ещё далеко. Да и постоим тут сутки, отдохнём, потом двинемся к долине, где ждут нас три конунга.
  — Думаешь, не ляжем там все? – спросил я, глядя с восхищением на своего конунга.
  — Славная будет битва, как бы не вышло, — отвечает он со светлой усмешкой на лице. — Даже, если ляжем все там, оно стоит того, а?!
  — Думаю, стоит, — согласился я.
  Я не мог не восхищаться им, моим другом, моим конунгом. Я им восхищался с самого детства, и я был счастлив, что мне выпала судьба именно с ним быть рядом. И я благодарен ему за то, что он не думает о недоверии мне из-за Сигню.
   К вечеру следующего дня Сигурд представил Совету прорисованную им схему послезавтрашней битвы.  Он предложил неожиданное решение. Не заходить с пологой стороны, откуда нас ждут, но обойти долину с востока, и спуститься с гряды холмов, под прикрытием восходящего солнца, оно ослепит наших противников, по крайней мере, первые несколько минут, которые дадут нам превосходство над ними, что может стать решающим.
   Стояла ясная погода, и ничто не предвещало облаков или бурь в ближайшие дни. Это выходило и по всем приметам, и по нашим с Берси ранам.
               
    И вот утро, утро битвы, с которой может никто из нас не прийти, чтобы поставить эти палатки на новом месте.
    Ещё темно, с рассветом всё начнётся. В шатёр, собрались все алаи. Воинов поднимают побудкой. Пьют воду, кто мёд. Никто не ест. Налегке и воевать и умирать легче…
   Сигню выходит к нам. Прекрасная  дроттнинг в тёмно-красном, обшитом мехом платье, в короне.
  — Мой конунг, воеводы, мои алаи, осталось совсем немного времени до битвы, что решит историю Свеи на годы, а может на сотни лет вперёд, -  её голос нежный и негромкий слышен каждому и в сердца проникает ко всем нам. – Никто не устоит перед армией, которую создали вы. Ваши воины сильны и уверены в том, зачем пришли сюда. А воины наших противников напуганы. Поэтому каждый наш ратник стоит двух десятков их ратников. Мы победим. Боги на нашей стороне. Небо ясное, Солнце придёт союзником нам на рассвете, - она улыбается. – И все вы вернётесь героями. Гуннар, Гагар, Стирборн, Асгейр Берси, Хальвард Исольф, Хьяльмар Рауд, Торвард, ваши имена уже вплетены золотой нитью в историю Свеи. Вы все вернётесь с поля битвы, все вернётесь назад. Я это знаю. Я не должна буду никого из вас спасать, никого из вас лечить, никто не будет даже ранен.
   Она обводит нас взглядом с уверенной и лёгкой улыбкой на губах, за одно прикосновение к которым, я согласился бы умереть.
   Но она говорит, что мы все вернёмся и даже не будем ранены, а ведь она гро и она спасла меня, когда никто бы не спас… Значит, правда знает…
 Сигню продолжает:
  — Но битва будет тяжела и кровопролитна. Многие воины погибнут, но не вы. Я с вами, воеводы! Я с вами, алаи! Я с тобой, мой конунг! Крыльями белой птицы, чьим прекрасным именем вы зовёте меня, я накрываю вас. Смерть вас не возьмёт и даже не коснётся. Смерть не увидит вас ещё многие десятилетия…
   Говоря эти слова, я чувствовала всё, что говорила. Вся моя душа, моё сердце раскрылось всей силой и жаром своими они почувствовали это и поверили мне и стали неуязвимы. Этого я и хотела. Об этой силе я просила Богов.
   Я подошла к каждому алаю и обняла каждого и позволила каждому обнять себя. Они должны ощутить моё тепло по-настоящему. Вобрать мою силу.
  Рауд, милый мой двоюродный братец. Я смотрю ему в лицо. Золотящиеся немного в свете факелов брови, ресницы, щетина на щеках. В эти румяные с мягкой щетиной щёки я целую его…  Сигню обнимает меня, не только и не столько руками, сколько своим теплом, светом своих глаз. И я чувствую себя сразу таким сильным, каким никогда ещё не был.
   Стирборн, и твои щёки в мягкой светлой щетине, теплом светятся светло-карие глаза. Ты красивый, весёлый, ты умеешь развеселить всех, вернись из сечи невредимый…                Сигню… Милая, ты стала такой красивой. Ты светишься, ты греешь. Неужели я тебя целовал когда-то так неумело вот в эти волшебные губы? Никогда не посмею снова сделать это, но никогда и не забуду, что это было у нас. Это и то, как сейчас ты обнимаешь меня, согревает и оберегает меня как…как она сказала? Как её крылья. Да, Сигню, как твои крылья…
   Торвард, с искорками в глазах, весёлые юные лучики-ресницы. Твоя светлая борода жестче, но глаза горят так светло, как у детей…              Сигню касается меня. Боги… Я чувствую прикосновение её тела, я и мечтать не смел об этом. Миг. Аромат твоих щёк, синий свет из твоих глаз теперь охраняют меня. Я и раньше не боялся, а теперь я уверен…
   Асгейр, красивый гладко бритый и стриженый, кудрявый, чуть улыбается красивыми почти женскими губами. Загнутые ресницы, ямочка на подбородке. Я тоже улыбнулась, прежде чем поцеловать его щёки…      Сигню, знаю, ты лечила и спасла меня, ты спасла мою Вита Фор и моего сына, ты совершенное творение Богов, сама из Ассов, позволяешь мне обнять тебя и я будто заполняюсь твоей уверенной силой навсегда…
   Исольф, Хальвард, сын высокородных родителей. Отец, дед, прадед все были алаями конунгов. Бледное, совершенной безупречно правильной красоты лицо из-за безупречности своей кажется людям холодным, но ты не холоден, ты лишь скромен…                Сигню, ты сегодня впервые обнимаешь меня, ты вообще никогда не касалась меня раньше, это впервые и это так волнующе и горячо… оказывается ты мягкая и податливая, как ивовая ветвь. И такая тёплая, я заполняюсь твоим теплом…
   Гагар, жилистый, обветренный ближний алай моего отца, теперь второй воевода. Он улыбается мне как дочке, когда я целую его жесткие в крупных морщинах щёки.
   Гуннар. Гуннар, которого я так неосторожно взялась утешать и, кажется, затащила в сети. Не поддавайся ничему, воевода. Ничто не возьмёт тебя… Сигню, как я хочу сжать, стиснуть тебя, я знаю какова ты, я всё пройду, чтобы только снова обнять тебя… и ничто меня не спасёт от моего желания к тебе и ничто не убьёт меня, когда я так полон огня…
  Сигурд. Сигурд, моё сердце. Моя душа, всё, всё, что есть во мне лучшего. И не лучшего, может быть.
   Ты всё, вся моя душа. Я чувствую тебя даже больше, чем саму себя. Ты моя душа… Мой единственный… Весь мир и я в этом мире – это ты. Не хватит слов на всех языках, что я знаю, что знаешь ты, на всех языках мира, что мы не знаем, чтобы я могла признаться тебе в любви. Я буду с тобой там, в бою…ничто не тронет тебя, ни одна стрела, ни один клинок, ни одна рука.
  Я смотрю на его прекраснейшее в мире лицо. Оно сосредоточенно, но весело. Огромные, горящие огнём Силы глаза. Светлые волосы спускаются волнами на плечи, блестят в огнях факелов и ламп. Как ты молод, мой юный конунг! Сейчас мне кажется, я старше тебя. Боги, не допустите никогда, чтобы я стала старше него, ни теперь, ни через пятьдесят, ни через сто лет! Не дайте мне пережить его! Ни на один час, ни на миг!
   Любовь говорит во мне? Я не знаю. Я не хочу названий. Любовь… Хубава говорила, что не знает, чего от любви больше, счастья или горя. Ты не знала любви, Хубава. Ничего нет, если нет любви. Нет ни мира, ни жизни…
 
   Я вижу, как одного за одним Сигню обнимает наших алаев, провожая в бой. И каждый будто огнём наполняется от неё, вспыхивают щёки, загораются глаза.
   Но  один я знаю, какой живительной силой в действительности обладает Сигню. По-настоящему только я это знаю.
   И когда все уходят из шатра, и она обнимает, наконец, и целует меня, я знаю, что она со мной вместе незрима, но осязаема, идёт в этот бой. Она во мне.
   Она во мне с первого дня, с первого моего взгляда на неё. Когда я не понимал ещё даже, она тогда уже вошла в меня. Той длинношеей девчонкой. Со вспыхнувшими глазами, а вслед - губами и щеками. Вошла сразу и осталась навсегда. Поэтому я услышал её смех, поэтому я узнал её через несколько лет разлуки, поэтому я влюбился в этот смех, я знал, только ей он и может принадлежать.
   Но и тогда ещё я не знал всей силы чувства, которое выросло и растёт во мне теперь. И я сам расту с ним вместе. Меня до неё было так мало, а за этот год, за каждый день, что мы вместе, я расту и усложняюсь, во мне столько мыслей и чувств теперь. Я не думал, что в человеке вообще столько может вместиться. И я не думал, что может быть столько силы, всё прибывающей силы…
   Теперь она пришла со мной сюда. Только она с первого слова поняла все мои дерзкие и на первый взгляд сумасшедшие планы. И только она сразу поверила в меня. Сразу поверила в них из любви и страсти? Возможно. Но это лишь добавило ей проницательности, способности прочитать мои мысли. Осознать, ощутить мои планы. Представить их в своей голове, как я представляю в моей. Мы одинаково смотрим на этот мир, будто одними и теми же глазами.
   Ты со мной моя Сигню. Во всём моя. До последней мысли. И всё же ускользающая, загадочно-непонятная, зовущая за собой, в высоту. И в дали. За тобой я пойду и дойду куда угодно. Нет такого, чего я не сделал бы для тебя.
   Я смотрю в её глаза. Она со мной. Со мной. В моей душе, полностью отданной ей. В моём сердце, огромном теперь, крепком снаружи и полным горячей негой внутри. Захотел бы я быть здесь, если бы она не пришла сюда со мной? Пришёл бы сюда вообще? Вероятно – да. Я мечтал объединить Свею всю жизнь. Но только теперь это желание обрело смысл. Не простое честолюбие сильного. Но желание сильного человека поделиться этой силой, сделать жизнь других, тех, кто живёт со мной на этой земле такой же светлой и осмысленной, как и моя. Я не могу осчастливить всех, это и не нужно. Я могу и должен открыть дорогу к Свету. А счастливыми люди смогут стать сами.
   Спокойная уверенность и сила наполняли меня. Теперь же я непобедим…
  — Вперёд! – крикнул я, поравнявшись с союзником моим – Солнцем.
  Оно засияло на клинке моего меча, ведёт за собой меня и всю мою непобедимую теперь рать. Радостный, победоносный свист, подхваченный сотнями и сотнями моих воинов. Полетел за нами, над нами.
Глава 8. Битва четырёх конунгов
  До рассвета два часа. Мы скачем к долине, где собралось и ожидает нас войско трёх йордов, трёх конунгов.
   Они знают, что мы подошли, они развёрнуты к широкой пологой части долины, со стороны которой мы шли от Сонборга. Но мы не войдём в долину с этой стороны, мы обходим её с востока, чтобы с солнцем поднявшись на вершины холмов скатиться на противников под его лучами.
 
   Мне это приснилось во сне. За несколько дней до сегодняшнего дня. Я увидел этот сон, после того как несколько дней изучал карту этой долины. Я увидел всадника в белом и на белом коне во главе моего войска. Они спускались с высоких холмов  в лучах восходящего солнца. Солнце слепило врагов, они не видели ничего кроме его ярких лучей, брызжущих с вершин холмов…
   Проснувшись, я долго лежал и снова и снова повторял в голове присланное мне Кем-то Свыше видение. И я понял, что это будет выигранное время, выигранные жизни, а может быть и предопределение исхода битвы…
   Ведь нас против врага почти вчетверо меньше. Однако я был уверен в том, что преимущество на стороне моего войска. Мои воины были отлично обучены, дисциплинированны, а главное прошли победоносное сражение у Норборна.
   И всё же, приступ крепости и битва в поле – это большая разница. Тем более что решили итог норборнской битвы, конечно, осадные машины. Если бы не катапульты, я не знаю, сколько бы ещё времени нам понадобилось, чтобы взять Норборн, а главное, сколько жизней положить на это.
   Битва в открытом поле – это и легче и сложнее. Легче, потому что не требует столько терпения, необходимого для того, чтобы осаждать крепость. Это открытая битва, честный поединок, как любая честная драка лицом к лицу, она зависит от доблести и умения больше, чем от хитрости или выдержки как при осаде.
   В моей крови бурлит бешеная радость.
   Я был уверен в победе ещё до начала битвы. Я всё продумал и рассчитал множество раз. Я просчитал в уме все варианты. Я переворачивал в своей голове своё и вражеское войско в разные стороны. Я изрисовал множество клочков пергамента, прежде чем вся картина битвы встала ясной живой картиной передо мной. Только Сигню знала о том, сколько часов у сна я украл, чтобы всё обдумать. 
   Время было рассчитано абсолютно точно. Мы поднимались на холмы, сопровождаемые лучами восходящего солнца. Оно светит нам в спины, вместе с нами поднимаясь по склонам, мы должны одновременно с ним оказаться на вершине, чтобы, когда наша рать польётся вниз, противник не видел нас настолько долго, сколько солнечные лучи будут слепить им глаза, сияя над вершинами холмов. Они будут нас слышать, но не будут видеть и это не может не напугать, не привести в замешательство, что даст нам преимущество, которое позволит преодолеть их численное превосходство…
  Мы скачем, и я чувствую, что радость битвы играет не только в моей крови, но и во всех, кто несётся за мной. Я чувствую это плечами, за которыми мои алаи, я чувствую это спиной, за которой всё моё войско, я чувствую это всей моей кровью, будто я и тысячи людей, что я веду за собой — это единый организм, одно тело, и мы чувствуем сейчас и видим и слышим одно. Мы с ними – одно. И мы победим как один. И смерти не страшится никто.

   Мы с Бояном в окружении полутора десятков ратников выезжаем на вершину пологого холма, противоположного тем, высоким на востоке, откуда намерены спуститься в долину наши воины. Но мы не можем подняться туда раньше, чем приказано, раньше, чем начнут атаку. А мы должны услышать это. Сигурд обещал посвистом дать знать. Мы услышим. Здесь, в долине между холмов звук разносится далеко.
   Я смотрю на Сигню. Напряжённое бледное лицо. Она будто и не здесь сейчас, будто ускакала туда, на восточный холм, вместе с Сигурдом, со всеми алаями, со всем войском. Большой плащ, подбитый мехом белой лисы, шапочка, на ней корона, колты, свисающие до плеч, наша княгиня редко одета так нарядно, целые дни, проводя в трудах, обычно ходит просто. Но не сегодня. Она провожала войско во всём блеске красоты и богатства. Даже в большем, чем про Норборне. Это воодушевляет воинов, я видел, как загораются их глаза при взгляде на неё. Гордой радостью.
   Колты путаются немного в завитках волос, выбивающихся из-под шапочки на висках, коса заплетена крепко, закреплена золотым с бусинами оконечьем. Очень холодно, ветел треплет наши плащи, перебирает мех, звенит Сигниными украшениями. Но она будто и не чувствует холода. Хотя, я знаю, она с детства чувствительна к холоду. Но не сейчас. Не сегодня.
  — Тебе страшно? – спросил я.
  Она повернула голову, но будто не сразу увидела меня.
  — Страшно? Нет. Я не боюсь, — отвечает она удивительно спокойно.
  — Не боишься, что мы проиграем битву?
  — Мы не можем проиграть, — отвечает она ещё спокойнее.
  — Что Сигурда убьют?
  — Убьют Сигурда, умру и я. Мне нечего бояться.
   Это такой странный ответ, тем более что слова она произнесла без эмоций будто. Убеждённо и спокойно. Удивительно спокойно для восемнадцатилетней женщины. Или в восемнадцать такие все, не боятся смерти? Просто в неё не верят?
   Я вспомнил себя, каким я был в этом возрасте, боялся я тогда чего-то? Не боялся, мне нечего было бояться тогда. Это сейчас, после её слов, что она умрёт, меня пробрал уже не внешний, но внутренний холод. Если она умрёт без Сигурда, я точно умру без неё…
  Только какого лешего, какого дикого лесного чёрта нам умирать, когда мы победим! Я это по ратникам, по алаям, по Сигурду видел, я это вижу по ней. Она не чувствует ни холода, ни страха, потому что она не здесь сейчас, она там, вместе с ними, со своим войском. Мы не видим их ещё. Но своим сердцем она видит всё.
   Пора. Мы отъезжаем от обоза, тоже изготовившегося, чтобы или бежать, если войско будет разбито или входить в долину и вставать лагерем после победы. Много часов пройдёт, прежде чем обоз сдвинется с места…
   Мы поднялись на самую вершину, только услыхав свист, разнёсшийся, кажется, по всему пространству, свист Сигурда, подхваченный тысячами его ратников…
   Мы видим глубокую обширную долину перед собой. В ней огромное войско, в несколько раз больше нашего, в три раза – это точно. Пожалуй, и в четыре. Огромная рать. На севере видны огни их лагеря… огромный лагерь. Боги, и мы сунулись против них, да ещё отправив три сотни лучших всадников, занять их города… Крылья Смерти я слышу над головой?... Или это Валькирии слетаются сюда?
   Над восточной высокой стороной поднялось солнце, яркими лучами слепит наши глаза. Мы не видим ничего, кроме этих ярких, нестерпимо ярких лучей. Мы только слышим свист да топот копыт тысячи наших всадников отдающийся по всей долине, сотрясающий мёрзлую землю…
   Но и огромная рать внизу, обращённая на широкий вход на юге долины, не видит ничего. Будто призраки несутся на них невидимые ими всадники. И уже врезались в их ряды, уже крушат, а они ещё не понимают, откуда они взялись, ещё не могут развернуться, чтобы ответить…
 
   На шлеме Сигурда солнце горит нестерпимым блеском. Как и на его кольчуге, его мече, громадном, поднятом в небо, будто соединённом с самим Солнцем. А может так оно и есть?..
   Это счастье – нестись в атаку вместе с Солнцем, вместе с солнечным конунгом. И вся рать наша объята этой радостью. Свист Сигурда подхватывают все, и он разносится по долине, эхом отражаясь от склонов. Мы влетаем в строй врагов, ослеплённых Солнцем, нашим союзником. И крушим, легко продвигаясь вперёд…
   
   Вот солнце поднялось, наконец, над долиной достаточно высоко, так, что мы можем видеть теперь всё, что происходит ясно как на ладони. Или как на рисунках-схемах, что десятками рисовал Сигурд множество ночей, а потом бросал в жаровню…
   Наша конница во главе с конунгом и алаями врезалась и смяла войско трёх йордов. Только пар от дыхания людей и коней мешает нам видеть всё ясно. Геройский победный свист, с которым они слетели с холма, сменился грохотом битвы.
   Тяжёлые лучники, летящие вслед за конницей конунга с флангов, разметали части вражеского войска с двух сторон. Мы значительно тесним вражескую рать. И многие из них, напуганные, бросают оружие и бегут. Радость охватывает меня: неужели так легко мы победим войско трёх йордов?!... Кажется, ещё немного и все они разбегутся.
   Лёгкие лучники со склонов посылают тучи стрел, скрывающие от нас картину битвы. И косят и косят ряды за рядами не успевающих ещё натянуть тетивы врагов…
   Тех, кого не сбили лучники, сминает конница, кого не достали лёгкие стрелы, бьют тяжёлые…
   Ещё немного и от войска  объединённых йордов останутся лишь брошенные щиты, мечи и трупы…
   Но врезавшийся в море врагов клин всё же рискует быть окружённым  и задавленным в кольце врагов. Я вижу, что трое конунгов опомнились уже и разворачивают, перестраивают и бросают вперёд свои полки. Они перестают разбегаться и отступать. Наш клин останавливается, переставая так быстро и яростно продвигаться вперёд. Их начинают окружать.
 
   Вначале ослеплённая, растерянная, рать объединённых йордов хлопает глазами и бежит в ужасе. Будто войско призраков налетело на них. Много рядов падают под нашими мечами и под стрелами, идущих с флангов лучников, множество растерянных, испуганных противников падает ослеплённых солнцем, оглушённых посвистом под копыта наших взбешённых скачкой и сечей коней…
   Мы врезаемся всё глубже клином, в острие которого Сигурд, в  сверкающем шлеме и кольчуге с огромным окровавленным уже мечом в руке. Он крушит пеших ратников, рвётся к успевшей развернувшейся коннице.
   И вот мы схлёстываемся уже с конными воинами. Они всё поняли, первый страх прошёл. Но они на удивление неуклюжи несмотря на то, что их точно в несколько раз больше их преимущества не чувствуется ни в чём. Ржут раненые и потерявшие седоков кони, несутся прочь, давят упавших, сбивают пеших…
   И противники наши падают направо и налево. Наши мечи и копья легко крушат их щиты, ломают их мечи. Стрелы накрывают рать впереди нас. Расчищая нам путь к продвижению.
   Но враги сопротивляются. Их так много. Удары, лязг, скрежет, чваканье, разрубаемой плоти, вопли раненых и умирающих, рёв ненависти и боли, брызги, целые фонтаны крови, куски плоти, отлетающие от мечей и топоров…
   Сжав зубы, мы рубим и рубим, сбрасывая уже одного за другим конных из их сёдел. И всё же, как их много, будто они множатся, будто на место уже убитых поднимаются новые. Когда им будет конец? Дальний край поля боя не виден, где он кончается, пар дыхания и разрубаемой плоти скрывает от взора дальний обзор. Сигурд видит что-то? Сигурд видит иначе, не так как мы, просто глазами. У него в голове эта битва… И в сердце. Он нервами чувствует всё и всех нас…
   Гуннар, Исольф и Рауд потеряли коней. Но мы все живы. И видя друг друга, чувствуя друг друга, мы рубимся, черпая силы, друг из друга, отражая удары, летящие на головы, плечи, шеи товарищей.
   Мы, шесть алаев и Сигурд во главе в сверкающих своих доспехах, подставленный этим сияние под все вражеские стрелы, копья, мечи и топоры врагов, которые летят и не попадают в него… И он крушит всех вокруг  будто не две руки у него, а восемь. И изгибается и поворачивается в седле, будто в нём нет костей. Он не берсерк даже, он - Асс. И осознание этого, того, что Асс привёл нас в эту битву из нас делает берсерков и неуязвимых, на все стороны зрячих воинов…
   Мы жмём, но волны врагов накатывают и накатывают и кажутся бесконечными… Пот и кровь своя и врагов струится с наших лиц.
   Но вот, наконец, со склонов с гиканьем и радостным кличем победы  скатываются две части нашей тяжёлой конницы под предводительством Гагара, посылающих вперёд себя копья и стрелы и отбивают тех, кто смыкал кольцо вокруг нас…
   И это  наполняет нас уже окончательной радостью и уверенной силой. Мы знаем, что эта атака начата с известия о взятии трёх городов. А это значит…

 
   Много часов длится битва. Мы не видим уже ни сверкающего Сигурда, ни алаев, никого, всё смешалось там внизу, скрытое паром от дыхания, тучами взмётывающихся стрел…
    Взмётываются мечи, сверкая и уже не сверкая от крови, топоры, дубины. Я не вижу никого. Но я чувствую: они живы. Все, кого я «заговорила», посылая в бой, все живы. Бьются все шесть сердец, я слышу их. И главное сердце, ЕГО, Сигурда, оно бьётся в моей груди, вместо моего. И в нём нет ни страха, ни слабости.               
   И даже, когда начали теснить наших, сжимая в кольцо, а тяжёлая конница Гагара всё не вступает в битву, страха в этом сердце, сердце Сигурда нет.
  — Где Гагар с конниками? – спрашивает Боян, обеспокоенный, почти напуганный происходящим на наших глазах…
   Я напуган и не скрываю. Я не понимаю её спокойствия, что за странное оцепенение владеет ею? Где Гагар? Почему не вступает в бой? Наших вот-вот задавят…
  Сигню отвечает, не поворачивая головы:
  — Он ждёт.
  — Чего?! Их окружают!…
  — Он ждёт известия, что города взяты, — отвечает Сигню невозмутимо. — Сигурд сказал, они придут до того как солнце сядет, когда оно подойдёт к западным холмам, — говорит она ровным голосом. – Солнце над нами. Значит… — она поднимает руку, указывая вперёд, — Смотри!
   Сигурд сказал. Сигурд всё просчитал, всё «увидел» заранее и она знает, потому что он её посвятил в это своё видение.  Я смотрю, я вижу и слышу и радостный клич, и топот, несущихся тяжеловооружённых конников. Всё...  Конец войску трёх йордов. Конец разрозненным землям. Конец раздробленной Свее. Вот он, момент свершения Истории. Мы сделали то, о чём мечтали и не могли сделать многие, целые поколения йофуров. А двадцатидвухлетний конунг сделал меньше чем за год. Он и его юная дроттнинг, что так вдохновляет его, что пришла с ним сюда. Год с их свадьбы ещё не прошёл, только через полторы недели… Ещё нет и года… Неужели ещё нет и года?..               
  Темнота ранних сумерек накрывает поле уже оконченной битвы. Пленных уводят в их лагерь и ставят тройную охрану, здесь не повторится история с пленными, покушавшимися на Сигню при Норборне. Все помнят, что сделали с теми, кто допустил это тогда. 
   Уносят раненых к нашему обозу, втекающему через свободный пологий вход в долину, откуда ждали нас три конунга.
   Двоих из них, Альрика Бранда, теперь уже бывшего конунга Бергстопа, и Ивара Зеленоглазого, бывшего конунга Грёнавара, отводят в отдельную палатку под охрану. А третий – Харальд Толстый, конунг Эйстана, ранен так тяжело, что Сигурд сам подходит к носилкам, на которых тот лежит.
   Бледное лицо, заросшее аккуратно подстриженной над шеей бородой, глаза горят:
  — Ты победил нас, Сигурд Брандстанец, — говорит он, с интересом глядя на Сигурда, подошедшего к его носилкам. – Не понимаю как… Не понимаю как можно было победить… Несметное войско…
   Сигню подходит к Сигурду, он оглядывается к ней, снимая погнутый немного и грязный и окровавленный шлем, стягивает и насквозь мокрый от пота подшлемник, длинные волосы, все мокрые от пота, грязи и крови рассыпаются по плечам тёмными сосульками… Сбросив с руки измочаленную рукавицу, вытирает лицо, но больше размазывает кровь и грязь. И я такой же грязный и страшный сейчас, все мы сейчас таковы, все похожи.
   Сигню же сияет чистотой богатого наряда, нежной красотой, радостным румянцем, взволнованной улыбкой на губах, в глазах. Она смотрит только на Сигурда.
   И Харальд Толстый улыбается, обнажая окровавленные зубы:
  — Это Свана Сигню?... Я слыхал… Слыхал… — он долго смотрит на Сигню. — Понимаю теперь, почему вы победили. Вы все.
  Он переводит дух.
  — Если бы Свана хотела моей победы, и я победил бы самого Одина и Тора… — он дышит тяжелее, начиная бледнеть.
  – Желаю вам счастливо царствовать. А тебе, Сигурд, удержать эту удачу – её любовь… — Харальд смеётся, начиная булькать кровью. – Такие птицы, знаешь… Но ты сумел поймать её…
   Он умолк. Сигню склонилась над ним, но через мгновение поднялась, Харальд  Толстый умер.
   Унесли носилки с мертвецом. Его положат отдельно, чтобы потом с почестями вознести на погребальный костёр. Теперешний костёр будет раз в десять больше Норборнского…
   Я смотрю на Сигню, обнимаю её, сняв и вторую рукавицу, она прильнула ко мне, пачкая богатое платье в крови и грязи, что покрывает мою кольчугу, всего меня.
  — Ты победил, — выдыхает она, вдохновенно глядя на меня.
  — Мы победили, — отвечаю я, имея в виду не только моих алаев, всю нашу рать, но и её. ЕЁ, Сигню.
  — Да, мой Виннарен (Победитель)! – её улыбка сверкает, светит.
  — Все алаи живы. Никто не ранен. Ты заговорила всех, — я смотрю в её лицо, будто надеясь разгадать, как она сумела это сделать.
   — Да, — тихо-тихо отвечает она.
   — Гро так не могут.
  Я засмеялась:
   — Так могут дроттнинг.
   Какое это счастье, обнимать тебя, живого и здорового, невредимого моего любимого. Не считать же ранами, кровоточащие ссадины на твоей щеке.
    Мы победили. Победили. И все алаи живы. И Гагар. Да, много тысяч убиты. Тысячи ранены. И сейчас я переоденусь в серое платье лекаря и пойду лечить и спасать их, как и мои товарищи, которых я старалась научить. Но я должна была увидеть тебя, мой любимый, прежде чем погрузиться в спасение. Увидеть не для того, чтобы убедиться, что ты цел и невредим, я знала это. Но для того, чтобы просто увидеть любимое лицо твоё. Измученное и счастливое. Увидеть, как светят твои глаза, как ты посмотришь на меня. Наполниться силой от этого. За этим я  была здесь.
   А теперь мне пора. У тебя сейчас своё дело, у меня – моё…
 
   И снова мы с Сигню идём и спасаем. Но теперь всё и так, как при Норборне и иначе. Конечно и лекарей теперь много, но мало, кто из них всего за полгода научились тому, чему Сигню училась всю жизнь. Но с нами на этот раз Хубава. Всё и проще в чём-то, но и сложнее. Сейчас зима и надо успевать помогать и не простудить страдальцев…
 
   Я смотрел вслед Сигню, уходящей в сопровождении Бояна. Она обнимала Сигурда, она не видела меня. Я не ранен на этот раз, и лечить меня она не придёт… Я впервые пожалел, что никакое оружие, ни кулак противника в этой страшной битве не коснулся меня.
   Я пошёл за своим конунгом, верный воевода и друг, глядящий с вожделением на его жену… Будто жар битвы ещё не угас в моей крови.
   Много надо сделать, прежде чем повалиться на ночлег. Уже установлен лагерь. Ставят походные бани: палатки с кипящими котлами внутри, пар от которых заполняет палатку внутри и можно выпариться и вымыться не хуже, чем дома в обычной деревянной бане.
   Палатки уже стоят, ночь расцвечивают костры. Раненых уже всех унесли к обозу, к лекарским палаткам. После наших, лекари займутся и пленными ранеными.
   Мы только смыли кровь и грязь с наших лиц, холодной пока водой, утёрлись жесткими полотенцами.
   Идём в лагерь пленных. Все сотни и тысячи встали навстречу Победителям. Сигурд обвёл лагерь взглядом. Мы, шестеро алаев, Гагар, несколько сотников с нами.
               
  — Мы все свеи, — сказал Сигурд. – С этого дня Свея – это одна страна и у неё один конунг, — сказано негромко, но так весомо, что слышат все.
 Все слушают.
 — Кто не хочет быть свеем, — продолжает Сигурд, — выходите, мы присоединим вас к вашим мёртвым товарищам, — он смотрит на всех, будто ищет, кто выйдет и захочет умереть.
  Побеждённые воины молчат.  Тогда конунг новой объединённой Свеи говорит:
  — Вы все теперь мои бондеры. Ваши города – мои города. Я построю школы и лекарни в них, дороги соединят между собой города и новые форты. Из достойнейших вы изберёте фёрвальтеров (управляющих) себе. Никто не тронул и не тронет ваших жён и детей. Ни ваших домов. Богатство ваших конунгов я пущу на ваше благо. Моя цель не отобрать, а прирастить. И только вы сможете помочь мне сделать благополучными и земли Свеи и её людей. То есть вас самих. Хотите вы этого? Думайте до утра. Кто не захочет, умрёт. Как умрут ваши конунги и их алаи.
   Сигурд обводит взглядом стоящих перед ним людей, измождённых проигранной битвой, он не ждёт ответа. Он возвещает свою волю. Он — конунг Свеи.
   Но неожиданно мы слышим голос и поворачиваем головы, чтобы увидеть говорящего с Сигурдом, с конунгом Свеи.
  — Не надо нам думать до утра, Сигурд Виннарен, — вперёд выходит один из воинов. — Мы бондеры. Нам безразлично, кто правит нами... Но никто из конунгов не говорил с нами и не предлагал помогать себе. Если ты веришь, что бондеры такие же люди как ты и твои алаи, что мы можем помогать тебе в великих твоих делах … — говоривший обернулся по сторонам, это был долговязый рыжеватый  мужик, ещё молодой, но уже зрелый, не мальчик. Когда люди знают, чего хотят и зачем им надо то, чего они хотят, становятся смелее: – Считай нас своими бондерами Сигурд Виннарен. Так я говорю, парни?!
   И со всех сторон послышались возгласы, вначале отдельные, затем всё более возрастающие в один объединённый клич:  «Так!»
  — «Так!!!» — завопили несколько тысяч сложивших оружие врагов, ставших теперь бондерами нового конунга. Новой страны. Страны, которую конунг предлагает возводить вместе с ним.
   Признаться, в этот момент моё сердце дрогнуло, я не ожидал такого единодушного признания. Особенно после Норборнской ненависти и жажды мстить. Но через мгновение я понял, почему здесь всё было уже иначе. С норборнской битвы прошло полгода, за это время по всему Самманланду и в том же завоёванном Норборне было сделано всё то, о чём говорил только что Сигурд. Земли Свеи видели и знали, что происходит рядом с ними. Сигурд говорил только то, что уже сделал и всерьёз намеревался сделать.
   Вот почему эти парни, ещё несколько часов назад бившиеся против нас, бросавшие в нас свои копья и стрелы, рубившиеся с нами на мечах и топорах, сваленных теперь в нашем лагере, вместе со стягами их поверженных конунгов, вот почему они соединились сейчас в этом общем кличе: «Так!». Они верят Сигурду. Новому конунгу. Конунгу Свеи.
   Этот отклик сдавшихся в плен воинов, был, и ожидаем и неожиданным для меня. Ясно, что выбора им я не предлагал, жить или умереть, какой тут выбор для того, кто уже сдался? Кто уже проиграл.
   Но эти люди делают выбор, выбор в мою пользу. Выбирают меня. Не просто подчиняются моей воле из страха и безысходности. Нет, они идут за мной, потому что верят в меня. В то, что я говорю. В то, что я делаю. Что хочу сделать.
   Жесточайшая, из всех мною испытанных, битва оканчивается полной победой и признанием меня своим конунгом… Было от чего радостно забиться гордому сердцу. Пожалуй, я догнал Великого Александра в свои двадцать два…
   Я оглядел воинов, переходящих под мою руку. Моя Свея. Теперь вся Свея под моей рукой…
  — Так, значит — так, — сказал я. – Топите бани, парни, варите ужин, скоро лекари придут лечить ваших раненых.
  — Самых тяжёлых уже забрали в ваш обоз, — сказал кто-то. – Люди надеялись, что Свана Сигню спасёт их. Мы попросили её, не дожидаясь твоего позволения, Сигурд.
   Моя Сигню… Гордость переполняет меня, даже враги просят её врачевать их. Впрочем, уже не враги. Уже мои бондеры. Слепнуть нельзя, конечно, как в Норборне от радости, от гордости. И всё же честолюбие моё удовлетворено сверх меры.
   Мы выходим из лагеря пленных, после тризны уберут и охрану, когда обозами  двинемся назад в Сонборг, они поедут по своим домам, в свои города и деревни, к своим матерям и жёнам.
   Первое время наши, сонборгские и брандстанские гарнизоны ещё будут в присоединённых городах. Но со строительством фортов и дорог оставят всё на местных фёрвальтеров.
   Но это не сегодня. Сегодня ещё живы двое из троих конунгов, побеждённых йордов. И их алаи, кто не погиб в сече.
   И мы идём к конунгам. Альрик, конунг Бергстопа и Ивар из Грёнавара. Альрик, здоровенный, с целой копной лохматых с проседью волос, усмехается, поднявшись навстречу вошедшему Сигурду. Второй, небольшой, довольно красивый, аккуратно постриженный и бритый Ивар, напротив, смотрит серьёзно, бледный, будто задумал что-то…
  — Победителем считаешь себя, Сигурд? – ухмыльнулся Альрик. – Ты просто наглый, но удачливый щенок. Всего лишь щенок.
  — Не пытайся меня разгневать, Альрик, и заставить убить себя, как я казнил Норборнского конунга, чьего имени уже никто не помнит, за его поганый язык, — сказал Сигурд, глядя, будто поверх головы Альрика.
  — А что мне терять? Ты всё равно убьёшь меня. Не сейчас, так завтра.
  — Надо было погибнуть в бою, как Харальд из Эйстана, — невозмутимо ответил Сигурд.
  — Ты не победил ещё, наши города… — ухмыляется Альрик.
  — Ваши города стали моими ещё до начала нашей битвы, а весть об этом пришла как раз перед решающим наступлением нашей конницы, — ответил Сигурд. – Ты хочешь ещё что-нибудь сказать, Альрик?
  Альрик багровеет рыхлым лицом:
  — Бондеры Эйстана никогда не признают конунгом тебя, мой род не прерывался десять поколений…
  — Твой род оборвётся с тобой.
  — Ты убьёшь моих детей?
  — Нет. Но сыновей у тебя нет, как и у Ивара. Ваш род окончился на вас.
  Теперь  Альрик побелел от бессильной злости, хотел ещё что-то сказать Сигурду, но тут Ивар выступил вперёд.
  — Позволь, Сигурд?
  — Говори, Ивар из Грёнавара.
  — Возьми меня на службу к себе.
   Альрик ахнул, открыв рот, уставился на Ивара. Но тот продолжил, как ни в чём, ни бывало:
   — Я могу быть фёрвальтером в моём Грёнаваре.
   — Конунг не может быть фёрвальтером, — отвечает Сигурд. – Но… Ты хочешь служить Свее?
   — Сигурд… — не выдержал я, чувствуя, что Сигурд сейчас, под влиянием произошедшего в лагере пленных, может совершить ошибку.
   Нельзя оставлять поверженного конунга в живых… конунг всегда конунг, он может быть или на троне или мёртв, служить он не может. Конунги не бывают слугами, конунги не псы. Конунг может быть только йофуром – он служит своему йорду, но не другому йофуру.  Кай Сигурд, не сходи с ума!
   Но Сигурд поднимает руку, предупреждая мои слова…
   Боги, зачем ваши медные трубы всегда так громки, что оглушают даже самых умных, самых дальновидных и трезвых правителей!
  — Мне придётся убить твоих алаев. И ты будешь жить в Сонборге, — Сигурд смотрит на Ивара, тот согласен.
  — Ну и собака ты, Ивар, — шипит, изумляясь Альрик, — ляжешь под нового конунга Свеи как последняя шлюха?! Не от конунга родила тебя мать!
   Мы выходим от побеждённых конунгов. Сигурд не ответил ничего Ивару. Но я и все остальные чувствовали, что он склонен сохранить ему жизнь.
  — На что он нужен тебе, Сигурд? Он гнилой человек, Альрик прав, никогда конунг…
  Но Сигурд перебил меня:
  — Не вмешивайся в решения конунга, воевода, — сказал он. – Я ещё ничего не решил.
  Сейчас мне не дано слово. Да и не время, может быть. Надо в баню, смыть, наконец, грязь битвы, поесть и выспаться. А там, глядишь, голос разума и проснётся в моём конунге.
Глава 9. Жестокость
  Уже новый закат, когда Сигню выходит из очередной палатки с ранеными, стягивает повой с волос, тонкие прядки прилипли к её лицу, к шее, змеятся на мокрой от пота коже.
  — Простынешь, — говорю я.
  Она оборачивается, будто плохо слышит меня, так устала.
  — Запахнись хотя бы, далеко ли до беды на холоде, — говорю я, привыкшая с её детства  глядеть за ней.
  — И завяжи получше платье на грудях, Боян окосеет скоро — туда заглядывать, — добавляю я, давно вижу неладное.  — Ты осторожней будь, он, конь стоялый, мужик всё ж…
  — Ты что, Хубава!? Ты думай, что говоришь-то… — отвечает по-русски Сигню, повернувшись ко мне, как и я, говорит на родном языке.
  — «Что говоришь»… Знаю, что говорю. И не заметишь, как под им окажешься, — настаиваю я в своём поучении. – Я замечаю…
  — Замолчи! – зашипела на меня Сигню. – Многие здесь знают наш с тобой язык. Не стоит говорить всё, что приходит в голову, — зло вполголоса добавляет Сигню, запахивая меховую тужурку. – Как не стыдно тебе? Тебе! Ты знаешь и его и меня всю жизнь!
  — То-то, что знаю…
  Но появился сам Боян, спешит, позвать куда-то хочет:
  — Сигню, там какой-то из лекарш худо, боятся, как бы не болезнь какая, погляди.
  — Идём, — говорит Сигню, снова надевает платок, пряча волосы, завязывает потуже, личико сразу маленькое, устала девочка.  А тут я… Но когда и сказать-то, если Боян всё время рядом?
  Боян идёт вперёд, а Сигню, приотстав, добавляет:
  — Бояну не вздумай то же сказать, не позорь меня и сама не позорься.
   О-ох, «не позорься», что ж я ослепла?..
   Ай-яй-яй… вот нехорошие дела, далеко ли до греха, когда такие дела, ай-яй-яй… что ж делать-то? И Ганна в Сонборге осталась как на грех…
   Ладно, авось, пронесёт. Тут Сигурд, при нём ничего не может быть…
   И всё же мне тревожно из-за переменившегося в последние месяцы Бояна. И всё же я думаю, что делать с ними, чтобы не натворили чего… Ничего я придумать не могу, устала тоже. Вернёмся, видно будет. Пусть устоится всё. Война теперь надолго кончилась.
 
   Я иду за Бояном, меня чуть качает от усталости, будто я мёда крепкого напилась. Уж и солнце садится опять, а я не ложилась ещё… И Боян  со мной, тоже посерел от усталости. Надо отпустить его, тем более Хубава так заговорила… Но ведь не захочет же уйти, преданная душа. Заставить надо, всем пора отдыхать, воины уже просыпаются, а мы не ложились ещё.
 Ах, вот Гуннар, вот он-то мне и поможет. Он, похоже, зачем-то ищет меня.
  — Свана! – Гуннар, уже умытый, выспавшийся, с подлеченными ссадинами на скуле почти бежит навстречу мне.
  — Ты что? – спрашиваю я, внутренне пугаясь, не произошло ли чего дурного…
  — Сигурд просил найти тебя. Вторые сутки уже…
  — Я… — я смотрю на Бояна, остановившегося возле одной из палаток. Пришли, знать.
  — Боян, - говорю я ему, моему верному спутнику, моему ближайшему другу, у которого синяки под глазами уже на пол-лица. – Ты иди, отдыхай. Уж ночь опять. Если тут, правда, какая болезнь, не надо тебе.
  — А тебе? Я отдыхать без тебя не пойду, — твёрдо говорит Боян.
  — Я сразу отсюда пойду спать, обещаю. Не жди, воевода проводит меня.
  Воевода… Это чёрт, а не воевода! Если бы не костры и снующие туда-сюда лекари и помощники в этой части лагеря, ни за что я не оставил бы Сигню с этим чёртом. Я не доверяю ему…  Сигурд, нашёл, кого послать за ней, ослеп он, что ли?
   С этими мыслями я всё же отправился в свою палатку. Позже, вспоминая об этом, я всё не мог понять, как это я так сплоховал…
   Боян совершенно прав, никакой Сигурд не посылал меня за Сигню. Сигурд с Торвардом засели за книжки, возят же с собой! Исольфа вызвали. Правки какие-то в законы хотят внести, будто не будет другого времени. До Сонборга нельзя дотерпеть что ли? Завтра тризну отпразднуем и в обратный путь…
   Мы вошли в палатку, на складной переносной койке в полудрёме лежала молодая женщина, из лекарш, судя по всему.
  — Тебя как зовут? – Сигню сняла тужурку подбитую мехом мне на руки.
  — Трюд, — ответила женщина сухими губами. Довольно красивая, волосы огневатыми волнами вокруг лба… Но бледнеет, пугается почему-то Сигниного прихода.
  — Что такое, Трюд, что случилось? – участливо, почти ласково спросила Сигню, присаживаясь к ней на койку.
   — Чепуха, Свана, должно съела не того… — ответила та, поднимая одеяло выше к груди, хотя жаровня в палатке нагрела изрядно, но, может быть, её морозит?
   — А, ну, — хмурясь, проговорила Сигню, и сдвинула одеяло с живота женщины… Я разглядеть ничего не успел, а вдруг Сигню обернулась ко мне резко: — Выйди немедля!
   Её голос вдруг так отвердел и приказ такой резкий, что я вываливаюсь за полог палатки, будто меня вытолкнули. Но подслушать я всё же смог…
  Когда она вышла ко мне, я спросил:
  — Неужто правда в шлюхи её отправишь?
  — Ратников пришли сюда, охранять, — сказала она, — сейчас же. Слыхал, что ли, воевода?!
   Меня от её жестокой решимости мороз пробрал сильнее уличного. Я всё подслушал: эта женщина забеременела от одного из алаев, я догадываюсь даже от кого, изгнала плод… Конечно, в Свее это преступление, но я не думал, что Сигню окажется такой несгибаемой…
  — Ты могла бы… — начал я вполголоса.
  Сигню, синяя от усталости и злости, посмотрела на меня:
  — Что? Скрыть? Ты в своём уме-то, Гуннар?!
  — Она всё же тоже лекарша… А потом, это Берси, паскудник, натворил.
  — Берси тоже своё наказание получит. А то, что Трюд — лекарша, делает её вину только тяжелее, лекарям за такое полагается смерть, ты знаешь? Использовать высокие знания для убийства – хуже преступления не придумать. Я не стану её как лекаря карать, — у Сигню горят глаза, почти как в лихорадке.
  — Может быть для неё это наказание  — хуже смерти будет. Ты…сама родить не можешь, потому так жестока? – сказал я.
  Она смотрит на меня:
  — А дитя, невинное, нерождённое, разодранное, никому не жаль? Трюд сможет исправить свою жизнь. Если её убить, шанса не будет. А у него, её ребёнка, никакого шанса уже нет, ему его не дали, она не дала… — Сигню  перевела дыхание, пытаясь унять гнев, усиленный безмерной усталостью.
  — Знаешь, сколько в этот год детей умерло в Сонборге? Сто четыре. Это только в городе, – хрипло говорит она, не глядя на меня. — Меньше, чем в прошлом году. И народилось, конечно, в два раза против прошлых лет, но всё же, Гуннар, сто четыре! А всего в городе живёт меньше семи тысяч человек. Сегодня здесь в этой долине трупами лежат не меньше двух тысяч, – она совсем снижает голос. Проводит рукой по лицу и шее, сжимая её сзади, будто хочет снять тяжесть.
 — Нас так мало, Гуннар, — вздыхает она уже спокойнее. — Пусть родятся дети. Хотя бы не убивали тех, кого зачали. Это мы застигли её — Трюд, а большинство-то избегают наказания… — она отвернулась.
   — А что я бесплодна, тоже твоя правда, – добавила она, чуть погодя. — Но что ж, если меня наказывают Боги, я должна быть снисходительна к таким преступлениям, от того, что мне ни понять и ни испытать этого?.. Знаешь… Не будь она лекарша, может, я на первый раз и отпустила бы её, хотя и это и неправильно. Но…нельзя убивать детей, а, Гуннар?
   Двое ратников встали у входа в палатку…
   А мы пошли в сторону к шатру конунга. Вот такую отповедь получил я и не знал, как мне думать. Закон этот жестокий исполнялся, но ловить таких женщин было трудно, хотя все осуждали их куда больше, чем проституток. Всегда. От трудной жизни и малолюдья, должно быть. Детей берегли, давали имена им от ушедших предков, чтобы те хранили дитя, обереги вешали, а сколько всё же вырастают детей в семьях? Хорошо, когда половина тех, кто родится…
   Я не могла, не стала говорить Гуннару, что Агнета едва не стала такой преступницей, и мне ничего не осталось бы, как… Мне даже страшно было вспоминать об этом. К счастью, Агнета обратилась к Хубаве, а не к другой гро…
   Пока я думала обо всём этом в тумане усталости, пока почти не разбирая дороги, шла к алому шатру конунга, я подумала, что неплохо бы мне зайти в баню вначале. Ведь не усну сейчас, до того устала, да ещё это происшествие и спор с воеводой...
  Я повернулась к Гуннару:
  — Где тут баня? Близко?
  — Я отведу… — рассеянно сказал Гуннар, думая о чём-то, должно быть о том, чему свидетелем стал…
  — Ты прости, Свана, — вдруг сказал он, когда мы подошли к курящейся паром сверху палатке.
  — За что это? – устало, спросила я.
  — Что назвал тебя бесплодной, — хмурясь, сказал Гуннар.
  — Не за что виниться, Гуннар, – говорит она, снимая платок с головы. Волосы свалились растрёпанной косой ей на плечо.
  Такая тёплая, влажная, румяная и лохматая стояла она передо мной, такая жестокая в своей правоте и всё же не уверенная в ней.
   Вот такая, опять живая и близкая, прикасаемая, что я схватил её за косу у затылка и, обняв другой рукой так, чтобы не оттолкнула меня, притянул к себе и впился в её губы… Здесь темно, в этом закутке у бани, и людей никого, делай, что хочешь…
   Однако она всё же вывернулась, гибкая как зелёная ветка, и в следующий миг я получил удар острым кулачком в зубы. От боли я отшатнулся, прижав ладонь к лицу, наклонившись и ощупывая зубы языком, все ли на месте…
  — Я простила тебя за то, что ты в тот раз сделал, понимала, что не в себе был,- просипела она. - Но сегодня… Ты что делаешь, воевода?! Опамятуйся, кто ты! И я кто.
  — Я люблю тебя, Сигню, — сказал я.
  — Ты что… дурак, что ли? – разозлилась она, превращаясь в растерянную девочку. – Берси, выходит, паскудник, а ты?!
  — Сигню…
  — Забудь! И думать забудь, и глядеть не смей!..
  И вдруг откуда-то, будто коршун с неба появился Боян, запыхавшийся, весь красный с горящими глазами, он встал между мной и Сигню, закрывая её собой от меня:
  — Уходи, воевода! — тихо и хрипло, будто и не своим голосом сказал Боян.
  — Тебе чего ещё, холощёный ты петух, — взбеленился я от того, что меня застали за этим низким преступлением и кто?! – Твоё дело на заборе кукарекать!
  — Что такое здесь?!..
  Боги! А вот это Сигурд…

   Я узнал, что Гуннар обманул Сигню через несколько минут как оставил её с ним. Я встретил Сигурда, направлявшегося к лекарским палаткам, узнать, сколько раненых, есть ли больные. Увидев меня, он обрадовался, думая, что Сигню рядом, спросил:
  — А где Сигню, Боян?
  В этот миг я всё и понял. Меня как кипятком ошпарило: эти взгляды Гуннара в сторону Сигню… то, как она плакала тем вечером… Вон что он задумал!  Ах, воевода, мерзавец… Говорю же – чёрт!
  Теряясь в словах, я сказал что-то Сигурду о том, что Сигню пошла спать, я думал, как бы мне опередить его, ведь застань он воеводу за тем, о чём я предполагал…
   А если… А если решит, что Сигню виновата…
   Я никогда так быстро не бегал, не расспрашивал, не соображал…
   Но и Сигурд, очевидно, понял, что дело нечисто, вот и настиг меня.
   Конечно, я понял, что происходит что-то и Боян об этом знает. Побежал предупредить свою драгоценную Лебедицу?! Но что?..
  «Чрезмерно свободна твоя жена»…
 «Гуннар ночами грезит о ней»…
 «…не собирается ли она взять себе другого конунга…» и ещё много других слов с тем же смыслом, сказанных моей матерью забарабанили по моему мозгу…
   Я завоевал ей Свею…
   Я не верил матери, я был убеждён, что Сигню не может…
   С кем она?!
   С кем она изменяет мне?!  Неужели с Гуннаром? «Я до умопомрачения…»
   Сейчас, когда я победил всех, она, ОНА меня уничтожает?!.. Сигню, ты?!
   Сигню, ты не можешь этого делать!
   Пусть ты дочь конунга и тебе можно всё, но ты так не можешь… ТЫ не можешь!
   Моё сердце перестало биться, заполнившись этими подозрениями.…
   Я не думал в эти мгновения, что я стану делать, как поступлю, так я был раздавлен и разъярён одновременно.
   Ослеплён.
   Обезумел.
   Я впервые не думал. Я просто не мог думать. От боли, от ужаса. От того, что со мной случилась самая страшная катастрофа, какая только могла быть. Пусть бы меня победили, пленили, с пытками и позором разорвали бы на виду у всех свеев, и тогда мне и вполовину было бы менее страшно и больно, чем сейчас…
   Но скорее! Не знать, ещё хуже!...
   Я застал слова Гуннара, обращённые к Бояну, злобные, приглушённые, а когда подошёл, увидел растрёпанную Сигню за спиной у Бояна. Понять всё, что тут происходило и легко, и невозможно. То ли она была тут с Гуннаром, а Боян помешал им, то ли Боян пытается её защитить от Гуннара, то ли Боян прибежал предупредить их, а Гуннар не понял и разозлился… 
   От гнева я почти озверел. Я готов был убить их всех. Всех троих предателей за моей спиной устраивающих мерзкие делишки, какую-то скотскую возню в этом тёмном углу возле банной палатки.
   Первой нашлась Сигню, а может, боялась меня меньше, чем другие, поэтому первой заговорила, выходя вперёд:
  — Сигурд…
  Но я схватил её за полы шубки, приподняв вверх, я хочу заглянуть в её лицо, увидеть, как, КАК она будет мне лгать. ОНА! Я не верю, что это происходит… Боги, какая боль!..
   Но она положила свои руки на мои, пытаясь опустить их, успокоить моё бешенство… И… в тусклом свете костра и дальнего факела, я увидел, что костяшки пальцев на её правой руке содраны, ещё кровь блестит.
   Всё схлынуло разом, вся боль. Как легко и светло сразу стало у меня на душе, будто раскалённый меч выдернули из моего сердца… 
   Мне стали не нужны стали её слова. Я всё понял, я мягко отодвинул её себе за спину и, выбросив руку вперёд, схватил Гуннара за горло.
   Но промахнулся слегка и ухватил воротник. Если бы я попал на горло своей рукой в эту минуту, Гуннар бы уже лежал с вырванной гортанью. Но я лишь повалил его не мёрзлую землю…
  — Не надо, Сигурд! – приглушённо вскрикнула Сигню.
   А я вижу кровь на разбитых губах Гуннара, лицо которого хорошо теперь видно, когда он лежит на земле.
   Я удержал Сигню от сцепившихся мужчин, она не растащит их, а только раззадорит борьбу. Поэтому я сам попытался разнять их.
  — Сигурд, — проговорил я как можно спокойнее и тише. – Это твой воевода, с которым ты одержал победу. У него помутился ум. Но он никогда не повторит этого…
   Сигурд крепко держит Гуннара, однако не убил ещё, а уже мог бы сломать ему шею, значит, не совсем ослеп от гнева…
  - Оставь его. Ошибки совершают все, - продолжил я. - Не порочь своей великой Победы, не бросай тень на дроттнинг.
   Сигурд посмотрел на меня. Упоминание Сигню, то, что убийство воеводы бросит тень на неё, остановила его.
   Он поднялся, отпуская Гуннара.
  — Отведи Сигню в шатёр, Боян, — сказал он. – Не бойтесь, ничего уже не будет.
   И, когда они ушли, я повернулся к Гуннару, сатанея от злобы, больше на себя, за то, что из-за него усомнился в ней. Сразу принял, что она виновна. Сразу решил именно это. Сразу! Не размышлял, не думал, сразу!..
  — Если ты хотя бы посмотришь в её сторону… — я едва мог говорить.
  — Убей сразу, — ответил мой друг, тихо  и довольно спокойно.
   Я почти ослеп от ярости. Если я схвачу его опять, я его убью, остановить меня будет некому… поэтому я избегаю даже смотреть на него.
  — Ты мой ближний алай, мой воевода, мой самый близкий друг и ты… Значит, в бою тебе спину подставить можно, а в моём доме ты за спиной у меня…
  — Не очень-то сможешь за спиной у тебя, — сказал Гуннар. – Вон, зубы чуть не выбила. Так что спокойно спи, я тебе не соперник.
  — Соперник?! – я чуть не задохнулся. — Ты мне?! Ты хочешь быть соперником мне?!.. Гуннар, я не знаю тебя? – я взглянул на него, отходя подальше. – Как ты мог коснуться ЕЁ?!
  — Мне нечего сказать тебе. Я уже говорил: я люблю её. Что я могу сделать с этим? – Гуннар вытер сочащиеся кровью губы. – Люблю и хочу твою жену, – он смотрит мне в глаза. – И если бы она захотела, я сделал бы всё. ВСЁ! Стал бы тем, чем бы она хотела, хоть грязью под вашими ногами. А захотела бы, так и убил бы тебя.
  — Ты спятил… — мне кажется, я впервые говорю с этим человеком.
  — Я сам сказал тебе это ещё несколько недель назад. И я с тобой честен.
  Я попал в страну безумия, или я сплю? Поэтому всё так дико и перевёрнуто…
  — Ты со мной честен?! Что тогда предательство? – спросил я, уже теряясь.
  — Ложь. А я не лгу, — ответил Гуннар.
  — От этого мне должно стать легче? Или я снова стану доверять тебе?
  — А я никогда не предавал тебя и не предам. А не веришь мне, убей.
  — Я уже не убил тебя один раз.
  — Пожалел?
  — Почти, — я смотрю на него, будто пытаюсь разглядеть то, что не знал раньше в нём. Как мне понять его? Как мне думать о нём? Чего ждать?  Убить, как сам он просит?
  -- Берегись, -- гнев почти отпустил меня. -- А сейчас уйди, Сигню благодари, что в морду тебе дала… Дураку.
   Я сплюнул и пошёл к своему шатру, решив, что сейчас лучше мне побыть с моей женой.
   За какие-то несколько мгновений я потерял и вернул себе радость жизни. Её смысл. Ибо что мне Победа, что мне вся Свея, если Сигню лжёт мне, если Сигню не со мной…
   Но как легко я поверил! Как легко отдался подозрениям! Ничего не видел ещё, едва подумал и уже решил, что она может лгать мне. ОНА!
  Сразу подумал так, не размышляя ни секунды. Впервые, не думая. Почему?!
  Я дошёл до своего шатра, застал Бояна выходящим.
  — Уснула. Устала так, что идти не могла… — он посмотрел мне в глаза, — А знаешь... За эти сутки с лишним она спасла людей больше, чем народилось за прошлый год во всей Свее.
  Я смотрю на него, должно быть монстром меня считает плотоядным…
  — Боян, — сказал я. – спасибо тебе.
 Он поднял на меня глаза, очень светлые, ясные.
  — Не за что благодарить меня, — сказал Боян тихо. — Её нельзя ревновать, с ума сойдёшь, — серьёзно сказал мне скальд. Мне. Сигурду Виннарен. Но я не злюсь и верю, что он знает, о чём говорит. Вот только как мне его совету последовать?
   Я долго смотрел на неё. Она лежит навзничь, пряди волос распустились, завились вокруг лица, побледнела совсем. Это не сон даже, забытьё.
   Спасла людей больше чем народилось за прошлый год… А я её во лжи, в низкой похоти сходу заподозрил, без причины, даже без малейшего повода.
   Боян укрыл её одеялом из меха красной лисы, только башмаки снял, вот они, стоят возле. И руку перевязал… Любит её. Он любит. Не Гуннар. Тот в умопомрачении  дурном, какая там любовь…
   Она все силы за прошедшие сутки на раненых растратила, а я решил, в один миг решил, что она предаёт меня. Я, который всегда думает, множество раз раскладывает в своей голове все возможные варианты любого события, здесь не думал и не способен был думать. Потерял весь ум, со страху что ли? Со страху, что могу потерять её любовь…
   Но с чего я вздумал этого бояться?
   Я лёг рядом, я хочу чувствовать её рядом, слышать её дыхание. Мы так давно не были вместе. Кажется века. Прости меня…
   Я заснул не сразу, прислушиваясь к её дыханию и размышляя о том, что произошло сегодня. Не между нею и Гуннаром. А со мной. Эти мысли отодвинули даже мысли о Победе.
   Мы с Сигню не говорили наутро о том, что случилось накануне. Будто ничего не было. Я не хочу, чтобы она знала, до чего дошёл Гуннар, что он не во власти восхищения, владеющего сейчас всем войском в отношении неё, что всё куда глубже. Я не хочу, чтобы она вообще думала о Гуннаре.
   И я оставил жизнь Ивару Грёнаварскому из одной злости на Гуннара, ведь именно он первый сказал, что не стоит этого делать. Если бы не это, Ивар бы сгорел в погребальном костре, как и положено поверженному конунгу…
   Будет завтра и тризна на ледяном ветру, сборы лагеря и отход из долины под начинающимся снегопадом, который едва не запер нас здесь, между холмов. Всё завтра. Всё после.
  И возвращение наше с победой в Сонборг. Но я много-много дней не захочу ни смотреть в лицо моего лучшего друга, моего воеводы, ни говорить напрямую с ним, ни оставаться наедине…
Глава 10. Свея
   Прежде чем отпраздновать Победу по-настоящему, надо было  объединить Свею. Вот почему празднование и объявление Свеи Единой, отодвинулось на целых три месяца, в течение которых мы вместе с Сигню, с алаями, с Советниками объехали все три вновь присоединённых йорда.
   В каждом йорде надо было оценить положение дел, сосчитать жителей и казну, решить, что надо сделать в первую очередь, что подождёт до лета. Фёрвальтеров во всех трёх новых йордах выбрали на общем сходе на главных площадях городов. Выбирали из своих, из самых достойных, кого знали всю жизнь. Но на первое время здесь оставлены были и наши люди.
   В Бергстопе, красивом, расположенном в долине между скал, остался на первое время Легостай, которому не удалось поучаствовать в Битве четырёх конунгов, как стали называть наше победное сражение, и который рвался доказать, что он может быть полезнее многих.
   В Грёнаваре, лесистом йорде Ивара, что жил теперь вместе с семьёй на окраине Сонборга пока под охраной, остался Исольф. Здесь найдена была самая большая казна, а город, как и весь йорд, был не устроен, дремучие леса «мешали» строительству дорог,  хотя были полны зверьём как нигде.
  В Эйстане остался на время Стирборн, вскоре влюбившийся в одну из девчонок, дочерей бывшего алая, погибшего в Битве четырёх конунгов. Мы это узнали, когда он через несколько месяцев попросил позволения жениться на Ждане, так звали девушку. Отец её и мать были из славян.
  Но все алаи и Легостай вернулись в Сонборг уже осенью, оставив йорды на уже проверенных фёрвальтеров. Ежегодно мы будем наезжать в каждый йорд, и слушать народ, проверять, как идёт начатое строительство, как фёрвальтеры выполняют свои обязанности. И если выяснится, что дурно – они будут изгнаны с позором. Для этого будет проводиться тайное голосование. Чтобы никто не боялся. С помощью всё тех же древних чёрного и белого мешков. Вот такое народное самоуправление.
  Только в Норборне не было теперь столицы. Там мы возводим только несколько фортов. И ездим с проверками туда чаще, чем всюду. Я не мог доверять йорду, где в спину Сигню послали стрелы и проклятия.
   Пока мы объезжали нашу большую теперь страну, в Сонборге готовились к празднованию Победы. Готовили яства, вина, браги, меды, наряды. Отливали новые короны для нас. Из чистого золота. Простые обручи с острыми лучами. Как Солнце. Ведь Солнце привело нас к Победе.
 
   А на День Весеннего Равноденствия мы праздновали Победу, объединение Свеи. Приехали моя мать с отцом, приехал Ньорд, опять без своей дроттнинг Тортрюд, которая была тяжела в восьмой раз.
   День был солнечный. И такой яркий, казалось само Солнце радуется нашему празднику. На площадь Сонборга, вообще в город и окрестности на праздник съехалось столько людей со всей Свеи, со всех концов, из всех йордов, что казалось, весь прежний йорд Сонборг был менее населён.
   Приехали, конечно, в основном богатые купцы и ремесленники посмотреть на столицу, о которой легенды ходят про каменные дома, про стёкла в окнах, про мощёные улицы и площадь, про водопровод и стоки, отводимые из города, что делало его благоухающим чистым и светлым.
   Клепсидра на площади на стене четырёхэтажной каменной Библиотеки, вообще казалась людям чем-то уже совсем из фантазий о других мирах. Будто они попали в Асгард. Так и говорили друг другу…
   Прекрасные молодые йофуры Свеи, Единой Свеи, подобные Богам Асгарда, приветствуют собравшихся на площади.
    Молодые конунг и дроттнинг одеты в затканные золотой нитью одежды из жёлтой заморской, драгоценной ткани, тонкой, но плотной, струящейся и переливающейся от движений их тел.
    На их головах золотые короны. Одинаковые, из сплошного золота, это не слияние двух йордов, как венчали их год назад на трон Самманланда. Всего год просуществовал Самманланд, теперь пришла Единая Свея. Единая народом, языком, верованиями и законами. Под рукой одного конунга.
   Этого давно ждали все. Этого ждала сама эта земля.
   Разбрасывают монеты под радостные, восторженные крики громадных толп собравшихся, которые не вмещает площадь, людьми запружены все улицы. Боян поёт заздравные гимны новой Свее, её правителям и народу. А люди подхватывают и подпевают простые слова. И скоро весь город поёт:
 « Да процветает в веках прекрасная Свея!
  Да приумножится её народ и богатства!
  Да полнятся дичью леса,
  Да полнятся рыбой озёра, фьорды и реки!
  Да народятся здоровые дети!
  Да родит земля богатые урожаи!
  Да будут дожди теплы и ласковы ветра!
  Да процветает в веках наша Славная Свея!»
   Выкатывают, как и обычно в праздники, бочки с хмельным на площадь. Люди пьют, танцуют и поют тут же весь день и всю ночь. И веселье будет продолжаться несколько дней. Несколько дней все пьяны, все веселы, дома открыты, все гуляют, поздравляют друг друга. Даже цены снижены в лавках в два раза, всё равно все в прибыли, потому что на радостях люди покупают много, подарки для тех, кто остался дома собирают с собой.
   И в тереме веселье. В тереме пируют и танцуют. Все алаи тоже нарядны. Они теперь алаи конунгов Свеи. Ещё не было никогда такого на нашей земле, впервые вся Свея объединена.
  Мой сын объединил Свею! Только год как он стал конунгом, только год, как принял корону Брандстана из моих рук и вот уже надел на себя корону Свеи!
 Мой сын, мой Сигурд!
   Ты видишь нашего сына, Эйнар! Ты видишь, какого сына я родила тебе! Какого сына я воспитала!
   Я не была так счастлива с тех пор, как была невестой моего Эйнара. Тогда было огромное счастье, теперь оно ещё больше после стольких лет стремления к этой цели. Да, пришлось пойти на обман и хитрость. Но разве это не стоило того? Весь народ счастлив объединиться вокруг нового конунга. Вокруг нашего сына, Эйнар!
   Ах, как всё было бы легко и правильно, если бы ты тогда не изменил мне! Насколько меньше грехов я тащила бы на себе теперь. Эх, Эйнар, дорого тебе стоила твоя измена. Дорого уже платит за неё твоя дочь, которую я сделала бесплодной.
   Как дорого она ещё заплатит. Этого даже я ещё не знаю.
   Не сейчас. Позднее.
   Сейчас её слишком обожает её народ. Сейчас её ещё слишком любит Сигурд. Просто убить её — это смертельно ранить и его.
   Подождём. Ещё не время. И есть способы лучше, способы, что бьют вернее смерти. Теперь я это знаю. Я стала умнее.
   Но и для этого ещё не время. Сейчас люди  в Сигню видят Богиню, как и в Сигурде. Но все совершают ошибки и она совершит. А я воспользуюсь. А если не совершит, я сделаю так, что Сигурд будет «знать», что совершила.
   А сегодня самый радостный день за последние двадцать с лишним лет. И я наслаждаюсь им вместе со всем народом Свеи.

   Это желание – танцевать с ней возникло во мне неожиданно, по-моему, даже помимо моей воли. Танцевать с моей невесткой, со Свана Сигню.
   Я помню, как год назад я впервые увидел её. И как она изменилась за это время. Как изменился Сигурд. Они и, правда, похожи, как становятся похожи любящие, живущие в согласии супруги. Они  даже двигаются синхронно. И когда они танцевали, казалось, вокруг нет никого, так они были захвачены друг другом.
   Юная дроттнинг танцевала со всеми алаями, всем улыбалась, была легка и весела, но так как с Сигурдом – не танцевала ни с кем. Не сливались воедино движения, улыбки и взгляды.
   Я не знал такого. Я не знал любви. Не верил, что она есть. Я не верю и теперь, но я вижу, до чего Сигурд захвачен своей женой. Если он владеет Свеей теперь, то Сигню, Свана Сигню полностью владеет им.
   Мне стало любопытно почему. Что такого в ней, что Сигурд, такой умный, такой сильный, самый сильный человек из всех кого я знаю, человек, что сумел за год соединить Свею в одно целое и уже многое поменять в ней, что такой человек находит в этой девчонке, на мой вкус слишком худой и глазастой, слишком умной, чтобы она могла понравиться мне. 
   Вот я и решил потанцевать с ней, прикоснуться к ней, может быть тогда эта загадка, которая стала слишком меня занимать, немного приоткроется?
   Сотни, да, пожалуй, уже сотни женщин побывали со мной. Я десять лет конунгом в бедном йорде, где женщины уступчивы мужчине при власти. К тому же набеги на Гёттланд стали уже привычным способом развлечься, а там женщин, конечно, тоже хватало. Так что я хорошо знаю женскую породу. Самых разных женщин.
   И я танцевал с ней, как и все на этом радостном празднике. Но я не понял ничего. Ничего, что мог бы объяснить мой мозг. Что могла бы принять моя очерствевшая душа. Что в ней? Что такого, что и ночью уже хмельной и усталый я вспоминаю её? Думаю о ней. Будто продолжаю чувствовать её в руках?
   И ещё несколько дней и ночей я думаю о ней, и не понимаю почему. Я не понимаю даже, что я думаю.
   Я вижу её снова и снова не понимаю ничего. Ворожит она что ли? Говорят, она гро.
 
   Они должны заключить со мной договор, Свея, в лице Сигурда и Сигню с одной стороны и Асбин, в моём лице – с другой.
   Для этого меня позвали в небольшую горницу, что рядом с парадным залом. Здесь стол, не для еды, для письма, очевидно, судя по лежащим на нём писалам, свиткам, обрывкам пергамента, впрочем, сложенным аккуратной стопкой. И полки с книгами. Масса книг…Свитки, складные восточные, какие-то странные с рисунками вместо букв. Что, и такие Сигурд читает?.. Чего я ещё не знаю о нём?
   Сигню тоже здесь. Она сидит в низком кресле, от этого её длинные бёдра проступают под юбкой и чуть приподнявшийся подол показывает мне и край кружевной сорочки из дорогого тончайшего льна, который делают только в Сонборге, и узкие лодыжки в ажурно связанных чулках. Башмачки из мягкой кожи… Я не смотрел на неё, я всё это увидел за один миг, один взгляд.
  — Ты бы ещё мамочку позвал, — усмехаюсь я.
  — Мамочка не дроттнинг Свеи, — не улыбаясь, говорит Сигурд.
  — Да ладно, не надо суровости, а то я решу, что ты хочешь предупредить, что идёшь на меня походом, — снова пытаюсь пошутить я.
  — Я не стану вам мешать, — Сигню встаёт, собираясь уходить. – Без меня вы договоритесь быстрее и лучше, как дядя и племянник. Как старые товарищи. Так ведь? В таких разговорах женщина – только помеха.
  Для меня она помеха. Я рад, что она ушла, её присутствие мешает мне трезво мыслить и верно просчитывать шаги и подбирать слова. Но сначала я послушаю Сигурда.
  — Я не хочу воевать Асбин, Ньорд, но Свея должна быть единой страной. Ты останешься конунгом в своём йорде, но станешь подчиняться мне и законам Свеи.
  То есть для меня ничего не меняется…
  Эх, Сигурд, со своей силищей ты мог бы согнать меня к чертям собачьим и должен был это сделать для безоговорочного единства твоей Свеи, больше того – прикончить должен бы меня.
   Но родственные чувства подводят тебя и память о нашем общем детстве. Что ж, ты всегда был добрым мальчишкой. Может, когда-нибудь я вспомню об этом дне и не убью тебя…
  Сигурд, будь твоя жена другой, не знаю какой, но другой, не Сигню, жили бы мы с тобой бок о бок как дядюшка с племянником. А потом поженили бы наших детей, и Асбин сам собою влился бы в твою единую страну… Полагаю, ты думал именно так, когда начинал наш разговор. Беда в том, что я думаю иначе. И в ту минуту, когда ты полагаешь, что закончил объединение твоей страны, собрал все земли Свеи под свою руку, когда ты радуешься мирному присоединению и моего Асбина, я начинаю обдумывать, как я отберу у тебя всё.
   Мне никогда не нужна была вся Свея. Я никогда не обладал твоим самомнением, твоей гордостью рождённого конунгом. Я всегда был лишь младшим сыном. И Асбина с прилегающим Гёттландом мне было более чем достаточно для моей приятной жизни. Пока я не увидел твою жену. Вначале на вашей свадьбе, но тогда я решил, что это лишь воздействие хмельного…
   А теперь, прости, Сигурд, я всегда тебя любил…
   И теперь люблю тебя. Наверное, только тебя, даже моих детей я люблю меньше или тем более мою хитрую сестру.
   Но я отберу у тебя всё. Потому что ОНА твоя. А я теперь не хочу ничего так, как ЕЁ. Почему? Я этого сам не понимаю.
 
   Мы почти поссорились из-за Ньорда. Я настаивала, что Асбин должен стать такой же частью единой Свеи, как все прочие йорды. Пусть Ньорд остаётся фёрвальтером, как Рангхильда в Брандстане. Но Сигурд настаивал на том, чтобы Ньорд оставался конунгом, хотя и под рукой Свеи. 
   Я не знаю, как бы я поступила на месте Сигурда. Может быть, так же как и он.
   У меня не было кровных родственников, я не знаю, каково это. Но вот Хубава или Ганна. Или Боян. Или Легостай. Но они не были конунгами, и мне не надо было бы делить с ними власть…
  Так что как бы не пыталась, я всё равно не могла представить себе, что должен чувствовать Сигурд, когда мы заговорили об Асбине и Ньорде.
  Но зато я почувствовала другое.
  Теперь, после притязаний Гуннара я стала очень чуткой к таким вещам. Я не глядя почувствовала отношение Ньорда ко мне. И это не была страсть как у Гуннара. Это не была любовь, как у Бояна.
  Это вожделение, смешанное с чем-то похожим на ненависть. И это было сильное чувство. Я чувствовала, как оно распирает его душу. И я чувствовала опасность. Это Гуннара я могла не бояться – благородного воина. Ньорд – другое дело.
   Но сказать напрямую это Сигурду я не могла. Ведь это всего лишь мои чувства, моя «содранная кожа». Сигурд не поверит в это.
   Я пошла к Эрику Фроде поговорить об этом. Я ничего не стала говорить о своих ощущениях насчёт Ньорда. Просто рассказала, какой договор Сигурд заключил с Ньордом и Асбином. И что он не нравится мне.
  — Ты права, Сигурд – неправ, — сказал Эрик, — Ньорд сильный человек, он может не удовольствоваться Асбином.
  — И что же делать? – спросила я, усаживаясь на привычное место – высокий стул у наклонного стола.
   Эрик наливал нам сбитня. Всегда угощает меня, когда я прихожу поговорить. Сам любит выпить и вкусно поесть. Красивыми вещами себя окружает, даже служанки у него красивые.
   Наверное, и любовниц имеет, может, и не одну.
   Это не Дионисий – отрекшийся от всех наслаждений мира и не странный, одержимый Римом книгочей Маркус-законник.
   Эрик живёт в своё удовольствие. Правда, советы его мне нужны всё меньше, а Сигурд к ним вообще ни разу не обращался. Зачем мы его кормим тогда? Странно, но мне впервые пришло это в голову…
  — Ты владеешь оружием и можешь воспользоваться им, чтобы получить от Сигурда всё, что захочешь, — сказал Эрик, посмеиваясь.
  — О чём это ты? – спросила я, но поняла ещё до того, как закончила говорить, по его довольно противной усмешке. Вот вам и очередной «совет»!
  — О том самом, Сигню, что заставило Сигурда этот ваш бесстыдный закон «пожар или война» вписать в анналы Сонборга.
  — Замолчи, — возмутилась я и не стала даже пить из благоухающей прошлогодними травами чарки.
  — Этим надо пользоваться в своих интересах, Сигню… — продолжил ухмыляться Эрик.
  — Замолчи! – я вскочила. – Ты хочешь, чтобы я вела себя как проститутка?
  — Все женщины так делают, — как ни в чём не бывало, ответил он.
  — Не может этого быть. Что, и моя мать так делала?
  — Откуда мне знать? Она не приходила за советом ко мне как приходишь ты, — уже не улыбаясь, сказал Эрик.
  Я подошла к двери и подумала, взявшись за ручку двери, что я, наверное, зря прихожу сюда. С некоторых пор, Эрик стал вести себя в отношении меня не так, как было раньше, как было до моего замужества, как было, когда я была ребёнком, когда он учил меня.
   И не было теперь в его отношении ко мне ни любви, ни тем более мужского интереса, который он пытался изображать в последнее время. Мне кажется, он злится и завидует. Вот только чему? И кому? Мне?! Нам с Сигурдом?..
   Это была такая странная мысль в отношении Эрика Фроде, что я отогнала её. Всё же Эрик был Советником ещё моего отца. И он любил мою мать. Он не может плохо относится ко мне.
  — К шаману-то так и не сходила? — сказал Эрик, останавливая меня этим вопросом у двери.
  — Сходила, — я обернулась.
  — И что же? – с интересом спросил он.
  — Ерунда, как я и думала: «Кровь твоей крови отравила тебя».
  — Значит, всё же отравили тебя, — оживился Эрик. – Кто это «кровь твоей крови»?
  — Никто. Нет никого моей крови.
  — Может быть, мы не знаем…
  — Ты что, Фроде, где вся мудрость? Шаманам начнём верить? – устало сказала я.
  Я нескоро ещё приду сюда…
 
   Я специально пришёл сюда на галерею, чтобы увидеть, как она пойдёт от Эрика Фроде, к которому отправилась. Я знал, потому что искал её. Разъехались гости. Успокаивался Сонборг.
   Мы несколько дней обсуждали с воеводами как нам поступить с ратью. Решили часть распустить по домам. Тех, кто старше двадцати пяти. Пусть женятся, кто не был женат, обустраиваются. Через год снова отпустим двадцатипятилетних, наберём семнадцатилетних. Распределим гарнизоны по всей Свее, по фортам, по городам.
  Один Асбин остаётся  на особом положении. Я позволил Ньорду оставить всё, как он привык. Я не стану вмешиваться во внутреннюю жизнь его йорда. Он же обещал не допускать на Свею гёттов, то есть брался за оборону южной границы.
  Хладнокровно рассуждая, да, объединять, так до конца. Но что это значит? Убить Ньорда?
  Или лишить его власти, привезти пленником, каким, по сути, стал теперь Ивар Грёнаварский.
   Но как я могу это сделать с Ньордом?! Почему Сигню не понимает? Она, которая понимает меня с полувзгляда, не то, что с полуслова!
  Об Асбине и Ньорде я подумал сразу же, едва окончилась победой Битва четырёх конунгов.
   Точнее, я думал об этом с самого начала, ещё до первого похода на Норборн. Но по-настоящему насущно этот вопрос встал именно после Победы. Мы с Торвардом взялись разыскивать хоть что-нибудь подходящее для такого случая в законах Свеи. Едва мы отоспались от битвы, я позвал его и Исольфа за этим, ещё в долине, ещё до тризны.
   Но ничего мы не нашли и втроём, не была никогда ещё Свея едина. Мы писали её историю. Значит, нам предстоит написать и новые законы.
   Но Сигню воспротивилась сразу. Едва я сказал ей, как хочу поступить, она сразу сказала, что это неправильно. Что это ещё хуже, чем то, что я пощадил «непонятно для чего» Ивара Грёнаварского.
  — Да почему ты так считаешь?! – удивился я.
  — Не может быть два конунга в одной стране, — ответила она твёрдо. 
   И всё же отступила. Не стала ссориться дальше. Не стала. Приняла моё решение. Даже не осталась обсуждать это с Ньордом.
   Приняла, хотя это и не нравилось ей.
   А к Эрику ходила, наверняка из-за этого. Хотя чего ей с ним советоваться, она, по-моему, умнее его в десять раз. По старой детской привычке, должно быть.
   Но вот она, одна идёт. Вопреки обыкновению даже Бояна при ней сегодня нет.
   Я улыбнулся самому себе. Куда она, интересно пойдёт теперь, в терем, в лекарню, в Библиотеку… Я соскучился со всеми этими хлопотами, размышлениями, Советами, решениями. Мы так давно не были вместе. Просто вдвоём.
   — Сигню! – позвал я негромко. Я знал, что она услышит меня. С этой стороны терема сейчас не было никого, тихо, она услышит. Сигню подняла голову.
  Он смотрит на меня с галереи, что окружает терем кругом, с этой галереи я люблю наблюдать за их тренировками и учениями, когда они проходят в городе, но с другой стороны терема, смотрящей на ратный двор. А отсюда только часть площади, задний двор, да дом Эрика Фроде. Что он делает здесь? Неужели ждал меня?
   Я подняла руку. Он манит меня зайти в дом. Улыбается. Мой милый. За твоей улыбкой я пойду куда угодно, хоть на костёр…
 
  Уже скатился вечер. Мы не выходим и не выйдем до утра. Как давно не было у нас таких дней. Полностью наших, только нам принадлежащих. Пусть и алаи и челядные отдохнут от нас.
  Ясный вечер, солнце садится. Но отсюда не видно – наши окна на восток. Мы восходы видим часто, если только не поднимаемся затемно.
  Но не сегодня. Не в этот вечер, не в эту ночь.
  — Из моей прежней, девичьей спальни хорошо виден закат, — сказала Сигню, глядя в сторону окна.
  — Ты хочешь увидеть солнце? – спросил я. – Я не хочу выходить отсюда.
  — А мы выйдем тайно. Никто не увидит, — лукаво улыбается она. – Одевайся, мой конунг.
   Я доверился ей, и через четверть часа мы, никем незамеченные, непонятно как оказались в конюшне, откуда и ускакали, оставив челядных и конюхов с открытыми от удивления ртами.
   Хорошо было вот так выскочить за стены города ещё не закрытые на ночь, пролететь через слободки, которыми обрастает наша столица и улететь дальше, в поле, в лес.
  Волосы Сигню распустились и полощутся за её спиной, как и хвост её лошади вороной масти. Вороной, как и мой Вэн, на своём Виндене она больше не ездит.
   Мы выскочили за пределы рощи. Вот солнце. Солнце, наш союзник. Наш товарищ.
  Открытый горизонт. Зеленеющий уже луг. Весна в самом лучшем своём времени, уже тепло, всё ожило, но ещё не успело зацвести. Я особенно люблю это время в году, я говорю об этом Сигню. Она смотрит на меня:
  — Ты опять? – улыбается она.
  — Опять, что?
  — Читаешь мои мысли или мы, правда, так часто одинаково думаем?..
  Сигню спешивается. И я за ней. Мы отпускаем коней пастись. Мы вернёмся, конечно, в наш город. Мы вернёмся к своим обязанностям. Но сейчас мы свободны, почти как звери, что, возможно, видят нас.
 
  Костёр пылает высокими языками, согревает нас, веселит.
  — Как мы вышли из терема? Я ничего не понял. Нырнули в темноту, покружили по ступеням и…
  Сигню хохочет:
  — Это одна из самых больших тайн Сонборга – наш терем.
  И рассказывает мне о тайных переходах, существующих внутри терема конунга.
  — А я-то удивлялся, до чего чудно он построен, — усмехнулся я.
 Она смотрит на меня уже без усмешки.
  — Ты в последнее время… будто опечален.
  И я говорю вслух то, что чувствую в последнее время. Я хочу, чтобы она поняла меня. Именно она. Если кто и поймёт, то только она.
  — У тебя было чувство, когда чего-то долго и сильно хочешь, много раз представляешь, как это будет, наконец, достигаешь и чувствуешь…
  — Опустошение? – она смотрит на меня, на удивление правильно подобрав слово тому, что я не мог назвать. – Нет, у меня не было. Я ничего ещё так не хотела, как ты хотел Свею.
  Она сидит, обняв колени на расстеленных плащах. Распущенные волосы скрывают её от меня, будто она одета. Повернулась ко мне, огонь подкрашивает  рыжим и кожу её и волосы…
  — Вернее есть нечто…но я не достигла пока этого.
   Я знал, о чём она говорит, о ребёнке для меня, для нас, для Свеи. Но спрашивать не стал. Но я сказал другое, что тоже чувствовал сейчас:
  — Сильнее Свеи я хотел и хочу только тебя, Сигню. Но никакого опустошения я не чувствую от того, что ты моя. Напротив… я будто и не получил тебя ещё…
  Она смеётся…
   Я не искал счастья. Я не искал любви. Я не думал об этом, когда ещё в детстве мечтал о Свее. Мечтал о победоносных битвах, в которых я получу её. Зачитывался историями об Александре Великом, о Юлии Цезаре, которого тоже звали Кай, как и меня.
   Я мечтал о славе великого конунга. Об объединении земель, о том, как воспрянет моя прекрасная Свея под моей рукой. Станет просвещённой, богатой, сильной.
  Но о любви я не мечтал.
   И теперь, когда я стал Сигурдом Виннарен, я не чувствовал от того, что достиг всех своих высоких целей ничего, кроме того, что она так точно назвала опустошением.
  — Это пройдёт. Столько забот теперь…
   Я смотрю на Сигню. На её лицо в отблесках костра, в её кажущиеся при этом неверном свете чёрными глаза…
  То, как она отбрасывает за спину упругие потоки волос, скатывающихся вперёд, ей на грудь, скрывая от меня…
   Слушая её голос, когда она говорит со мной, читая ответ в моей голове ещё до того, как я успел позволить ему прозвучать...
   Или шепчет моё имя, лаская меня, мне кажется, что солнце, луна, земля, вода и ветер ласкают и баюкают меня…
   Когда я слышу её смех, у меня радостно звенит всё внутри…
   Когда она целует меня, мягко притягивая к своему лицу мою голову, прикрывая ресницами глаза, у меня заходится сердце…
   От прикосновений её тела к моему, её кожи к моей я испытываю то, чему не нахожу даже самых прекрасных слов. Я только думаю, может я пришёл на эту землю, чтобы любить её?               
   И от того, как она смотрит сейчас на меня, я испытываю такой подъём всех сил моих, такую лёгкость, такую радость и то самое счастье, которого я и не думал искать, что понимаю, что единственное стоящее, что я добыл в моей молодой жизни – это она, Сигню. Это её любовь. Это моя любовь к ней.
  Ничто ТАК не заполняет меня.
  И никакого опустошения…






 


Рецензии
Прочел немного пролога. Скажу так, что огромные объемы - негуманны.
А первое впечатление таково. Начало с реплики - неудачное. Вычеркните ее, и текст прибавит в ценности. дальше, впрочем, лучше. Вы явно изучали историю, знаете эпоху, реалии, употребляете интересные скандинавские слова. Так что плюс, хотя читал и не все.

Лев Рыжков   19.02.2022 22:37     Заявить о нарушении