Светлый град на холме, или Кузнец. Часть 2

Часть 3
Глава 1. Любовник
  Хорошая весна начиналась в Сонборге. Взялась дружно и сразу по всей Свее, растопила зимние снега, даже будто испарила их, высушила дороги и, замершие было на время недолгой распутицы торговля и поездки, ожили, засуетились с новой силой, с весенней радостью.
  За пять с половиной лет, прошедших со времени Битвы четырёх конунгов, удивительно преобразилась Свея. Удивительно, как быстро могут происходить перемены, когда они желанны всеми. Как легко и даже весело шло всевозможное строительство по всей Свее.  Построили дороги, соединяющие города во всех бывших йордах и десятки фортов, вокруг которых лепились растущие деревни и сёла.
  Йорды расцветали каждый по-своему и все вместе. В Бергстопе стали во множестве разводить овец, коз, снабжая всю Свею шерстью, шкурами, рогом, мясом, молоком и сыром.
   Стали всё больше выводить особенных, тонкорунных овец и коз, привезённых с далёких берегов. В Сонборге из этой шерсти делали ткань легчайшую и очень тёплую, здесь же, в Сонборге, испокон веков славившимся искусными вышивальщицами и вязальщицами и швеями, делали всё более сложные и замысловатые наряды, плащи, покрывала.
  Не было теперь ни одной женщины во всей Свее, которая не носила бы чудесной красоты платьев, расшитых цветами и рунами, плащей, шалей и платков, не было мужчины и ребёнка не одетых в эти мягкие, тонкие, тёплые ткани. от этого изменились и улицы городов и деревень, люди стали будто изящнее и меньше, даже обращаться друг с другом стали обходительнее и  добрее, словно мягкие одежды сообщали мягкость и нравам.
 Стали выращивать больше льна, а из него  делать тонкое белое полотно, ранее слишком дорогое и редкое, доступное только избранным. Теперь же белые рубашки перестали быть привилегией богатых, выглядывали в вырезах платьев и из-под юбок. Даже мужчины стали носить белые рубахи.
  Теперь почти не было домов в Свее, где бы ложились спать на шкуры, не постелив белья. И летом люди облачались в лёгкие и тонкие одежды, куртки и платья из прочного и тонкого материала.
  Появился шёлк, привозимый мореходами и купцами из дальних стран. В городах и фортах и даже в богатых сёлах в тёплое время, улицы теперь расцвечиваются весёлым разноцветьем, будто слетаются стаи бабочки.
  Грёнаварские охотники и рыболовы поставляли на рынки и к столу йофуров дичину и рыбу.
  А в Эйстане расцветает ювелирное дело. Именно там была серебряная шахта, а золото привозили из прибрежных поселений Сонборга и Брандстана. Всего за несколько лет научились золотых и серебряных дел мастера делать прекраснейшие украшения всё более тонкой работы. Будто ждали многие десятки, а то и сотни лет, целые поколения, когда же им представится возможность проявить себя. Самоцветы везли в Свею из дальних стран, а шлифовали уже здесь.
   Морская торговля тоже росла с каждым днём. Теперь не только наши мореходы радовали свеев диковинками из дальних стран. С каждым годом, месяцем даже всё больше стало приходить к берегам Сонборга и Брандстана чужестранных кораблей с товарами. Привозили золото, жемчуг, драгоценную посуду из золота, серебра, стекла и эмали, тонкой керамики, но главное – книги. И, конечно, новости.
   Так мы и узнали, что Великого Рима уже по-настоящему не существует.  Что уже второй десяток лет он разделён на несколько сильных и постоянно то враждующих, то примиряющихся государств.
  Маркус узнав об этом, огорчился и несколько дней не выходил из своей тесной комнаты, заваленной по обыкновению книгами.
  Вместе с Дионисием мне удалось проникнуть к нему туда и вытащить на воздух.
  Мы сидели втроём на заднем дворе Библиотеки, где в тёплую летнюю погоду учителя занимались с детьми, где проводили беседы с более взрослыми учениками. Наше подобие Ликея.
   Отполированные, и с удобными спинками, дудовые скамьи казались мягкими.
  — Раздробленность – худшее, что может случиться с государством, со страной. Даже с семьёй! Разделённость губит всё, человек создание общественное, когда он объединяет, всё расцветает и живёт в довольстве и мире, - говорит мрачный и бледный сегодня Маркус.
 - Эллада никогда не была единой, всё время существовала отдельными городами, и процветала веками, создала величайшую культуру, которую перенял и унаследовал Рим! – произнёс Дионисий своим ясным, бесстрастным голосом. Блёклая улыбка по обыкновению бродит по его лицу.
  Маркус сверкнул глазами:
  — Рим не унаследовал, а завоевал вас!
  — Эллада процветает и теперь и так будет в веках, ибо негасим свет знаний и красоты, каким полна она! – восторженно сказал Дионисий тоном, не терпящим возражений и не требующим ответа.
  Когда Маркус, посмотрев на него, махнул рукой как на блаженного, с которым бессмысленно вступать в споры, я не выдержала и рассмеялась.
 Они всю жизнь были вечными друзьями-антагонистами. Но сейчас они похожи на двух постаревших школьников, которые всё время ссорятся, и при этом жить не могут друг без друга.
  Оба они оказались в Свее в одно время, и были ровесниками, совсем тогда ещё молодыми людьми. Конечно, одинокими в чужой поначалу, но потом полюбившейся им, стране. Поэтому они были близки друг с другом больше чем с кем-либо другим в Свее. Только я ещё разбавляла их компанию непримиримых спорщиков. С детства я болталась между ними. То по отдельности, то чаще, как сегодня, проводя время с ними обоими.
  Надо сказать, то, какими разными были мои учителя, сильно подействовало на меня ещё на маленькую. Я тогда уже начала осознавать, насколько по-разному могут думать люди об одном и том же. Это помогает мне слушать и слышать и Сигурда, и алаев, и Советников.
  И помогать Сигурду проводить суды. Впрочем, судами в-основном занимался как раз Маркус, в помощь себе он вырастил, сам выучил и воспитал целую команду законников, к которым присоединялись по мере необходимости Торвард и Исольф, тоже с интересом взявшиеся за изучение законов и Историю, что само по себе сильно помогает в этом деле. И за эти годы они сильно поднаторели в этом, благодаря присущему обоим природному уму и любознательности.
 Но серьёзные суды проходят только в присутствии йофуров. Конунга – главенствующем, и моём, молчаливом, но решающем. Не может быть принято решение конунга, если оно полностью не одобрено татуированной дроттнинг.
  Но таких судов мы за все прошедшие годы почти не проводили. Страшных преступлений, которые требовали бы вмешательства конунга, не совершалось в Свее. Ни злокозненных убийств, ни разбоя. Хорошо жили люди в нашей новой, сейчас расцветающей весной стране.
  Много раз в году приходилось ездить по городам, по фортам. Сигурд не любит отлучаться без меня. Но я не всегда могла сопутствовать ему, иногда мой путь лежал совсем в другую сторону, где вдруг появлялось много больных и необходимо было понять, не зреет ли эпидемия, или очень серьёзные раны получал кто-то на охоте, или заболевали чем-то, с чем не могли справиться местные лекари и гро.
  Но большинство приезжали со своими хворями в Сонборг. Однако чтобы не впустить в город какую-нибудь заразу, таких, приезжих, мы вначале принимали и осматривали в лекарне, специально для этого построенной и за стенами города.
  В Свее почти не осталось неграмотных. Учились все дети с семи-восьми лет, учились взрослые, кто не выучился в детстве. Многие взрослые стали учителями в своих городах и фортах.
  С нашими алаями тоже произошло много всего. Стирборн женился вскоре после того, как вернулся в Сонборг из Эйстана, где ему полюбилась местная  красавица Ждана.  В прошлом году она родила Стирборну сына и дочь, близнецов, а теперь Ждана помогала на Детском дворе и сильно сдружилась с Агнетой.
  Агнета же родила Асгейру Берси одну за другой двух дочерей, которые умерли в течение нескольких недель после рождения. Это очень печалило мою бедную Агнету, она винила во всём мужа, его загулы, измены и пренебрежение.
 Но старший их сын, во время Бенемнинга (имянаречения), получивший имя Арн был жив и здоров, рос весёлым сообразительным парнишкой, крепким и красивым. Мы все звали его не иначе как Бьорни («медвежонок»). Почему пристало к нему это прозвище, теперь уже никто и не помнил. Скорее всего, как обычно, из желания придать ребёнку выносливости и силы.
 Бьорни уже начал учиться в школе, хотя ему только шестой год. А ратному делу отец приучает его чуть ли не с тех пор, как он начал ходить. Мне нравилось видеть их вдвоём. Удивительно для многих, но Берси проявился как прекрасный отец, смотрел с любовью  и гордостью на сына. «Кто бы мог подумать», поговаривали все. Но я не удивлялась. Я помню каким он был, в ночь, когда Бьорни родился, я никогда не видела в Берси дурного человека и в отношении к сыну его лучшая сторона проявлялась ярче всего.
   Прошедшим летом образовалась ещё одна семья: Рауд женился на старшей дочери Ивара Зеленоглазого, которого уже никто не звал Грёнаварским. Он жил с семьёй в большом доме на окраине Сонборга.
  Я не понимала, зачем Сигурд оставил жизнь этому человеку, вызывавшему во мне отвращение и подозрение ещё тогда, пять с половиной лет назад. Я не понимала, кем он приживается при Сигурде, вообще при Сонборге теперь, ибо Сигурд даже мало с ним общался. Поначалу, Сигурд оправдывал себя тем, что Ивар полезен ему в решении дел в Грёнаваре, на что я высказала сомнения, и он перестал так говорить.
 А потом признался:
  — Сразу не убил из-за того, что Гуннар тогда настаивал на этом… А теперь… Чёрт с ним, Сигню, пусть себе живут. Кому он мешает?
  — Может и никому, — сказала я, — но он гниль, предатель. Предал свой род. Человек с орлом на спине живёт псом на нашем дворе, прихлебателем. Думаешь, он благословляет нас? Я бы ненавидела на его месте.
   — Ты никогда не могла бы оказаться на его месте, — спокойно сказал Сигурд.
   Но после добавил, внимательно, чуть ли не с подозрением глядя на меня:
   – Но, может быть, ты ревнуешь Рауда к тому, что он женился на его дочери?
  И добавил вроде непринуждённо:
  — К тому же они ждут ребёнка.
  Но мне показалось, что он шлёпнул и толкнул меня. Намеренно так сказал. Из злой ревности. Из ревности. Но какой же повод?!
  Мы с Сигурдом были вдвоём, было утро, уже прошла утренняя трапеза. Из трапезной залы, куда на завтрак теперь приходили только те, кто жил в тереме: Легостай, Гагар, Исольф, Гуннар, Торвард, Хубава с Ганной и Боян, все разошлись. Мы всегда уходили последними, чтобы наедине сказать друг другу пару слов, прежде, чем расстаться на несколько часов, занявшись каждый своим делом, которых у нас обоих с каждым днём становилось всё больше. Вот сегодня и сказали…
  Я посмотрела на Сигурда, потеряв силы разом:
  — Не надо так говорить, Кай.
  Она сказало это тихо с упрёком. Знаю, я напрасно сказал это. Не думал так, но сказал, будто голос моей матери в этот момент говорил в моей голове: «Сигню не рожает тебе, может быть пора подумать, наконец, почему?...».
    За прошедшие годы Сигню стала ещё красивее. Хотя это казалось невозможным. Но это так. Ещё красивее, ещё желаннее.
  А ещё, я ревновал её ужасно. Смертельно. С той ночи после Битвы трёх конунгов, когда Гуннар посмел притязать на неё... И материнские бесконечные намёки, не способствовали тому, чтобы этот порок моей любви затих и не развивался. Я старался реже бывать в Брандстане, тем более что Сигню не ездила туда со мной с тех пор, когда Рангхильда, как бы невзначай, будто бы шуткой упрекнула её в бесплодии. Это было три года назад. Теперь я навещал Брандстан один, примерно раз в год. Но и этих  редких наездов хватало моей матери, чтобы вливать в мою душу яд, питающий мою ревность.
  Возможно, я ревновал бы Сигню и без того, что говорила мне Рангхильда о хитрости «Сонборгской гро», как она любила называть Сигню, будто подчёркивая всякий раз то, что гро может вести и двойную жизнь и обманывать меня.
 Она не обвиняла Сигню прямо ни разу, так и говорила:
  — Я ничего не утверждаю. Может быть, Сигню и честная жена. Но женщина, обладающая столькими знаниями, такая умная и прозорливая, что способна быть твоей советчицей в самых важных и сложных вещах, не может быть простодушна, как та, что умеет только шить да прясть...
 Я так не думал. Я знал, что чистота и простодушие никак не соотносится с образованием. Что это особенность душевной природы, а не то, что дают или отбирают знания. Я много сталкивался с людьми, едва знавшими руны, но способными на любые подлости и самые хитрые козни.
  Но, да, Сигню не была как все жёны. У неё и в ней было столько всего, что никак не было связано со мной. Дел, размышлений, людей, которые требовали её присутствия, внимания, её помощи. Она не принадлежит только мне.
  Эти разъезды по всей Свее, не сказать, что частые, но они всё время происходят.  Обычно она берёт с собой кого-то из алаев, Бояна, Хубаву, Ганну... Всё по их лекарским делам. Но я почти физически страдаю, разлучаясь с нею. Догадывается она об этом? Не думаю.
  А ещё нередко она просиживает дни в Библиотеке. Хотя в Библиотеке и я проводил значительную часть времени. Но у меня это было каждый день по часу-два, а у Сигню время от времени, но сразу на весь день, когда она даже обедать не приходила. Я спрашивал, почему, что она делает, что побуждает её к этому.
  — Какой-нибудь случай, который я не видела ни разу. Какая-нибудь мне до сих пор не известная болезнь… Вот я и ищу, что могу найти у старых авторов. Из тех, что есть у нас… — ответила она мне, всё ещё погружённая в свои мысли .
  — Находишь? — спрашивал я.
  Она улыбалась:
  — Чаще – да. Но бывает, что… Словом, надо больше книг, Сигурд.
  Да, надо было больше книг. Книги привозили. Но как подолгу приходилось ждать их…
  Её занятия или скорее беседы с Дионисием и Маркусом. Я тоже бываю у этих двоих, но Сигню там проводит порой целые дни. Привыкла с детства.
  Детский Двор она посещает часто, узнавая все их нужды и заботясь, чтобы и малышам, что содержатся там и женщинам, что следят за нмим ни в чём не было нужды и отказа.
  И, конечно, её лекарня — львиная доля её времени и занятий.
  И теперь, она вдруг заговорила об Иваре. В этом они единодушны с Гуннаром. А всё, что касается Гуннара в связи с Сигню, неизменно сводит меня с ума…
  Хотя за эти годы в их отношениях не происходило ничего нового. Но и то, что было, не ушло. Не ушло! Гуннар продолжал смотреть на мою жену так, что мне каждый раз, когда я это замечал, хотелось немедленно его убить. К тому же он не женился до сих пор. Хотя, половина наших алаев ещё не женаты. Но остальные не волновали меня…
  Вот я и сказал то, что сказал. Хотя знал, что конечно, она не ревнует, и не ревновала никогда Рауда, но мне хотелось уязвить, обидеть её...
  Ужасно было другое – она и меня не ревновала.
  Рангхильда, моя мать, считая «очень глупым» то, что я верен своей жене, обожала присылать из Брандстана красавиц с какими-нибудь «поручениями» от неё, а на деле только с одним – обольстить меня.
 На это Сигню холодно сказала мне:
  — Ты конунг, Кай, можешь делать всё, что вздумается.
  Но мне не вздумывалось ничего такого ни разу. Мне никогда не нравилось в людях лицемерие, чем бы оно ни было оправдано, зависимым положением или желанием улучшить свою жизнь. В искренность интереса ко мне этих подосланных  Рангхильдой девушек, я никогда бы не поверил. Но будь даже девушка или женщина, которая вдруг влюбилась бы в меня теперь, я бы не заметил этого и не смог бы оценить или как-то ответить. Я не видел и не чувствовал других женщин, кроме Сигню.
  А она будто ускользает всё время из моих рук. Хотя я уверен в ней. Я не сомневаюсь в её любви и тем более верности, но она настолько внутренне свободна, что это пугает меня. Мне это снится по ночам… В тяжёлых, мучительных снах… Правда чаще я вижу эти сны, когда мы разлучаемся…
  Я замечал, что она называет меня Кай, когда хочет будто отдалиться от меня. Будто льдом проводят мне по коже…
  Вот как сейчас, когда мы заговорили об Иваре, его дочери и Рауде.
 — Ты сам это придумал или Ивар сказал тебе? – она смотрит на меня. Конечно, прочла всё, как и всегда. Всегда читает мои мысли. Я её могу прочесть, но только если она сама этого хочет.
 Конечно, это сказал мне Ивар. Когда стало известно о беременности Астрюд. Будто и невзначай, будто и не мне, он обронил:
  — Теперь дроттнинг житья не даст, сама не рожает, а наша девочка скоро первенца хакану Рауду родит.
  Я ни одного мгновения не думал так, как сказал, но не вытерпел и уколол её этим. 
  Сигню села на лавку, что стояли вдоль стола. Она сидела всегда в кресле напротив меня, но сейчас все ушли и мы собирались выходить. Она села на скамью, будто разом потеряв силы. Опустила плечи, рука спокойная, но бледная на столе, а вторая, бессильная – на коленях…
  — Послушай, Сигурд, — её голос зазвучал совсем иначе, не так, как перед этим. – Ты… Только не перебивай меня, не бесись, не думай, что я это говорю потому что разлюбила тебя или…
  Мне уже стало не по себе от этого предисловия… Я сел в своё кресло, оно в шаге от того места, где сидела Сигню.
  — Словом, тебе надо взять другую дроттнинг.
  Я вздрогнул, вскочил. Мигом пронеслись в голове мысли: любит другого, разлюбила меня…
  — Сигню… Ты о чём говоришь!? От обиды за мои глупые слова?… — я вспыхнул, мой лоб, мои щёки, моя грудь запылала. Взять другую дроттнинг. Другую!?
   Сигню подняла на меня прозрачные голубые глаза:
  — Седьмой год идёт, Сигурд, я бесплодна. Свее нужны наследники. Нельзя, чтобы страна осталась после нас ничьей.
  — Этого не будет! – восклицаю я.
 Мне больно. Мне, как и ей, больно говорить о том, что у нас нет детей. Но я себя не виню, как она…
 — Седьмой год… Ну и что?!  Всему свой срок. Значит это испытание послано нам Свыше! Нам всё удалось и удаётся слишком легко. Что-то должно быть…
 — Это не что-то. Это самое важное… Самое важное дело дроттнинг. Все мои дела - ничто по сравнению с тем, что ты должен получить наследников. Свея должна получить наследников, — она смотрит на меня слишком серьёзно. Слишком много в её взгляде тяжёлой и уже многолетней боли. Вот и я читаю твои мысли, Сигню.
 — Замолчи! – не выдержал я. Сжимаются руки… Другую… – Замолчи, я не могу этого слышать!
 — Сигурд… — она смотрит на меня огромными небесами.
  Взять другую…
  Меня будто вихрь подхватил. Я подскочил, сорвал её с этой лавки и, подняв на руки, прижал к себе. Я прижимаю её к себе, я хочу её объятий, её тепла, надышаться её ароматом…
  Другую дроттнинг…
  Мой закон «Пожар или война» действует по-прежнему. Больше того, мы пользуемся им часто. Слишком часто для йофуров, для тех, что женаты шесть с половиной лет. Куда чаще, чем прилично тем, кому полагается спать на разных половинах терема.
  И мы остаёмся здесь надолго, почти весь день.
  — Не говори мне больше этого никогда, Сигню, — прошу я.
  Мы лежим рядом. Она повернулась на живот, пот капельками на гладкой коже, ручейком по ложбинке вдоль позвоночника… Приподнявшись, подпирает голову, отягощённую волосами, волнами растёкшимися по постели, смотрит на меня:
  — Я не могу думать только о своём счастье. Не могу думать только о себе. Я должна думать о тебе, о том, что ты завоевал и строишь…
  — Мы завоевали и строим это вместе,  — твёрдо говорю я.
  Боги! Может я и ревную её так безумно ещё и потому, что мы бездетны. Чем мне удерживать её около себя?
  — Сигурд…
  — Нет, теперь ты послушай, — я тоже приподнимаюсь на локте. – Давай этот разговор отложим.
  — На сколько? – спрашивает она.
  — Навсегда. Не будет другой дроттнинг, — твёрдо говорю я. – И дети оказываются бездарными правителями и губят всё, что возвели отцы. Пусть всем распоряжаются Боги. Если у нас должны быть дети, они будут. А — нет, значит, преемника выберут алаи.
  Сигню ложится на спину, смотрит на меня, я опять могу прочитать, что она думает, мысли её о любви, одна нежнее другой.
  — Любовник говорит в тебе, не конунг.
  — Пусть так. Но я лучше умру, чем перестану быть твоим любовником, — я протягиваю руку к ней…
 Перестать быть одним целым… Как ты можешь о таком даже думать, не то, что говорить?! Как ты можешь, Сигню?
 Вот как мне не ревновать…
Глава 2. Собаки умирают собаками
   Дни текут за днями, скоро рожать жене Рауда, Астрюд. Юная и прелестная, поначалу мы с ней сблизились, но скоро родители наговорили ей обо мне такого, что сероглазая, тонкая девушка, до этого чуть ли не влюблённая в меня, стала скованна при мне, начала смущаться и отводить глаза.
   Я перестала навязывать ей своё общество. Но с Рауда взяла слово следить за её здоровьем и если что-то пойдёт не так в родах, непременно позвать меня.
   Рауд, как и все другие алаи время от времени отправлялся в один из городов, объезжая заодно все форты. Рожать Астрюд ещё через шесть недель, полтора лунных месяца, поэтому он спокойно отправился в компании Стирборна, с которым они всегда были близки, а после женитьбы обоих, сблизились особенно.
   Я была рада дружбе двух счастливых мужей, когда-то так много болтавших о своей любви ко мне. Забавно теперь было вспоминать об этом, глядя на них, светящихся от счастья.
  Исольф только из моих ближних алаев продолжал оставаться одиноким «Ледяным волком». Он посвящал себя книгам и службе Свее и оставался мне другом, с которым мы нередко ездили по делам вместе или иногда проводили время в беседах.
  Но сейчас меня беспокоили Берси и Агнета. Она была беременна, как сказала мне по секрету Хубава, вернее подозревала, что беременна, а Асгейр, будто назло устраивал пьянки и развлечения с гулящими девицами.
   Сигурд на сегодня до вечера отправился с воеводами и дружиной на учения «в поле», что делалось регулярно в течение всех этих лет. Ратников меняли, как и планировали: набирали семнадцатилетних, двадцатипятилетние уходили заниматься мирными делами, каждый тем делом, из которого его забрали. Но, самые способные, оставались сотниками и десятниками, кто желал.
  Сигурд оставил Берси в городе, потому что тот сослался, что жена недомогает и ему хотелось бы побыть с ней. Я удивляюсь, неужели Сигурд поверил в это?
  Я вызвала Берси в терем. Его и нашли-то не сразу. Но перед этим я посетила Агнету. Она, располневшая и лохматая, встретила меня в слезах. Бьорни был на Детском дворе. А дома только несколько челядных девок.
  Я удивилась, до чего нехороша сегодня моя всегда бывшая красавицей подруга.
  Для начала я собиралась осмотреть её, но Агнета, смущаясь, призналась, что не беременна и не была, что выдумала всё, чтобы удержать мужа дома.
  Я сажусь, опуская руки:
 — Что ты делаешь, Агнета?! – говорю я.
 — А что мне остаётся?! – со слезами в голосе говорит она. – Тебе хорошо, тебя всегда все любили!
  Я посмотрела на неё с упрёком:
  — Да, милая, мне очень хорошо.
 Агнета сразу поняла свою оплошность. Не было двора или подворотни в Сонбоге, да что там, во всей Свее, где бы не обсуждали, что дроттнинг не может родить конунгу детей.
  — Прости, Сигню, прости меня! – спохватилась Агнета, сразу высохли слёзы.
  — Не за что прощать, — сказала я, вставая, обнимая её.
 А потом я заговорила как можно более мягким голосом:
 – Ты вот что, моя милая, моя любимая подруга, заканчивай ненавидеть себя, превращаться в ревнивую и глупую женщину, которая не понравится никому. И хватит дома сидеть. Бьорни уже в школу ходит, а ты что в четырёх стенах с челядью засела? От безделья тупость одолевает и мысли дурные в голову лезут и красота уходит.
  — Ну, я… — захлопала длинными ресницами Агнета.
  — Так вот, сейчас в баню отправляйся, а завтра с утра жду в лекарне тебя. Нам помощники нужны. Хватит. Хватит квашнёй сидеть, — я погладила её по волосам. Мои слова жёстки, но она должна чувствовать, что я из любви и заботы о ней произношу их.
  — Свана…
  Я улыбаюсь. Я люблю тебя, моя милая Агнета, моя подруга.
  Я встала. Я знала теперь, как мне с Берси поговорить. Надо же до чего дошли эти двое: Агнета про бремя лжёт.
  И вот он явился вполпьяна. Ухмыляется ещё. Рассчитывал, вероятно, что ругать, срамить его буду.
   Да, я в последние годы стал вести себя как настоящая скотина, будто ждал, что найдётся кто-то, кто приструнит, кто накажет меня, наконец. Но все так заняты Свеей, своими семьями, своими дроттнинг и конунгами, что всем плевать на меня.
  — Я была у Агнеты, Асгейр, — проговорила прекрасная, освещённая закатными лучами женщина, сидящая напротив меня, опершись локтем на подлокотник кресла в горнице конунга, где он просиживает с книгами и своими записями. Где разговаривает с глазу на глаз с нами, алаями, с Советниками, бывает и с заезжими из дальних стран гостями.
  — И что? Она не беременная? Я знаю, — довольно дерзко ответил я.
  — Что скажешь? – её глаза мерцают тёмными яхонтами, такие привезли в том году ей в ожерелье из-за далёких морей… Спокойная, не злая.
 Хмель ли, давно ли представляемая эта картина перед моим мысленным взглядом, но что-то вытолкнуло меня вперёд, к её коленям. Я обхватил её длинные бёдра, упругие ягодицы, лицом зарываясь в юбку ей, пытаясь надышаться, доставшимся мне, наконец, ароматом…
 — Я люблю тебя! – я поднял лицо, мои ладони на талию к ней, подтянуть немного и раздвинутся коленки, втиснуться между…
  — Ты... Не дури, Асгейр, — сказала она, не смущаясь, не взволновавшись даже. Даже не шевелясь ни навстречу мне, ни оттолкнуть. Ждала такого от меня что ли?
   – Отпусти, сядь, — проговорила, наконец, чуть упираясь мне в плечо твердыми ладонями, отталкивая.
  — Я люблю тебя! – упрямо воскликнул я.
  И тут она подняла моё лицо за подбородок, посмотрела близко чёрными зрачками до самого дна и произнесла тихо и спокойно:
  — Не ври, Асгейр. Самому себе лжёшь. Кто меня любит, я знаю.
 Вот так вам... Из железа она что ли? Ничего мне не осталось, как сесть на стул напротив неё, смущённым и пристыженным, как глупый школьник.
  — Не нравится тебе Агнета, я разведу вас, — сказала Свана Сигню всё тем же ровным голосом. — Всё за ней останется, а ты с позором в Брандстан поедешь, к Рангхильде служить. Так хочешь?
  Я смотрю на неё. Как я собирался её обольстить, да ещё, чтобы она Сигурда ради меня сместила? Что у меня в голове тогда было, когда я это придумывал, рисовал себе?
  Она спасла мне жизнь. Она спасла моего сына. Мою Вита Фор. А я… «Самому себе лжёшь». Да нет, Свана, я не лгу, я тебя правда люблю, но не той любовью, верно… Ведь верно!
 Но что она говорит?.. Боги, отберёт всё и к Рангхильде! Да лучше в Норборн, где ни одного города до сих пор нет. А лучше…
 Но…
 Как же я без Агнеты, без Бьорни…  Мне вдруг стало страшно до холода между лопаток, особенно из-за её этого почти усталого спокойствия.
 — Прости, Свана, я… — залепетал я. — Прости, Свана.... Прости, дроттнинг... Прости, я не стану... я не стану больше так вести себя с Агнетой. Не разводи нас! Никогда я к девкам не пойду больше. И Агнета больше плакать не будет.
  Сигню улыбнулась, но уже совсем по-другому. И опять долго смотрела, а потом проговорила уже совсем другим мягким и согревающим голосом:
  — Я всегда знала, что ты намного лучше, чем хочешь казаться, Асгейр. И что Агнету ты любишь. И сына. Я вижу. я всё это вижу. Ты так привык показывать свои худшие стороны... Почему? Мы все люди. Дурное и некрасивое есть в каждом. Каждый совершает ошибки. И мы всё время, каждый день, выбираем между добром и злом, между светом и тьмой... А ты хороший человек. Только сам не веришь в это, так заигрался в мерзавца. Становись собой, Асгейр Берси.
  Мы некоторое время просидели в тишине и я думаю, она сказала, что всегда думала… Значит не считала меня таким, как все привыкли считать меня - паршивцем.
  —  Я никогда не считала тебя плохим, — говорит она, пугая тем, что прочла мои мысли.
 А она смеётся.
   – Идём. Агнета в баню пошла, сходи тоже, повинись, утешь её. Только ты сумеешь её утешить. Один ты.
  Она встала, подойдя к двери, открыла её.
  — Ты… розами пахнешь, Свана, — сказал я, поравнявшись с ней в дверях.
  Она улыбнулась спокойно:
  — Я знаю.
  Ну, не чудо баба? Сама розами пахнет, а ведёт себя как железный клинок –  гибко, но твёрдо.
 Ведь и не дрогнула ни на миг от моих признаний. Так хорош Сигурд для неё до сих пор? Это я как дурак, мою Вита Фор едва не потерял…
  И, надо сказать, Агнета правда стала сильно меняться с того дня. Стала пропадать днями в лекарне и на Детском дворе, я почти и не вижу её. Очень быстро снова похорошела, платьев нашила новых, украшений накупила, и так всё это идёт ей. Я всегда знал, что она прекрасна. Почему мне пришлось открывать глаза на самого себя? Ведь и моя Вита Фор, это неотъемлемая часть меня. Как я мог забыть об этом? Этак всё забыть и всё ратсерять можно от одной только праздной глупости.

   За те две недели, что не было в Сонборге Рауда, Астрюд приспело рожать. Мы не знали ничего об этом. Ненавидя меня, её родители и ей внушили, что я ревную и убью её и ребёнка, если позвать меня помогать ей.
  Её мать всех своих детей, из которых в живых осталось вместе с Астрюд четверо, рожала легко и непринуждённо при помощи обычных своих челядных. Но Астрюд породой пошла совсем не в мать, она оказалась слабее, да и роды начались намного раньше срока…
  Однако родители никого не позвали на помощь. И когда приехал Рауд, он застал жену уже на краю могилы.
   Охваченный отчаянием, он кинулся ко мне. Сначала налетел с упрёками, как я могла не пойти к его жене, когда меня позвали на помощь:
  — ...даже Ганне идти не позволила?! Ты так зла на отца Астрюд до сих пор, что решила и её угробить?! – кричит бледный Рауд, застав меня в лекарне.
   Здесь все: и Ганна, и Хубава, и Боян и все с изумлением смотрят на Рауда. Мы не спорим. Мгновенно собираемся.
  Глядя, как побледнела Сигню и, не расспрашивая, не возражая, она, и все её ближние лекари, засуетились, складывая свои ящички, я всё понял: они ничего не знают об Астрюд, поганый Ивар решил натравить меня на Сигню, подлые слухи о ней пустить по Свее. Доверие бондеров к дроттнинг подорвать, их любовь и восхищение. Поколебать её власть. Отлично придумано. Ещё и меня использовать решил. И дочь не пожалел…
  Он долго ждал возможности отомстить за себя, за своё поражение, за своё унижение. На которое сам и пошёл. Опорочить дроттнинг, очернить, подорвать веру в неё, такую дорогую для Сигурда, для все Свеи — лучшей мести победителям и не придумать.
  Я бросился в терем к Сигурду. Он разговаривал с воеводами, с учений вернулись.
  — Кай! Казни немедля Ивара! – почти выкрикнул я.
  Все оглянулись на меня.
  — Что, поссорился с тестем? – усмехнулся было, Гагар.
 Но Сигурд не улыбается, сразу почувствовал, что дело нешуточное.
  — Кай, Ивар злоумышляет против дроттнинг! – горячо продолжил я.
  При этих моих словах посерел лицом ещё и Гуннар. А Сигурд поднялся, пристёгивая отложенный уже меч.
 
  Когда мы подъехали к дому Ивара, то застали весьма красноречивую картину. Сигню в сопровождении чуть ли не всей лекарни посреди пустого двора, где у Ивара не росли ни цветы, ни овощи, потому что его жена и дочери из лени или высокомерной тупости своей заниматься таким «низким» делом не хотели, при этом не пряли, не шили и не ткали. Чем занимались только целые дни, ведь и грамоты они не знали?
  — Убирайся, проклятая ведьма! Завистью извести нашу дочь хочешь! – вопила лохматая и неприбранная, вопреки обыкновению, ещё молодая и довольно красивая обычно мать Астрюд, бывшая дроттнинг Грёнавара.
  — Убирайтесь со сворой своей, не впущу в мой дом бесплодную шлюху! – взвизгнул Ивар.
   Вот в этот момент мы и въехали во двор. Ивар осёкся под взглядом Сигурда, да ещё прибывшего с подкреплением в виде меня и Гуннара. Рассчитывал, значит, что я поверю его словам о Сигню. Эх, ты, стратег, тоже мне, я с Сигню вырос, в одной кроватке в детстве засыпали, я знаю, какая она, знаю, на что она способна, на что нет. Низость и мелкая месть, тем более, подлость – это не Сигню.
  — Пропусти лекарей в дом, Ивар, позволь спасти свою дочь и внука, — спокойно сказал Сигурд, не спускаясь с коня.
  — Не пущу в дом ведьму! – заверещала жена Ивара.
  — Тебя, в твоём горе прощаю, бедная женщина, — всё так же спокойно говорит Сигурд. — Ты обезумела от жалости к своему ребёнку. Но что ослепляет тебя, Ивар?
  Гуннар спешился меж тем. Подошёл ближе к лекарям, к Сигню, будто защищать её собирается.
  — А ты думал, я так и буду сапоги твои лизать всю жизнь, Великий Сигурд?! – выкрикнул Ивар.
  Сигурд сверкнул глазами, дрогнули ноздри:
  — Не ради ли этого ты и выпросил себе жизнь? – усмехнулся он зло.
  Вдруг в следующее мгновение со свистом вылетает блестящий кинжал в сторону Сигню… Это рука Ивара метнула его.
  Как сумел среагировать Гуннар? Он повалил Сигню на землю как раз в тот миг, когда кинжал, пущенный очень метко, просвистел над ними.
  — Смотри, Великий Сигурд! Смотри, как воевода лапает твою жену! Они уже много лет спят друг с другом! Все смеются у тебя за спиной! Она потому и не рожает тебе, чтобы ненароком не родить ублюдка!..
   Последние слова захлебнулись в крови. Сигурд в один скок своего Вэна оказался на крыльце и снёс голову Ивару и в следующий миг его жене.
  «И-и-и-а-х!»- ахнули, отшатнувшись, челядные в дальнем  углу двора.
  Сигурд посмотрел на них, но сказал белыми от гнева губами:
  — Лекари, делайте ваше дело.
  Когда мы остались на дворе только с челядными он сказал уже им:
  — Уберите тела, не надо, чтобы дети увидели. К ночи похороним, никто не будет знать места. – он развернул коня со двора и, не оглянувшись, сплюнул сквозь зубы: — Собаки умирают собаками.
  После этого они с Гуннаром уехали, а я кинулся в дом…
   
  Мы едем с Сигурдом медленно, почти к плечу плечо по улицам Сонборга.
  Он молчит, но это непростое молчание. Я это чувствую и жду, что он станет говорить. И он знает, что я жду, и нарочно жилы тянет своим молчанием.
  За прошедшие годы в моём отношении к Сигню изменилось только одно: когда я спал со своей постоянной девкой, я представлял себе Сигню. Так что я постоянно мысленно был с ней. Я просил гасить все лампы и…
  Вот и всё. Кстати этой самой девкой стала Трюд, которую Сигню за аборт отправила в проститутки, в пользу казны. Я выкупил Трюд, я купил ей дом, где проводил с ней время несколько раз в неделю.
  Знал об этом Сигурд? О Трюд может и знал, но об остальном знать, конечно, не мог.
  Сигурд так ничего и не сказал за всё время пути, а только метнул в меня ставший тёмно-серым взгляд и, пришпорив коня, ускакал вперёд  к терему.
 
  Сигню вышла на крыльцо откуда смыли уже кровь хозяев, я жду её.
  — Я не знаю, что тебе сказать, братишка, — сказала она. — Ребёнок ваш умер у неё внутри ещё сутки назад, а мучилась она до этого ещё, должно быть пару дней… Мы сделали всё, теперь будем надеяться на Богов, - она посмотрела на меня глазами в полукружьях усталых синяков.
  — Всё могло быть иначе, если бы?..
  — Не надо казниться, думать, что было бы, если… — покачала головой Сигню. — Норны пропели свою песню. Подождём, куда она выведет Астрюд. Если ей жить, то будет жить. Молись Богам, Рауд.
  Боян тоже вышел на крыльцо, натягивая шапку на растрепавшиеся немного волосы.
  — Ганна с помощницей остаются, — сказал он. И посмотрев на Сигню, добавил уже ей по-русски: — Идём домой, Лебедица, ночь совсем.
  Я знаю русский, в тереме с детства половина людей говорили по-русски, я не мог вырасти, не зная его. Но, кроме того, ласковые нотки в его голосе не ускользнули от меня. Удивительно, что никто не замечает, до чего Боян влюблён в Сигню. Это потому что все его чуть ли не бесполым считают. А зря, по-моему.
  Но о чём я думаю сейчас?! Моя Астрюд, прелестная, милая Астрюд на краю Нифльхейма, а я… Это от страха и отчаяния, должно быть, чтобы не думать о страшном, я думаю и вижу вокруг себя то, чего обычно не вижу…

  — Пойдём пешком, Боян, — сказала Сигню. – Тут ходу меньше часа, мы с тобой налегке.
 И мы идём вдоль улиц, освещённых факелами на столбах. В ветреную погоду их не зажигали, чтобы пламя не перекинулось на постройки, в дождь они гасли сами. Но сейчас горели ровным оранжевым светом, освещая нам путь по пустой по позднему времени улице. Только ночные сторожа, следившие за порядком, встречались нам по пути.
 — Что, много болтают о бесплодной дроттнинг? – спросила Сигню очень тихо, когда мы прошли уже едва ли не треть пути.
 — Никто не болтает такого. Тебя люди любят.
  — Это ты меня любишь, вот и говоришь так, — тихо и устало проговорила Сигню, медленно шагая рядом.
  — Я… — я вздохнул. — Я – другое. Я не все. Но никто не болтает зло. Может, и сокрушаются иногда, но злословия я не слышал.
  Сигню посмотрела на меня. Улыбнулась тихой недоверчивой улыбкой.
  — Всему своё время, Лебедица. Все приходят и уходят в тот срок, когда определено, — сказал я в ответ на эту улыбку.
  Она вздохнула, не сказала больше ничего. Мы долго шли молча. А потом она заговорила о том, какими тёмными и жестокими людьми надо быть, чтобы свою родную дочь положить на алтарь ненависти и мести.
  — Ты знаешь, ни Астрюд, ни её мать не умели даже читать. Рауд учил Астрюд грамоте, — сказала она.
  А потом улыбнулась:
 – А народ в их Грёнаваре хороший, весёлый, работают с огоньком, все грамотные уже. Будто ждали, когда от конунга этого избавятся.
  Улыбается, слава Богам!
  Я чувствую, что у меня болит плечо, тронул рукав, он промок кровью, на чёрной вязанке не видно, а боль я до сих пор от напряжения не чувствовал.
  — Смотри-ка, Ивар-то всё же не совсем промахнулся, — сказал я, показав Сигню окровавленные пальцы.
  — Где? – она побледнела, заглядывая мне в лицо.
  — Да ты не пугайся так, ерунда, плечо вон задел, — усмехнулся я.
  Но мы уже возле терема, входим с подклети, на крыльце дверь закрыта давно – ночь. А здесь, челядной отпер нам засов, мы и вошли.
  — Идём к тебе, обработаю рану, — сказала Сигню.
  И мы по тайным лестницам быстро оказались в моей горнице.
  — Каждый раз удивляюсь, как быстро ты здесь дорогу в полной темноте находишь, говорю я.
  — Ты же сам меня и учил когда-то, — смеётся Сигню.
  — С лампой-то и я всё найду за минуту, но в темноте…
   Я смотрю на неё. Мы в моей комнате вдвоём, ночью…
  — Ладно, садись, не болтай, — говорит она, не ответив на мой взгляд. – Рана сочится до сих пор, значит зашить надо.
  К счастью, далеко идти за необходимым не надо. Как у давнего уже лекарского помощника, кое-что и у меня в горнице имеется.
 Сигню, легко касаясь меня пальцами, занялась моей раной, заставив прежде снять и рубашку и вязанку.
  — А ты ничего… такой… — усмехнулась она, щуря пушистые ресницы и будто шутя, разглядывает меня, — крепкий, мускулы какие...
  — Ты думала, если я скальд, так из рыхлого теста что ли?
  Она улыбается, ничего она такого не думала. Вообще не думала, конечно, такого обо мне. И всё же: мне приятен её взгляд, скользящий по моему обнажённому телу и эта улыбка. И ей приятно смотреть на меня. Меня касаться. Она не осознаёт этого даже, но я чувствую, по струящемуся из её пальцев теплу чувствую.
   — Всё, сейчас бальзам привяжу, через неделю здоровый будешь, — говорит она.
  — Теперь у меня шрам на плече будет как у тебя, — говорю я, когда она почти закончила наматывать бинт. – И рука та же. Как при Норборне было, помнишь?
  Она посмотрела мне в глаза, переставая улыбаться. Она помнит не только это, не только, как я перевязывал её рану, но и как всё изменилось в те несколько минут между нами…
  — Не надо, Боян… — очень тихо проговорила Сигню.
  — Сигню, — я поднялся, но она отступает, отводя взгляд.
  — Не надо… И так… слыхал, что болтают обо мне… — она ещё отступила, положила бинты на стол, куда придётся, только чтобы держаться подальше от меня…
  — Никто такого, что говорил Ивар, не болтает…
  — Пока не болтают, — она посмотрела на меня. – Стоит одному сказать, другие подхватят. Мне и так непросто, поверь. Не хватало грязных сплетен ещё...
  — Обо мне никто не станет болтать. Никто меня мужчиной не считает, — говорю я.
    Она смотрит всё же мне в глаза.
  — Я считаю, — тихо и уже не испуганно сказала она. — Другие тоже поймут. Это... не скроешь…
  Чего не скроешь, Сигню, о чём ты говоришь?! Боги, помогите мне разобраться! Она говорит о нас? О нас с ней?!...
 Я не стал преследовать её и дальше, я вижу, как она устала, как озабочена всем произошедшим, происходящим, возможно, ревностью Сигурда, беспричинной и от этого особенно жгучей, для них обоих.
  Она не ездит с ним в Брандстан уже довольно давно, все заметили это. Сам Сигурд редко посещает свою вотчину, не чаще раза в год, возвращается неизменно мрачный. И после этих поездок они запираются в своих покоях, куда никому не войти, только если «пожар или война»…

  Я вернулась в нашу с Сигурдом горницу, горят притушено лампы. Раздевшись, очень тихо, я умыла лицо и руки, вычистила зубы в смежной со спальней уборной, где только в морозы не текла вода из рукомойника, когда замерзала в желобах, тогда её просто натаскивали вёдрами и наполняли рукомойники.
   Но за стоками  следили круглый год одинаково, и никогда на моей памяти не было, чтобы стоки из города засорялись. Больше того: ещё мой дед, конунг Магнус, сделал почётными обязанности золотарей. Считалось и продолжает считаться, что они служат городу как алаи или воеводы. Но разве по сути это не так?
  Я вышла в спальню, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сигурда.
  — Не строжись, я не сплю, — он повернулся в постели, глядя на меня, положил локоть под голову. – Что там с Астрюд?
  — Плохо. Ребёнка нет. Сама… не знаю, Боги помогут, выживет.
  — Если бы вовремя, ты помогла бы?
  — Кто знает? – я села на край ложа.
  — Я отправил Гуннара в Норборн, — сказал Сигурд, — что скажешь?
   — Там давно никто из алаев не был, — сказала я. – Или... ты что-то другое услышать хотел?
  Она смотрит на меня. Через плечо. Рубашка съехала, обнажая его, тонкий рубчик поперёк – ранение под Норборном. А ведь Гуннар спас её сегодня от смерти. Если бы…
  Я придвинулся, обнимаю её, её, тонкую, гибкую сквозь эту мягкую ткань.
  — Прости меня, Сигню, — я целую её спину, плечи, пригибая к себе.
  — Когда  ревновать не будешь так? — она обвила рукой мою шею, подставляя приоткрытый мягкий рот под мои жадные губы…
  — Никогда…
Глава 3. Птица
   Астрюд не умерла, через несколько недель выправилась, я приезжала каждый день к ней, даже когда в этом не было уже никакой необходимости.
 Это очень не одобрял Боян, говорил, что «сколько волка не корми, он в лес смотрит», так и Астрюд никогда не простит мне смерти родителей, да и то, что до того они наговорили ей на меня, уже достаточно оказалось, чтобы она ненавидела и не доверяла мне.
  Так и было. Уже окрепшая Астрюд выходила во двор их с Раудом дома, когда я приезжала навестить её, но всё же продолжала отводить глаза и поджимать губы.
  Наконец, я сказала:
  — Я не набиваюсь тебе в подруги, Астрюд…
  — Ты убила моих родителей! – выпалила Астрюд, видимо, давно просилось с языка.
  — Ты не ребёнок! — сказала я, отодвигаясь. — Поверженный конунг должен был умереть. Твой отец выпросил себе жизни ещё несколько лет. Волк не может становиться собакой, а Ивар пять с лишним лет жил псом-лизоблюдом.
  Астрюд покраснела (значит, совсем здорова, подумалось мне) и выкрикнула:
  — Ты из зависти и ревности отравила меня и убила моего ребёнка! Развратница, тебе одного воеводы мало, ты и моего Рауда обратно забрать хочешь, злишься, что он женился на мне. Я и моложе и…
  Я выпрямилась:
  — Умолкни! Ни слова больше, падаль, дочь падшего! – произнесла я сквозь зубы, предполагая, что она хотела сказать. Я не могу больше слышать о моём бесплодии, тем более от неё. – С дроттнинг Свеи говоришь, паршивая дрянь! Ноги моей не будет на твоём дворе. И ты не смей ступать на двор конунга. Если бы не Рауд, если бы он не любил тебя, сегодня же отправилась бы ты в самый дальний хутор Норборна свиней пасти!
  Я подошла к коновязи, где ждал меня Боян, уже отвязав наших лошадей.
   — Не говори ничего, — сказала я хмуро.
  Он только усмехнулся, качая головой. Молча мы уехали со двора.
  А вечером во время вечери, я сказала Рауду:
  — Ты прости меня, братишка, но свою жену в терем не приводи никогда. И слышать о ней ничего не желаю больше.
  Рауд  растеряно заморгал мохнатыми ресницами:
  — Она.. Просто больна ещё… Прости её…
  — Ради тебя, Рауд, я терпела всех этих людей в Сонборге. Но и моё терпение закончилось. Прости, но решения я не изменю.
  Он расстроился, конечно, и обиделся на меня. И не разговаривал почти. Это продолжалось несколько месяцев. Я понимала его обиду, но иначе поступить с его дрянной женой я уже не могла.
   Впрочем, вскоре начали происходить события, которые вытеснили из наших голов, из наших сердец все мелочи, обиды и прочую чепуху.
  Вначале пришли вести из Норборна. Что в одном из фортов умерли или были убиты несколько человек. Сообщали это обычные вестовые, не Гуннар, за несколько недель до этого отправившийся туда. Где в Норборне он был в это время, точно мы не знали, что за смерти тоже никто не мог объяснить.
  — Исольф, поезжай в Норборн, найди  Гуннара и вместе разберитесь с происшествием. Если пьяная поножовщина, разрешаю решить на месте, в Сонборг не везти преступников. Если… — сказал на Совете Сигурд.
  Я позволила себе перебить его. Я не делала так никогда, ни разу за все годы, но внезапная мысль, похожая на прозрение, подтолкнула меня стать дерзкой и неуважительной к моему конунгу:
  — Если там эпидемия, ехать нужно мне! – и тут же пожалела, что сказала это. По загоревшимся на скулах у мужа красным пятнам, над взыгравшими желваками, я поняла, что дала маху…
  Сигурд посмотрел на меня:
  — Будет так, как я сказал. Поедет Исольф. Разыщет Гуннара, разберётся с произошедшим и сообщит нам.
  После Совета я поспешила уйти первой, не хотела ссориться с Сигурдом. Мне это удалось, но меньше, чем через полчаса, судя по клепсидре, за мной в лекарню прибежала челядная девчонка и сказала, что конунг требует меня к себе. Я посмотрела на Бояна, который присутствовал при этом, и шепнула два слова девочке на ушко, отпустив её, а сама направилась к чёрному выходу из лекарни. Боян догнал меня уже во дворе:
  — Не пойдёшь к Сигурду?!
  — Нет. Он злится. Ссориться задумал. Вечером поговорим, когда остынет.
  — Остынет ли? – спросил Боян.
  Я посмотрела ему в лицо, милому моему Бояну и сказала чистую правду:
  — Должен остыть, столько дел за день у конунга…  Чёртов Гуннар заронил в него это семя проклятое  — ревность… Ивар, мерзавец, тоже масла подлил в давно тлевший огонь.
  — Сложно не ревновать тебя, Сигню, — сказал спокойно Боян.
  — Почему это? – удивилась я.
  Я никогда не давала поводов Сигурду, в отличие от него, со всеми этими брандстанскими девицами, подсылаемыми моей прекрасной свекровью Орле («Змеёй»). Сигурд смеялся, любезничал с ними, позволял ненароком касаться себя. Что, меня не сердило это?! Но я ничего не говорила, ни разу, сохраняла достоинство, тем более что я не верила, что ему хотя бы нравится то, что они делают. Я вижу, что он позволяет им вольничать, чтобы вызвать мою ревность…
  — Ты слишком свободна, — сказал Боян, глядя мне в глаза. – Это так страшно: любить тебя, когда ты будто птица. Взмахнёшь крыльями в любой момент, и нет тебя. Чем тебя удержишь?
  Я покачала головой:
  — Поэт в тебе говорит.
  — Не сейчас. Я знаю, о чём говорю, — без улыбки проговорил Боян. – Куда идёшь-то?
  — Тебе лучше не знать, — я покрыла плечи большим платком, какой-то холодный ветер дул с утра, дождей притащит, наверняка, дождёмся тогда вестей из Норборна не раньше, чем через месяц.
  — Почему это мне лучше не знать?
  — Первый у кого Сигурд спросит, где я, это ты. Не найдёт меня, через час забудет злится.
  Резонно, конечно. Но будто бы Сигурд не догадается, где её искать? Будто много мест, где она может быть в Сонборге… И если разозлился всерьёз, до вечера ещё хуже будет…
  Я отправилась к Дионисию. Сигурд не любил бывать у него, говорил, что он его будто обволакивает. Я понимала, что Сигурд имеет в виду. Арианец Дионисий рассказывал о своей вере много, увлекательно. Но Сигурду не была близка ни идея жертвы за всё человечество, в которую Бог почему-то принёс своего сына, ни всетерпимость Дионисия и его убеждённость, что центр цивилизации был и навсегда останется только в Элладе.
  — Ты не понимаешь, потому и отторгаешь, — отвечал Дионисий.
  — Ещё скажи, грек, что мне недоступно понимание твоей веры, потому что у меня нет сыновей… - ярился Сигурд.
  — Совсем не то я имел в виду… — пугался Дионисий. И разговор их обрывался, зайдя в тупик.
  Я не спорила с Дионисием. Хотя и мне, как и Сигурду всё было непонятно, мне хотелось представить, что в этом понимает сам Дионисий. Что это значит для него.
   Но Сигурд сам сказал мне:
  — Да просто всё, Сигню, как и в любой великой религии. Отец не жалеет сына, принося его в жертву, только чтобы люди прозрели, остановились, оглянулись на себя, на то, как они живут, и стали чище и светлее, стали бы творить меньше зла... Вот и вся идея. Прекраснейшая и недостижимая в своей высоте.
  Я восхищаюсь Сигурдом в такие минуты, понимая, насколько всё же он умнее меня или видит глубже и дальше. Я понимала это и понимала, почему Сигурд считает, что Дионисий «обволакивает». Ничего толкового старый грек не говорил, только одно – что учение Христа, единого с Богом-Творцом это светящаяся истина, а мы погрязшие во тьме язычники.
  Всё, чему учил его Бог, было близко и понятно, это были все те же понятия о добре и зле, и я не понимала поэтому, почему Дионисий считает их выше наших верований.
  Я поняла позднее. Религия Дионисия объединяла. Стать лучше и чище, не потакать низменным и сиюминутным страстям. Вот к чему в итоге должен был прийти человек. Но в простоте Дионисий при всём своём уме не мог этого объяснить. Заносчивость мешала ему. Он считал себя выше нас. Да выше всех.
 Поэтому так любил над ним подшучивать Маркус. Куда более гибкий и жизнелюбивый человек, который придя из величайшего города на земле к нам в нашу «Белую страну» не считал, что он в чём-то лучше, умнее или достойнее «Высшей благодати», чем мы, свеи и славяне, среди которых ему довелось проживать свою жизнь. Может быть, потому что он был язычником как и мы?..
  Маркус в это утреннее время всегда был занят, Дионисий тоже, но грек чаще оказывался свободен, препоручив учеников своим уже бывшим ученикам, ставшим давно учителями. Надо сказать, имей я хотя бы немного склонность к тому, чтобы учить детей, я бы тоже занималась этим. Но я могла только преподавать лекарскую науку взрослым и то не каждый день. Ежедневно этим занимались Хубава и Ганна. Если не было много больных в лекарне.
  Дионисий встретил меня с улыбкой в своей стерильной келье:
  — Давно не захаживала, царица, муж твой не жалует меня, старика, и ты скоро…
   — Ну что ты говоришь такое, Дионисий?! И Сигурд тебя считает мудрейшим и лучшим учителем молодёжи, и уж тем более я.
  Дионисий всё же рассмеялся, обнажая крепкие ещё, серые зубы, пододвинул мне угощение: засахаренных груш из прошлогоднего урожая. А ещё изюм – эту диковинку привезли недавно нам путешественники из южных стран, с берегов близких родине самого Дионисия.
  — Ты даже вообразить не можешь, Сигню царица, что такое эти ягоды. Из таких вот ягод и производят вино волшебного цвета лалов, как в твоей короне. Знаешь, если бы дикие даны и норвеи не подстерегали корабли в узких проливах, к вам приходило бы их в сотню раз больше. Хорошо ещё, что у вас самих корабли имеются, встречают торговцев иноземных.
  Дионисий с наслаждением отправил в рот несколько вяленых виноградин.
Я впервые видела, чтобы он с таким удовольствием ел. На мой вкус ягоды эти, как, впрочем, и груши были чересчур сладкими, приторными, хотелось запить их чем-нибудь кислым, хотя бы вином. Но я не спорила с Дионисием, знающим каковы они на вкус, когда их только снимают с ветки… а он долго и вдохновенно рассказывал о «благоухающих гроздьях, пронизанных солнца лучами, подобных кускам полированного электрона...» он мог бесконечно рассказывать о чудесах своей покинутой страны, а я — слушать и представлять себе её как сказку…
 Я пришла провести время, а не для серьёзного разговора. Поэтому слушала старика, а сама думала, сильно ли рассердился Сигурд, когда девчонка соврала ему, как я просила, что не нашла меня. Но в любом случае, искать он меня не станет, займётся делами, в кузницу собирался сегодня…
  Я почти задремала под монотонный голос моего учителя, когда в дверь к Дионисию неожиданно и резко постучали.
  Дионисий изумлённо и почти испуганно посмотрел на меня, таким стуком ещё никто не стучал к нему, обычно уважительно, осторожно…
  Не дожидаясь позволения, Сигурд распахнул дверь. Я поднялась. Он стоял в низком для него дверном проёме, не входя внутрь. Мне казалось, от него дым валит, так он был разъярён.
  — Великий конунг, ты пришёл ко мне? – очевидно притворяясь простодушным, тонким голоском произнёс Дионисий, меж тем бледнея.
  — Прости, Дионисий, сегодня – нет. Дроттнинг, не соблаговолишь ли сопроводить меня в терем?! – переведя на меня горящий взгляд и, сверкнув невольно, белыми зубами то ли в усмешке, то ли в оскале, сказал Сигурд, и как мне показалось в этот момент, сильно стараясь не рычать.
  Любой другой испугался бы его в это мгновение, как испугался Дионисий, что я поняла по побледневшему совсем лицу старика. Но я не боялась. Я знаю, что для меня угрозы от Сигурда нет, и не может быть.
  Мы  молча прошли через двор, по терему, где в коридорах Сигурд так цыкнул, что разбежались все челядные прятаться по углам.
  — Ты что дурака из меня делаешь?! – зарычал Сигурд, едва мы вошли в наши покои. – Зачем заставила девчонку соврать мне, думала, не пойму?
  — Надеюсь, ты не прибил её? – спросила я, как можно тише и спокойнее.
   Но по-моему моё спокойствие только сильнее заводит его. Боги, Сигурд, что ты взбеленился?!
  - Перестань! – рыкнул Сигурд. – Что ты делаешь?! Все про вас с Гуннаром болтают, а ты ехать вслед за ним в Норборн хочешь?! При алаях выскакиваешь с этим?!
  — Да ты что, Сигурд! – я едва не задохнулась от несправедливого обвинения.    — Кто про нас с Гуннаром болтает?! Один Ивар, сволочь и мразь, и тот от злобы и из мести!.. Что о нас могут болтать?! – воскликнула и я тоже. Здесь, в этих отдалённых от других покоях, нас слышать не могли. Сигурд с умом в своё время их выбрал.
  — Не смей так больше делать! – вскричал Сигурд.
  — Да что я сделала?! За то, что встряла в твой разговор - прости, не должно было… Но я действительно подумала, что там эпидемия может быть… Но Гуннар… ехать к нему в Норборн?!.. Это последнее, что я хотела бы сделать! – продолжила защищаться я.
  Он прищурился ещё пылая:
  — Так ли?!
  Теперь я взбесилась. В моей голове будто взорвалось:
  — Пошёл к чёрту!
  Я никогда так не говорила с Сигурдом.
  Но и он никогда ещё не говорил так со мной. Ревновать к Гуннару… Что же это такое!? И ведь не оправдаешься, так он в голову себе вбил! Три месяца уж как Ивара нет в живых, как Гуннар в Норборн уехал, а он сегодня вдруг услышал в моих словах то, чего нет и не могло в них быть.
  И ведь знает, что нет ничего, а себя изводит. И меня решил...
  Или это то, о чём говорил Боян сегодня: «Ты как птица»… Но не Сигурду же бояться, что я «ускользну»!
 Что мне делать с этим теперь? Птица… Сами Свана назвали. Но ведь ты, Сигурд, в мои Лебеди просился. Неужели думаешь, мне нужен кто-то кроме тебя?.. Что-то кроме тебя, твоей любви? Не можешь ты так думать! И не думаешь! Но говоришь!
  Я направилась к двери, хотела выйти и хлопнуть изо всех сил. Но он схватил меня. Он никогда не делал так… Однажды было… похожее на эту ярость, в ночь, когда родился Бьорни у Агнеты с Берси, но даже тогда он не рвал одежды на мне. А сейчас в стороны полетели разорванные на четыре лоскута разом платье и рубашка под ним…
  Я растерялась вначале, но потом из одного упрямства и обиды упёрла руки ему в грудь, но моё сопротивление преодолено было очень быстро…
  И что же – обоюдное наслаждение, настигшее нас одновременно и быстро, затопило до краёв обоих, вырываясь из глоток вскриком-рыком…
 И едва эта волна схлынула, с ней ушла и обида и злость, нежность залила нас негой…
  — Ты любишь меня? – спросил я, понимая как глупо и по-детски, должно быть звучит мой вопрос.
  Сигню посмотрела на меня. Глаза её светятся, как почти всегда, когда она смотрит на меня.
  — Я люблю тебя. И я говорила тебе. А вот ты никогда мне не говорил… — шепча, улыбается она.
  Я не говорил ей, что люблю её? Не говорил?! Неужели, не говорил? Во мне почти ничего больше нет, кроме этой любви, а я даже не признался ни разу?
  — Ты простишь меня? — спросил я, и опять по детски выходит. Я беру её руку в свою. Она раза в два, наверное, меньше, но не слабая, не хлипкая рука.
  — За что?  — она пожала мою ладонь, так тепло, надежно от этого… — Я не верю, что ты ревнуешь к Гуннару.
  — Да провались он, Гуннар, к Норборнским чертям… — поморщился я. — Не о нём я. Вот за это. За злость, за платье разорванное, насилие…
  Она засмеялась, обнимая меня:
  — Ты взбесился, я взбесилась, какое там насилие… — она целует мой горячий ещё висок. – Но вот злиться так не надо больше. Тем более без причины. Никогда не будет причины.
  Без причины. Я обнимаю её, разогретую моими ласками, размякшую в моих руках:
  — Мне кажется, ты ускользаешь всё время, — говорю я. – Мне снится иногда, что ты взлетаешь, взмахивая большими крыльями. А я бегу за тобой по земле и не могу догнать. Ты всё выше, а я бегу так, что сердце вот-вот лопнет от напряжения…
   Она вдруг пугается почему-то, заглядывает мне в лицо. В глаза темнеющими глазами. Огромные зрачки…
  — Что, правда, видишь это во сне?
  Нехороший какой сон, подумалось мне. Какой нехороший сон… Может, я скоро умру?
  Так страшно мне стало в этот миг: лететь вот так, как он видит, одной. Одной… как это страшно, Сигурд, милый, расстаться с тобой…
  Я впервые подумала о смерти со страхом именно потому, что представила, что это значит расстаться с ним навсегда… Ничего страшнее не может быть для меня. Ускользаю…Боги, я не хочу никогда ускользнуть от тебя, Сигурд. Никогда…
 
За окнами затюкал, застучал мелкий долгий дождь. Как я и думала, он затянулся на много-много дней. Из-за этого только через месяц до нас дошли вести, что в том норборнском форте чума.
Глава 4. Смерть
   Гонец, посланный Исольфом и найденным им Гуннаром,  задержался в дороге из-за распутицы, вышедших из берегов рек и неразберихи, начавшейся в некоторых деревнях из-за вестей о чуме.
  Это происходило через шесть недель после Летнего Солнцеворота, собрали срочный Совет. Сигню говорила на нём, не Сигурд, вопреки обыкновению.
  — Мне нужны две сотни толковых и взрослых  ратников, лучше неженатых, отчаянных…
  — Сорви-головы? – усмехнулся Стирборн.
  — Так именно, — Сигню усмехнулась, посмотрев на него, но глаза остались тёмными.
    И продолжила:
  – Оружие, палатки, масло горючее побольше. Припасов и воды. И чтобы Брандстан тоже готов был поставлять нам с обозами. Когда я разберусь, сколько всего деревень и фортов во власти заразы, установим границы, за которые никого под страхом смерти пускать будет нельзя, - она обвела всех нас взглядом, — кто-нибудь со мной хоть раз на эпидемии ездил?
  Выяснилось, что никто. Оказалось, что ездили Исольф и Гуннар, которые были сейчас уже в гуще происходящего, ещё не совсем понятного для нас всех события.
  — Кто поедет со мной, алаи? Предприятие очень опасное. Кто готов рисковать? Кто смело посмотрит в глаза тем, кого придётся запереть и не выпускать? Может быть обречь на смерть. Может быть убить…
  Вызвались все. Но Свана Сигню выбирает меня. Строго смотрит в глаза:
  — Не струсишь, Торвард? Это не война, это хуже. Ты тонкий человек, не из дерева, не из железа.
  Я вскинулся. Сомневается в моей смелости?! Да я могу быть крепче железа…
  — Из ратников брать только тех, кто бывал в наших походах…
  — Таких уже не так много, ветераны почти все уже ушли на покой, – отозвался Сигурд.
  — Если двести наберётся, уже хорошо будет. Только скажите, что на чуму идём. Мне дезертиры не нужны.
  Она стала сейчас такой, какой была при Норборне, перед Битвой четырёх конунгов, такой, какая накрыла нас своими крыльями и не дала даже ранить. Под чьим взором мы не могли не победить.
  Сигурд сидел молчаливый и бледный, мрачный как никогда. Мы этого не знали, но весть из Норборна пришла три дня назад и все три дня йофуры спорили между собой.
  О, спорили – это неверное слово. Мы обсуждали три дня и три ночи. Вернее не обсуждали: я говорила, а Сигурд не хотел согласиться со мной. Он упирался, как мог, а я убеждала его. Три дня и три ночи мы говорили и говорили о том, что справиться с эпидемией могу только я, что  никто  не знает, никто не умеет этого делать, кроме меня.
  — Ты с ума меня сводишь, Сигню, как я могу отпустить тебя одну?! – восклицал Сигурд.
  — Ты – конунг, ты должен оставаться на троне. Под твоей рукой Свея. Ничего не случиться со мной, я знаю, что делать и десяток раз уже это делала. Никто кроме меня не может поехать, и вместе мы не можем. Это не война. Это совсем другая битва. И конунгу там не место.
  Он чувствовал, что я не договариваю. Он чувствовал, что я знаю и понимаю больше, чем могу сказать ему. Но я не говорила всего, потому что узнай он то, что предполагаю я, он не отпустит меня.
  Поначалу он так и сказал:
  — Перекрыть границы и дело с концом.
  — Это не поможет. Мы не знаем, сколько заболело людей, в одном форте, во многих ли. И потом, что же ты, конунг, просто бросишь своих бондеров умирать? Мы должны спасти всех, кого можем.
  Эти слова, пожалуй, и подействовали больше всего на меня. Я согласился, скрепляя своё сердце железными скобами, чтобы оно не разорвалось от страха за неё. От ужаса надвигающейся непредсказуемой разлуки.
  И вот я слушаю в пол-уха, что она говорит сейчас, потому что я не знаю, как я буду жить следующие недели, а может месяцы. Как, Сигню?!
  Я посмотрел на неё, бледную сейчас, сосредоточенную. Вся её всегдашняя лёгкость испарилась, будто не было. Мы к войне готовились, всю Свею шли завоёвывать, она не была так сосредоточенна. Конечно, тогда ей было едва восемнадцать, не она предводительствовала, хотя, по сути, и оказывалась вторым человеком в войске. Она вела воинов в бой вместе со мной. Теперь же она идёт одна. Одна. Как я отпускаю тебя одну?!..
 
  Я ничего не говорила об этом Сигурду, но когда мы узнали о чуме, я похолодела, сразу вспомнив его сны.
  А ещё я подумала вот о чём: не для того ли всё это происходит, чтобы избавить его от меня, чтобы он мог взять другую жену и родить наследников?
   Не в этом ли Высший замысел? Ведь сам он не откажется от меня, как я не откажусь от него…
  Я лежала рядом с ним до самого утра без сна и думала о том, как Судьба ведёт нас. Я не могу стать настоящей дроттнинг, матерью наследников, значит, я должна уйти. Мы сопротивлялись этому с ним вдвоём, но Свея под покровительством Высших сил…
  Слёзы беззвучные и горячие текли из моих глаз, теряясь в волосах на висках. Только не разбудить его, иначе он почувствует моё отчаяние и не даст мне сделать того, для чего предназначили меня Боги – высшей жертвы ради спасения моей Свеи.
  Спасения от чумы. Спасения от меня…
  Я прижалась головой к его тёплой могучей спине, ты будешь счастлив, мой конунг, когда боль утихнет. И когда услышишь, наконец, крик своего новорожденного сына. Тебе всё давалось легко до сих пор, ты завоевал Свею всего за год. Тебя обожает, почти обожествляет твой народ, всё делается так, как ты задумал.
  Но ты не принёс ни одной жертвы за это. Ты не был даже ранен в битвах. Пришло время заплатить. Я буду твоей платой. Твоей жертвой. Той священной жертвой, что приносят на алтарь Богам.
  Свеи давно не приносят кровавых жертв, но мы знаем, что во всех уголках мира Боги требуют крови. Самая дорогая кровь для тебя  — моя. Этой жертвой ты спасёшь и Свею и свой род.
« Мой возлюбленный, мой конунг, мой муж, единственный, кого я люблю и буду любить всегда, даже теперь, когда я ушла в Хеллхейм.
 Я всё равно рядом с тобой. Я оберегу тебя от всего, от всех горестей и потерь впредь. Ты выстроишь Свею такой, как мечтал, как мы мечтали вместе, я всегда буду рядом и ты будешь чувствовать мою любовь, она согреет тебя в холода  и осветит тебе путь в темноте.
  Помнишь, как мы ночевали в лесу? Ты был в забытьи, но ты услышал моё сердце, полное любви и оно не дало тебе уйти в Нифльхейм тогда. Вот так и теперь, моё сердце будет с  тобой. Ты всегда услышишь его.
  Но не смей идти за ним. Не смей отказаться от земной жизни и уйти искать меня в Хеллхейме! Ты конунг, за которым Свея. Ты должен жить и продолжить твой род.
  Женись и как можно скорее после моей смерти, суета жизни, радость от рождения наследников, любовь женщины исцелят тебя. Ты будешь вспоминать меня, и чувствовать, как я защищаю тебя и твоих детей. Никто не умрёт из них, как не был ранен никто из наших алаев в Битве четырёх конунгов.
  Не позволяй себе горевать, не дай своему сердцу разорваться. Смертью не заканчивается ничего, я не покину тебя. Моя любовь навсегда с тобой. Прощай, мой Сигурд.
                С.С.»
  Это письмо я отдала Эрику Фроде со словами:
  — Отдай это Сигурду, когда я узнаешь, что я умерла там. Не раньше.
  Эрик воззрился изумлённо:
  — Ты думаешь… Что, всё так серьёзно?
  — Я ничего ещё не знаю. Но всё может статься, — уклончиво ответила я, хотя я уже знаю, что, как бы не обернулось дело, я не вернусь оттуда. Я послана туда спасти Свею, своей смертью в том числе.
  — Что-то не нравишься ты мне сегодня, — нахмурился Эрик.
  — Мне кажется, я давно перестала тебе нравится, Эрик. С тех пор как вышла замуж примерно, и ты понял, что я теперь не просто дочка Лады. Что я не её копия и даже не слишком похожа на неё.
  Он смотрит на меня, качая головой:
  — Не похожа. Она была смирение и мягкость, а ты…
  — Что, жёсткая? — усменулась я.
  — Я боюсь тебя порой, столько в тебе силы.
  Я не стала долго говорить с Эриком. У меня совсем  не было времени, мы выступаем завтра.
  Я пришла к Дионисию. Он как всегда с просветлённой улыбкой встретил меня. Он не почувствовал ни отчаяния, владеющего мной, ни смертной  тоски, подступившей к сердцу.
 Он говорил много, напутствовал и поучал как всегда, но я не слушала его. Я пришла проститься, просто посмотреть на старика, моего учителя, которого знаю и уважаю всю жизнь, кто научил меня так многому. Прежде всего, учиться и учиться всегда, размышлять, сомневаться, слушать и слышать, что говорят и думают другие. Он даже сам не знал, как много дал мне. 
  Как и Маркус. Всегда оживлённый, при этом увлечённый своей вечной вознёй с законами, сравнением их во всех ему известных сводах, в разных государствах. Тех, что есть сейчас и тех, что уже давно не существуют.
  Он угостил меня вином и долго, смеясь, рассказывал, как один из его помощников перепутал близнецов, разбирая дело о наследстве.
  — Самое смешное, Сигню Regina (царица), это то, что близнецы эти разного пола! Вообрази, Сигню, мужчина и женщина! Ох, как они ругались! И так чуть не подрались ещё… — хохотал он, вытирая слёзы, выступившие на морщинистых веках.
  Я поцеловала весёлого нашего законника, сто лет проживёт с таким нравом человек.
   Последних, перед сном я посетила Хубаву и Ганну.
  — Что ж удумала, касатка, почему одна едешь, неопытных лекарей взяла, а нас… — Хубава обняла меня.
  — Некого там лечить будет, Хубава. Никто чуму не лечит, не знаешь будто.
  — Зачем они тебе тогда? – удивилась Ганна.
  — Чтобы душа у тех, кто остаётся была спокойна.
  Хубава внимательно разглядывала меня:
  — Не то что-то  с тобой, детка. Будто сделала что… Расскажи. Кому ещё и сказать, как не нам, — Хубава хмурилась, вглядываясь в меня.
  Но я только обняла их обеих, пряча выступившие слёзы на их щеках и начавших седеть волосах…
  То, что я сделала, останется со мной, никто не узнает никогда.

  Этой ночью такой по-летнему короткой мы не размыкали рук, губ и глаз. Я уже не умолял её остаться. Об этом всё было сказано столько раз, что эти слова болели в горле.
  Я не просил поскорее вернуться - это не в её власти, и ничего не мог поделать с болью всё теснее сжимающей моё сердце. Я только хотел наглядеться на неё, надышаться ею. Я ничего не мог больше. Я провожаю Сигню на битву с непонятным мне, ужасным врагом. Я - её, не она меня. Эта дикая неправильность, эта несправедливость не могла никак улечься в моей голове, в моей душе.
  И, когда утром я смотрел вслед уходящему отряду, поднявшему пыль на дороге, и Боян накинулся вдруг на меня с упрёками, я не знал что ответить ему.
  Что я мог сказать ему, преданному другу, скальду, написавшему сотню или две уже песен, сказок и  баллад о ней? Что я мог сказать, почему я отпустил её?
  — Разве её удержишь, Боян? – только и мог сказать я с болью в дрогнувшем голосе. – Она считает это долгом дроттнинг. Долгом лекаря, — я посмотрел на него и повторил то, что он знал не хуже меня: — Разве её можно удержать? Эту птицу?
    Я уставился на Сигурда после этих слов. Значит, не один я так чувствую её, птицей, готовой взмахнуть большими крыльями и исчезнуть в недоступной высоте… Но почему я удивляюсь этому совпадению наших с ним чувств? Я давно знал, что очень многое из того, что касается Сигню, делает нас с ним похожими…
  Я несколько дней ходил за Сигню, умоляя взять меня в этот поход. Преследовал её, пока она не разозлилась и прикрикнула, чтобы я не вязался и отстал, не мешал ей подготовить всё. Будто пощёчину влепила.
  А вчера пришла ко мне сама. Я был в своей горнице и, тоскуя, любовался берёзой, моей немой подругой под окном, шелестящей своими прекрасными ветвями-косами. Мне не писалось и не сочинялось, тоска бродила во мне, как незрелое хмельное.
   Окно было распахнуто по случаю жары, пришедшей на смену дождям. Я смотрел на мою берёзу и думал, что вот завтра уедет Сигню и когда я увижу её… когда я увижу её, услышу голос, её переливчатый смех. Вот ты останешься длиннокосая, а Сигню…
 Как я  проживу это время? И сколько это будет времени?.. А она не захотела даже, чтобы я хотя бы эти часы перед отъездом был при ней… В битвы позволяла ходить с ними, а в этот странный поход взять отказалась.
  И что мне теперь? Сочинять? Петь? Когда в горле ком, от которого я даже дышать не могу? Будто чёрный демон сдавил грудь, сдавил мне сердце. С чем я останусь, чем вдохновляться, жить, дышать буду? Когда я несколько лет уже существую  только потому, что она рядом…
   Может тайком увязаться за ними?..
  Да как увяжешься, с воинами идёт, у них у всех нюх псиный, на первом же повороте отправят обратно… И кордонов уже наставили, ни одна мышь не прошмыгнёт…
   И среди этих мятежных, путанных и обидчивых мыслей моих, Сигню вошла ко мне. У самой двери опустилась на лавку, что стоит у стены. Тут сидела, после того, как Гуннар, проходимец, вздумал лапать её. Никому не сказала больше, один я знал, а всё равно Сигурд всё почувствовал. Про меня он не чувствует только.
  Коса распустилась, оконечье потеряла что ли? Платье из тонкого теперешнего льна, простое, но с вышивкой, васильки, ромашки, даже рун нет в узоре. Серьги запутались в завившихся у лица волосах. Бледная немного, как все последние дни. И глаза тёмные. И не смотрит на меня.
  — Ты… ты прости меня, Боян.
  — Простил уже, — я постарался придать голосу бодрости, вроде я не огорчён и не обижен. Хотя я правда и не обижен: пришла ведь.
  — Прости, что не могу взять тебя с собой, — говорит она. – Зараза не щадит никого, ни воинов, ни скальдов. Я не могу рисковать тобой.
  — Собой можешь, а мной…
  — Я всего лишь дроттнинг, — усмехается Сигню, — йофуры приходят и уходят, а ты… — она посмотрела на меня. — Нельзя, чтобы ты погиб так… Ты, такие как ты, живут в веках, рождаются раз в несколько веков и оставляют след навсегда. Твои песни и сейчас поёт вся Свея, будет петь и через тысячу лет, твои сказки разойдутся по миру, их рассказывают и будут рассказывать детям, даже когда имя твоё сотрётся, но то, что ты сделал и сделаешь ещё, будет жить всегда. 
 Я не был согласен, но не стал спорить.
  — Ты надолго?
  Сигню смотрит долго, будто не знает, что же сказать:
  — Я не знаю, милый. Мы ничего не знаем, что там. Но… — по-моему, она не хочет говорить, что думает о своём походе.
  — Ты… — её голос дрогнул немного. — Не тоскуй без меня. А если прижмёт всё же сердце, напиши грустную балладу…
 Я подошёл к ней:
  — Я люблю тебя.
  Она подняла голову:
  — И я люблю тебя, — встала, чтобы обнять меня. — Люблю.
  Сигню впервые обнимает меня.
  Я не один раз носил её на руках, она обнимала мои плечи, склоняла голову ко мне. Но вот так, чтобы прижать свой живот к моему, бёдра, груди, своё лицо…
  Боги!… Жаркий туман застилает моё сознание. Но она отодвигает меня, отступает:
  — Нет, что ты… не трогай меня…
  Прижала ладонь к глазам, будто свой туман отгоняет…
  Так и есть, Боян, свой туман я и пыталась разогнать. Но…
  Я вспомнила, куда я еду завтрашним утром…
  Что я никогда уже не увижу его после того, как сяду на коня…
  И я обняла его снова…
  Она обняла меня, она целует моё лицо, мои глаза, мои губы...
  — Я люблю тебя. Люблю как… как надо любить тебя… Хочу, чтобы ты знал… Всегда, – прошептала она. - Слышишь? Люблю тебя!
  Не голосом даже, даже не дыханием, будто сердцем прямо в моё сердце…
  Ничему не надо учить влюблённого человека. Любовь сама всех ведёт и учит. Он поцеловал меня так, что огонь мигом пробежал к моему животу, распахивая меня навстречу ему…
  …Боги, я не мог и представить себе, что это так…
  Как много песен я спел об этом, но разве я знал, что это такое громадное, такое острое наслаждение… Безбрежный экстаз души и тела… 
 Стоило ждать столько лет, чтобы, наконец, узнать…
  Узнать, как запутываются пальцы и поцелуи в распустившихся волосах...
  Как вибрирует струнами гуслей её живот навстречу моим прикосновениям, моим губам, моему животу...
  Увидеть свет желания из её глаз и слёзы блаженства на её ресницах…
  Как в гармонию сущего сливаются чресла, разгораясь огнём и будто растворяясь в этом сладостном пламени. Взмыть в небеса и дали, где только она, её аромат, тепло, её дыхание, голос, её руки, её бёдра и ты сам растворён в ней...
  Что сладость медов, цветов, что тепло солнца, когда узнал это блаженство... После можно только умереть, если больше не знать его...
  И теперь, когда она уехала, я остался с воспоминанием об этих нескольких часах, которое будет приходить ко мне днями и ночами. И только поэтому я смогу жить все эти долгие-долгие дни и дни разлуки.
 Только это чудо, это испытанное блаженство, вкус её губ, её кожи на моих губах, её аромат, стон и вскрик её… Она наслаждалась мной… И желала меня. Только мысль об этом и удержала меня на этом свете, когда она уехала будто навсегда. Только мечта вновь увидеть её, повторить то, что теперь  только и оживляло меня, пока я не мог видеть её…
Глава 5. Бедствие
  Первые недели прошли в мучительном ожидании новостей. Долго-долго  просыпаясь, каждое утро в холодной одинокой постели, я лежал и думал, умолял Богов, чтобы сегодня, наконец, пришла весть от Сигню, весть, что они справились, что едут назад, как бывало много раз, когда она ездила в такие вот поездки на эпидемии. Две-три недели и они возвращались.
  Но прошли и две и пять недель, а не было ни их, ни вестей от них. И наконец, пришло письмо, переданное через нескольких гонцов.
  Это было самое страшное письмо, с самыми страшными новостями в моей жизни. Весь Норборн охвачен эпидемией, несколько деревень на северо-западе Брандстана. Все северо-западные области, прилегающие к Западным горам. Во всех бывших йордах. Кроме Эйстана и Асбина.
  Сигню писала, что необходимо сделать в ближайшее время. Поставить кордоны на всех обозначенных ею областях. Такие кордоны, через которые проехать может только она со своим отрядом и никто больше. Цепью вооружённых ратников  закрыть поражённые чумой области. Что обозы будут подходить к этим границам в заранее оговоренных местах, и люди Сигню будут забирать то, что привезут обозы.
  Города все приказано закрыть и не впускать никаких пришлых людей , только жителей ближних известных деревень, которые тоже не должны допускать никого из неизвестных им людей в свои селения. Для этого в каждом селе должно присутствие ратных людей.
  Гуннара и Исольфа они не нашли до сих пор.
  Вся Свея оказывается в осаде чумы теперь. Чуть ли не треть моей страны объята огнём заразы. И посреди этого Сигню, моя дроттнинг… Сигню...
  Железные обручи шипами внутрь, что сдавливают мне грудь столько недель, сжимаются ещё.
 
  Когда Сигурд  думал об огне заразы, он и не представлял, насколько это слово буквально отражает то, где мы с Торвардом и нашими ратниками оказались.
  На севере мы поначалу увязли в распутице – земля здесь была другая, жирнее, чем у нас и держала ещё влагу, а может быть, дожди тут продолжались дольше. Но благодаря этой задержке мы нашли два вымерших хутора, которые пришлось сжечь.
  С этого и началось. Я знала, что делать, что происходит и то была изумлена и обескуражена масштабами эпидемии. Торвард же, который никогда на эпидемии не ездил, вообще оказался выбит из колеи в первые несколько недель.
  Мы с ним ночевали в одной палатке, разделяя её куском полотна на два помещения, в которых стояли наши походные складные койки-ящики. Мы были в походе, который требовал от нас ещё большей собранности и мобильности, чем нормальный военный поход, поэтому разделяться мы не должны.
  — Потому что враг невидим и неслышен, — говорю я Торварду. – Любой сурок, мышонок или белка могут оказаться полны чумных блох.
  — Поэтому ты запретила ратникам бить зверьё?
  — Конечно, — отвечаю я. – я же всё объясняла парням, ты не слушал? Важно, чтобы люди понимали, с чем мы имеем дело, только это, неукоснительная осторожность и бдительность помогут нам выжить посреди заразы.
  — Так к деревням подходить тогда…
  — Мы будем смотреть издали. Наблюдать и высылать разведчиков, спрашивать, нет ли заболевших. И если есть хоть один, окружить деревню и не выпускать никого шесть недель.
  — Почему именно шесть недель?
  — Если в этот срок человек не заболел, значит, не заболеет и не заразит других.
  Я смотрю на неё. Я не могу не думать о том, что мы здоровых обрекаем на то, чтобы заразиться и умереть. Я представил себе детей, чьи родители умерли от заразы, а они принуждены оставаться рядом с разлагающимися трупами… и вместо того, чтобы вывести их оттуда, спасти, мы…
  Сигню смотрит на меня охладевшими в серый жёсткий цвет глазами:
  — Эта болезнь может вести себя по-разному, Торвард, — тихо говорит она, не сводя с меня глаз, хочет, чтобы я понял, осознал то, что осознаёт она. — Одни люди заболевают и умирают в несколько часов, другие до двух недель могут внешне оставаться здоровыми и при этом заражать всё вокруг себя. Если не помнить об этом… В Азии чума выкашивает целые страны, а там людей в тысячи раз больше, чем у нас..
  — Так и живут они теснее, — сказал я.
  — Тоже верно, но внутри поселений все живут примерно одинаково, — она выпивает целую чарку воды, потом говорит снова: — И вот ещё что: мелкие зверьки впадают в спячку здоровыми, просыпаются весной уже полные чумы и, разбегаясь по деревенским амбарам и хлевам, заражают вновь всё вокруг себя.
  — Осень давно… — выдыхаю я почти со страхом.
  — То-то и оно. Мы должны до морозов многое успеть. А потом продолжить весной, - вздохнула Сигню, помолчала некоторое время, размышляя: — Странно другое, Торвард, и это не даёт мне покоя. Чума – болезнь прибрежных поселений, торговых артерий. Но как она попала сюда? В глухие предгорья. В йорд, где нет ни одного города.
   Я не понимаю, что она хочет сказать.
  Она бледнеет, кажется, больше ещё в свете ламп:
  — Не может быть, чтобы случайно здесь появилась эта болезнь. Она не может прийти из ниоткуда или зародиться сама собой.
  — Что это значит? – спрашиваю я, немного растерянно.
  Я не думал об этом. Да что я знаю о чуме? Всё, что она говорит сейчас для меня – открытие. Это Гуннар и Исольф ездили раньше с ней в наши прибрежные сёла вот так запирать и отграничивая заразу.
  Через несколько недель, когда нам становятся окончательно ясны масштабы постигшего Свею бедствия, мы возвращаемся к этому разговору. И снова вечер и горят лампы на столе, освещая её лицо. Волосы, устало спустившиеся на плечи.
  — Ты помнишь, что написали Гуннар и Исольф в своём послании? – говорит она, поднимая взгляд на меня. Мы сидим за столом, так же складным, как и вся мебель, что едет с нами. Как было в военных походах…
  Лёгкий мёд в чарках на столе. Карты расстелены с отмеченными на них картами, список какой-то, у Сигурда научилась записки делать…
  Я помнил, что написали наши товарищи том послании: форт заразили нарочно, отравив воду в колодце. И подозревали, что это сделали норвеи…
  — Норвеи… — она смотрит на меня, и я вижу, что она понимает что-то, до чего ещё не дошёл я. – Норвеи — кочевники и мореходы, цепляющиеся за клочки каменистой почвы на той стороне Западных гор. Временами они набегают грабить наши земли в особенно голодные года. Но предпринять такую вылазку… Да ещё почти по всей границе. Только в Эйстане совсем нет заболевших, совсем мало в Бергстопе.
  — В Асбине вообще нет, — добавляю я.
  — Вот! – она подняла палец, сверкнув глазами.
   Берёт свои записки:
   — Смотри: весь Норборн, северо-запад Брандстана, половина Грёнавара, одна деревня в Бергстопе, а в Эйстане и Асбине…
  Смотрит на меня:
  — Не понимаешь до сих пор?
  Тогда она раздвигает клочки пергамента, накрывающие карту, где она отмечала заражённые деревни...
  И я вижу по этим картинкам, что вся зараза на севере. Чем дальше на юг, тем меньше точек. Я поднял глаза на неё:
  — Ты сочтёшь меня бараном, но всё равно не понимаю.
  Сигню смотрит на меня:
 — Кто, по-твоему, руководит этим?
 — Руководит урманами?! — усмехнулся я удивлённо. — Да они почти дикари!
 — И я  о том же! Чем ближе к Асбину, тем меньше чумы. Даже в сонборгских землях она только на самом севере.
  — Ты намекаешь, что норвеев навёл Ньорд? – изумляюсь я.
  — Если их кто-то ведёт, то это может быть только он.
  — Не может этого быть. Чтобы Ньорд… Зачем?
 Сигню берёт чарку в руки.
  — Мне страшно подумать, зачем. Но... возможно, он хочет Свею.
  — Против Сигурда? Асбин против свей Свеи?! Да ты что, Сигню?!  –  воскликнул я, вон она куда клонила! – Да что он безумец-самоубийца?! Зачем ему?! Никогда Асбин не выдюжит против всей Свеи. Даже вместе с Гёттландским куском и норвеями или урманами, как ни назови, чёрт с ними, если ты так думаешь.
  Она опять смотрит на меня. Да она просто не знает Ньорда, он кажется ей пьяницей и грубияном, поэтому она считает его таким опасным. Так любая женщина решила бы.
  Сигню поморщилась:   
  — Давай не будем вспоминать о моей женской глупости, и о вашем счастливом совместном с Ньордом детстве. Вы все давно выросли.
  — Люди не меняются.
  — Мы не всегда можем разглядеть всё в тех, кого знаем всю жизнь, - говорит она. — Мы привыкаем видеть их такими, какими они казались нам в нашем детстве. Поверь, я много открытий сделала в своих самых близких людях, с тех пор, как повзрослела. Почти никто не остался тем, кем был для меня, когда я была ребёнком.
  — Это ты изменилась, выросла, стала дроттнинг, – возразил я.
  Она не спорит больше, оставаясь при своём странном предубеждении против Ньорда.
  Но этот разговор происходит куда позднее, уже к зиме.
  А вначале, мы первым делом нашли форт, из которого Гуннар и Исольф послали гонца с вестью о чуме. Но форт мы нашли уже пустым и мёртвым. Мы не входили внутрь, так и не знаем, может быть, сожгли его вместе с трупами наших двоих друзей.  Но об этом мы не стали даже говорить...
  Теперь мы никого не ищем, теперь мы идём по картам, что были составлены в Свее учениками Дионисия. Теперь мы и проверяем каждую деревню, каждый хутор, каждый форт. Если находятся заболевшие, мы запираем поселение, выставив кордон из нескольких ратников вокруг деревни, готовых без предупреждения поразить стрелами любого, кто решится вырваться.
  Я запретила приближаться к бондерам ближе, чем на десять шагов, никого не бить мечами, только из луков или копьями, только с расстояния. Чтобы ни кровь, ни дыхание чумы не могли коснуться никого из моих людей.
  Всем нам потребовалась не то, что храбрость, это было у всех, кто пришёл со мной. Гораздо сложнее запереть сердца замками. Так я и сказала им, моим воинам, когда стало ясно, что чуть ли не четверть страны нам придётся сжечь.
  — Воины! Почти всем из вас довелось участвовать в боях шесть лет назад и все вы бесстрашно сражались на полях двух великих битв, объединивших Свею. Но теперешний враг значительно страшнее и опаснее.
  Я обвела моих воинов взглядом. Я так хочу, чтобы они услышали меня. поняли меня. Сердцами почувствовали мою правоту. Поверили. Поверили до конца.
  — Теперь враг может скрываться в любом человеке, в ребёнке, которого вы пожалеете, в прекрасной девушке, в старике или мужчине. В собаке и котёнке, приластившейся к вам... — я перевела дух. — Помните, сейчас вы можете верить только себе и мне. Следите друг за другом, не скрывайте, если вы заболели… Это страшно, то, что я говорю, но если к нам в лагерь проникнет хотя бы одна чумная блоха, мы умрём все, — я посмотрела на них, каждому в лицо, в глаза. – Поэтому мы должны...  каждому придётся следить друг за другом и за собой. Если мы будем осторожны, если сделаем всё, как я говорю, если запрёте ложную сейчас жалость в дальние уголки ваших сердец, чтобы выпустить в лучшие времена, не заболеет никто из нас, и мы все вернёмся домой. Спасём Свею и вернёмся! Всё, что здесь придётся сделать вам, перед Богами я беру на свою душу. За всё, за всех вас, за каждого, отвечу я... — я опустила голову, уже теперь ощущая, какую тяжесть я взваливаю на свою душу.
  Но у меня нет права струсить и отступить. Я — дроттнинг, я обязана, я в ответе:
  — Кто боится, кто не верит мне, уходите сейчас назад, пока вы можете вернуться. Пусть на ваши места придут те, кого не испугать.
  Острожели лица, погасли улыбки. Сосредоточенная бледность покрыла их все, сразу сделав старше. Никто не ушёл. Ни один. Все поверили.
 И дальше нам было страшно каждый день...
 Страшно было запирать деревни и форты, вывесив чёрные стяги высоко над ними. 
 Страшно было сжигать опустевшие, вымершие поселения.
 Но ещё страшнее, куда страшнее, несравненно страшнее оказалось, стрелять в тех, кто побежал на нас, не слушая предупреждений, пытаясь пробиться, вырваться из сжимаемого нами кольца…
  Никто из нас не забудет никогда, как это было в первый раз. Когда люди с выпученными в ненавистной решимости глазами, с раззявленными в крике ртами кинулись на нас с кольями, вилами, серпами, цепами, кто с чем. Все подряд, мужчины, женщины, подростки…
  — Стреляйте! Не подпускать к себе! – вскричала я так, чтобы все услышали меня и те, кто бежит тоже и, может быть, это остановит их…
  Не остановило...
  И мои воины не оплошали. В несколько минут все были перебиты. В деревню мы не пошли, сожгли, обложив хворостом и забросав факелами и горящими стрелами…
  Несколько воинов оказались ранены. Но легко, царапины лекарши обработали и перевязали.
  Этот день стал самым страшным днём в моей жизни.
  В этот вечер, в эту ночь впервые произошло то, что после стало происходить каждый вечер. Напуганные люди, напуганные, уже несколько недель находящиеся в постоянном напряжении, в подозрительности друг к другу, к самим  себе, вынужденные прислушиваться к ощущениям своих тел и быть готовыми признать, что больны, а значит… все знали, что это  значит. Это немедленная смерть… И всё же никто не думал скрываться. Все готовы были умереть.
 Но вот убивать мирных бондеров, которым они призваны были служить… Это страшнее, чем бояться заразы каждую минуту, чем быть готовым убить и быть убитым из сострадания и общей безопасности. Поэтому я и просила только зрелых, взрослых мужчин отправить со мной.
 И вот эти мужчины и женщины-лекарши, бывшие с нами, все эти люди впервые с тех пор, как мы вышли из Сонборга, напились до пьяна и устроили настоящую горячую разнузданную оргию…
  Бешеные танцы под барабаны и дудки, вокруг костров. Хмельные песни, которые они орут во всё горло…
  Я не стала мешать им. Я понимала. И понимала, что если не это, если не вино, мёд и брага и, ставшие вдруг доступными, мимолётные ласки, не выдержать было то, на что я привела их сюда.
  Я могла выдержать. Я должна. А они все слабее меня одной. Я веду их. Я ЗНАЮ, что делать, как делать и для чего. И даже то, как они грешат сейчас — это я тоже возьму на себя.
  Им страшно. Мне уже нет. Я отбоялась в те, последние дни и ночи в Сонборге, когда собиралась сюда, предчувствуя смерть.
   Когда отдалась Бояну.
   Когда встала с его постели, оставив его, задремавшего, утомлённого впервые пережитыми восторгами страсти. Никогда не забуду его милого лица в тот миг, его спокойных век, тихих рук и губ…
   Когда в последний раз обняла Сигурда… В последний раз посмотрела в его громадные синие глаза-целое небо. Как ныло моё сердце, не ныло, вопило, ревело зверем, какого труда мне стоило оторваться от него, уйти, не позволить рёву этому вырваться из моей груди и ворваться в его грудь, чтобы взорвать и ему сердце. Или не отпустить меня. Он не позволил бы мне уйти, если бы предполагал то, что ЗНАЛА я, когда уходила…
   Но кто тогда сделал бы то, что могу сделать только я? Я не могу дать тебе наследников, мой конунг, но я спасу страну, которую ты создаёшь…
   Лёжа по ночам в постели, я слышу барабаны, под которые танцуют мои воины, я слышу их крики хмельной «радости» и даже звуки любви. Это всё не пугает, а скорее радует меня, значит, они живы… и завтра встанут и пойдут делать то, для чего привели нас всех сюда норны…
   Мы садились есть по вечерам и утрам все вместе, вначале под навесом, а с приходом холодов в большом шатре, где и ночевали несколько десятков воинов.
  Это стали и своего рода поверки, все ли живы и здоровы, мы все видели друг друга. И знак единения. Мы все были вместе. Все в одном шатре. И когда впервые, вечером после той деревни, ратники взялись напиваться, Торвард хотел было не позволить им, я сама остановила его, тронув за руку, качнула головой.
  Так и было. Она посмотрела на меня, будто говоря: «Оставь их».
  А когда, позднее, мы пришли в нашу палатку спать, объяснила, почему сделала так, почему разрешила бражничать и безобразить.
  — Но ты сама…
  — Я могу выдержать всё, они – нет. И не должны. Я должна, я — дроттнинг. Они под моей рукой. Они делают то, что велю я. Но они люди и им страшно. Они молоды и хотят жить, — ответила моя дроттнинг, бледная, похудевшая в эти недели так, что обозначились скулы, а глаза глядели огромными, чёрно-синими, хотя всегда были светлы как весеннее небо, но не теперь.
  — А тебе не страшно? – спросил я.
   Женщина же она. Не боялась у стен Норборна, по земле которого теперь носится Смерть, а мы пытаемся поймать и остановить.
   Но то, что теперь куда страшнее. Там не боялся и я. А здесь… Вот если бы она позволила мне поцеловать эти свои сказочные губы, если бы…
  Она будто прочла мои мысли и сказала:
  — Не надо, Торвард. Мы не они. Мы их предводители и если едим мы вместе, позволить себе делать то, что они, мы не можем. Потерпи, хакан, станет легче, — чуть тронула улыбка её губы.
    Эти губы… за то, чтобы почувствовать их хотя бы раз в своих, я согласился бы умереть чумой, быть сожжённым в кострах вымерших деревень…
  Она качнула головой, будто продолжая читать во мне и повторила:
  — Станет легче, поверь.
  — Откуда ты знаешь? — выдохнул я.
  — Поверь. Верь мне, Торвард.
  Она засмеялась неожиданно весело, будто мы и не здесь, посреди заразы, будто мы в Сонборге на пиру, вокруг наши хмельные друзья и все мы живы, здоровы, счастливы… так было совсем недавно.
  …Она спала, когда я вышел на воздух, потому что сон никак не шёл ко мне. Все уже угомонились. Не спят только караульные у костров и с собаками на границах лагеря.
  — Не спится, хакан Торвард?
  Я посмотрел на ветерана двух битв, а он, конечно, был ветеран, как и все, кто были с нами здесь, Сигню знала, кого брать, другие не выдержали бы. Эти едва выдерживают.
  — Ты Скегги («Бородач»)? — спросил я.
  Я уже всех знал по именам. Мы тут сроднились, так привыкли друг к другу.
  — Так, хакан, — улыбнулся он, и я увидел, как он молод, несмотря на густую светлую бороду. Моложе меня… может, как Сигню.
  — Не спится.
  — Снег должно пойдёт, — сказал Скегги. – Чуешь дух какой? И мороз сгущается, будто пар в бане. Только там жар, а тут — холод. Зима…
  — Вроде рано ещё, — усомнился я.
  Скегги засмеялся:
  — Это для Сонборга рано. А мы куда севернее. Да, думаю, и Сонборг накроет. Зима подходит.
  — Да… — я протянул руки к огню, правда было зябко и пахло морозом в лесу. Надо, чтобы шубы следующим обозом привезли.
  — Ты не бойся, хакан, никто не проболтается, что у тебя и Свана здесь. Здесь всё можно стало. А ЕЙ вообще можно всё.
  Вон что… Они решили, что мы с Сигню… Боги! Почему люди видят то, чего нет?!.. Лучше бы всё было, но никто не знал…
  - Ты ошибаешься, Скегги, — сказал я, чувствуя, как приятно огонь согревает ладони. - Свана Сигню не надо то, что всем, чтобы не сойти с ума, - сказал я.
  Он смотрит на меня изумлённо, даже рот приоткрыл:
  — Значит, она — Асс.
  — Конечно. Ты просто подзабыл со времени войны.
  Но Скегги всё же качает головой:
  — Но ты-то как выдерживаешь рядом с ней каждую ночь?
  Я посмотрел на него:
  — А ты решился бы коснуться Асса? – усмехнулся я.
  Скегги улыбнулся:
  — Ну…Так стало быть... стало быть, железный ты, хакан Торвард.
  Скоро все стали называть меня в этом походе Ярни («Железо»). Я и гордился и горевал из-за этого…
Глава 6. Хорошая свадьба
   Зима подошла раньше, чем всегда. Или мне просто казалось, что рано. Что ещё не время. Моя берёза облетела. Мотались теперь голые ветки на ветру. Было холодно, все жаловались, жаровен дополнительных принесли в горницы. Но я не чувствовал этого холода. Холод в меня вошёл ещё летом, когда ОНА уехала.
  Я не мог ни сочинять мои вирши, ни музыку, ни петь.
  Хубава первой заметила это.
  — Ты что так тоскуешь, Боян? Совсем больным глядишь, — хмурится она.
  — Весь Сонборг…
  — Не надо, меня не проведёшь, — отмахнулась она, вглядываясь в меня пристальнее. – Скажи мне… Ты с Сигню…
   — Да ты что?! – воскликнул я.
  Но Хубава и не ждала моих признаний, по мне поняла всё сама.
  — Ах ты… вон оно что…Ай-яй-яй, — Хубава схватилась за щеку, глядя на меня и говорила уже сама с собой. – Случилось всё-таки… Так я и знала… Ещё тогда, шесть лет назад… И когда она приходила… Конечно… Ай-яй-яй, конечно…  Девочка ты моя, ай-яй-яй…
  Потом опять посмотрела на меня, снова меняясь лицом:
  — Ты вот что, Боян, ты… к девкам сходи. Верное средство. В этом деле, знаешь, что одна, что другая…
  — С ума ты сошла?
  — А чего? Раз уж… Мужик же ты. Ничего такого...
  — Не хочу я к девкам! – возмутился я её то ли простодушной, то ли нарочитой, прикрывающей что-то в её душе, грубой бесцеремонностью.
  — А я капель тебе дам, захочешь. Давно тебе надо было подсыпать, жил бы как все, горя не знал…
  И я увидел, что она пытается скрыть от меня за пустым разговором этим: она испугалась. Испугалась этого поступка Сигню со мной, не потому, что он был чудовищен в чём-то, а потому что она что-то поняла за ним то, чего я не понимаю.
   Я вскочил на ноги, сжал её плечи. Заглядываю в убегающие глаза её:
  — Ты что знаешь, Хубава?!
  — Пусти, безумный! Ишь, руки-то как клещи! Иди-иди, к девкам сходи! Силу некуда девать, вот и порасходуй!
  Я вырвалась и убежала буквально из его комнаты. Что я могла ему сказать? Он с тоски сник и так, просто от разлуки, а узнает, что я думаю, что будет? В петлю полезет? Угораздило же тебя, Боян, в Сигню нашу влюбиться, не мог другую выбрать…
  А и не выбирал он. Пришло и настигло его. Всегда говорила, от любви этой горе одно…
  Она-то… значит вернуться не рассчитывает. Вон как выходит… Ах ты, касатка…
  Сигурд помрёт, если она не вернётся.
  И этот тоже.
  Почему ты мне-то не сказала, что Смерть почуяла близко?
  Слёзы задушили меня. Рвались наружу из моей груди, из горла. Надо было скорее, скорее спрятаться, чтобы никто не видел, чтобы Ганна не увидала…
  Почему, Боги, вы отбираете всех, кого я люблю?..
  Я заперлась и не выходила до следующего утра. А утром сам Сигурд позвал меня к себе, глядел внимательно в распухшее моё лицо, расспрашивал. Тоже как и Боян что-то прочесть во мне хотел. Но я болтала без умолку какую-то ерунду, чтобы только сбить его сердечное чутьё… и кажется, смогла. Не пытайте меня, мужчины, ждите сами своей судьбы…

  Я знаю, она жива. Через все эти расстояния, я знаю, я её чувствую. Обозы подвозят им провизию и хмельное, много. Вначале вообще вина и браги не просили.
  Но она не пьёт. Её ум, её сердце трезвы. И не страшится. Сигню, уже зима, вьюга воет так, что у меня болью сводит душу.
  Жарко пылают жаровни, ярко и весело оранжевые огоньки выглядывают в прорези крышек.
  Боян хотя бы песню спел. Пусть самую печальную, но голос его живит, как волшебство. Я вообще не вижу его. Пойду, окажу честь, навещу скальда в его горнице, может, заболел?
  Я застал Бояна лежащим поверх покрывала на ложе. Без дела, почти без движения и жизни в глазах.
  — Болен, что ли? – Боги, сам Сигурд в моей горнице.
  Я сел на постели, спустив ноги на пол.
  Может он узнал что-то, убьёт тогда – вот хорошо-то…
  Но что он спросил? Болен?
  - Нет, конунг, я здоров вполне.
  - Это хорошо. Сигню мне не простит, если с тобой что-то не так будет в её отсутствие.
  Я вижу, как Боян вздрогнул и покраснел от упоминания её имени, что ж, нормально, что скальд влюблён в дроттнинг. А в кого ещё?
  — Я люблю Сигню, Сигурд!
  — А кто не любит её?
  — Ты… не понял… — выдохнул я.
  — Я всё понял, — спокойно говорит Сигурд. Смотрит мне в глаза, — кого ещё тебе и любить как не Прекрасную Свана. – Но хмурится всё же.
  Впрочем, он всё время нахмурен с тех пор как уехала Сигню, будто тучи на его лбу. Волосы отросли, а в последние годы коротко стриг… Да и я не брит. Распустились.
  — Вставай, Боян, идём. У каждого своё дело, — он встаёт с лавки, на которую было присел.
  — Дело… Ты отпустил её! Рисковать жизнью, её бесценной жизнью, ради горстки норборнских бондеров! – не выдержал я.
  Он, почти открыл уже дверь. Поворачивается через плечо:
  — Вот поэтому ты скальд, а не конунг — муж дроттнинг, — спокойно и даже как-то устало говорит Сигурд. — Бондеры в Норборне, в Сонборге, они под нашей рукой. Моей и её. Мы в ответе за них. До конца. И  если кто спасёт Свею от чумы, то только она, дроттнинг, Свана Сигню, — он вздохнул и добавил спокойно и тихо: - На первый раз и за преданную любовь твою к ней, прощаю тебя. Но впредь, думай, с кем говоришь, дерзкий сочинитель.
   Я смотрю на него:
  — Да, конунг, — я не испуган, я уважаю его. И он прав, так говорить с ним никому не след.
  — Пойдём! – говорит он дружелюбно, почти с улыбкой, но тоном, который не предполагает возражений.
  Меня отрезвила и устыдила  немного эта отповедь: у каждого своё дело. Правда, он же не позволяет себе лежать днями и не делать ничего. Он делает всё как делал при ней. Все дела. И с дружиной. И с Советом. И в кузнице даже. И так же на учения выезжают. Вот только по фортам не ездит теперь, дороги закрыты. Но кордоны вместе с алаями и отрядом ратников объезжает чуть ли не через день, все привыкли и порядок поддерживается во всём идеальный. Донесения выслушивает каждый день со всех концов Свеи. Никакой панике и сумятице не дал подняться в народе из-за вестей о чуме.
  И  Сигню делает своё дело…
  А я… Моё дело услаждать сердца. Облегчать душевные раны.
  Мои музыканты ждали меня. Очевидно, Сигурд приказал им собраться в большом зале терема, в который вели два коридора от женской и мужской половин. Здесь никто не мешал нам, никому не мешали и мы. Сигурд провёл здесь с нами некоторое время, занимаясь своими книгами, картой, писал что-то. Он  расположился за столом, специально принесённым сюда для него, в дальнем углу, и мы быстро перестали замечать его.
 И он нередко стал приходить сюда, звуки музыки нашей, моё пение, значит, помогали ему.
   У каждого своё дело.

   «Возьми с собой хотя бы сердце, когда не взяла меня.
  Зачем мне сердце без тебя?
  Смерть пляшет бешеный танец вокруг тебя.
  Возьми хотя бы сердце, когда не взяла меня.
  Когда ты вернёшься, вернётся и Солнце в наши края.
  Возьми хотя бы моё сердце, когда не взяла меня…»

  В один из таких дней, сумрачных, зимних, Эрик Фроде пришёл сюда искать меня. Многие знали, где я теперь просиживаю часами под звуки музыки и волшебного голоса нашего скальда.
  Это странно, Фроде привёл меня на галерею, откуда видны площадь и двор, куда приехал и разгружался обоз из Норборна, от Сигниного отряда. Я не сразу понял, зачем мы здесь.
  — Женщины приехали, — сказал Фроде.
  — Вот как? И что же? – удивился я.
  Действительно, женщины неловко слезали с повозок, кряхтя и разминая ноги, после долгой дороги. Из тех, что уехали с Сигню летом. Странно.
  — Что? — он остро смотрит на меня. — А ты приглядись… Они все брюхаты, Сигурд. Поэтому и вернули их. Все до одной. И хмельное теперь возят в Норборн больше, чем воды.
  — Ты что хочешь сказать этим, Фроде?
  Эрик меньше меня на голову, смотрит выразительно, прожигает тёмно-серыми глазами.
  — Может, внутрь зайдём, мороз, — сказал я.
   Я уже догадался, о чём он намекает недомолвками своими, но мне хотелось услышать, как он  это скажет. Какими словами, посмеет ли, позволит ли себе что-нибудь сказать о Сигню.
  — Теперь Сигню приказала не лекарш, а проституток прислать.
  Я посмотрел на него и пошёл с галереи внутрь терема:
  — Стало быть, шлюхи нужнее там, как и вино.
  — Что делает там твоя жена, Сигурд?! — посверкивает злыми глазами Эрик.
  — Ты о чём это, Фроде? – я потёр себе плечи, озябшие на холоде. – Дверь плотнее прикрывай, нечего дом выстужать, — добавилл я и дождался, пока он выполнит и повернётся.
  — Твоя дроттнинг…
  Ну-ну, я давно ищу повода придушить тебя, серая крыса… Я жду, что он скажет, чтобы с наслаждением сломать ему шею…
  — Твоя дроттнинг развратничает там, как и все эти люди… – приглушённо говорит Фроде.
  О, какое наслаждение я испытал, когда схватил его за горло! Как давно, оказывается, я не испытываю чувств. Как глубоко они спрятаны и как захватили меня разом, едва я позволил им вырваться! Как пожелтели от страха его глаза!
  — Сейчас придавить тебя? – рычит мне в лицо такой страшный зверь, какого я и не предполагал в Сигурде. Вообще ни в ком. Но особенно в Сигурде, Собирателе земель, Сигурде-Созидателе, конунге, что не пожалел своей дроттнинг и отправил в горнило чумы, лишь бы спасти каких-то поганых смердов. Заперлись бы и переждали, дело с концом. Так нет, спасать им надо!..
  Спасает она там как же! С тремя алаями со всей этой кучей воинов, с хмельным, столько весь Сонборг не выпивает!..
  Но спасёт ведь, спасёт, проклятая учёная стерва… Я знаю, что она способна справится со всем, как и он.
  Это я всегда только смотрел со стороны, советы давал, мудрый Советник, Эрик Фроде. Никогда не действовал. Не той крови, не той плоти, не того духа я человек. Ни того огня, ни той силы. Словно их порода другая, во всём лучше, счастливее моей. Но почему?!... Правда Ассами мнят себя?
  И он хватает за горло меня, когда я хочу ему «глаза открыть на зарвавшуюся его жену»!
  Что он сам не предполагал такого?! Быть не может…
  Но я задыхаюсь почти под его железными пальцами…
  — Умолкни навеки, поганый язык! – говорит Сигурд глядя мне в лицо так близко, как никогда.
  Какие холодные у него глаза...
  Сейчас убьёт… Смертельный страх охватил меня ледяными парализующими объятиями.
  Я захрипел… я умоляю…
  Хватка ослабевает, похоже… он жжёт меня железными глазами:
  — Сиди в своём доме, не смей выходить! Если увижу или услышу тебя ещё, я сверну тебе шею, — он в самые глаза говорит это мне. – Ты не Советник больше. Приедет Сигню, решит, что с тобой делать.
  Он оттолкнул меня и я полетел вдоль коридора. Хотя вроде и без усилия толкнул, проклятый силач. Но если бы только в кулаках у него была сила... И я со страху равновесие и силы разом потерял…
  Я не Советник больше…
  Да я был Советником, когда ты ещё не родился!…
  Убить меня? Как это можно… да ты…
  Это я тебя убью… вас убью… — дрожа сердцем, думаю я…
 
  О, гнев взбодрил меня. Без Сигню я не живу эти месяцы. Я делаю всё, что обязан делать, ни в чём,  не отступая от обычных своих дел, которые я расписывал каждый день в моей голове. Это расписание существует в моей голове всегда. С детства.
  В хорошие времена оно помогает мне за счастьем не забыть важные дела.
  В тяжёлые, как теперь, не сойти с ума от тоски и быть тем, кем я призван быть.
  А через несколько дней, мы в Сонборге играем большую свадьбу.
  Те самые, приехавшие лекарши выходят замуж за тех, кто привёз их, отцов их будущих детей. Восемь свадеб разом. Остальные не привезли мужей. Но и они гуляли вместе с остальными на этом празднике.
  Праздник получился весёлый, как давно уже не было в, притихшем и  осиротевшем без Свана Сигню, Сонборге. Первое по-настоящему радостное событие после стольких месяцев напряжённого страха, ожидания, неизвестности. Даже прошедшие до этого праздники  Равноденствия и Солнцеворота, не проходили как обычно. И Боян тогда пел с такой тоской и грустью, что это пение проникало в сердца и не отпускало, не давая даже хмелеть.
  Но сегодня и Боян другой. Он сам будто пьян, хотя не пьёт и не пил никогда, но куда больше сегодня новых весёлых песен, про весну, про любовь, про солнце.
  И повеселели, оживились люди. И зажглись глаза.
  В самом деле, ведь и женятся не просто мужчины и женщины, а пришедшие ОТТУДА. И все с бременем. А значит есть жизнь и там. Значит они там тоже живы. Значит будущее у всех. И весна не за горами теперь. И морозы отступят, и всё опять вернётся, как было. Лучше, чем было…
  И ударили в барабаны и бубны. Запели дудки, цитры и гусли. Зазвенели бубенцами, пустились в пляс. И Сигурд танцевал, меняя счастливых этим партнёрш, ослепляя белозубой своей улыбкой. Он танцевал как рубился, вдохновенно, красиво, весь отдавал танцу, как и битве, своё красивое, на удивление гибкое тело. И все увидели опять, как молод и прекрасен собой их конунг. И это тоже вселило радость в сердца и уверенность, что тёмные времена на исходе.
  В разгар праздника я подошёл к нему, ударить своим кубком в его. Все уже повставали давно с мест, танцы. Смех. Шутки.
  Сигурд улыбается мне:
  — Хорошая свадьба. А, Берси, брат?
  — Хорошо, когда люди женятся, — улыбаюсь и я, и сегодня мне особенно приятно, что он назвал меня братом. Да, я молочный брат конунга и горжусь, что когда-то лежал у одной груди рядом с этим необыкновенным человеком.
  — Верно. Вот ты счастливый человек? - спросил Сигурд.
  — Очень, — искренне сказал я.
  Сигурд улыбнулся во весь свой сверкающий рот, ударил своим кубком в мой:
  — Хорошо. Хорошая свадьба. И весна подходит. Ты чувствуешь?
Глава 7. Бесчувствие
  Но тут у нас до весны далеко ещё. О, как далеко!
  Мы скачем от деревни к деревне, от форта к форту. Взмётываются чёрные стяги, один за другим. Кордоны. Проклятия, из запираемых нами деревень, сыплются в нас будто стрелы. Но мы хуже, чем проклятиями, пропитаны чумой. Новые деревни. Новые стяги. Огонь. Пламя повсюду. Сжигаемые деревни, форты, которые мы строили.
   И деревни, мирные на вид. Симпатичные аккуратные дома. Но опасные как ядовитые цветы…
  Как жаль жечь то, что строилось эти годы…
  Но не только смерть и огонь мы несём с собой. Мы начинаем и открывать деревни. Выходили по несколько человек, иногда с полубезумным взглядом, но вполне здоровых.
  — Не все умирают значит, – говорю я, когда мы уже которую компанию таких выживших вывезли из их опустевшей деревни.
   Потом передадим  их в приходящие к границе обозы, им найдут кров в Сонборге.
  А там, глядишь, начнём снова строить форты. И деревни новые появятся.
  — Да, — Сигню смотрит на них с седла, мы стоим рядом. Даже кони наши привыкли к огню, который сейчас сотрёт с лица земли мёртвую деревню. – Не все умирают... Когда-нибудь люди научатся лечить и чуму. Но придут другие болезни. Всегда будет какая-нибудь чума.
  Я смотрю на неё:
  — Неужели всегда?
  — Я думаю, всё придумано не зря. Человек проходит испытания всю жизнь. Поколения сменяют друг друга. А испытания только множатся и усложняются. И чем больше ты можешь преодолеть, тем выше тебе поднимают барьер, — она говорит задумчиво и не глядя на меня, будто и не видит ничего вокруг.
  Нет, посмотрела, улыбнулась даже:
  — Едем, Ярни.
  Огонь уже пожирает деревню, здесь нам уже нечего делать.
  К счастью не все поселения, что мы находим, оказываются мертвы или заражены. Есть и чистые хутора, форты и деревни. Здесь мы организовываем кордоны из самих жителей, учим обороняться от заразы и вооружаем. Нам оружие подвозят обозы. Таких деревень мало, но они есть.
   И вот в такой деревне мы находим Гуннара и Исольфа. Они живы и здоровы. Они сами организовали оборону здесь, где прожили уже несколько месяцев. Организовали толково по всем правилам, усвоенным, когда с Сигню выезжали на мелкие эпидемии.
  Когда поняли, что за люди спрашивают, как дела в деревне, оставаясь верхами  и издали, то радости не было предела с обеих сторон!
  То-то мы бросились в чистую деревню по широкой наезженной белой улице большой, а главное чистой деревни. Мы скачем с Сигню и спешиваемся, завидев наших друзей, бегущих к нам. Как мы обнимаемся с ними, бородатыми здесь, в местных лохматых овчинных шубах и длинноухих шапках! Ведь они ещё летом ушли из Сонборга...
  И как они рассказывают нам о том, что же было с ними в эти полгода. Как Гуннар, приехавший первым вообще долго не знал о чуме, спокойно объезжая вполне тогда благополучные форты и только от Исольфа, нашедшего его, узнал о бедствии. Как они столкнулись с паникой, овладевшей людьми, когда они бежали из фортов, поджигая их. Как, испугавшись простой простуды, убивали своих товарищей.
   Но потом потеряли весь отряд, кроме четверых ратников. Шестеро умерли за одну ночь: легли спать здоровыми, утром никто из палатки не вышел. Потом умели ещё двое, так же быстро, за ночь.
  Наших берегло провидение, должно быть. Они долго шли, издали приглядываясь к встречным фортам и поселениям, к счастью оба были опытны в этом. Пока не нашли это большое село, прятавшееся за лесом от дорог и других деревень.
  —…И устроили мы здесь настоящую крепость! Научили местных... – обнажая в своей странной улыбке длинные белые зубы, говорит Исольф. Настоящий Волк, только не ледяной сегодня. – А тут ваша разведка…
  — Исольф тут едва не женился! — хохочет Гуннар.
  Мы все смеёмся. Мы счастливы, что нашли их, а уже не чаяли увидеть когда-нибудь. А они, потому что могут уйти, наконец, отсюда, могут соединиться с нами и неизвестность, в которой они пребывали последние полгода, тоже окончена. И мы, потому что нашли их живыми и здоровыми.  Они опять алаи. И даже наша дроттнинг с нами.
  И это мощная подмога, эти двое опытных алаев и их четверо ратников. Беспощадных и храбрых, а главное, соскучившихся и потолстевших даже здесь, на деревенских хлебах и привольном житье, когда они охраняли село, а им за это предоставили кров и пропитание.
  Дальше, мы двигаемся, будто нас стало в несколько раз больше. Но в чём-то так и есть.
  Однако задача наша начинает осложняться тем, что прознавшие о нашем отряде люди начинают уходить из сёл в леса. Организовываясь в настоящие разбойные шайки. Они не хотят быть запертыми, они считают себя здоровыми. Они хотят спастись.
  Но приказ дроттнинг беспощаден: всех, кого найдут в лесах, не в деревнях убивать без пощады.
  — Но они могут быть здоровы все, — говорит Гуннар, бледнея от этого приказа.
  Сигню смотрит на него, прекрасная и ужасная в этой красоте, как Богиня Смерти:
  — Знаешь, что я тебе скажу, Гуннар и не стану больше повторять: если бы я была на их месте, и я попыталась бы так же вырваться, — сказала она.
  — И всё же ты приказываешь их убивать?!
  — Без разбора, без пощады, — твёрдо проговорила она. – Их право попытаться спастись любой ценой, а наш долг — не оставить ни одной лазейки заразе. Эти люди – её лазейки. Всех, кто выходит без дозволения из деревень и фортов, всех убивать.
  — Ты не боишься? – спросил Исольф, глядя на неё.
  — Я боюсь сейчас только одного — оставить чуму в Свее, — отвечает она, — тогда все жертвы, всё, что мы пережили здесь, окажется напрасным. Отступать нельзя, мужчины.
  И у меня ёкает в груди, у меня, Торварда Ярни, она, впервые напоминает нам, что мы мужчины. Она принимает решения. Она, наша дроттнинг, на себя берёт этот ужас, всю эту кровь. А нас просит только о помощи, без которой ей не обойтись. Мы переглянулись.
  Такой Сигню никто из нас не знал, даже я, который за эти полгода видел её в самые страшные моменты.
  Мы видели её храброй и неутомимой во время нашей победоносной войны. Но что война по сравнению с тем, что здесь. Ибо здесь бойня. И в центре её мы.
  Мы не только те, кто разит, но и те, в кого начинают скоро, кроме проклятий лететь и настоящее оружие. Потому что разбойники в лесах не только обороняются, но и устраивают засады и нападают. Так погибает один из наших сотников, Скегги становится на его место. Быстрый и сообразительный, он исполняет любой приказ дроттнинг беспрекословно. И мы  все не отстаём уже.
  Нет сомнений. Мы должны победить. Ничего другого здесь не может быть. Нельзя допустить, чтобы весь пережитый кошмар оказался напрасным. Мы теперь это поняли тоже. И на смену ожесточению приходит бесчувствие. Мне кажется, Сигню обладала им сразу, а я обрёл только теперь, к весне.
   Нет, Ярни. Я не бесчувственна, как тебе кажется. И не из камня, как кажется остальным. И я не Асс, как представляется вам. Я  обыкновенная женщина. И мне каждую ночь снятся дети и бабы, которых я отправила в Нифльхейм. И я бессильно и беззвучно плачу и умоляю Богов простить меня. Я не могу иначе поступать. Мы не можем их вылечить. Мы можем только не позволить расползтись заразе.
  Я сама в Нифльхейме. Остальные могут хотя бы считать, что они не принимают этих страшных решений. Они лишь исполняют. Я убиваю здесь наравне с чумой. И теперь, кто победит, она или я. Зараза или дроттнинг.
  Проклятая  ведьма – так назвали меня в Норборне ещё тогда, шесть лет назад. Когда мы пришли сюда с войском. Будто предвидели, что я ещё вернусь…
  К весне от Норборна оставалась десятая часть.
  В Грёнаваре мы сожгли девять деревень и три форта, все на северо-западе.
  Но с весной наступала опасность новой волны. Поэтому мы прочесывем все очищенные, а значит опустошённые земли. С редкими вкраплениями оставшихся чистыми сёл.
  — Сколько времени мы будем ждать, прежде чем можно будет считать, что  мы победили? – спрашивает Исольф, когда мы в течение двух недель не находим ни одной заражённой деревни.
  Мы теперь спим отдельно от Сигню. Мы втроём. Но в её большом шатре собираемся на Совет после ужина.  А завтраки и вечери всё так же вместе со всеми нашими ратниками, ставшими нам как братья теперь. И Сигню – наша сестра. Она моложе всех, но она старшая. Она отвечает за нас всех. За всех и за всё…
  Она посмотрела на Исольфа огромными глазами:
  — Мы встанем лагерем теперь и будем объезжать земли. После того как откроем последнюю деревню подождём шесть… Нет, лучше восемь недель, тогда и уйдём. Но все теперешние меры будем по Свее держать до следующей весны.
  — Почему такая огромная эпидемия, Сигню? – спрашивает Исольф. – И здесь, в глуши?
  Сигню смотрит на меня и смеётся, мы давно не видели не то, что смеха, улыбки на её лице. И я подхватываю её смех. Тот разговор, ещё осенний, я не забыл, хотя не верю, как и прежде, что это козни Ньорда.
  — Неважно сейчас, почему и кто виноват, — говорит, отсмеявшись Сигню. – Давайте закончим проклятое дело, а там будем размышлять. Есть ещё головы в Свее, способные разобраться.

  Лето наступило, радуя теплом. Сухой погодой. Расцветшими ландышами. Собирая их, чтобы поставить благоухать в моей палатке, я подумала о Бояне и о том, как он любит цветы у себя в горнице.
  Все эти месяцы, скоро год, я не позволяю себе думать о нём. О том, что я сделала перед отъездом. Я не могла в тот момент поступить иначе, я уезжала навсегда. И то, что происходило между ним и мной в течение всех последних лет, не было какой-то игрой с моей стороны. Я испытывала к нему чувства, названия которым не искала, потому, может быть, что не могла отдаться этим чувствам всей душой. Только однажды я позволила им завладеть мной.
   Ни разу за этот год я не вспомнила с сожалением  или раскаянием о том, что произошло между нами. Случись вернуться в тот день, я снова обняла бы его…
  Я любила его в те минуты. И не могла не одарить его той любовью. Не из жалости, не из благодарности. А любя. И желая. И я не думала, как мне с этим быть дальше. То, что произошло тогда, просто должно было произойти. В тот день. В ту минуту.
 
  О Сигурде мне не надо было ДУМАТЬ.
  Он был со мной всё это время. Каждый миг. Он растворён во мне, в моей крови.
  Каждую ночь я засыпала и видела его во сне.
 Пробуждаясь, ещё не открыв глаза, я видела его лицо, мне даже казалось, я чувствую его тепло, его запах. Это было моё наслаждение, эти краткие мгновения между сном и пробуждением, будто он рядом.
  Я слышу его голос. Я вижу его улыбку, от которой у меня кружится голова.
 Без этого я, наверное, не выдержала бы и недели здесь. И даже часа.
  Всё, что я делаю весь этот ужасный год, спасая страну от чумы, я делаю для тебя, мой любимый, мой муж, мой конунг.
  Но это не всё, я должна буду открыть тебе правду о Ньорде. Ты должен принять меры. Ты должен знать, кто напал на тебя. А это нападение.
  Неужели я, правда, вернусь?
  Неужели я увижу тебя мой бесценный? И как я выдержала столько времени без тебя?
 Правда, вернусь?!
 Неужели мои предчувствия тогда, тем летом, они были об ужасе, что я переживаю целый почти год здесь? Я вижу Смерть каждый день…
 Но почему я чувствовала, что я умру? Умру. Не ужасы, не испытания, о серьёзности которых я не подозревала даже, когда собиралась в путь. Нет, я предчувствовала свою смерть…
   Мы стояли лагерем уже больше месяца, отрядами выезжая осматривать очищенную землю. Иногда отряды отсутствовали несколько дней – концы немаленькие, но присылали вестовых гонцов каждый вечер. И мы знали, что происходит.
  На рассвете я проснулась рано, щебетание птиц, солнечные лучи скользят по стенам палатки. Я знаю, под холмом, на котором наш лагерь – ручей. Пойти искупаться.
  — Подожди, Свана, — говорит ратник, увидев меня на карауле у границы лагеря, это Скегги, сотник, караулит, как и все, здесь никто не гнушается никакой службы. – К ручью пойдёшь? Я людей пошлю с тобой, нельзя одной.
  Я не спорю, но он идёт со мной сам, на своём посту оставив другого ратника.
  — Купаться будешь, дроттнинг? Холодно. Простудишься.
  Я засмеялась:
  — А ты заметил, Скегги, за целый год никто не чихнул ни разу. Все так чумы боялись, что ни одна другая хворь не взяла.
  — Какая теперь нас хворь возьмёт?! – смеётся Скегги. – Нас всех теперь вообще ничто не возьмёт.
  Мы спустились со склона.
  — Только не подглядывай, – говорю я.
  Он засмеялся:
  — Ох, нет, Свана, себе дороже на тебя глядеть, умом поедешь, — хохочет, зубы квадратные скалит. — Да и невеста у меня в Сонборге.
  Я бросилась в воду. «Поедешь умом»… Ох, Скегги, добрый ты малый. Я-то знаю, что от былой красы одна тень осталась, так я исхудала.
  На дне ручья я поранила ногу об острый камень. Мало этого, подвернула так, что не наступить…

  В лагере, среди других проституток, присланных из Сонборга по просьбе Сигню, я нашёл Трюд. Я так удивился, увидев её, что она хохотала надо мной:
  — Что так удивляешься-то, хакан? Знаешь, сколько нам серебра за это конунг отсыпал! За всю жизнь не заработаешь!
  Словом, у меня опять появилось с кем проводить ночи. Ведь в деревне, где спасались мы с Исольфом, было не к лицу хакану, алаю и воеводе по бабам тшастать.  Это Исольфу повезло, полюбился он одной вдовушке.
  Но Трюд слишком увлекалась хмельным тут, мне не нравилось, когда я заставал её нетрезвой.
  В ответ на это она распускала язык:
  — Иди-иди к своей Свана. Думаешь, я глухая и слепая. Не знаю, что ты со мной, на самом  деле каждый раз с ней спал! Ха-ха-ха! – она глотнула ещё из фляги.
   Запах браги распространился по палатке.
   – Ты о ней мечтал, а её тут Торвард Ярни пашет, как отменный конь! Думаешь «железо» он с чего зовётся?! А-ха-ха! Теперь вы втроём? Или вчетвером?
  —  Прекрати! У тебя тут разум помутился, я смотрю, — сказал я.
  И подумал, что конунг зря платить не станет, в этом аду, даже шлюхи боятся, если позволяют себе произносить такое. Даже спьяну.
  — Ты думаешь, ты спасал меня тем, что выкупил у казны? – продолжает хохотать Трюд, будто брешет дурная собака. – Да я знаешь, сколько поскидывала ублюдков ваших?! И не сосчитать. Как и вас, кобелей! Это стерва эта, твоя Свана проклятая, поймала. А так… я и другим помогала. А она «пожалела» ещё, не казнила…
  Я не слушал её больше и ушёл. А уходя, думал, может, задушить надо было?.
Глава 8. А вот и смерть
   Кровь капала с моей ступни, когда Скегги нёс меня до палатки.
  — Не весишь-то совсем ничего, Свана, — сказал он, – помогу, давай.
  И он помог. Мы обработали и перевязали рану. Бальзам снял боль. А поскольку весь день мы провели в седле, я вообще забыла об этом. Вечером обработала  и промыла сама…
  Я никогда не болела. Ни разу. С детства Хубава и Ганна оберегали меня от всех болезней. Да и природного здоровья, вероятно, было достаточно. Все силы моих братьев, моих родителей будто остались мне.
 Поэтому я даже не представляла, что такое жар, лихорадка и прочие подобные вещи. Со мной такое происходило впервые. И когда на третий день, я догадалась, что больна, я поняла и то, что мои предчувствия смерти были не напрасны.
   Первое, о чём я подумала, что всё же заразилась чумой.
   А потому приняла меры: я приказала принести ко мне в палатку горючего масла побольше, и сказала, что теперь, если кто-нибудь войдёт ко мне, я подожгу здесь всё.
  Мои алаи и Скегги, как сотник, присутствовали при этом.
  — Да ты что, Свана, это от раны на ноге ты заболела! – воскликнул он первый.
  — Сигню, этот не может быть чума! — побелел Исольф.
  — Мы не можем это проверить, — сказала я. – У меня лихорадка, а значит, мы предположим худшее. Словом, приказываю я. И мой приказ: не приближаться. Через три дня сожгите палатку. Правильнее было бы сейчас же и сделать это… Всё, уходите, нечего вам тут… Пошли! Пошли прочь, иначе сейчас же подпалюсь!
  Не знаю, что они там делали дальше, что решали, как сокрушались обо мне, я позволила себе уснуть. Больше я себя не помню. Только сны…
  …Снег. Красивая деревня на отдалении от леса… Но что это?... Алые дымящиеся полосы крови на снегу, таящем от неё, горячей, ещё живой…
…Ребёнок бежит, он босой почему-то… по снегу босой… капли крови как бусинки сыплются за ним…
  А-А-А! как страшно!
  Как страшно! Как страшно!
  Вы пришли теперь за мной… да…
  Чёрный дым ползёт по снегу, превращая и его в чёрную грязь…
  «Сдохни, ведьма!»
  «Сдохни!»
  «Сдохни!»…
  Громадный, до неба костёр, стирающий хутор… разбегаются горящие куры…
  Страшно… как страшно… я совсем одна…
  Нет, Сигурд, милый, ты здесь, ты со мной…Ты всегда со мной, иначе меня вообще нет…


  Весть, радость от которой сравнима только с вестью о смерти Лады Рутены, донеслась до нас в Брандстан. Расстроенный Ингвар пришёл ко мне сообщить её, чуть не плача сказал, что наша невестка заболела в Норборне. Всегда был слабаком, Эгилл, одно слово… Но при нём я сделала приличествующую горестную мину.
  Однако едва я оказалась со своей верной Лодинн наедине, я не скрывала больше своей радости.
  И ведь правда, мерзавка Сигню целый год среди чумы и — ничего, но наконец-то Боги услышали меня, ведь я молила их об этом, как только узнала, что эта девка поехала остановить чуму.
  Спасибо, спасла от чумы страну моему сыну! И сама теперь там сгинешь!
  Но через три дня другая новость пронзила меня стрелой – Сигурд ринулся в Норборн к ней!
  Узнав об этом, я упала без памяти.
  Я никогда в жизни не падала в обморок. Забегали, засуетились челядные, Ингвар потом не отходил от меня несколько дней, Лодинн поила своими травами, придающими сил, уговаривала: «Не пугайтесь, хиггборн, С Каем всё хорошо будет, всё хорошо. Я глядела в книги, раскидывала камни, ему сейчас не умереть…» Ох, будто я верю в её камни…
  Мой мальчик, мой сын. Единственное, что было ценное, стоящее в моей жизни. Единственное, что осталось мне от моей несбывшейся любви…
 Как ты мог поехать туда?! В ад чумы?!
 Неужели ты так уж её любишь, ты год её не видел, неужели не выветрилась она из твоей красивой головы? Сигурд, неужели ты так похож на своего отца? У меня болью свело сердце об одной мысли об этом…

 Я скакал  десять часов, загнал нескольких лошадей. Легостай и несколько ратников были со мной. Жесточайшие кордоны не может обойти никто, кроме конунга.
  В Сонборге остался Рауд вместо меня. Едва получив весть, я сразу, в полчаса собрался. Все распоряжения я сделал за минуты. Призвал Хубаву к себе. И слушал её дольше всех, пока седлали лошадей, пока Легостай собирал отряд скакать с нами, к тому же она дала мне свои лекарские записки и книги, тряся руками…
  — Ты хоть вернись, Сигурд, — дрожа голосом, сказала она.
  Тут прибежала девчонка от Фроде и принесла мне письмо Сигню. Письмо, что Сигню написала перед отъездом…
  Все обручи, все скрепы, что держали моё сердце этот год, разорвало разом вместе с сердцем моим, едва я прочёл это письмо.
  Она на смерть ехала. Тогда была готова… Тогда знала…Такие слова написать…
 Как ты можешь? Сигню…Как ты можешь бросать меня?!
  Возьми другую дроттнинг…
  Что ты делаешь, Сигню?!
  Как ты можешь это сделать со мной?! Ты всегда говорила, что любишь меня. Но если ты задумала меня бросить, значит, не любишь, не любила! Я никогда бы не бросил тебя!
 И ты не смей! Не смей!!!
 Я скакал, загоняя коней. Моё сердце не билось… если не застану живой…
Не смей! Дождись меня. Только дождись!.. Дождись, мы умрём вместе!
Или вместе будем жить. Только вместе, ты и я. Не смей бросать меня!!!

  Мы смотрели вслед умчавшемуся Сигурду. Мы с Хубавой и Ганна. Остальные чуть дальше от нас.
  — Она знала, что едет умереть, — сказала Хубава.
  Я похолодел, омертвел от её слов.
  Но Ганна сказала:
  — Если кто и спасёт её, то только он.
  — От чумы ничто не спасёт, с ней вместе сгинет. Для того и мчится, — возразила Хубава.
  — Он спасёт, — повторила Ганна убеждённо. – Сила в нём.
  Хубава отмахнулась как-то горестно, пошла к терему, прижимая ладонь к щеке и шагая тяжело, раскачиваясь…
  А я стоял и не мог сдвинуться с места. Мне куда идти теперь? Что делать? Знала, что едет умереть…

  Ночь выдалась дождливой, бурной, мы не сразу  поняли, что не небесный гром раскатился над нами, а  конный отряд ворвался в лагерь. Только крик, в котором мы узнали голос Легостая:
  — Дорогу конунгу! – и показал нам, что произошло.
 Конунг!? Как он мог успеть так скоро оказаться здесь?! Меньше двух суток прошло, как мы отправили сообщение о болезни Сигню.
  Мы выскочили под дождь. Но увидели только некольких ратников, Легостая, слезающего с коня. Сам Сигурд уже скрылся в палатке Сигню, куда мы не входили вторые сутки, слушаясь её приказа.
  — Ох… думал, кончусь дорогой! Совсем загнал старика, — кряхтит Легостай. – Чего рты разинули, алаи? Думали, мы тихо плакать останемся в Сонборге?... – со старого воеводы льет потоками вода, он весь пропитался дождём. — Говорят вина у вас тут залейся, угостите старика, вымок до нитки на дожде проклятом… Живая хоть ещё?
  Его ворчание возвращает нас к жизни. Похоже, старый воевода не сомневается, что Сигурд приехал не напрасно.
  — Сигурд вошёл в палатку, даже не раздумывая, — сказал Торвард Ярни, как зачарованный, глядя на палатку Сигню, освещённую изнутри.
  — На  то он и муж, и конунг, Сигурд Виннарен, — сказал Исольф.
  — А мы трусили, — сказал Гуннар.
  — Мы не трусили, — спокойно возразил Исольф, — мы исполняли приказ дроттнинг.
  — Чего молчите-то?!  Долго угощения ещё ждать, черти вас защекочи! А, победители чумы? – спросил Легостай нетерпеливо, стирая ладонью дождевые капли, залившие ему всё лицо.
  Мы все трое повернулись к нему. Как хорошо было видеть его, приехавшего из того, нормального мира, где нет чумы, нет палаток, забитых бутылями с горючим маслом…

  Я влетел в палатку, у входа бросая и шапку и плащ.
  Я сразу вижу её, лежит навзничь на ложе. Ложе, Боги, какое там ложе — складная походная койка-ящик, как у всех солдат…
  Пылающие щёки, обмётанный опухший рот, глаза запали глубоко, дышит с шумом, но дышит… Дышит!
  Я бросаюсь к ней. Я весь мокрый. Долой всю одежду. Остаюсь в одних штанах.
  Горячая какая… кажется, обжигает мне руки, грудь. Я прижимаю её к себе.
 Как исхудала! Руки помнят совсем другую, упругую, гибкую, мягкую. Тёплую. А эта… Её нет почти под этой рубашкой. Тоненькие косточки…
  — Сигню… — я прижимаюсь к дорогому лицу, изменённому болезнью…
  Моя любимая… Моя Сигню, ну нет! Я не дам тебе умереть.

  Голос Хубавы в моей голове: « Если чума – ничто не спасёт ни её, ни тебя. Из сотни выживает один, ну, пять… Но… не должно быть чумы, Кай Сигурд. Три месяца не было ни одного нового больного».
  И глаза Хубавины серьёзные серые помню, глядят остро, будто проникнуть в моё нутро хочет, поглядеть, не гниль там?
  А ещё я помню слова Ганны, когда-то здесь, в Норборне она сказала о Сигню: «Надеюсь, она никогда не заболеет, потому что спасать её будет некому»…

  Я смотрю на лицо Сигню, тонкие прядки выбились из плотно заплетённых кос, липнут к щекам. Она не чувствует моих прикосновений…
  Начинает работать моя память, как говорила Хубава? У меня все её напутствия будто записались в голове, не зря всю жизнь записки делаю.
  «Лихорадка – охлади. Голову и там, где пульс, иначе от лихорадки сгорит»…
 Пока я прикладываю мокрые полотенца к её лбу, к груди, парни натаскали полную лохань ледяной воды из ручья, что под холмом.
 Гоню всех и сажаю её в эту воду прямо в рубашке.  На ноге повязка – её я тоже не снимаю. Только косы остаются свисать за борты и лежат концами на полу.
  В холодной воде она приоткрывает глаза:
  — Си-игурд… — и улыбается.
  Неужели я вижу её улыбку?!
  — Я здесь, милая, — я касаюсь её лица пальцами.
  Но скоро её начинает знобить, и я вытаскиваю её из воды. Не снимая мокрой рубашки, облепившей её тело, она будет охлаждать её ещё некоторое время…
  Кажется ей трудно дышать, когда лежит так низко… Я приподнимаю её выше. Нет, всё равно дышит тяжело…
  К рассвету лихорадка, кажется, немного ослабла. И дышать стала ровнее. Теперь и я могу позволить себе задремать. Я ложусь рядом с ней. Может быть моя сила, которой во мне с избытком, перетечёт в неё?.. Я заснул, будто провалился.

  Утром мы как всегда в большом шатре завтракаем и совещаемся заодно. Все ратники знают уже, что здесь конунг. Что Свана больна, и чем теперь всё это кончится неизвестно…
 Но мы слышим вдруг все, она кричит. От боли, это очевидно… Мы замерли. Все двести с лишним человек.
  — Орёт… чё это она орёт-то?.. — произносит Скегги, как будто во сне. И вдруг лицо его будто прояснилось: – Орёт, ребята! — он повернулся ко всем, улыбается.
  Что, интересно, радостного он в этом видит? Объяснилось в следующую минуту:
  — Не чума это, братцы! Чумные-то не орут. Тихие лежат. Тихо и помирают.
  Мы обрадовались все, было чему. Чуму мы всё же победили. Она победила.
  Но кто теперь её болезнь победит? Ни одного лекаря давно нет в лагере, на была лекарем…
  Мы решаем продолжить то, что должны: объехать всю местность, как и планировали, закончить то, что приказывала она. Сейчас мы должны сделать это.
  Я вспомнил о Трюд. Лекарша, она всё же…
 Я пришёл к ней, нашёл её среди других девок. Днём они выполняли обязанности поварих и прачек. Но красивая Трюд не утруждалась, просто болтала с товарками.
  Я подозвал её, мы отошли от прочих.
  — Что, хакан, всё же припёрло, развлечься перед отъездом хочешь? – захохотала она.
  — Нет, Трюд, я пришёл, потому что… Ты ведь лекарь. Помоги Свана.
  Она стала серьёзной:
  — Я не лекарь, я давно уже проститутка, заботами твоей Свана, ненаглядной.
  — Трюд, но ты ведь… Больше нет лекарей в лагере.
  Ухмылка кривит её красный рот:
  — Великая гро не может себе помочь, да?
  — Трюд…
  Её зелёные глаза блеснули густой злобой, густой как болотная зловонная тина:
  — У неё заражение крови, она умрёт. Ей никто не поможет, даже если бы это она лечила. От этого, как от чумы спасения нет. Только не заразится никто, а она промучается  дольше, чем чумные. Идеальное наказание вашей ведьме! Представляю, сколько народу, здесь в Норборне будут счастливы, сплясать  на её могиле! Да все, кто остался! – она захохотала.
  — Тебя это веселит?
  — Ещё как! Ваша Прекрасная Свана, ваша бесподобная дроттнинг, ваша всепобеждающая гро издыхает! Как я могу не веселиться?! Больше неё я ненавижу только тебя! Мужчина спит со мной пять лет, а на деле воображает её… — в её глазах промелькнул злобный огонь. – Ты бы хоть рот держал закрытым!.. думал, если я шлюха, так не чувствую ничего?... — и смотрит на меня злым, совсем трезвым взглядом.
  Надо же, как я заставил её ненавидеть себя… правда, не мог быть хотя бы деликатнее с ней… Сам виноват.
 — Что, она умрёт, руки на себя наложишь?.. – спросила Трюд, и захохотала.
 
   Я проснулся от её стонов, перешедших в крик.
   Я понял, что причина в перевязанной ноге. Я размотал её. Ничего особенного, только отекла сильно и рана на ступне не закрытая… Что ж ты рану-то не зашила, Сигню? Некому было, знать… А сама себе не смогла… Сам себе никто не лекарь…
   Так, что там у Хубавы…
   Я раскрыл записки, что сунула мне Хубава, вместе с книгами по лекарскому делу. Я никогда ещё не видел так хорошо и не читал так быстро.
   «Разрезать, где рана поглубже, пошире и рану промыть, состав нанести и примотать легко. Каждые три часа промывать.
   Если лихорадка по всему телу разошлась, давай отвара из семи трав каждые три часа. Давай, пока лихорадки не будет три дня.
  Если больной вспотеет, посинеет, перестанет дышать, бей по щекам, бей в грудь, в сердце.
   Если триста капель клепсидры не дышит, оставь его – ты не спас, он ушёл».
 Я всё делаю как будто это и не я. Так ловко, будто смешивал и варил отвары всю жизнь.
   Отвар надо варить всякий раз, перед тем как давать, иначе он теряет силу.
   И промывать и менять повязку на ноге.
  Одно действие сменяет другое и так проходит весь день.
  Проблески, когда Сигню приходит в себя, смотрит на меня яркими синими глазами, такими пронзительно синими, что мне кажется, душа её смотрит на меня…
  — Ты со мной, мой Сигурд, ты рядом со мной… хорошо… Как я скучаю по тебе… Зачем ты позволяешь пытать меня… Или так надо? Так надо... надо... — она плачет.
  Плачет, закрывает глаза. Озноб начинает сотрясать её. Я укрываю её. Много много одеял нанесли мне согревать Сигню. Озноб трясёт её так, что скрипит койка…
  Потом она мечется, разбрасывая одеяла, потеет так, что мне приходится менять бельё и переодевать её. Я не ужасаюсь уже её худобе. Я думаю о том, что у неё не чума, а значит, я не умру… и это пугает меня… Этот страх делает меня ещё сосредоточеннее.
   Ночь уже накрыла лагерь. Горят лампы. Лишние бутыли с маслом унесли отсюда.  Сон обарывает меня, а до смены повязки и приготовления отвара полтора часа.
   И я прошу будить меня. В точно указанное мной время караульный будет приходить, и расталкивать меня.
  Ночь и день, ночь и день, ночь и день… Я не замечаю их смены. От озноба до жара, от нового жара до озноба… дважды за сутки проходят эти волны. После трёх часов в ознобе, потом распаляющем жару, она потеет вновь, теряя силы с каждым разом, всё тяжелее дыша. Но засыпает. Спит уже тихо, дышит без шума.
  Я приспособился, я сплю, когда она спит.
  Приходя в себя, она улыбается, глядя на меня. Обычно эти моменты предшествуют приступам озноба и болей. И это время, когда она возвращается, становится всё длиннее.
  Она говорит со мной. Она улыбается. Но одно начинает настораживать меня: почему она нисколько не удивлена, что видит меня здесь? Ни разу не спросила об этом…
  Ужас охватил меня: так она не приходит в себя... Не осознаёт ничего… Это не прояснения, это бред…
  Я похолодел, осознав это. То, что я принимал за просвет в тучах, оказалось миражом, обманом, там не синева неба, там тучи гуще и страшнее…
  Теперь, когда «она говорит со мной», я плачу, зажав рот ладонью, кусая кулаки… так это страшно – она говорит со мной и не видит меня… Она не в этом мире со мной говорит, а будто через завесу… оттуда, из небытия…
  …Я ничем не могу помочь…
  Из трещин на её губах сочится кровь, я смазываю их мазью, которую приготовил сам по Хубавиным прописям. Я становлюсь настоящим гро…
  Я давно потерял счёт дням и ночам. Время для меня разбито на интервалы в три часа. Три часа. Три часа. Три часа…
 Исольф, Торвард и Гуннар приходят, пытаясь сменить меня, помочь хоть чем-нибудь. Их искренние слова, их лица, их горящие состраданием глаза трогают меня…Я обнимаю своих друзей с благодарностью.
  — Спасибо, но мне не нужна помощь. Здесь надо делать то, чему я уже научился, а вы не умеете. Мне надо только, чтобы вы будили меня каждые три часа…
  Я выхожу из палатки, чтобы поесть и заодно услышать доклад о том, что происходит. Всё закончено, нет больше закрытых сёл. Давно нет больных. Кое-где начинают строиться… Свея спасена. Но это не волнует меня.
  Я слушаю все новости будто сквозь повязку на голове, на ушах, на глазах. Она ехала сюда, не рассчитывая вернуться. Как ей должно было быть страшно… А я не знал. Ничего не знал об этом страхе. И не почувствовал его. Она не дала мне его почувствовать…
   — Можно сниматься и уходить, — говорю я, после очередного такого доклада, когда становится ясно, что всему огромному отряду здесь делать уже нечего.
  Я смотрю на Сигурда. Он осунулся за эти дни, но самое страшное в том, что огонь гаснет в его глазах. Например, сейчас, когда он говорит, что можно уходить. Она умрёт – умрёт он. Как Трюд спросила: наложу я на себя руки, если она умрёт?.. Сигурду не придётся этого делать, он просто уйдёт вслед за ней…
  — Свана легче, снимаемся поэтому?! – послышались радостные возгласы со всех сторон.
  — Нет, — отвечает Сигурд. – Не легче, но я не хочу держать вас здесь из-за этого. Оставьте с нами два десятка ратников и возвращайтесь домой, к семьям.
  Со всех сторон тут же понеслось:
  — Мы не уйдём!
  — Мы не уйдём!!!
  — Без Свана Сигню мы не уйдём!
  — Мы год едим из одного котла, скачем рядом, ложимся и встаём. Мы все живы, никто из отряда не заразился, и мы одолели чуму! Всё это Свана! – горячо восклицает Скегги.
  — Мы будем здесь, с тобой, конунг, пока Свана не выздоровеет! – подхватывают все.
 — Мы с тобой!
 — Мы останемся со Свана!
 — Она стояла за  нас, теперь мы за неё! Мы с тобой, Великий конунг!!!
  И лица, и горящие глаза полные решимости люди. Воины Свана Сигню. Воины огня и света.
  Я поднялся. Слёзы встали в мои измученные горем и усталостью глаза.
  — Спасибо, воины! Спасибо, что вы со мной. Спасибо, что вы с ней! Мы вернёмся все вместе с победой в нашу столицу!
  Парни встают, криками и ударами в грудь, в сердце, поддерживают меня.
  Мои воины. Воины Сигню. Золотая сотня.
 Я шагаю к палатке, Торвард догоняет меня, за его спиной, оглянувшись, я вижу и Гуннара и Исольфа.
  — Что Сигню, Сигурд? Как?
  — Что?… - я поднимаю глаза на друга, ставшего здесь Ярни, – плохо…
 Это заражение крови, я разбираюсь теперь. Рана на ноге зажила совсем… Но она лихорадит по-прежнему. Но уже не два раза за день… уже совсем без системы… И слабеет. Слабеет с каждым часом.
  — Скажи, чем тебе помочь?! – они смотрят на меня во все глаза, готовые на всё, выполнить любой приказ, лишь бы чем-то облегчить уже не ей, а мне жизнь.
  — Спасибо, — говорю я. – Большего, чем я уже получил от вас, мне и не надо.
 
 Девятая ночь.
 Пылающая Сигню. И не мечется уже, сбрасывая одеяла… Сегодня всё не так. Трясло её долго, но уже не стонала, как обычно, а только дрожит, синея, сжавшись и стуча зубами. А когда жар раскалил её тело, вообще размякла и стала безучастна и недвижима.
  И в студёной воде не вздрогнула даже, вообще не реагировала никак. Если бы я не держал её, погрузилась бы с головой под воду. Члены совсем ослабли и не сопротивляются.
  — Сигню… Сигню… Что же ты делаешь, Сигню?! – в отчаянии шепчу я на её лицо. Но даже веки не дрогнули от моего дыхания.
  Дышит, но очень слабо, совсем тихо.
  И не остывает почти в ледяной воде. Я вытаскиваю её и держу в руках, вода льётся потоками с рубашки, с волос, я не уследил, не выпростал сегодня косы из лохани. Всё не так сегодня…
  Её голова не удерживается на моём плече и скатывается, увлекаемая тяжестью мокрых волос.
  — Да что же ты… — в отчаянии и со слезами бессилия шепчу я, опуская её на пол, на пятнистую коровью шкуру, устилающую пол. 
  Горячая страшно, рубашка тут же высыхает.
  Я приподнимаю её, чтобы напоить отваром – пришли три часа. Она почти не глотает – жидкость льётся мне на плечо…
  Ты дышишь, Сигню?...
  — Сигню…
  Сердце… Я ищу жилку на шее и не сразу нахожу. Как слабо стучит. Будто дрожит. Всего лишь дрожит…
  — Сигню!  — рыдаю в голос от страха и бессилия.
Глава 9. Девятая ночь
… Жара… Давно не помню такой жары. Но жара мало донимает меня. С того дня как Сигурд  умчался в Норборн к умирающей Сигню, я не могу видеть солнца. Я не могу дышать. Есть. Пить. Я не могу жить. Я не живу.
  Я не выхожу из своих покоев день, другой, ещё… мрак сгущается вокруг меня.
  Сигню умирает. Я никогда не увижу её. Сигурд увидит. Может быть уже мёртвой. Но увидит. Может быть, уйдёт за ней в Хеллхейм.
  А я? Я останусь жить?
  Что делать мне здесь без неё?..
  Я нашёл сокровищницу и вошёл в неё, а теперь — меня не изгоняют, нет… Мою  сокровищницу заваливают горным обвалом так, чтобы я мог только вспоминать, что я видел. Но жить так стало невыносимо.
  Только бы видеть. Только услышать её голос. Жить без неё… Я целый год жил только мыслью о её возвращении. Сколько волшебных баллад я написал и спел в ожидании её. Сколько прекрасных грустных и весёлых сказок со счастливым концом. О волшебных красавицах, феях и драконах, пожирающих всё огнём... Сколько весёлых песен. Я верил и знал, она вернётся. И эту веру вселял и укрепил во мне Сигурд. Но и он в отчаянии умчался на север… Она не вернётся? Знала, что не вернётся…
  Нет…
  Я встал. Решимость овладела мной. Если бы она умерла здесь, я взошёл бы на её погребальный костёр. Но она умирает вдали от меня. А значит…
  Вход в покои Хубавы с тайной лестницы мне найти легко, много раз сюда ходил. И застать её не боялся, в это время она всегда занята. Я знаю, где у неё сундучок со снадобьями, и я давно уже толковый лекарский помощник. Так что я отлично разбираюсь, какие надо смешать капли, чтобы получился яд…
  Мои руки даже не дрожат...
  …Я вырвался в небо…
  Я лечу, невесомый и прозрачный…
  Я лечу так высоко, что чувствую проходящий сквозь меня свет закатного солнца.
  Я лечу на север, я увижу Сигню, я увижу ту, что оживила меня, а теперь я уйду вместе с ней в Хеллхейм. Грозовые тучи теснятся на севере, но что они мне?...

 … — Сигню!!!
  Мы все слышим этот крик, от которого холодеет душа и останавливается дыхание. Весь лагерь. Все ратники, все караульные, шлюхи. Все алаи. Все, кто спит и все, кто бодрствует. Отчаяние разорвавшегося сердца. Протест и бездна одиночества… Невыносимый звук.
 Никто не смог остаться на месте. Мы рванулись к палатке Сигню. Все бегут, все несутся сюда. Полог отпахнут – духота. Скегги сказал с вечера: «Должно гроза назревает». Вот точно… Гроза назревает…
  Сигурд, стоя на коленях, воет как дикий раненый в сердце зверь. Ревёт, прижав к груди безучастное обмякшее тело Сигню. Мокрые косы треплются по полу, а он прижимает её к себе, качает в руках, прижимается лицом…

 … Как покойно… Как легко…
  Нет ни жара, сжигающего моё тело, мой мозг. Ни скручивающего меня непроходящего холода. Ни боли, сверлившей мою ногу, ввёртывающуюся в каждую мышцу, в каждую кость. В мою голову, и превращающую моё сознание в туман и болото…
   Как легко… Как же хорошо… Отпустите меня. Отпустите в этот покой…
   Я вижу небо… Очень чёрное, жаркое, и я вижу весь лагерь, каждого моего ратника, каждый костёр…
  Я вижу и Ярни с Гуннаром, и Исольфа, и Легостая…
  …Но это кто здесь?.. Сигурд?... Сигурд?! СИГУРД!!!
  Так ты не снился мне! Ты приехал! Ты здесь! Ты со мной…
  Ты со мной…
 
  — Сигню, нет!.. Нет!.. Ну нет!!! – вскричал Сигурд и, оторвав её от себя,  опускает на пол. – Нет! Нет! Я не отпущу тебя! Ты не уйдёшь! Не смей!... Кому я воевал Свею!.. Зачем мне без тебя Свея?!.. Весь мир?.. Жизнь?! Ты спасла Свею, но сама уходишь?!..  Я для тебя одной строил всё!.. Тебе доказать, что ты не зря взяла меня мужем и конунгом!.. Не смей!..
  Выкрикнув всё это, это отчаяние своё и бессилие, я почувствовал вдруг такой прилив энергии, будто во мне открылся вулкан. Я будто вспомнил… Сердце… Сердце к сердцу!
  Я разорвал рубашку у неё на груди, прижал ухо к сердцу… Слабое-слабое биение, будто крошечная голодная замерзшая  птичка…
  Я схватил плошку с горячим отваром и, плеснув его на тряпицу, отжал и приложил к её груди. Почему я так делаю? Не знаю. Но надо согреть маленькую, усталую, замирающую птичку…
  — Не смей уходить!..  Я не отпущу тебя! Всё равно пойду за тобой!.. Ты обещала мне быть моей женой! А значит быть со мной всегда!.. Что ж ты соврала?! Соврала мне?!.. Что, не любишь меня?!.. Раз уходишь, значит, не любишь и не любила!!!... В Асгард вернуться хочешь?.. Думаешь, его Боги будут лучше меня!.. Не пущу!!!
  …Сердце к сердцу…сердце к сердцу… — стучит в моей голове. В моей груди…
 
  Сам Сигурд  был похож сейчас на Асса.
  Он тряс её и тёр ей грудь горячей тряпицей…
  — И-и… — Сигню вдруг вдыхает с шумом, со звуком, со свистом, выгибаясь в его руках.
  — Нет, стой!.. Не отпущу!.. Стой!.. СТОЙ!!! – кричит он, удерживая её.
   Я обернулся: все здесь. Весь наш лагерь. Все воины, что отказались уйти. Что прошли здесь с ней ад. Огонь, ужас, крики, проклятия, вопли, кровь и смерть, столько смерти… И все стояли здесь, полные сил, жизни, молодой крови и все как один, как тот, что удерживает и не отпускает её, все души наши вместе с ним кричат: «Стой!»
    
  … Я слышу. Я слышу тебя…Твой голос… Ты не видение и не сон, ты здесь… Я не хочу от тебя! Я не хочу в Покой… там нет тебя… ТЕБЯ, Сигурд!... Как мне вернуться?... Как вернуться?... Помоги мне, Сигурд!... Помоги… Я не могу… я не вижу пути…

 Сердце к сердцу… сердце к сердцу… СЕРДЦЕ К СЕРДЦУ…
 Я всё понял… Я вспомнил!.. такой был холод… иней на траве…


  Вдруг Сигурд разрывает рубаху на себе, и мы видим огромного чёрного орла, раскинувшего крылья во всю его спину. Орёл смотрит на правое его плечо, на правую руку, где всегда была ОНА, Сигню, его дроттнинг…
Он отбрасывает тряпку с груди Сигню, рвёт рубашку с её плеч и прижимает её к себе. Тело — к телу. Её грудь – к своей груди. Сердце — к сердцу…
  — Слушай! Сигню… Слушай сердце! Слушай моё сердце сердцем!.. Услышь моё сердце!.. Я  зову тебя! Я зову тебя!.. Я – СИГУРД!.. Услышь меня, Сигню, иди за мной!.. Иди за мной!... Верни-и-и-ись!

    …Со всего маху, слёту я врезаюсь в моё тело… Сигурд! Я обнимаю тебя! Я чувствую тебя… ещё не вижу… но я чувствую тебя… Твоё сердце… Сигурд, как хорошо… Я обнимаю тебя.

  И мы все видим её руки, поднявшись, обнимают спину, плечи Сигурда. Тонкие белые руки обнимают огромного орла…
  Ожила?.. Ожила. Ожила!
  — А- ха-ха, Сигню!!!
  Она обнимает меня! Обнимает меня!
  — Сигню! – кричу я во всё моё сердце.
  — Что ж ты… так… громко… орёшь... – её хриплый шёпот слаще соловьиных трелей.
  Я смотрю в её лицо.
  - Сигню, ты?…- шепчу я.
  Теперь это она. Вот, когда она пришла в себя... Сигню. Теперь не мираж. Не обман. Я прижимаю её к себе.
  И спиной слышу:
  — Живая! Живая, братцы!
  Многоголосый радостный крик разлетается до неба сотрясая его громом.
  — Свана Сигню! Живая! Свана Сигню!!!
  Я поднимаюсь на ноги, продолжая прижимать ЕЁ к себе и вижу десятки пар глаз, радостно горящих, улыбки и счастливые крики: «Свана Сигню!.. Свана Сигню!.. Жива!.. Жива!.. Победа!.. Победили! Кай Сигурд!.. Победил!».
  Я держу её, все видят нас. Все видят нас обнажёнными. И не только тела йофуров Свеи обнажены в этот момент перед Золотой сотней. Вот наши два сердца. Вы видите их…
  Дождь хлынул стеной, под хохот и счастливые крики накрывая двести с лишним человек. Но никто не спасается от дождя. Носятся и скачут под тёплыми струями, крича, обнимаясь…

… Я лечу на север к этим грозовым тучам. Я знаю, она здесь…
  Я вижу её! Как легко и быстро всё находишь, когда ты мёртв…
  Я вижу её. Она… Жива. Жива! В палатке, в руках Сигурда, он держит её и ликующая улыбка на его лице. Я никогда не видел, какой он красивый!..
  А вокруг них волнующаяся счастливая толпа ратников, целое море, все кричат, хохочут, обнимаются: «Свана Сигню! Победили!!!»
  Они живы! Все они живы! Все живы  и ОНА и он живы!
  Живы...
  Надо вернуться.
  Надо вернуться до грозы… Вернуться! Теперь вернуться…

  — Ах ты, паршивец! Чёртов ты поросёнок! – голос Хубавы, она сидит надо мной.
  Я чувствую какой-то резкий запах и слышу всё, что она говорит, но ещё не вижу её…
  — Что ж ты удумал! – она касается меня. – Нешто можно такое делать? Ах ты… Птаха сизокрылая…
  Её руки, тёплые, с пухлыми ладонями мягко гладят мой лоб, проводят по волосам.
  — Ганна, давай ещё…
  — Не… надо… — говорю я, выныривая, наконец, из чёрной мути…
  - Заговорил! – это уже голос Ганны. Её сухая рука треплет меня по волосам, любят за волосы хватать тётки… обрадовались. — Ну и напугал ты нас, Боян.  Нельзя же так!
   — Она живая, — говорю я. – Они оба живые… И… Ох и ливень там!.. 
  Женщины переглянулись, посмотрели на меня. Помолчав Хубава говорит:
  — Ты знаешь чё? Ты поспи давай. Я на сундуке лягу.
  Я не умер. Я остался жить. Потому что и она жива, Лебедица.
 
  Как я обрадовался, узнав о болезни Сигню! Мне даже стало стыдно. И с каким злорадным удовольствием я отправил служанку отдать Сигурду письмо Сигню, в котором она прощается с ним. Я знал, что это письмо может сделать с ним. Я читал это письмо, конечно. Но чего я не ожидал - это, что он кинется спасать её. А когда он уехал, я замер в ожидании хороших для меня новостей. Если чума задушит их обоих, я воспряну опять из ничего, куда меня отправил уже Сигурд.
  Если конунгом станет Рауд, а это вполне вероятно, это будет лучший вариант. Он относится ко мне как к Фроде, для него я остался тем, кем был в их с Сигню детстве. И ничего об опале, которую мне устроил Сигурд, он тоже ещё не знает. И первый, к кому он придёт, буду я. Я оставался за йофура, когда они ходили воевать или уезжали вместе с Сигню по йордам.
 
  Я йофур… Сигурд оставил власть мне, а не Фроде, как обычно, когда им случалось отсутствовать обоим с Сигню в Сонборге. И я растерялся.
  Я не был готов к этому. Я никогда не готовился к трону и не думал о нём, даже когда мечтал жениться на Сигню. Я хотел жениться на ней, чтобы владеть ею, а не троном. Но и это было в другой жизни…
  Первым делом я поехал к матери. А к кому ещё я должен был обратиться, как не к ней, бывшей двенадцать лет линьялен Сонборга.
  Мог бы, конечно пойти к Фроде, но то, что Сигурд не ему доверил трон подсказало моему чутью, что это неспроста. К тому же его не было на Советах с самой зимы. Если Сигурд почему-то изменил отношение к Эрику Фроде, мне стоило принять это во внимание. Своему конунгу я доверял во всём и в его уме и прозорливости не сомневался.
   Моя мать, едва узнав новости, нахмурилась и стала вновь похожа на себя прежнюю, линьялен Сольвейг.
  — Если чума вошла в их лагерь, оттуда может никто не вернуться… — сказала она. – Очень плохо для Свеи. И для тебя плохо и для Свеи. Ты не готовился к трону… Помолимся Богам, чтобы хотя бы Сигурд вернулся… А пока я помогу тебе.
  — Жены своей не слушай, — добавил мой отец. – Она не умна и не добра. Могла быть ближней дроттнинг, а оказалась отлучена от терема.
  — Не надо, отец, — поморщился я.
  Меня огорчало то, как сложились отношения Сигню и Астрюд. И моё собственное разочарование в жене только росло. Отец был прав, она правда оказалась не умна и не добра. К тому же изводила меня злобной ревностью к Сигню.
  А как я любил её вначале! Я никак не мог подумать, что она куда больше дочь своего подлого отца, чем прелестная нежная девушка, которой я видел её.
 Сейчас она была снова беременна и говорила чуть ли не каждый день, что она забеременела благополучно потому именно, что Сигню нет в Сонборге.
  Я терпел и молчал, старался не ссориться с ней, ничем не огорчать её. Памятуя о том, как страшно она была больна совсем недавно.
  Но, когда она однажды сказала, что хорошо бы «ведьма» сгинула в чуме, мы поссорились. Чего я только не услышал в свой адрес!
  А после я, чувствуя боль и разочарование думал: я всегда считал, что красота – сама по себе это добро, и как может красота, которой обладала Астрюд, в себе содержать столько яда.
  В отличие от моей двоюродной сестры, от моих товарищей Стирборна и Берси, я оказался несчастливо женат. Я даже почти перестал испытывать желание к Астрюд, тем более, что она всё время находила поводы отклонять мои притязания на любовные утехи.
  И теперь, представляя, как Астрюд обрадуется новостям о Сигню, я невольно ёжился. Хоть домой не ходи…
  Ноги сами принесли меня на Детский двор, где Ждана и Агнета приглядывали за ребятнёй. Они знали уже дурные новости, сочувствовали и сокрушались сами. Агнета вообще заплакала и обняла меня.
  Вот в этот момент я вспомнил, как несколько лет назад она пришла однажды ко мне в горницу ночью… может быть, поступи я тогда не как честный хакан, как я считал, был бы сейчас женат на Агнете. Мало найдётся женщин милее, добрее и красивее неё. И почему повезло Берси, а не мне?!
  Но мысли эти мигом испарились, потому что за мной прибежали  от Маркуса, а далее я погрузился в обязанности йофура, которые только тяготили меня.
  Боги, верните Сигурда и Сигню в Сонборг!
Глава 10. Золотая сотня
  Сигню нисколько не ошиблась, приписав мне чуму в Свее. Это я наслал на них это бедствие.
  Идея насчёт чумы пришла мне, когда я однажды наблюдал её в одном из поселений норвеев. В своих раздумьях о том, как мне прибрать под себя Свею, я пришёл к тому, что без союза с норвеями мне не обойтись.
  Они ненавидели Свею и нас, свеев и славян тоже, которые в большом количестве жили по всем йордам по нашу сторону Западных гор. Норвеи ненавидели нас за то, что с нашей стороны не было этих ледяных ветров и штормов, налетавших на их берега, за то, что земля наша была жирна, что наши леса богаты дичью, а озёра и реки – рыбой. Что вода в наших фьордах спокойна и корабли там могут стоять без опасения быть разбитыми о скалы, а у них – только в глубине фьордов была спокойная вода, но берега при этом так обрывисты и скалисты, что пристать к ним нечего и думать.
  В то время, когда у нас появились первые города, они жили ещё в пещерах. Они и сейчас недалеко ушли от тех пещер. Поселения их были бедны и грязны. Они почти не знали тканей, едва умели лепить грубые глиняные горшки и плошки, крыши их построек покрывает дёрн, потому что так теплее и меньше мочит дождь. Они едва умеют обрабатывать землю, а с железом ещё только начинают дружбу.
  Какие книги!.. Боги, какой водопровод, дома в несколько этажей и каменные постройки!..
 Они с радостью набегали на наши приграничные селения, переходя через перевалы и грабили, унося всё, что находили, воровали женщин. Впрочем, наши женщины им тоже нравились не слишком, они любили своих, задастых и грудастых с мощными спинами, и косами, похожими на корабельные канаты.
  Но мне норвеи нравятся. Дикие, своенравные и недоверчивые, коварные, смелые люди. Они бесстрашно преодолевают моря и океаны на своих примитивных кораблях, отсутствуют дома по нескольку лет, но привозят иногда богатую добычу из дальних стран. И посуду, и золото, и оружие. Учатся делать и своё. А бьются они  бесстрашно, потому что не боятся смерти. И наши воины не боятся смерти, но уходя, они всё же теряют хорошо  организованную и  обустроенную жизнь. Норвеи же верят, что уйдя в Валхаллу, приобретают куда больше, чем теряют тут на земле в Мидгарде. И, думаю, это так и есть.
  Они любят кулачные бои, нередко доходящие до смертоубийства, крепкую брагу и пиво. Меды они не варят и не делают и не понимают заморского вина, хотя любое хмельное тут в почёте. Не всегда есть хлеб, но мясо, чёрное, не прожаренное, китовое сало и рыба на столах не переводится.
  Законы их просты, потому что это просто законы выживания. У них много детей, зато до старости доживают единицы и не очень-то они любят стариков и немощных. Я подозреваю, их прибивают тайно, чтобы не кормить лишние бесполезные рты. Зато и продажных женщин тоже нет. Можно отобрать чужую жену, если убить её мужа, соблазнить нельзя, за это — смерть. И ей тоже.
  Я несколько лет потратил на то, чтобы завоевать их доверие. Они не верили мне уже просто потому, что я свей. Только доказав им, что я похож на них больше, чем на своих братьев, участвуя в их охотах, рыбалках, развлечениях и, особенно, победив в нескольких кулачных боях, я стал более или менее ими принят. Хотя полностью они всё равно не доверяли мне.
  Только когда, собрав вместе нескольких местных конунгов я рассказал им о своих планах, они начали проникаться доверием и я стал всерьёз рассчитывать на их поддержку.
  Но идти войском сейчас на Свею было бы безумием и самоубийством. Сейчас это была мощная, счастливая, быстро прибывающая людьми страна.
   Но и медлить сильно тоже нельзя – ещё немного и форты вырастут в города, каждый со своим мощным гарнизоном. И так Сигурд о войске и обороне думает неустанно, наращивая и не ослабляя. Хотя, кажется, бояться ему некого. Но он умён, он знает, что нельзя быть богатым и при этом быть слабым. Если у тебя богатый дом, красивая жена и много жирной земли и скота, ты должен подальше выглядывать за забор и точить свой меч каждый день, чтобы никто не отобрал этого у тебя.
  А значит я должен ослабить Свею.
  Я долго думал как.
  Лучше всего было убить Сигурда. Но это сплотит его алаев, народ и войско вокруг его дроттнинг и тогда их не победишь. Не говоря о том, что вообще убивать Сигурда… Убивать Сигурда я совсем не хотел.
  Вот ослабить самого Сигурда? Как? Этого я не мог придумать. Пока с ним Сигню, он сильнее всех на свете. Даже то, что у них до сих пор не появилось ни одного наследника, похоже, только сближает их, как это ни странно.
  У меня самого уже было десять сыновей и две дочери, и моя жена была беременна в тринадцатый раз. Сближает это меня с моей дроттнинг? Нисколько. Она, Тортрюд, кажется, побаивается меня, хотя за всю жизнь я не обидел её ни разу, ни словом, ни тем более действием. То, что я имел почти всех женщин подходящего возраста в Асбине и Гёттланде, вообще не удручало её, более того: по-моему, она была довольна, что я, благодаря этому меньше донимаю её. И так она была почти всё время беременна. Но детей рожала здоровых, крепких, ни один не умер!
  Тут же после рождения, Тортрюд отдавала их кормилицам, мамкам и гро. Чем вообще живёт и дышит моя жена, татуированная дроттнинг Тортрюд, для меня всегда было загадкой, которую, впрочем, я не стремился разгадать. В моём понимании женщина и должна быть такой как Тортрюд.
  А вот две женщины на неё непохожие очень раздражали меня. Это моя сестра Рангхильда и Сигню. Но и между собой они тоже не то что не похожи, они противоположны. И если хитрой Рангхильде мне хотелось отомстить за её обман и коварство, хотя я понимал, что она действовала, руководствуясь правильной материнской логикой и то, что я сам позволил себя отстранить от Сонборга, это не её, а скорее моя вина, надо было быть поумнее тогда, в мои девятнадцать. Думать вперёд, а не жить одним днём. Так что с отношением к сестре всё было вроде бы ясно.
  То вторая, Сигню, Свана Сигню, волновала уже одним своим присутствием на земле. Я так и не мог полностью осознать и объяснить самому себе, что меня так притягивает, и почему эту загадку я как раз очень хотел бы разгадать. Но уже одна мысль о том, чтобы поиметь её в постели распаляла меня до предела. Почему?
  И вот идея нападения на Свею, тайного, такого, какое никто не спишет на меня и никогда не подумает, ни Сигурд, никто другой, что это моих рук дело, родилась в моей голове, когда я увидел, что творится в одном из поселений норвеев, когда туда пришла чума. Как в панике люди бросались друг на друга, убивали, мародёрствовали и, заражаясь, умирали, не успев воспользоваться награбленным добром.
  Сделать то же со Свеей, поджечь её чумой так, чтобы йофуры не знали куда бросаться, за что хвататься, бежать или запереться в ужасе. Вот тогда я возьму их. Когда вымрет треть, а то и половина, а оставшимся будет плевать на то, кто ими правит, когда государство, созданное Сигурдом и его дроттнинг, перестанет существовать, тогда Свея и станет моей.
  Я всё провернул наилучшим образом, Свея запылала заразой так, как никогда в своей истории.
  Но что произошло? Эта чёртова гро, Сигню остановила чуму! Ничто не нарушилось в Свее, люди поумирали, конечно, но кого волнуют бондеры? А порядка стало даже больше.
  И мог я после этого не хотеть её?..
  Вот только план мне теперь нужен новый…
   
  Первое, что я чувствую, проснувшись,  - это полный, пряный аромат полевых трав и листвы, нагретой солнцем земли, тёплый конский дух… Ветра почти нет, и запахи вплывают в шатёр через неплотно прикрытый полог. Какое это счастье – чувствовать. Чувствовать эти запахи и те, что плавают рядом со мной, ткани белья, нагретого нашими телами, ещё свежей древесины из которого сделан стол и лавки вдоль него и наше ложе, ведь на прежнем могла уместиться только я одна, а теперь со мной рядом Сигурд…
   Чувствовать аромат его кожи – это отдельное, самое большое наслаждение из всех обонятельных ощущений моей жизни… целый год мне мерещился этот чудный запах, он согревал мою душу и не позволял сдаться.
  А теперь он рядом со мной, я чувствую спиной его большое тело, его тепло, слышу его тихое дыхание. Если я чуть-чуть отклонюсь спиной, я прижмусь к нему…
  Я открыла глаза. Моё зрение после болезни ослабло, но я надеялась, что это пройдёт, как постепенно отступает слабость.
  Палатка пронизана солнцем, золотой свет льётся сквозь плотную ткань, пылинки кружатся в лучах солнца, проникающих через неплотно закрытый полог. Пылинки крупнее, мельче… Почему они танцуют по-разному? С разной скоростью? Почему одни кружатся, а другие покачиваются? И что такое пылинки? Что это, интересно? Тонкие песчинки? Частицы древесных опилок? Пыльца? Из чего она состоит, пыль? И есть ли что-то мельче пылинок, может быть такое, чего мы не можем разглядеть?...
  Я встала, чувствуя ещё слабость в ногах, да и всё моё тело слишком легкое и в то же время слишком тяжелое, так непросто ещё ходить и устаю и теряю дыхание ещё очень быстро… а ещё сплю по многу часов. Это так непривычно, всю жизнь я привыкла чувствовать себя здоровой и сильной,  почти не знать усталости, довольствоваться совсем краткими часами сна.
  Вода холодная, но это даже приятно, приятно бодрит моё тело, пока я моюсь и, вроде сил становится больше…
  Я смотрю на неё. Так, как я привык, когда она даже не подозревает, что я смотрю. Как я люблю на неё смотреть! Особенно теперь. Теперь, после года разлуки. Теперь, после её возвращения. Какое это счастье видеть её. Снова видеть её. Смотреть на неё. Смотреть, когда она даже не знает об этом.
  Вот сейчас, когда она снимает рубашку и поливает на себя воду, встав ногами в широкую лохань. Истончала, похожа на подростка, но стала ещё прекраснее. Потому что жива и рядом со мной. Эта светящаяся кожа, словно внутри у неё зажжён огонь, она как лампа…
  Я не могу не подойти к ней. Мы спим рядом который день, которую ночь, но я не касаюсь её, её слабость пока очевидна и я…
  Я ждал. Но сейчас я не могу не подойти…
  — Давай, я полью, — сказал я.
 Она обернулась, и смутилась немного.
  — Я некрасивая стала. Худая, — немного краснея и смущаясь, проговорила она, отводя глаза и чуть прикрываясь.
  — Ты… — я задохнулся немного от её близости. – Ты такая... ты такая красивая…
  Тогда она посмотрела на меня…
  Он сказал это с таким чувством, что я понимаю: он видит меня красивой, несмотря ни на что. Но сам он красив невероятно в этом золотом свете, пронизывающем всё, даже наши тела.
  — Иди сюда, — говорит она, чуть отступая по дну лохани, давая мне место…
  Мы совсем рядом. И вдруг она обливает и меня водой из ковша, я захлёбываюсь от неожиданности. А она хохочет… Какой чудесный у тебя смех, Сигню, лучше всех музык мира…
  Она касается моего лица, вместе с моей ладонью, стирающей ручейки, ещё льющиеся с волос мне на лоб и глаза.
  — У тебя опять отросли волосы, — говорит она.
  Я перехватываю её руку, готовую уже соскользнуть с моих волос, прижимаю её к своему лицу, к губам.
  — Я думала, ты уже никогда не захочешь меня поцеловать… — едва слышно, шелестит она и смотрит так…
  Боги! Вознестись снова к небесам, вдвоём, слившись в одно совершенное существо… Как я жил без этого целый год?! Как я мог выдержать?!
  Мне кажется или я растворилась в нём?.. меня уже нет, я только могу чувствовать его. Его тело. Его сердце, оно снова в моём, оно в моей груди. Его душу, слившуюся с моей…
 
 …Демоны вели меня сегодня утром. Они подняли меня с моей одинокой постели и вели к палатке йофуров.
  Я так привык, за время этого похода, что я могу входить в любую палатку, мы жили здесь на особом положении. Как на войне. Но я совсем забыл думать о том, что… Тем более, что до болезни Сигню, нравы в лагере царили самые свободные.
  Это с того дня как она заболела вечернее и ночное веселье прекратилось само собой. Тем более с приездом Сигурда. Все будто уже вернулись в Сонборг. Но разве это не так? Сам Сонборг пришёл сюда.
   И я отодвинул полог палатки…
   Они не видят меня. Да разверзнись сейчас под ними земля, они и тогда не заметили бы…
  Я не знал, что так бывает у людей. Я не думал, что ЭТО может быть похожим на прекрасный танец или полёт двух сказочных птиц, как те орлы на их спинах…
  Я не знал, что ЭТО может быть сама Красота, сама Жизнь, сама Любовь…
  У меня всё это бывало не так…
  Может быть потому что я никогда не был с той, кого я по-настоящему любил и кто любила бы меня?..

  Я сижу за столом в трапезном нашем шатре, который опять превращён в навес с наступлением лета.
  — Ты что-то рано, — улыбчивый утренний голос.
  Это Торвард, Торвард, с кем я рос, как с Сигурдом и Берси, Торвард, прозванный теперь Ярни, и я знаю, за что этого сероглазого, похожего на мальчишку до сих пор, алая стали называть железным. Я видел его в бою, но больше — я видел, каким он становится, когда надо было делать то, что мы здесь делали.
 Делали и сделали. Закончили. А сейчас он опять улыбается своими лучистыми глазами. Я улыбнулся ему тоже. Я многое видел здесь, как и все мы. Через многое прошёл, правда Ярни досталось куда больше. Вместе с Сигню...
 Мы с Исольфом присоединились к ним, когда большая, самая страшная часть миссии была уже выполнена. Но и мы получили, конечно, свою долю. Здесь не было человека, который бы отделался легко… поэтому эта лучистая улыбка Ярни стоит так дорого. То, что он остался способен так улыбаться.
  И то, что я увидел этим утром в палатке йофуров… Я думал о демонах… Но нет, меня привели туда не демоны, а какие-то светлые силы. Я не знал Любви. Я думал, что знаю. Теперь я увидел и узнал. И сражаться за моих йофуров теперь стало осязаемым счастьем. В чём бы сражения эти будущие не выражались.
  Сначала то, как он держит её, ожившую, в своих  руках, и улыбается нам, молившим Богов помочь ему…
  А после то, что я видел только что. Теперь я знаю, что не могу даже мечтать о Сигню. Она никогда не может быть моей…
  Но теперь это не огорчало меня.

  Гуннар странно выглядел этим утром. Будто видел во сне какое-то чудесное откровение и сейчас сидел, стараясь не забыть его, такое просветлённое у него было лицо. Даже счастливое. Я, по-моему, с детства его таким не видел. Да и в детстве не видел такой улыбки у него на лице. И вообще такого лица… Он вдруг изменился, повзрослел, и помолодел одновременно. Чудесное удивительное преображение. 
  — Хорошо, Ярни, а? – сказал Гуннар, улыбаясь и щурясь от какого-то ему одному в этот момент понятного удовольствия.
  Хотя почему ему одному? Правда хорошо. Всё закончилось. Мы вот-вот вернёмся домой. Хотя и здесь мы разве не дома? Это наша земля. Наш конунг, наша прекрасная дроттнинг с нами. И чума убита. А мы живы.
  — Хорошо, да, — сказал я.
 
  Сигню вышла из шатра вместе с Сигурдом на пятый или четвёртый день после великого своего возвращения. И оказалась такой красивой, будто и не болела вовсе. Наши глаза, наши сердца видели её самой красивой женщиной сущего мира.
  Шла она ещё медленно и неуверенно, но улыбка её была улыбкой самой Жизни.
  То, как вышли эти двое, Сигню и Сигурд, из шатра, уже достойно гимна. Как восходит солнце после зимы. Жаль, Бояна нет здесь с нами, чтобы пропеть его. Сначала появился Сигурд, на лице которого цветёт улыбка счастливого Бога. А когда появилась Сигню и он подал ей руку, увидевшие их воины закричали: «Свана! Сигурд!»  и начали сбегаться, хотя и так было время завтрака и все стекались к столу под навесом.
  Но теперь мы все шли не просто завтракать, мы шли праздновать. Ибо это был праздник. Настоящий праздник, какого не было даже в день Объединения Свеи. И понять и почувствовать этот праздник могли по-настоящему только мы, те, кто прошли все ужасы чумного похода и выжили в нём. И Сигурд, наш конунг, который победил Смерть своей Любовью.
  Упруго колышутся  волны прекрасных  волос по спине нашей Свана. На ней нет украшений, она не брала их в этот страшный поход. Но светло-синее платье с вышивками  и венок из разноцветных полевых цветов у неё на голове украшают её не хуже золота или серебра. Не хуже всех её корон. И мы этой красоты не забудем никогда.
  — Воины! – воскликнул Сигурд, подойдя к навесу и дождавшись, когда все приблизятся. – Вы самые храбрые воины Свеи, спасибо вам за спасение страны!
  Он отступил немного, чтобы дать слово Сигню. Её голос ещё слаб и негромок, но её слышат все, каждое сердце здесь открыто ей:
  — Воины! Вы – моя Золотая Сотня! Моя и Сигурда Виннарен. Великого Сигурда! Мы с вами смогли одолеть чуму! Когда мы пришли сюда, я попросила вас верить мне, и вы поверили, – её глаза светятся. — И вы спасли Свею! Вы победили мор! Своей верой, своей непреклонной храбростью и умом. Спасибо вам, мои бесценные воины! – и она поклонилась нам, прижав ладонь к груди, к сердцу, которое едва не остановилось здесь навсегда…
  Теперь Сигурд встал рядом с ней, обнимая её за плечи, а на деле поддерживая, почувствовав её слабость.
  — Всем вам будет сделана татуировка на левой стороне груди: руна Феу. А алаям, руководившим вами ещё и руна Вуньо! Женщины получат татуировки на левую лопатку!
  Радостные выкрики и опять сотрясают лес: «СВАНА! СИГУРД!». Огромная честь получить такой знак отличия, которыми жалуют сегодня Золотую Сотню. Такого не было ещё в Свее, таких высоких наград.
  Солнце сияет ярко и радостно, Солнце во всё небо, Солнце - наш вечный союзник. Но наши души сегодня светлее солнца и наши сердца горят ярче его ослепительного диска.
Часть 4
Глава 1. Ревность
  Боги, как я зол! Ноги сами вынесли меня из терема. Куда я почти бегу, я даже не знаю. Принесло меня в кузницу, впрочем, предсказуемо. Всегда любил оказаться здесь в минуты раздумий.
  Сейчас я не раздумывал, я просто хотел успокоить гнев, в руки, в тяжёлую работу, вложить жар, который распекал моё сердце. Мне всё здесь хорошо. Может, в прошлой жизни я был кузнецом? Хотя я и в этой - кузнец.
  Я сбросил одежду, с моего тела струится пот. Колочу молотом по заготовке меча, который удерживает клещами опытный кузнец, с лохматой бородой – Трюггви. Он качает головой:
  — Э-э, лажаешь сёдня, Кай! Не пойдёть так, повело клинок-то! Гляди, вбок пошёл, всё ты — удар не рассчитывашь! Лупишь со всей силы. Злисся, што ль? – говорит он, перекрикивая грохот молота. — Не злися, не злися! Работа сердца не любит!
  Не хватало ещё, чтобы все заметили, как я бешусь…
  Четыре  с половиной месяца с тех пор, как мы отпраздновали возвращение из Чумного похода. И три из них мы спорим с Сигню о Ньорде… Вернее, о его злокозненном участии в беде, разразившейся в Свее.
  Она начала говорить со мной об этом не сразу, не в первые недели, будто собиралась с силами, хотя, вероятно, так и было. И я понял, что она долго готовилась к тому, чтобы впервые заговорить об этом. Она положила передо мной карту, на которой отмечала заражённые деревни. Чёрные точки сливались в страшноватые облака, скрывая под собой весь Норборн, рассыпались по северу Сонборга, северо-западу Брандстана, несколько на северо-западе Грёнавара.
  — Посмотри, Сигурд…
  С этих слов она начала этот разговор… И далее, когда всё больше и больше открывает мне то, что вошло в её голову теперь уже год назад. Что никогда чума не могла сама… и так далее…
  Я слушал очень внимательно, пока она не подвела к тому, что никто, кроме Ньорда не мог организовать этой «искусственной» эпидемии. Вот после этого вся логика, которая перед этим выглядела безупречной, взорвалась в моей голове и превратилась в адский хаос. Сигню! Сигню! Что ты говоришь! Что за странное наваждение овладело тобой?...
  Боги, я согласен был поверить в то, что она, разбирается в этих делах куда больше, чем я и кто-нибудь ещё, и видит в произошедшем странные, подозрительные совпадения. Но при чём здесь Ньорд?! И вся теория её только из того следует, что к его йорду зараза не приблизилась?..
  Я ничего не понимаю ни в чуме, ни в эпидемиях и законах их развития, но я хорошо разбираюсь в Ньорде.
  — Зачем Ньорду устраивать такое? – не понимаю я.
 И когда она говорит, зачем… Сигню!.. Для чего Ньорду Свея? Почему он не пытался её взять, когда я был ещё ребёнком?
  — Он никогда не имел притязаний на большую власть!.. – говорю я и уже не в первый раз.
  — Всё меняется, Сигурд! — горячится Сигню. — Ты помнишь его юношей, ты сам тогда был ребёнком!..
  Мы не слышим друг друга. Она отстаивает свою правоту, я стою на своём. Каждый такой наш разговор заканчивается ничем или ссорой, как сегодня.
  — Ты просто не хочешь услышать меня. Ты, такой умный, дальновидный, такой прозорливый человек, ты Великий конунг, но ты упёрся и не хочешь слышать… — устало говорит она. – Если бы речь шла не о Ньорде, не том человеке, с которым ты вырос и кого любишь с детства, ты по-другому бы отнёсся к моим словам…
  — Но мы говорим о Ньорде! О моём дяде! Ты не можешь понять. Потому что у тебя нет ни одного кровного родственника! – не выдержал я.
  Я не хотел говорить этого. Сдерживался каждый раз, когда мы начинали спорить, но сегодня не выдержал. То ли её усталое спокойствие, то ли то, что она предложила этот разговор, этот наш спор, вынести на Совет алаев взбесило меня. То ли я просто устал обсуждать это.
  — Ты хочешь опозорить меня перед алаями?
  — По закону…
  — По закону?! - закричал я, срываясь. — Речь о моей семье, Сигню…
  После этого она посмотрела на меня, будто я её ударил. Пропустила будто первые мои слова об этом, но когда я повторил…
  Да, Сигурд, ты постарался дважды ударить в чувствительное место. Вот после этого я и вспылила:
  — Так я… не твоя семья?! Твой чудесный дядюшка и матушка Орле – они тебе куда ближе, чем жена?!.. Ну и убирайся!
  Ох, глупо, Сигню, очень, очень глупо… Так глупо срываться, когда… Да что там, разве я рассчитывала, что он сразу поверит мне?.. поэтому и готовилась к разговору так тщательно, собрав все доказательства.
  Но он вообще не слышит! Не слышит! для него всё это не доказательства. а моё предубеждение перед его семьёй...
  Что же мне делать…
  Он вышиб дверь ногой так, что едва не сломал дубовую доску, из которой она сделана... Вылетел из терема, даже не одевшись. А на улице лютый ветер, простынет ещё… Куда помчался? Послать поискать что ли? Просто знать, где он, одежду отнесут…
  Повздыхав, я вышла из трапезной залы, где мы поругались, по коридорам плыл чарующий голос Бояна. Они, он и музыканты в своём зале разучивали новую балладу. Пойти послушать. Успокоить сердце, может мысли толковые придут…
  Я дошла до их «музыкального» зала, но села на лавку, не выходя к ним, пусть играют, пусть поёт прекрасный Никтагёль («Соловей»), не смущаясь моим взглядом.
  Со времени моего возвращения не просто из Чумного похода, а с Той стороны, о чём знала я, знал Сигурд, может быть, ощутили воины Золотой Сотни, но не знал никто больше, со времени моего возвращения я не оставалась наедине с Бояном. Мы встречались, как обычно и в тереме трижды в день и в лекарне, но всё время с нами был кто-нибудь ещё. Но ни разу наедине. Я не могла позволить нам с ним остаться с глазу на глаз. Я не могу представить себе, что смогу прямо смотреть ему в лицо. Ведь это всё равно, что говорить, что объяснить, что между нами было. Что есть. Что я скажу, если это произойдёт? А что скажет он?..
  Я не могу позволить даже начаться этому разговору… Куда он заведёт нас? Что сделает с нами? С нашими жизнями? Как весеннее половодье это способно разрушить всё. И нас обоих. Потому что у меня нет сомнений относительно моих чувств к нему, но я не могу позволить себе отдаться им...
  Я сидела здесь, в полумраке длинного коридора, не замеченная никем, купаясь в волнах чарующих звуков музыки и хрустального голоса. Я должна подумать. Подумать… что мне делать, Сигурд не изменит своего решения, своего мнения насчёт Ньорда, он не хочет дать себе труда хотя бы обдумать вероятность того, что я права. Он убеждён в том, что он знает Ньорда и уверен в его характере и возможных поступках. Но и я не сомневалась до сих пор в своей правоте.
   А если это я не права? Что, если я ошибаюсь, а Сигурд прав? Он не хочет услышать меня, но ведь и я не слышу его… Что, если я неправа? Логика событий, чутьё подсказали мне ответ на вопрос, как могла начаться эпидемия там, где она началась и так, как она началась, как распространялась…
  Но если я ошибаюсь? Ошибаюсь насчёт Ньорда? Если прав Сигурд!? Если мне померещилось то, что я почувствовала от Ньорда в отношении себя? Что, если мне показалось, потому что Гуннар так вёл себя в то время?.. Просто моё восприятие оказалось не обострённым, а ошибочным?..
  Тогда я что же, требую от Сигурда, чтобы он подозревал или даже убил Ньорда? При том, что доказательств у меня и правда нет… Никто ведь не поймал никого из тех норвеев, что устроили эту чуму в Норборне и никто не сказал, что это было сделано по приказу Ньорда. А ведь приказать норвеям… Может ли Ньорд приказывать норвеям?  Да хоть кто-нибудь способен ими управлять?
  Выходит, и я упёрлась. И, возможно, вообще необоснованно…
  Однако, если я права и Ньорд готовит нападение на Свею, его надо остановить…
  А если я ошиблась… Во всём ошиблась? Что, если, как предполагает Сигурд, норвеи действовали по собственной злой воле, а вовсе не были никем ведомы?
  Или вопреки всем известным сведениям о чуме, она сама зародилась в дальних районах Норборна?..
  А я несколько месяцев извожу Сигурда… и сегодня, совсем уж… Как допекла, если он напомнил мне, что я просто не знаю, что такое родственники по крови… А я ещё противопоставила себя его родственникам… И так свекровь меня не жалует. Но на её месте любила бы я невестку подобную мне? Детей нет, нормальными женскими делами не занимается… Обижаться не на что. Сигурд ещё терпит то, что я не езжу с ним с Брандстан…
  Я встала. Музыканты завершили песню, ещё выйдут сюда, увидят меня, надо ретироваться и побыстрее.
  Я поспешила по коридору. Пойду в лекарню, проверю, что там делается…
 
  Я почувствовал нечто со стороны правого из коридоров. Я почувствовал, что я должен посмотреть туда, что там… Что там что-то... Что кто-то там есть... кто-то...
 Едва завершилась музыкальная фраза, ещё не стихла последняя трель флейты и перебор цитры, я уже смотрел вдоль коридора, завернув за угол… Я увидел её. Я увидел Сигню, исчезающую в конце коридора. Она была здесь. Она была здесь, я чувствовал это, но не поверил себе и не посмотрел раньше, на миг раньше — увидел бы её.
  Она была здесь одна, вопреки обыкновению всего последнего времени, когда она почти не расстаётся с Сигурдом. А если и расстаются, то рядом всё время или Хубава, или Ганна, или Агнета…
  Я ни разу не остался наедине с ней… Уже прошло лето и почти прошла осень, а я ни разу даже не видел её глаз…
  Нет, видел! В первый день, когда они вернулись из Чумного похода. В тот момент, когда отряд, их Золотая Сотня, трое алаев, сияющий своей ослепительной улыбкой Сигурд и она …
  Вот тогда она смотрела на меня. Больше — она искала меня взглядом, когда их кавалькада въехала на площадь перед теремом, куда высыпали почти все жители столицы… Она искала меня, я сразу понял. Сразу, ещё не поймав её взгляд…
  Тогда, в тот день она обняла и поцеловала меня в обе щеки. Тогда после года разлуки, после смерти её и моей, мы встретились снова на этой стороне. На Этой стороне. И в её глазах был такой свет… Я знаю, я почувствовал, она любит меня. Она не из жалости, отчаяния, снисхождения, как думает Хубава, Сигню была тогда со мной перед отъездом. Нет, она меня любила. Поэтому я смог вернуться, когда я умер.
  Но с того дня я больше никогда не видел её глаз. Ни разу она не заговорила со мной, ни разу не осталась со мной вдвоём. Она похорошела снова,  стала даже красивее, чем была до отъезда, до болезни…
  Я смотрю на неё, я всё время смотрю на неё. Сигурд смотрит… Но кто не смотрит на неё?
  Но она ни разу не ответила на мой взгляд… Ни разу даже мельком не посмотрела на меня. И если бы не тот её взгляд, когда она вернулась из похода, я бы стал думать, что никогда не был у неё в сердце.
  И вот сейчас. Она была здесь. Я почувствовал. Я ЗНАЛ, что она здесь. И я увидел её… Уходящей, скорее убегающей. Я обернулся на своих ребят. Они смотрят на меня:
  — Заканчиваем?
  — А…  — рассеянно ответил я. — Да-да… да.
 Если я поспешу, может быть, догоню её?  Куда она пошла? Но, если она не хочет, чтобы я догнал её? Боится меня? Или себя? Нас с ней, того, что произошло, что может произойти и произойдёт, если мы... приблизимся друг к другу... Если останемся вдвоём…
  Я оборачиваюсь на моих музыкантов. Они ждут от меня чего-то… Боги, чего они хотят от меня?..
  — Я сейчас…
  Я подхватил свою куртку.
  — Боян, ты вернёшься?
  — Да… сейчас…

  Я почти добежала до лекарни. Начинался дождь, едва я переступила порог лекарни, он обрушился стеной на город…
  — Ух, в последний раз такой ливень я помню в Норборне… — восклицаю я, стряхивая капли с тужурки, успевшие всё же упасть на меня. И встречаю удивлённые глаза моих дорогих Хубавы и Ганны. Они смотрят друг на друга и снова на меня:
  — Когда такой ливень был в Норборне? — дрогнувшим почему-то голосом спрашивает Ганна, очень внимательно смотрит на меня.
  — Когда… Когда я очнулась от болезни, тогда и полил. Вот как сейчас, будто на небе опрокинули ведро. Все намокли… Вы чего?! – я не понимаю, почему у них такие лица?
  — Сигню…
  — Не надо, Ганна, - нахмурилась Хубава, она не хотела дать ей сказать, но Ганна посмотрела на неё: — она должна узнать, Хубава. Или ты считаешь, что нет? – Хубава не ответила, качнув головой. – Сигню…
  — Подожди, чего ты хочешь, Ганна? Они с Сигурдом и так ссорятся три месяца…
  Боги, все знают, что мы ссоримся. До чего дошло…
  — Сигню, Боян отравился, когда ты… когда ты умерла в Норборне. Он видел как ты вернулась и тогда вернулся тоже. Мы нашли его бездыханным и почти не надеялись оживить, но вдруг он очнулся и сказал, что ты живая. И что там у вас ливень… Он видел, понимаешь?
  Я смотрю на неё. Боян видел, как я умерла, он сам умер в тот же час… Никтагёль…
 Я дурная женщина. Дурная жена и дурная возлюбленная… Я не могу ничего делать достаточно хорошо. Почему, Боги, вы вернули меня?! Какая польза? Кому радость?...
  — Вон он сам, — говорит Хубава, глядя в окно.
 Я вздрогнула. Нет-нет! Нет!
  — Не говорите, что видели меня! – я чувствую, как замирает сердце, я спешу…
  — Тебе надо поговорить с ним. Сигню, всё время не сможешь убегать! От себя бежишь, не от него!.. – воскликнула Ганна мне вслед.
  — Оставь её, чего ты хочешь?! – накинулась на неё Хубава, но я уже выскочила на внктренний двор с другой стороны улицы.
  И бегу отсюда. От себя. Нет. Мне нечего сказать Бояну. Я ничего не могу ему дать. Во мне ничего нет для него… Боян, милый Никтагёль, не догоняй меня, не иди за мной…
  Да, я не могу спокойно видеть, как Сигню испортит себе жизнь. Боян не для неё. Даже, если и случилось у них, нельзя допустить, чтобы они продолжили. Она — княгиня, он… Нельзя! Даже если бы она была свободна. Вдова или незамужняя и тогда это не слишком подходящий человек…
  — Ты что делаешь?! Ты куда её тянешь? – напустилась я на Ганну.
  — Тебе-то что, сама всю жизнь не жила и мне не дала. Теперь…
  Но тут вошёл Боян. Снимает куртку, волосы вымокли, смотрит на нас:
   — Сигню…
  Я подхожу, подаю ему полотенце. Стараюсь говорить как можно спокойнее, чтобы не почувствовал ничего:
  — Сигню не было здесь сегодня. Больных нет, мы не звали.
  Я вижу, как Ганна закатила глаза, но Боян не видит, я накрыла ему голову полотенцем. Хватит Ганна! Не сталкивай их. И так далеко зашло.

  А если всё же она права? Вот если права? Если бы это был не Ньорд, а другой человек, что бы я сделал? Шпионов бы послал, последить за всеми его передвижениями. Имеет ли он сношения с норвеями действительно. А дальше, решал бы…
  Я вышел из кузни под ледяные струи осеннего дождя. В снег перейдёт за ночь…
  Разгорячённую кожу остужает быстро. Остывает и мой гнев. Почему я так упираюсь в свою правоту? Только ли потому что это Ньорд или потому что Сигню во всей этой истории руководит, с самого начала? Она победила заразу, спасла народ, всю страну. Не я. Она. Я ревную её к её уму, знаниям, к тому, как сплотилась вокруг неё Золотая Сотня?..
  Вынести на Совет? Я опасаюсь, что она сможет убедить всех в своей правоте. И что мне останется тогда? Пойти и уничтожить Ньорда?
  Почему я не смог убедить её… Но я и не убеждал. Я просто не хотел слушать. Я не хотел, чтобы она оказалась права, поэтому только сопротивлялся. Не думая. Не принимая во внимание её мнения ни на минуту. Всегда считал себя умным, но отказал в уме ей?
  И всё потому же – я ревную её. Бешено ревную, когда думаю о том, что могло быть в этот год в Норборне…
 Пока она была там, не думал, когда только вернулись, не думал, просто был счастлив её возвращению. Выздоровлению, тому, что краски жизни и силы стали возвращаться к ней.
 А потом заметил светящийся взгляд Торварда, теперь Ярни, в её сторону… О Гуннаре я уже не говорю, он смотрит на неё как на Богиню. Только Исольф кажется спокойным как всегда. И вот в волнах этих обожающих взглядов моих неженатых друзей, моих алаев, всей Золотой Сотни я слышу от неё идею насчёт Ньорда…
  Ревность мужчины, смешавшаяся с ревностью правителя – вот, что застит мне глаза, вот почему я не хочу слушать её. Снова окажется права, а я покажу себя упрямым дураком… надо включить голову и услышать её доводы. Прости, меня, Сигню, никто раньше не оказывался умнее меня… Никем не восторгались больше, чем мной. Я восхищён тобой, но я ревную к восхищению от других.
  На мои мокрые и остывшие уже плечи лёг мягкий плащ, впрочем, быстро пропитывающийся дождём. Но я не чувствую холода, потому что вижу Сигню перед собой.
  — Прости меня, Сигурд.
  Это мои слова, Сигню… Я должен…
  Я обнимаю её, оторвав от земли. Она мокрая, вся пропитана дождём, но я не чувствую. Я чувствую только тепло её шеи, куда утыкаюсь лицом, аромат её кожи…
  Назавтра я предлагаю ей послать письмо к Ньорду с предложением прислать старших сыновей в Сонборг, учиться и, может быть, готовиться стать кому-то из них преемниками трона Свеи.
  — Значит… — хочет сказать она.
  — Нет, это не значит, что я не жду больше наших с тобой детей, но…
  — Не договаривай, я поняла, — она улыбается, всегда понимает то, что я хочу сказать. – Спасибо, Сигурд… Я, честно признаться, уже думала отступить.
  Я качаю головой, серьёзно глядя ей в глаза, я хочу, чтобы она по-настоящему поняла:
  — Никогда не отступай. Особенно, если чувствуешь, что права. Лучше мы проверим и убедимся, что прав был я, чем закроем глаза и сделаем вид, что ничего подозрительного не произошло с этой чумой.
  Как я могу не восхищаться им? Как я могу не любить его? Конечно,  пришлось потратить огромное количество сил и времени на то, чтобы он услышал меня, но важно, что услышал. И вот это – «не отступай», это тоже стоит дорого, его признание меня равной себе.
Глава 2. Холод осени
  Несчастья и неудачи преследуют меня.
  Умерла родами моя дроттнинг Тортрюд. Должна была родить двойню через месяц после Осеннего Равноденствия, но… Я приехал домой уже не застав её живой.
  Входя в терем, я знал о случившемся. Глянул на стайку моих ребятишек, сбившихся в детской горнице. Младшие плакали, исключая годовалого младенца, на руках у няньки, он просто не способен был ещё понимать своего сиротства. Старшие сыновья мрачные, бледные, друг перед другом старавшиеся держать себя мужчинами, как я учил, встали, увидев меня. Моему старшему сыну почти пятнадцать, совсем взрослый. Я был всего четырьмя годами старше, когда приехал сюда, в Асбин, чтобы стать конунгом.
  Я обнял их всех — и рук хватило. Они прижались ко мне, как цыплята… А ведь я впервые в жизни обнимаю их… Подумав так, я вдруг заплакал. Из самого сердца лились мои горячие слёзы. Изливалось моё горе. И то, что я не любил никогда – моё горе. И то, что вместо Сонборга получил этот захудалый йорд на окраине Свеи — тоже моё горе. И то, что моя жена, которую я брюхатил каждый год, ни капли не любила меня, но питала уважение, считая чуть ли не Ассом за одно то, что я умел читать и писать. Кто теперь богоподобным будет считать меня?.. И то, что врага я себе нашёл в том, кого люблю больше других людей до сих пор — моего племянника, моего друга с детства и в этом было моё горе…
  Эти слёзы мои, пролитые в этот момент нашего общего горя, привлекли ко мне моих детей как ничто, что я мог сделать для них. Они сплотили нас, соединили впервые в семью и я почувствовал, как я силён на деле, что мне есть не только для ЧЕГО завоевать Свею, но и для КОГО. Вот к их ногам и положить эту землю…
  Я вошёл к моей мёртвой Тортрюд. Живот, огромной горой… бледное без кровинки лицо показалось даже красивым. Я обнял её, заливая слезами её холодное, белое лицо, мои живые слёзы покатились по её остывшей навеки уже плотной мёртвой коже, утекая в волосы и на шею... что-то отвратительное и противоестественное в этом, но я не мог унять слёз, которых не знал с самого детства.
   Мы почти не говорили при её жизни. Я не считал её ни умной, ни равной себе, но так ли это было? Пытался я проникнуть в глубины её души? Считал, что она не любит  наших детей, а так ли это было? Ведь из двенадцати человек не умер ни один, даже не болели - чудо на весь свет! Не в этом ли и была сила её любви?
  Может быть и меня любила? Может быть, знала о любви куда больше, чем я могу даже вообразить? Создавала мир для меня, в котором я так счастливо существовал, вынашивал планы мести тем, кто отправил меня в этот Асбин. Я со злости расширил его почти вдвое.
  Я был свободен во всём. Я делал то, что хотел. А дома меня ждали тёплые объятия, мягкая постель, сытная еда, хмельное и к тому же всё умножающееся потомство. Разве я не был счастлив?..
  Почему я не был способен этого оценить? Как мало мы ценим мир, который вокруг нас, как стремимся в другой, думая, что там и есть счастье, там и есть настоящая жизнь…
...С четырёх сторон мы поджигаем погребальный костёр, я и трое моих старших сыновей…
  Теперь я буду строить новый мир для себя и для них вот, разметав старый, не оставив камня на камне, бревна на бревне.
  Ничего не происходит зря или не вовремя. Теперь у меня развязаны руки. Теперь я могу жениться на дроттнинг Свеи…
  Но всё не так просто и мои враги не просты и не глупы.
  Мне не удалось разрушить или ослабить Свею. После того, как они остановили эпидемию, которую устроил им я, теперь приходит письмо с предложением прислать старших сыновей к ним в Сонборг, учиться и «стать со временем преемниками трона Свеи».
  Я сразу понял, что это в некотором смысле условие, мои старшие сыновья как заложники… Эдакий мягкий ультиматум. Значит, всё же заподозрили меня. Это только она могла, только Сигню, чёртова учёная гро. Умная. прозорливая стерва. Сигурд не знает о чуме ничего, не зря она и поехала биться с эпидемией.
  Если он поверит ей… Если…
  И почему я решил, что эта ночная кукушка кукует тише из-за того, что тот, кому она кукует такой умный и такой независимый, что даже с Асбином в своё время решил наперекор её мнению? Но в вот Брандстане он не был у матери уже второй год, не из-за неё ли, не из-за «кукушки» своей? Свекровь давно в разладе с невесткой. В Сонборг Рангхильду не зовут, раньше Сигурд ездил, теперь посылает алаев, как в прочие йорды…
  Теперь, когда с чумой не вышло, мне нужно идти по иному пути, попытаться разломить изнутри их союз. В этом и будет ослабление Свеи. И в этом Рангхильда – мой главный союзник. Временный, пока она не понимает для чего она мне, я стану помогать ей.
  Оторвать Сигню от Сигурда. Она не ревнует, да и не поддаётся он на соблазны.
  А вот он ревнует. Я это заметил ещё во время пиров по поводу объединения Свеи. Меня не обмануть в таком деле. И Рангхильда шипела тогда ещё, глядя как невестка одаривает улыбкой и алаев и гостей.
  Что ж, этот способ вернее будет. Никакие знания и стойкость тут тебе, Свана Сигню, не помогут, если мы представим Сигурду доказательства твоей измены, пусть будут ложные, если не найдётся настоящих. Ничего нет вернее - возбудить ненависть на месте любви. Преданной любви. Он изгонит тебя, должен изгнать. С блудницами иначе и не поступают, даже с дроттнинг. Тем более с дроттнинг. Йофуры – пример для всех. Йофуры должны поступать по закону.
 И всё же: всё не так просто, она наследница Сонборга, у неё теперь Золотая Сотня, да и половина алаев, наверняка поддержит её. А это раскол. Раскол войска. Раскол страны. Вот тут я вас и возьму…
  Теперь надо найти доказательства её неверности. Должны найтись люди,  кто ненавидит её в Сонборге. Ведь есть такие, кто ей близок, кто знает о ней, что-то, чего не знает никто, и чем можно ударить...
  Быстро нашлись такие люди… И не один.
  Если тебя любят, то найдутся  и те, кто ненавидит…
 
  О, да, я был счастлив оказаться полезным Ньорду из Асбина. Я же указал ему ещё нескольких полезных для него людей. А как вы хотели, из Советников изгнать меня и не ощутить силы моей ненависти?
  Она явилась ко мне. Девчонка, которую я учил быть такой, какой она стала на мою голову. Сразу почти, как вернулась из Норборна. Сигурд, конечно, посвятил её в наш с ним разговор о том, что они все делают там в этом Чумном походе…
   Сразу пришла с прищуром. Худая, Боги, одни глаза и остались на лице! И как не умерла?.. Сигурд убрался бы за ней, как в своё время Эйнар за Ладой…
  Но если тогда, больше двадцати лет назад, я горевал, когда произошли те смерти, то теперь я ожидал их и надеялся. Эти двое ни во что не ставили меня. Не только Сигурд. Она - тоже.
  — Пришла, — я улыбнулся было, когда она появилась у меня.
  — Пришла, Эрик. Эрик Фроде, славящийся мудростью, — без улыбки сказала Сигню.
  — Ты так говоришь, будто уже этого обо мне не думаешь, — сказал я, внутренне сжимаясь.
  Она смотрит на меня долго, будто испытывает своим взглядом. Будто проверяет на стойкость. И взгляд не тот уже, что я знаю. Эти глаза видели много такого, что мне и не приснится в самом страшном сне, чего я, может быть и в Ниффльхейме не увижу... Чему я могу научить человека с такими глазами? Что я могу посоветовать? Станет она слушать, даже, если бы я не ошибся так с Сигурдом зимой…
  — Ужасно не то, что ты поглупел Эрик, а то, что ты продолжаешь быть умным. Очень умным.
  Мне страшно и холодно под её взглядом. Я бы сбежал, если бы это спасло меня…
  — Скажи, когда ты стал ненавидеть меня и почему? – она по-прежнему пронизывает меня своими ужасными глазами. – Почему? - Повторила она. — Потому что я не стала куклой, насаженной на твою ладонь?
   — Ты стала его куклой! Его, Кая! Ты меня знаешь всю жизнь, я твой учитель, Я научил тебя всему, а ты… Ты всего лишь за постельные радости...
  Она подняла руки, прекращая поток моих речей.
  — Я не приду больше к тебе, Эрик. Никто тебя не тронет и не изгонит, живи как привык. Но ты отныне и навсегда перестаёшь быть Советником йофуров, — сказала она, направляясь к двери. – Прощай, Эрик Фроде, мы не увидимся более.
  С тем и ушла. Но я не остался собственной тенью жить при терме, где меня знали как Фроде, мудрейшего советника. Вы думали оказали мне милость, не тронув меня, попомните ещё вашу милость, зарвавшиеся йофуры!
  Я тайно уехал из Сонборга через несколько дней. Я знал, что буду полезен Рангхильде. А тут оказалось, что интересы Ньорда совпали с интересами его сестры. Все хотят распнуть тебя, Свана Сигню. Тебе не удержаться. Ты решила быть неблагодарной, я отплачу тебе той же монетой, но моя плата будет весомее.

  Я так долго ждала возможности избавится от последнего отпрыска проклятой Лады, что, когда в эту осень, уже в предзимье, всё стеклось в мои руки: люди, факты, даже союзники, кем неожиданно стал и мой брат, я испытываю настоящий душевный подъём.
  Приезд Ньорда обрадовал меня. Изображая испуг, он поведал, что наша бесплодная невестка, очевидно, задумала извести его детей, начиная со старших, коли настаивает на переезде его сыновей в Сонборг…
  Конечно, ничего такого мерзавка Сигню не задумывает, слишком доброй хочет быть, позволили же Ньорду остаться конунгом в его Асбине, а должна была бы настоять… Но подчинилась, слушает мужа, хитрая дрянь…
  Ничего, теперь всё готово, тебе недолго осталось, до Солнцеворота доживёшь уже, а далее, как Сигурд решит, узнав про твои низкие шашни...
  Правдой ли было то, что рассказывали свидетели, мне было безразлично, хотя на правду похоже, очень. Но главное, чтобы услышал и поверил Сигурд.
  А он поверит. Он сомневался всегда. С первого дня, даже раньше, ещё до свадьбы. Я задолго готовила этот день. Втыкала в его душу крючочки, которыми теперь зацеплю и вытащу его из твоей паутины, проклятое отродье Рутены…
Глава 3. Измена
  Ньорд долго не отвечал на наше письмо. Но он только что похоронил жену, и простительно было промедление. Когда Сигню узнала о смерти  Тортрюд Асбинской, побелела, что удивило меня, она ведь даже не видела этой женщины. Я и то встречался с ней всего несколько раз.
  — Нет-нет, просто… Я подумала, столько детей разом осиротели… — сказала Сигню.
  Да, я это сказала, но думала я в тот момент не только об этом. Я со страхом подумала, что Ньорд-вдовец куда опаснее женатого Ньорда. Убить Сигурда и жениться на мне и всё, он - конунг Свеи. И воевать не надо… А немного погодя и меня придушит, на чёрта я ему? Если желания и имеет в мою сторону, которые я почувствовала когда-то, то они неглубоки, из разряда узнать, «что за зверёк такой»…
  Но не только поэтому я так яростно запротестовала, когда из Брандстана позвали Сигурда, и оказалось, не одна Рангхильда, но и дядюшка желают увидеться с конунгом Свеи…
 Я предчувствовала беду. Всё неспроста. Они задумали что-то. И не против меня, я не боялась их, мне они повредить не смогут. А вот Сигурду…
   Но размышляя глубже, я подумала, что мать не позволит навредить Сигурду. Если только она не пленница у Ньорда…
  — Не езди, Сигурд…
  Она впервые за последние недели, уже почти два месяца, вдруг снова противоречит мне, да ещё по такому, в общем-то, незначительному поводу…
  Я не был в Брандстане так давно, что это становилось похожим на мою обиду. Я так и сказал.
  — Пусть приедут сюда. Позови их. Не такой уж я монстр, чтобы твоя мать опасалась встречи со мной. Да и Ньорд… Почему они зовут тебя? Почему не приехать самим? Почему Ньорд не ответил на наше приглашение его сыновей, а вместо этого помчался к сестре, будто жаловаться на нас?
  Я не придавал такого значения. Я был уверен, что они зовут меня, чтобы обсудить всё втроём, по-семейному, без Сигню. И Сигню понимает это, поэтому это и не нравится ей. Конечно, похоже на неуважение к дроттнинг, но это, если не учитывать, что еду я, а не уважать Сигню я не позволю никому. И, может быть, объяснить это моим родичам раз и навсегда, мне будет легче, если Сигню не будет рядом. Поэтому я и хотел поехать.
  Но Сигню, даже выслушав и согласившись, продолжала настаивать и даже плакать, чего раньше не случалось, я не помню капризов, ни каких-то женских штучек, вроде слёз…
  Вообще, в последнее время, она изменилась. Все годы, что мы женаты, я не знал отказов в супружеской постели. Даже наши осенние ссоры не заставляли остывать наше ложе. Больше того, мною временами овладевала злая страсть, но Сигню умела управлять и этим… Когда же мы примирились, всё стало снова заполнено счастьем взаимопонимания и нежности.
  Но теперь… Я не могу понять этого, я теряюсь, это впервые за все годы. Она будто охладела ко мне. И если бы приглашение в Брандстан пришло раньше, чем я заметил эти перемены, я был бы уверен теперь, что она хочет наказать меня…
  — Ты не любишь меня больше?… Сигню, я уезжаю послезавтра… — шепчу я в полумраке жарко натопленной спальни.
  А мне кажется, что Сигурд стал вести себя как одержимый в последние недели. Почему раньше меня не утомляли его притязания, почему я никогда не чувствовала досады от того, что мне не дают уснуть по полночи, или будят до свету, или?…
  При этом, как ни странно, при моём нежелании, которое мне почти не удавалось скрыть, наслаждение, что приходило всякий раз, стало огромно и только, кажется, росло. Только поэтому я и снисходила… Именно так, до такой степени я не хотела соитий…
  Что за странности? Что за причуды не любви даже, я люблю его сейчас так, как никогда, но моего тела?
  — Люблю, милый… Ты уезжаешь всего на неделю-две…
  — Ты не хочешь меня, потому что злишься? Потому что я всё же еду?
  — Нет, Сигурд… Это… Я не знаю, мне кажется тебя ждёт опасность там… Болезнь, например… Я не могу объяснить, это только предчувствие и всё.  Как было у меня перед Чумным походом предчувствие смерти…
  — Не надо, — я отодвигаюсь, оставляя её.
  Мы не любим вспоминать, и не вспоминали с тех пор, как вернулись вслух ни разу те чёрные дни. Зачем она сейчас заговорила об этом? Когда я еду в свой прежний дом, а не бороться с заразой…
  Сигню села в постели, смотрит на меня, свободно заплетённая коса сползает с плеча, стягивая и рубашку за собой…
  — Прости, меня, Сигурд… Я сама не знаю, стала какая-то… капризная баба прямо в последнее время и… Я не буду больше, я постараюсь…
  — Не надо стараться любить меня, Сигню, — сержусь я.
  Я с ума схожу от желания и от того всегдашнего чувства, что она ускользает. Всегда ускользает будто, а я всё не могу удержать, поймать её…
  — Для этого мне не нужны старания, я тебя люблю всем сердцем! – говорит она.
  — Ты поняла, о чём я говорю… — ведь понимает, всё понимает и будто насмехается снова надо мной… И ведь я знаю, я чувствую, что дарю ей радость своими ласками. Всегда так было и теперь так, в этом я не ошибаюсь… Почему же…
  Я не понимаю, и это сводит меня с ума…
 
  Сигурд уехал. Ускакал вдвоём с Исольфом и небольшим отрядом. Собирался Берси взять с собой, но тот в последний момент почему-то остался. Я в первый же день узнала, почему. Он нашёл меня в Читальне, которая была устроена в самом верхнем этаже Библиотеки, открытая окнами на четыре стороны света, сюда приходили те, кто желал взять книги. Здесь  всегда было много людей. В любое время дня. В любое время года. Зимой, как сейчас, жаровни отапливали помещение, летом раскрывали окна в жаркие дни и здесь гулял свежий ветерок. Я очень люблю здесь бывать.
  Но Берси, похоже, впервые пришёл сюда. Только этим я объясняю себе его изумлённый взгляд по сторонам. И слова, подтверждающие мою догадку:
  — Надо же, народищу! Я-то полагал, ты одна здесь.
  Я засмеялась:
  — Ходить в Читальню надо. Алаю хотя бы иногда, Асгейр, — поднимаюсь, сворачивая книгу. – Нужна тебе?
  — Да, Свана, нужна… — сказал Берси.
 Он был сегодня не таким как всегда. Впрочем, пока мы отдавали книгу служке, тщательно следившему за тем, чтобы все книги, что читают, возвращались на свои места на полках, пока спускаемся по крутой каменной лестнице и выходим на площадь, я вспоминаю, что он давно уже не такой как всегда, я не давала себе труда замечать, потому что всё время была слишком занята своими мыслями, спорами, примирениями, сомнениями и не вижу давно ничего и никого вокруг себя…
  — Что у тебя случилось, Асгейр? – я всегда чувствовала, что ему больше нравилось это его имя.
  — Агнета изменяет мне! – выпалил Берси.
  Я остановилась, раскрыв рот… Но в моей голове быстро-быстро заработало то, что заведует воспоминаниями и, будто бы картинки одна за другой  побежали, сменяя друг друга. Я всё поняла. Он прав… И я знаю, когда это началось и с кем.
  Во время пира по случаю окончания Чумного похода. Я заметила тогда…

  …Да, Сигню, мы, я и Агнета именно тогда будто впервые «увидели» друг друга. С того вечера началась, завертелась, увлекая нас от постылых половин наша любовь. Я понимал, что её подтолкнула ко мне многолетняя обида на Берси, а меня — тяжёлое разочарование в Астрюд…
  Мы тайно встречались, сходясь в жарких объятиях и ненасытных поцелуях.  Уважая законы, которые предполагают суровое наказание за супружеские измены – это лишение имени, имущества и изгнание, но, не будучи способны сейчас соблюдать их, мы в глубочайшей тайне устраивали наши свидания. Но я никак не предполагал, что Астрюд, которая благополучно разрешилась от бремени сыном за пять дней до Осеннего равноденствия, может что-то почувствовать. Или тем более Берси.
  Не знаю, что чувствует эта кукла Астрюд, но я почувствовал! К зиме я определённо знал, что Агнета во власти чувств к кому-то другому. И хотя со мной она стала даже ещё более ласковой, предупредительной, уступчивой во всём, я быстро ощутил, что это происходит не от любви ко мне, а как раз наоборот…
  Я не знал, не мог ещё понять, кто же мой соперник. Заподозрил было Гуннара, но вскоре отмёл эту мысль, Гуннар по-прежнему обмирал, глядя в сторону Сигню, правда взгляд его теперь сделался менее плотоядным что ли… Наверное после их Чумного похода, откуда они все вернулись не такими, какими уезжали.
  Но тогда кто он? Может быть и не из алаев вовсе, а человек, которого я не знаю. Но, в том, что этот человек существует, я уже не сомневался. Поэтому и пришёл к Сигню. Не к Сигурду, который покарал бы преступников как положено конунгу, а к Сигню, как к подруге Агнеты. И видя сейчас искреннее удивление на её лице, сменившееся довольно быстро пониманием моей правоты, я радуюсь, что поступил именно так. Мне не нужно наказания для Агнеты или даже для того, кто встал между нами, мне необходимо вернуть её. Вернуть мою жизнь. Я так и сказал.
  Я смотрю на него. Всё же я не ошиблась в нём, когда решила, что он неплохой человек. А он не только неплохой… Мало кто, как он захочет, не избавится от потаскухи, что позорит его, а вернуть себе её любовь.
  — Только не говори, что я сам виноват, что я напросился своим поведением на то, что произошло… — начал он, смущаясь немного и отворачиваясь.
  — Я и не думала ничего такого, — сказала я.
  Это правда, я вовсе не считала, что Боги должны наказать Берси вот так за все его грешки.
  Ему больно и я это вижу. И Агнете было больно. Но он просто безобразничал, а она всерьёз отдаляется, забирает своё сердце у него – это куда страшнее…
  Я обняла Берси.
  — Я поговорю с Агнетой. А ты… — я смотрю ему в глаза, я хочу, чтобы он почувствовал, я как женщина говорю ему сейчас, — ты наберись терпения, Асгейр. Не думай, что это слабость, то, что ты прощаешь её, для прощения силы нужно куда больше, как и для любви. Агнета тебя любит. Она ошиблась, она поймёт и вернётся. Она любит только тебя. Я знаю.
  Сейчас, когда Сигню говорит со мной, говорит, что знает, и я наполняюсь уверенностью. И я верю. Как всегда верю ей.
  — Спасибо, Свана.
  — Благодарить будешь себя. Золото ты, а не человек, Асгейр.
  Она улыбается и я думаю, глядя на неё, что за то, чтобы она так улыбалась, наполняя светом уверенности и надежды меня и, думаю многих и многих других, я пойду на всё. Даже на смерть. Удивительно, что когда-то я совсем о другом мечтал, глядя на её прекрасное лицо. Она стала ещё прекраснее, значительно лучше, чем, когда я увидел её впервые. Да и я совсем другой человек теперь…
  Берси стал даже красивее за прошедшие годы. А ведь я вначале едва не ошиблась, думая о нём, как о никчёмном повесе, не хотела, чтобы Агнета шла за него…
  Я знаю, что я сделаю: я не стану говорить с Агнетой. Она не в себе, если её понесло по этому пути. И с беднягой, Раудом тоже. Они ничего не могут. Только он, Берси может. Он сможет сердцем, душой своей, наполненной любовью, всё вернуть себе…

  Мы с Исольфом приехали в Брандстан вечером. Усталые с дороги, после бани и нескольких глотков мёда, сопровождавших сытный ужин, который здесь готовили иначе, не как в Сонборге, а так, как я привык в детстве, у меня сразу потеплело на душе и я очень любил сейчас моих родственников и чувствовал, что, оказывается, соскучился по ним, всем троим…
  — Что ж ты сыновей не хочешь прислать к их двоюродному брату, Ньорд? – спросил я, вполне добродушно глядя на него. И чувствуя тоже добро в душе. Я не думал сейчас подозревать его ни в чём…
  — Чтобы ты и твоя ненаглядная Сигню заставили их яйца отсиживать за книгами, – усмехнулся Ньорд, по привычке уже не стесняясь солёных словечек.
  — Это не вреднее, я думаю, чем отбивать их в сёдлах на охотах, — парировал беззлобно Сигурд.
  Мне хотелось ответить ему, что это, может быть и вреднее, коли мешает, как ему, обрюхатить свою жену и заниматься своими наследниками… Но я промолчал. Я не для этого здесь, я здесь для "дружеской поддержки", которая понадобится ему, когда ему откроют глаза на то, какова его дротттнинг на деле.
  А я была счастлива, глядя на этих двоих, уже бородатых мальчиков, самых дорогих в моей жизни… Как удачно, что Ньорд не захотел принять предложения Сонборга прислать сыновей, Сигурд обзаведётся своими как только изгонит проклятую бесплодную шлюху.
 Но всё завтра. А сегодня мы мирно и весело по-семейному болтаем за ужином. Отдохни, сынок, всё завтра. Завтра наступит время моего торжества. Тебе, конечно, будет больно. Но недолго, измена, это не смерть, изгнать подлую тварь из сердца гораздо проще, чем забыть ушедшую в Нифльхейм любимую…
Глава 4. «Свана – богиня, ей можно всё!»
   Прошло две недели, как уехал Сигурд и теперь, когда он вот-вот должен был возвратиться, я недоумевала, почему же от него нет писем. Он всегда присылал по два-три письма в неделю, когда мы расставались. То коротких, в несколько строк, то длинных и обстоятельных. В них всегда становилась заметна его привычка делать записи. А ещё поэтический дар, потому что, бывало, в таких письмах, он присылал мне, любовные стихи для меня. И я давно уже перестала удивляться, как это он смог написать ту чудесную песню, что пел на нашей свадьбе Боян.
   Боян… прошло несколько дней, как уехал Сигурд, и Боян, осмелев в его отсутствие, пришёл ко мне сам.
   Именно так. Я понимаю, что пока Сигурд здесь, я  не смогу найти момента, поговорить с Сигню. Но и теперь, когда он уехал, она так старательно избегает меня, что остаётся одна только на ночь. Вот я и явился к ней в покои, воспользовавшись своим знанием тайных ходов и лестниц терема.
   Глубокая ночь. Я вижу её на обширном ложе. Удивительно, до чего большая кровать, невольно подумалось мне. Я здесь никогда не был. Я бывал в девичьей комнате Сигню, у которой, кстати, тоже была большая кровать. Но не такая, как эта, конечно.
   Вообще эта комната, не зря зовётся интимными покоями, она удивительно точно отражает, что здесь живут сразу два человека. Разных и очень похожих. Думаю, даже на ложе ни у одного из них нет постоянной стороны, на которой каждый спит… Стол для письма. Тоже большой и за ним два стула, а не один, они, выходит, и за этим столом сидят вместе нередко. На столе и книги и записки. Много хорошо заточенных писал. А ещё шахматы и шашки. Сигурд играет великолепно, Сигню – плохо, и я знаю почему — за игрой она всегда думает не об игре, лишь почти механически следуя правилам… Но, возможно, с Сигурдом она играет по-другому, ведь иначе он не стал бы с ней играть.
  Сигню пошевелилась в  постели, отвлекая меня от моих мыслей, села, вскрикнув со страху, увидев меня.
  — Ты!..  как напугал… ты что, Боян?! — она провела по лицу, вздыхая, рубашка облепила её.
  Я взмокла до нитки. Но не от страха, просто во сне. Натоплено, что ли, сильно?
  Я смотрю на него с колотящимся со сна сердцем. Я не верю, что он задумал дурное и поэтому пришёл сюда, да ещё в такой час…
  — Прости, Сигню, не бойся, – сказал он.
  — И не думала я бояться...  Отвернись давай, — я хочу встать.
  Боян послушно отвернулся. Я поднялась. Ушла в уборную, чтобы умыть лицо и переодеться, рубашка совсем мокрая, хоть выжимай. Я взяла гребень, придётся причесаться, раз такой гость у меня…
  — Поймать решил, да?
  Боян повернулся ко мне, я усилила огонь в лампах. До зимнего рассвета далеко.
  — Что же делать, ты даже не глядишь на меня, — я обернулся, поняв, что можно. 
  Вижу, она расплела волосы…
  — Позволишь может быть, я косы заплету тебе?
  Она покачала головой:
  — Нет, — не зло, но твёрдо сказала она.
  — Почему? – я шевельнулся было, но наталкиваюсь на её взгляд едва ли не напуганный. – Ты боишься меня, Сигню? Неужели думаешь, я обижу тебя?!
  — Нет. Я не тебя боюсь, — у меня разлился непрошенный жар в животе от того, что он собирался, кажется, подойти и коснуться меня…
  — Не меня?.. Сигню! – он вспыхнул, правильно поняв мои слова.
  — Я прошу тебя, Боян… Никтагёль… — почти умоляю я, вытягивая руку, потому что мне кажется, он хочет вновь подняться и подойти ко мне.
  — Ты это прозвище из Чумного похода привезла, — улыбнулся Боян спокойно, как мне кажется. – Так я кажусь тебе кем-то другим?
  Как бьётся сердце… Боян, мой милый Никтагёль, зачем ты пришёл мучить меня? Чего ты хочешь? Что хочешь услышать? Что ты хочешь узнать?..
  — Я не хочу, чтобы ты стал кем-нибудь другим. Никогда не хотела и не захочу.
  — Сигню!
  — Боги! Сиди на месте и не двигайся, я с ума с тобой сойду! – вскрикнула она и я понимаю, что она взволнована, больше, чем я. Я готовился и думал о том, что сделаю, представлял, как я приду сюда, а для неё это неожиданность… Но не выгнала, не позвала на помощь. И вскрик этот, будто мольба…
  Она прижала ладонь к лицу.
  — Ты… ты прости меня, Боян… Я…
  С ней неладное что-то… И не одно волнение тут… Боги!... Вон что делается-то…
 …У меня закружилась голова и я едва не падаю.
  Да падаю, но на мягкие руки Бояна… почему у него такие мягкие руки?..
  Они крепкие у него, почему мне кажутся такими мягкими сейчас…
  Я едва успел подхватить её, обмякшую вдруг на табурете… Подержать на руках хотя бы. Раньше позволяла носить себя, любила это даже. А теперь и взглядом не коснётся…
  Я очнулась в его руках. Он держит меня будто ребёнка, хорошо как, Никтагёль… только держи, но не целуй, не трогай меня, умоляю, пощади, не ломай мою душу, не рви моё сердце…
  — Очнулась, Лебедица… Не бойся меня, — тихонько обнимая меня, говорит он.
  Она молчит, прижала лоб к моей шее.
  — Что скажу-то… — он совсем приблизил лицо к моему, и говорит тихо-тихо: — Ты — беременная, знаешь уже?
  Что это он говорит… Боян…
  Я открыла глаза, он улыбается. Даже смеётся будто:
  — Не знала, Лебедица? Значит, я добрый вестник. Хоть что-то… — засмеялся он, в глазах столько света и столько любви. Как я боюсь этой любви…
  Но что ты сказал, Боян?!..  И я вдруг понимаю, что он прав. Зоркий его взгляд увидал то, чего я ещё не поняла в себе… Так вот почему я такой странной стала в последние… сколько? Я не знаю… После болезни всё не так было в моём теле, раньше хорошо мне известном и предсказуемом…
  — Боян, — она обняла меня крепче. Поверила.
   Как я давно-то не разглядел? Всё не о том думал, вот и… а как сомлела на руки мне и догадался.
 — Я люблю тебя, — тихо говорит она.
  Я знаю, что любишь… и что сейчас скажешь…
 «Не говори, Сигню!» — отчаянно забилось моё сердце.
  — Не говори ничего. Я знаю, — я успел остановить слова, которых так боюсь. — Я всё знаю и чувствую в тебе всегда, – она отнимает лицо, чтобы посмотреть в мои глаза. — Не бегай от меня больше. Мне плохо без тебя… Без того, как всё было… всегда. Я ничего не требую и не жду, не думай… Не бойся меня. Пожалуйста, больше не бойся...

  Солнце смотрит в небольшие окна зала, где мы сидим все. Моя мать на своём привычном для меня с детства месте линьялен. И хотя я давно над ней, почему я позволил ей верховодить сегодня на этом… что это? Судилище? Только терзают тут не преступника, а мою душу. Уже несколько часов продолжается этот ад…
  Я слушаю, я тону в яде, который вливают в мою душу, в моё  сердце люди, которых я не знаю. Рассказывают, что Сигню делала в Чумном походе. Что она жила с Торвардом, пока не нашли Гуннара и Исольфа. А когда нашлись они, то все вчетвером проводили время после ужина в её шатре…
  Это не может быть правдой. Я знаю, что этого не могло быть… Но я жду, когда они закончат…
  Когда появляется Фроде, я вздрагиваю, мерзавец, он посмел сюда притащить свою ложь о Сигню. И почему она не дала мне убить его? Почему я сам сразу не убил его ещё той зимой, как только он раскрыл свой поганый рот в первый раз?!
  — Замолчи! – тихо  рыкнул я, но мне кажется с голосом из моего горла вырывается и пламя.
  — Сигурд... — пытается остановить меня моя мать, которая решила сделать, что?..
  — Мама, этот человек предатель и лжец. В его словах нет ничего, кроме яда злобы и ненависти.
  — Совершено преступление. Дроттнинг против своего конунга сплачивает ряды, чтобы взять на трон другого человека вместо тебя…

  Молодец, сестрица, даже я такого не придумал бы! О, как я вовремя и Фроде этого нашёл и остальных…

  Корчишься, Сигурд? А ты как думал? За всё надо платить. Из советников меня изгнать, чего удумали!

  Его очевидных мук я понять не мог. Чего так с лица спадать? Гони её и дело с концом! Уж за эти… сколько уже прошло, восемь лет, неужели тебе не достало её? Неужели не надоела? Унизительно, конечно, слушать это всё, особенно при мне, и при отце, но тем более, скорее действуй, гони её!
  — Преступление? Какие доказательства? У этого мерзавца ничего нет, кроме слов. Как и у остальных. Кто эти люди?
  — Великий конунг… — начинает Фроде, но я не позволю ему говорить больше: — Молчать! Вон выйди отсюда, поганый лгун и предатель! На том свете блюют, глядя на тебя, твои конунги!
  Фроде побледнел и вышел за дверь, хотя от Рангхильды не было приказа. Но конунг здесь Сигурд. Как и по всей Свее. Пока.
  — Хорошо, сын. Ты не веришь Фроде, который был твоим Советником, но…
  — Мама! Ты всегда имела предубеждение против Сигню, ты и сейчас находишь то, что не доказывает ничего. Только унижает меня, но чего ради!? – вскричал я.
  — Чего ради?! Да раскрой глаза! Она все эти годы сожительствует тайно с твоими алаями, поэтому и не понесла от тебя. Тебя убьют со дня на день. На твой трон сядет Гуннар или Торвард, или как его теперь зовут – Ярни. Теперь, когда в её руках и Золотая Сотня и алаи, думаешь, войско не пойдёт за ней?.. Воеводы — её люди!
   Рангхильда, ты великолепна! Если этот раненый лев не ринется немедля, чтобы вышвырнуть паршивую дрянь из своей столицы, то я ничего не понимаю в людях, тем более в Сигурде. Если любил её, тем сильнее должен ненавидеть теперь! Я бы на его месте уже в седле был бы…
  — Прекрати, Рангхильда Орле! – воскликнул Сигурд, вставая. Огромный, страшный в своём гневе. – Прочь с трона йофура! Это моё место и председательствовать здесь буду я!
  Рангхильда отступает, изумлённо глядя на него, а Сигурд в несколько шагов достигает трона и садится на него.
  — Какие ДОКАЗАТЕЛЬСТВА есть, Рангхильда? Если такие же, как до сих пор, я немедля уезжаю и ты, мама, не увидишь меня больше!
  Рангхильда бледнеет…
  — Есть… Женщина, что сожительствовала с Гуннаром… Она…
    Сигурд, к счастью, позволяет позвать довольно красивую, но, по-моему, спивающуюся женщину.
  — Хакан Гуннар платил мне за молчание, конунг. Он просил говорить всем, что я его любовница, чтобы никто не догадался, что он в действительности постоянно, ещё со времён Битвы четырёх конунгов был любовником Свана Сигню. В Чумном походе Свана Сигню жила с хаканом Торвардом Ярни, это вам подтвердит любой. А когда все хаканы нашлись… Там у нас, знаете, очень свободные царили нравы и порядки. Каждый вечер были попойки и… Иначе... тех ужасов было не пережить, конечно… И дроттнинг Сигню тоже ведь не из железа выкована и она женщина…
  — Не сметь рассуждать о дроттнинг Сигню. Ты, падаль! – восклицает Сигурд.
  И смотрит на мать:
  — Кто из Золотой Сотни есть здесь в свидетелях твоих, мама? Кроме проститутки, которая мстит за что-то Гуннару, используя нас?!. Он платил тебе мало, шваль?!  — он смотрит на женщину.
  — Нет-нет, конунг, я не лгу…
  — Кто ещё из Золотой Сотни, кроме Исольфа есть другие?
  Но Исольф не был свидетелем угодным Рангхильде и она пытается протестовать. Однако Сигурд приказывает позвать именно Исольфа.
  Признаться я очень удивлён и обескуражен, увидев тех, кто сидит здесь в этом парадном зале, который ниже и меньше нашего Сонборгского раз в пять. Но представительство такое и лица у всех такие, что мне становится не по себе. Рангхильда нарядная как для праздника, в тонкой короне даже, множестве украшений, но бледная и растерянная, какой я не видел её до сих пор. Мрачный Ингвар, бледный и будто испытывающий боль и неловкость. Ньорд, похоже, очень довольный происходящим, хотя и напускающий на себя деланную суровость.
  Но главное – Сигурд, таким я его не знаю… Растерянность и решимость, ненависть, недоумение, но больше всего – боль, вот, что почти ударило меня в его взгляде, когда я вошёл и когда он задал свой вопрос о Чумном походе.
  Я не могу понять, что они тут обсуждают, что хотят услышать от меня?
  — Что происходило по вечерам в палатке Свана Сигню, когда вы после ужина собирались у неё? – спрашивает Рангхильда.
  — Что? – удивился я.
  — Не вздумай лгать, хакан Хальвард Исольф! – взвизгнула Рангхильда совсем не своим, всегда низким и спокойным, как густой кисель, голосом.
  — Молчать! Здесь председательствует конунг! – рявкнул Сигурд. – Отвечай, Исольф.
  — Мы… ну, в шашки играли… Обсуждали день. Но недолго… уставали слишком.
  — А планы на завтра? – спрашивает Сигурд.
  — Это перед ужином и завтраком всегда, вместе с сотниками и всеми воинами. Чтобы и не повторять потом заново. Не было на это ни времени, ни сил. Решения принимала Сигню, оповещала нас, мы подчинялись. Спорили, уже когда оставались одни в её палатке.
  — А как же ночные оргии?
  — Это было, — вынужден был признать я. – Но иначе было не пережить этого, конунг, воины… словом, это помогало выстоять нашим людям.
  — Людям? А вы четверо? Сигню и вы, алаи? – напряжённо спросил Сигурд. 
  Странно, что мы обсуждаем это. Мы никогда не вспоминали Чумной поход. Все, кто был в нём… И Сигурд тоже.
  — Сигню сказала, мы не можем того, что можно им. К проституткам, бывало, обращались… Нечасто. Но в этих… плясках, пьянстве и свальной любви – нет. Хаканам это не позволительно.
  Сигурд обвёл всех победоносным взглядом. Что, кто-то говорил иначе?..
  — Хакан Исольф не выдаст Свана! Никто из Золотой Сотни её не выдаст! Все спали с дроттнинг! Слаще женщины не найти в Свее, и они все за неё стеной! «Свана – Богиня», говорили они, «ей можно всё»! – выкрикнула какая-то женщина.
  Я оборачиваюсь на голос. Так это Трюд, любовница Гуннара! Вот это да… Что здесь такое?
  — Конунг, эта женщина лжёт, — сказал я. — К тому же, я знаю, почему. Свана Сигню после Битвы четырёх конунгов поймала её на тяжком преступлении, за которое её и оправили из лекарш в шлюхи для казны. Но Гуннар выкупил её и содержал сам. Она мстит Свана Сигню.
  Сигурд поднялся:
  — Вот слова истины, — произнёс он.
  — Он лжёт! – визжит Трюд.
 Но её визг обрывает кинжал, брошенный Сигурдом  со словами:
  — Умолкни, Хол (дыра)! – кинжал воткнулся точно в середину груди проститутки Трюд, убил мгновенно.
  Рангхильда вскрикнула, отскакивая от упавшего трупа, заливающего всё вокруг кровью:
  — Ты с ума сошёл, Сигурд!?..
 Все вскочили с мест.
  — Сигурд, твоё право убить эту падшую женщину, – сказал Ньорд спокойно, – но выслушай непредвзятого свидетеля. Того, кто и не знаком с дроттнинг Сигню.
  Сигурд смотрит на него и не садится больше. Но молчанием соглашается. Зачем, Сигурд? Что здесь слушать? Безумное наваждение! Почему ты поддаёшься ему?!
  Привычка всё доводить до конца подводит Сигурда к тому, что нужно было нам с Рангхильдой. Другой бы не стал дослушивать… Удача иметь дело с теми, кого хорошо знаешь и можешь просчитать и использовать их лучшие качества себе на пользу. Ты свои фигуры бьёшь сейчас, Сигурд, и в ослеплении не замечаешь этого... То,что мне нужно: чем больше ты разъярён, тем ты слабее.

 Входит возчик из брандстанских обозов.
  — Что ты видел, честный человек? — спрашивает Ньорд, потому что Сигурд ничего не в силах уже спрашивать. Но смотрит внимательно на этого человека. Неужели всё же способен поверить всему этому? Но мне откуда знать, что у него в душе? Что в душе у человека, который сильнее и умнее меня в сотню раз, кто муж Сигню?
  — Я ничего не видел, хакан, мы встречались на кордонах. Но я слышал, как воины разговаривали между собой… я понял, что у них непотребство в лагере… Удивляюсь ещё и спрашиваю, что ж, дескать, и Свана Сигню… А они переглядываются,  ещё зубоскалят, и говорят: «Свана – Богиня, ей можно всё»…
 
Что-то лопнуло, взорвалось у меня в голове, в горле. В груди… пропасть образовалась и растёт, в неё проваливается всё… кажется я умер…
Глава 5. «Отведи мне глаза…»
    Пришёл корабль с заморскими купцами. Мы всегда с Сигурдом вместе принимали таких гостей. На этот раз я была одна. С того дня как я узнала о том, что самые горячие мои мольбы услышаны, что я не каменная пустыня, а всё же живая женщина, которая осчастливит вскорости своего мужа так, как он перестал уже мечтать, прошло четыре дня. Я пока не сказала об этом никому. Я ему скажу первому. Он приедет со дня на день и узнает раньше всех… Даже Ганне и Хубаве не сказала. Хотя Боян говорил, что это неправильно. Ничего, скажу, скажу, милый мой Никтагёль!..
  А пока я слушаю иноземцев, говорящих с нами через толмачей. Они привезли прекрасных тканей, жемчуга, золото. А ещё с ними приехал кудесник-волхователь. Во время последовавшего пира, он развлекал всех, рассказывая каждому наедине его судьбу. Кому по руке. Кому по глазам.
  Все алаи вызывались один за другим, Хубава и Ганна тоже. Даже Гагар и Легостай не отказали себе в удовольствии.
  Возвращались все удивлёнными, но по большей части воодушевлёнными. Когда Боян не пошёл, кудесник посмотрел на него и сказал по-славянски:
  — Ты не хочешь, знать своей судьбы, Соловей?
  Я вздрогнула от этих слов.  Вздрогнул и Боян.
  — Моя судьба передо мной, — сказал Боян, впрочем, вполне бесстрашно.
  Кудесник прищурил чёрные глаза:
  — Так и есть. Хорошо, что ты можешь видеть её. Это счастье. Ты счастливый.
  Тут выскочила Ждана и оторвала пристальный взгляд кудесника от моего дорогого Бояна.
  — А ты не подходи ко мне лучше, птичка, — сказал кудесник тоже по-славянски, мягко улыбаясь ей. — Ты ждёшь ребёнка. Ещё не знаешь. Рожать к следующей зиме. Как и подруге твоей белокурой.
  Агнета и Ждана переглянулись, удивлённые, счастливые.
  — Хорошие будут дети, здоровые…
  Он повернулся ко мне и сказал:
  — А ты, прекрасная Царица? Ничего не хочешь знать…
  — Нет, кудесник,  я не хочу, чтобы ты читал мою судьбу. Я хочу радоваться каждому дню.
  Он перестал усмехаться.
  — Удивительная ты, Прекрасная Лебедь. Хорошо, я не стану говорить того, что уже знаешь ты и знает тот, кого ты очень любишь…
  — Лишнее говоришь, кудесник, — нахмурилась я.
  — Никто не слышит нас. Я всем отвёл глаза. Взгляни, твой Соловей поёт и все слышат и видят только его.
  Я обернулась и вижу, будто сквозь прозрачную стену…
  Мне стало страшно:
  — Не надо, волхователь, — поёжилась я.
  Он изменился в лице, глядя на меня:
  — Ты была за гранью… — произнёс он, будто прозревая. — Тот, кто всё для тебя на все времена, вывел тебя оттуда, смог… — не улыбаясь больше, сказал кудесник. – Только один человек смог бы то же…
  — Не надо… — предупредила я снова. – Чего ты хочешь?
  — Возьми меня к себе в терем.
  — Зачем ты мне?
  — Я умею читать в людях.
  — Ну и что же? И я умею. Глаза отводить не умею, а читать… — Я пригляделась к нему… — Вот ты… Ты потерял возлюбленную. Она ушла туда, откуда меня сумел вывести тот, кто всё для меня. А ты не смог. И винишь себя. Ты забыл о судьбе. Всё делает она, не мы…
  — Твоя судьба вершится сейчас не тобой… А мою можешь свершить ты.
  — Я  — твою?! – удивляюсь я.
  — Да. Убей меня, Прекрасная Лебедь, отпусти к той, что заждалась меня за гранью. Убей из сострадания, как делала много раз…
  — Не понимаешь, о чём говоришь…
  — Убей, иначе, все узнают, как ты любила и любишь того, что так прекрасно поёт сейчас…
  Я покачала головой:
  — Зачем тебе запугивать меня? Слабую женщину. Я не могу убить тебя.
  — Ты не слаба. Ты так сильна, что уведёшь с собой силу дальше… Не плачь по Свее… Не плачь по крови… Вы построите Новый город. Вместе с другими. С братьями вам. Он будет жить тысячи лет, как и земля, на которой он вырастет. Кровь… твоя кровь и ЕГО… не надо бояться, так назначила Судьба… Запомни, Белокрылая Лебедь белой страны… — он будто растворился в воздухе…
   В следующий миг у меня зажужжало в голове, закружилось и я почувствовала себя уже снова на руках у Бояна.
  — Ну, что ты… — он улыбается тихо.
   Ганна и Хубава, наклоняются к нам, Ганна трогает меня за руку, считает пульс, прислушивается.
  — Ах, вон что… — улыбается Ганна и глядит на Хубаву.
  — Да? — Хубава смотрит на подругу расширенными глазами: — не…
  — Поглядим, — улыбается Ганна, они с Хубавой будто мысленный ведут разговор.
  Все вокруг нас. Я слышу голоса, но я так устала…
 …Я смотрю на Бояна:
  — Отнеси Свана в покои, — а сама поворачиваюсь к обеспокоенным приближённым. Мы все тут как семья, значит могу сказать: – Свана Сигню тяжела. Завтра скажем сроки.
  Что тут началось! Сколько лет мы ждали эту новость! Сколько лет, сколько шепотков, сколько грусти и тайных слёз, пролитых Прекрасной Свана… Только что же мужа-то нет? Где ты, Сигурд?! Где затерялся!?

 
  Я не умер. Это оказалось куда хуже…
  Пролежав в беспамятстве до утра, я очнулся. Прогнал Лодинн с её каплями. Потребовал хмельного, потому что оставаться трезвым не было сил, боль разрывала меня. Я не мог даже думать, я только слышал: «Ей можно всё… Ей можно всё… Ей можно всё…»
  Сколько дней я провёл в этой горнице, напиваясь и пользуя женщин, которые приходили ко мне? Я не могу этого сказать. Я не видел ни дней ни ночей. Я не видел их лиц и тел. Я не чувствовал ничего. Сколько их оказывалось одновременно около меня, я не знаю… и многое ли я мог, так напиваясь, я тоже не знаю…
  Пока однажды я не пробудился, ещё не в силах открыть глаза, чувствуя дурноту и сердцебиение, не в силах даже пошевелиться. Я услышал приглушённые голоса. Это моя мать и Лодинн говорили, считая, что я не могу их слышать.
  — Как она могла забеременеть, Лодинн!? Ты в который раз обманываешь меня?! – прошипела шёпотом моя мать.
  — Хиггборн, сами Боги…
  — Ещё что!!! – голос Рангхильды едва не взлетает в крик.
  — Жар, хиггборн! — тихо, но уверенно говорит Лодинн. – Она заболела… жар выжег наш яд. Никто не выживает после такого… А ей удалось, она вышла из пещер Нифльхейма. Уже без яда. Она теперь может…
  — Я тебя убью! А если он узнает?! Всё напрасно?!
  — А кто знает, что ребёнок его? Он за порог, а она и…
  — Ты сама сказала, третий месяц!
  — ОН-то не знает. Пока проспится теперь, пока… И что мешало ей и при нём… Да что вы, Хиггборн, теперь он во всё поверит. Вон даже конунг Ньорд уехал довольный. Сказал, что Кай, наконец, как нормальный мужик себя ведёт. Только ещё выгнать тварь…
  Я не прислушивался дольше… теперь моё сердце забилось по-настоящему сильно…
  Я никогда бы не поверил в то, что услышал сейчас… как хорошо, что люди считают пьяных подобными камням на дороге, слепыми и глухими, и как хорошо, что Боги пробудили меня именно в этот момент…
 Рвотная судорога свела моё тело… Женщины засуетились, прибежали челядные… Но это всё, всё это дерьмо не имело значения. С этой рвотой я выплёвывал их ложь. Я выплёвывал свою веру в их слова. В любые слова. Никогда теперь не будут для меня важны слова. Я всегда мог читать в людях. Надо больше доверять сердцу. А не ушам, которые подводят, особенно, когда в них влито столько яда, сколько влили в мои… Вот только откуда столько ненависти?..

  — Откуда столько ненависти?... А Ганна?
  — Надо припомнить, что тогда говорили… Гагар говорил мне… Рангхильда была невестой Эйнара, а он…
  — Что ж ты… Раньше-то не вспомнила, колода ты…
  — Сама ты колода! Она ведь приехала уже замужняя на свадьбу! Я же думала — это она изменила! Она и беременная уже была тогда Сигурдом, ещё никто не видел, но меня-то не обманешь. Чего ей было…
  — Чего…
  — Хубава, Ганна, может и мне скажете уже?! – не выдержала я.
   Они обернулись и смотрят на меня вдвоём, будто только что вспомнили, что я здесь. Смотрят как на чудо.
  — Орёл твой на спине поменял цвет. Я всегда удивлялась аспидному отливу, теперь его нет, он просто чёрный стал, как у Сигурда.
  — В татуировке был яд.
  — А лихорадка его выжгла. Выпарила из твоего тела. Через смерть к новой жизни.
  — Иногда стоит умереть, чтобы снова родится…
  И снова смотрят в две пары улыбающихся глаз.
  — Кого ждём-то? Про себя тоже знаешь? Богатырь или девчонка?
  — Парень будет,  — говорю я, продолжая раздумывать над их словами. – Погодите, в татуировке… Это значит…
  — Вот мы про то и говорим, откуда столько ненависти в Рангхильде…
  — Орле.
  — Орле. Все смерти на ней. Вернее на Лодинн проклятой, но приказывает она, Орле, так что её рука…
  — Зачем? – не понимаю я.
  - Мы думаем от ревности.
  - Какой ещё ревности?!.. – я ничего не могу понять…

   Я лежу уже полностью трезвый, с уже давно, несколько дней прояснённым умом. Я всё это время медлю, не возвращаюсь в Сонборг, хотя давно уже мог бы быть там. Почему я до сих пор здесь?
  Именно потому, что я трезв. Это первым моим порывом было броситься немедля к Сигню, едва я узнал, о злом заговоре против неё. Но тяжкое похмелье задержало меня на несколько часов. И теперь я вернул полностью ясность мысли.
  Да, я привык всё обдумывать. Рассматривать со всех сторон. И теперь я думал. Все эти дни. Неотступно. Я рассматривал то, что я услышал от свидетелей матери и то, что они говорили вдвоём с Лодинн.
  И не получалось у меня картины бесспорной невиновности Сигню…
  Могло быть и то, что они говорили, эти люди, в том походе. Но, не могло быть... Неужели я не почувствовал бы этого? Но не чувствовал? Разве не чувствовал?.. Эти светящиеся взгляды Торварда теперь. И всё та же преданная страсть в Гуннаре. И то, что Исольф не выдал бы их, тоже ясно.
  Но разве не снисходила она ко мне, особенно в последнее время. Не хотела ведь меня. Я заводился от этого ещё больше, будто сражаясь с невидимым врагом…
  И мой ли ребёнок?! Столько лет не было, почему теперь? Потому что появился другой?!.. Или другие…
 Неужели, Сигню? Неужели ты с кем-то?..
  «Слаще Свана не найти женщины во всей Свее…»
  Кто откажется от неё, если она захочет?
  В горницу входит девушка, белокурые волосы, полная грудь колышется под красивым тонким платьем… Воды принесла в кувшине. Смотрит на постель, где я. Очень красивое лицо, большие глаза, нежные губы… «Слаще Свана не найти женщины во всей Свее…»?
  — Как тебя зовут? – я приподнялся на локтях и смотрю на девушку.
  Ясно, зачем мать её прислала ко мне. Неясно, почему они все соглашаются на это…
  — Ты красивый и молодой. Ты – Великий конунг Свеи, — отвечает на этот вопрос девушка, чьё имя я прослушал.
  — Но ты ведь не знаешь, какой я. А если я грубый и злой? Если заставлю тебя делать что-то мерзкое. Причиню боль? Если я в чудовище превращаюсь в спальне?
  — Этого не может быть, конунг.
  Я не был ни с одной женщиной много лет. Только с Сигню. То, что было в пьяном угаре несколько дней назад, я не могу считать, я ничего не чувствовал и от боли, и от хмеля. Да и не помню ничего. Теперь я трезв.
  — Иди сюда, — говорю я.
  «Не найти женщины слаще Свана…»?!
   Чего только не вытерпела эта безымянная красавица… То ли я привык, так привык к Сигню, к её рукам, губам, пылкости, мягкой теплоте, иногда и пружинистому сопротивлению и к растекающейся мёдом нежности… К аромату её тела, в котором я готов был утопать, сутками не выходя из спальни… Почему с другой, вот с этой, прекрасной, юной, я испытываю ничего приятного, неловкость и злость на себя, на неё не виновную ни в чём, кроме одного – она не Сигню…
  Я отпустил её, лохматую, с красными полосами на коже от моих прикосновений…
  Прошло ещё несколько дней. Несколько женщин. И всё то же. Моё тело и то не слишком наслаждается и вожделеет, им приходится возиться со мной, как со стариком. Но зачем они делают это? Почему соглашаются?.. Зачем я делаю это, что хочу доказать себе?.. Что могу быть с другими?..

  Я наслаждаюсь жизнью в Брандстане уже несколько месяцев. Для Рангхильды я — уважаемый Советник ещё Эйнара Синеглазого, оскорблённый его недостойной наследницей. Но ей, ревнивой Орле, невдомёк, конечно, что на её обожаемого  сынка у меня тоже зуб вырос преогромный. Этого ей не надо знать, достаточно, что это в интересах конунга Ньорда, который, возможно, благодаря мне станет конунгом Свеи и тогда уж не изгонит меня из Советников...
  А сейчас я прекрасно устроился в Брандстане. Мне платит и Рангхильда, к тому же окружает всевозможными почестями, да ещё и Ньорд, он понимает, как я могу ему быть полезен в будущем. Сигурд, зря, ох, зря, ты не послушал свою жену несколько лет назад и не закончил с Ньордом. Нельзя быть таким прекраснодушным и вспоминать детство, если ты завоёвываешь и объединяешь страну! Сигню была права, ты ошибся и тебе уже дорого выходит твоя ошибка.
  Дорого, вон как ты терзаешь сам себя, таская кого попало в свою постель. Не думаю, что это с радости. Меня не бросала, не предавала возлюбленная, она просто не знала о моей любви, не замечала меня, я не знаю как это больно, когда та, кому ты веришь, кому отдался всей душой, так низко предаёт. Это хорошая плата за то, что ты хватал меня за горло…
  Мысль застряла в моей голове, когда Сигурд появился на пороге горницы, где я только-только сел  завтракать… Он наклонился, раскрыв дверь в низком проёме для его великого роста. И лицо его было страшно…
  Я смотрю на Эрика, которого называли Фроде, и думаю, как на каждого мудреца достанет простоты — хотя бы опасался меня…
  — Неплохо, Эрик, — сказал я, с наслаждением наблюдая, как он испугался и побледнел, раскрыв рот.
  Я вошёл внутрь, оглядываясь по сторонам. Богато. Он и в Сонборге жил богаче, чем мы с Сигню, с нашими простыми запросами…
  — Не припомнишь, что я говорил тебе в нашу последнюю встречу?  Я говорил, что сверну тебе шею, если ты скажешь хоть слово о дроттнинг? – усмехаюсь я, подходя ближе.
 И яства у него на столе, а ведь ещё только утро, добрые люди не натяжеле начинают день, у этого, чего только нет здесь в серебряных тарелях…
  — Т-ты чего это удумал, Сигурд, я на помощь позову… — лепечет Эрик.
  — Ну, конечно… раньше надо было звать… — усмехаюсь я, почти ласково.
  С таким наслаждением я никогда ещё не убивал…
  Его шея мягко треснула, будто и не мужчине принадлежала, а кукле. Он и повалился как тряпичная кукла лицом в тарель, с нетронутым ещё кушанием… Что там у него было? Грибы в сливках? Вот и издох ты, мудрец Фроде, в сметане, сытой свиньёй...

   Мать застала меня уже на дворе. Я, мой небольшой отряд, Исольф, мы все уже в сёдлах, когда она выскочила на крыльцо и быстро-быстро спустилась с него ко мне, едва не хватая меня за стремя:
  — Сигурд! Ты уезжаешь не попрощавшись?!
  — Важные дела зовут меня, мама, конунгу не к лицу отсутствовать в столице столько времени.
  — Фроде зачем убил?
  — Фроде захлебнулся в своей подлости, — спокойно ответил Сигурд, – он и тебя бы предал, зря ты приблизила его, предатель как зараза, мертвит всё, чего касается.
  С этими словами, мой сын поддал коню под бока и сорвался вскачь, сопровождаемый своим отрядом.
  Я с тоской и сомнением смотрю ему в след. Сделает он то, чего я ожидаю?
  Чего так давно желаю? Будет ли стоек до конца?
  Но с таким лицом не едут мириться с жёнами…
  И всё же… Убил Фроде. Почему?
  Ты стал слишком взрослый, Сигурд… Я не могу управлять тобой, я тебя не понимаю, ты стал слишком сложен для того, чтобы я могла просчитывать тебя…  И слишком сильный, чтобы могла навязать тебе свой взгляд, свою волю.
 Но ты всегда был независим. Ты подчинялся только в том, в чём сам хотел подчиниться…
Глава 6. Где сердце
   Я спешил. Почти как когда-то в Норборн. Тогда я летел спасти её. Теперь – себя. Или чтобы убить нас обоих.
  Я ещё не знал, от неё я хочу спастись, от её лжи, от лжи моей матери и остальных, я не знал, во что мне верить… 
  Я должен увидеть её. Я всё пойму по ней. Я прочту. И то, чей ребёнок, и то, что было в Чумном походе. Та, кем я дышал столько лет, не сможет солгать так, чтобы я не увидел. Если я не понял раньше, не разобрался в её лжи, может быть смогу теперь, когда я ободран, когда я без кожи, когда даже рёбра вырваны и моё сердце обнажено и чувствует всё…   
 
 Пять с половиной недель не было Сигурда. Я знала теперь, что ребёнку во мне почти двенадцать, три месяца... Я могла теперь почувствовать круглый как очень большое яблоко, как Сигурдов кулак, бугор у себя над лоном, особенно, если лечь на спину. Всё тело моё менялось, и я каждый день с новым удовольствием наблюдала эти перемены.
  Но эта немая разлука изводила меня. Где ты, Сигурд?! Почему ты пропал так надолго, почему не написал ни слова. Исольф прислал несколько коротких записок о том, что конунг нездоров немного из-за этого и задержался в бывшей вотчине… Но я чувствовала, что в этих записках он мог написать лишь то, что ему позволили, чтобы не слишком беспокоились здесь и не предприняли мер. Но что такого там могло произойти, что надо было скрывать?
  Сердце отказывалось верить в дурное, в серьёзную болезнь моего прекрасного, моего любимого, моего конунга. Я была слишком счастлива сейчас, чтобы почувствовать какую-то беду. То моё предчувствие, что терзало меня перед его отъездом, теперь казалось причудой беременной. Как и ушедшая холодность… Сигурд, знал бы ты, сколько желания накопилось во мне за эти недели, забыл бы все свои обиды. Вернись поскорее…

  Они прилетели как вихрь на конях на площадь Сонборга. Сигурд без улыбки, бледный, с горящим взором, будто пытается прожечь мне кожу, Исольф в смущении, не смотрит в лицо. Что там было, Боги?!
  Она спускается с крыльца, быстро, лёгкая, как всегда, даже  шаги не слышны по ступеням, будто не ступает, будто воздух под подошвами у неё. Ходят так страшные грешницы и лгуньи?.. Слаще женщины нет в Свее…
  Как похорошела ещё… откуда берётся столько красоты? Столько света в лице, с глазах… В ней будто зажжён огонь…
  — Ждала мужа? – спрашиваю я.
 Я хочу увидеть, смутится ли. Может быть, тень пробежит по лицу? Может тень тени. Я увижу всё. Сейчас я всё увижу, я никогда ещё не был таким зрячим…
  Он спрашивает так страшно, он искрит будто. Не злостью, не гневом. Напряжением всех сил ума и души. Почему? Он знает о будущем отцовстве. Не может не знать, вся Свея оповещена, не могло это известие его обойти… И что же? Это что, испугало его?.. Но разве испуг я вижу?…
  Гуннар, спешит через площадь в сопровождении Гагара и Скегги. Но Сигурд едва здоровается с ними, не отрывая взгляда от меня.
  — Простите, воеводы, сейчас очень важное дело. После всё. Всё после, — говорит Сигурд и подходит к Сигню, протянув ей руку. Она немного растеряна, она всматривается в него, как и мы не понимая, что с ним.
  Когда они поднялись на крыльцо и исчезли за дверями, мы обращаемся к Исольфу, который прячет, похоже, глаза от нас.
  — Что случилось, Исольф?!
  Что я могу ответить товарищам? Что конунг во власти наваждения? Я так не думаю. Он не поверил. Но и поверил. Он хочет узнать. Он хочет знать. Только через неё он может узнать. Никто не свидетель, ничто не доказательство. Истина у неё, в её сердце, в её душе. Что я могу ответить товарищам?
  — После, друзья, всё после, — говорю я.
 И потом вспоминаю, главную новость Свеи за много лет:
  — Правда Сигню понесла?
  По их улыбкам и просиявшим лицам, больше, чем по словам, вижу – правда. Хотя бы что-то правда в этом мире, сходящим с ума на моих глазах последние несколько недель…

  Сигурд сжал мою ладонь так, что она онемела. Мы вошли в его келейку, где он любит проводить время, где ведёт свои записи и важные переговоры.
  Заведя меня, он закрывает за нами дверь на задвижку.
  Тужурку он сбросил ещё в сенях. Как и шапку и плащ. На мне же только платок тёплый и был, налегке выскочила милого встречать. И не наряжалась сегодня, неожиданно прискакали, без предупреждения. Будто не успеть боялись или убегали? Что там было в Брандстане?..
  Я спросила…
  — Не важно, что было в Брандстане, Сигню, важно, что происходит здесь, — говорит Сигурд, опираясь кулаками в свой стол.
  — Здесь? – я не могу понять. Здесь, это в этой горнице сейчас? В Сонборге? между нами? Здесь, это где, Сигурд?!
  Он читает мои мысли сегодня ясно как никогда:
  — Здесь, — он протягивает руку и указывает пальцем мне в грудь, где сердце.
  Боги! Я не могу его понять, откройте и мне ясность ума, которая в его власти сейчас, ибо он видит и знает то, чего я не знаю…
  — Чей ребёнок, Сигню?
  — Ты что?! – я отшатнулась.
  Но он наступает:
  — Ты не хотела спать со мной.
   Я качаю головой, будто пытаюсь напомнить, что не отказывала всё же… да и причём здесь это?! Это было следствием... Это уже после…
  Но он не слышит, жжёт меня взглядом, сжигая кожу. Он хочет добраться до тайн, до тайн, которых нет. Что за зверь вселился в него в брандстанских лесах и долинах?
  Она искренне растеряна… Или так хорошо научилась притворяться... Но она здесь, так близко, я чувствую тепло её кожи сквозь платье. Через расстояние, ещё сохраняющееся между нами. «Слаще Свана не найти женщины в Свее…» откуда знала это та шлюха, если это знаю только я?
  Я прижал Сигню к стене… слаще женщины нет…
  Все, с кем я был… Чего я искал? Искал такой же сладости… но откуда ей взяться там, где души молчат или вовсе исчезают? Я кричу почти, кулаками ударяя в стену… и её экстаз силён и скор, настиг её тут же…
 Нечего делать здесь… я беру её на руки, не говоря, не отвечаю на вопросы. По тайным переходам недалеко идти, по ним тут всё рядом…
  День догорает, ещё недлинный день ранней весны. Сигурд будто обезумел. Откуда он черпает силы, что они так быстро возвращаются к нему…
  — Остановись… Остановись, Сигурд! Посмотри на меня, поговори со мной, что ты… Скажи, что с тобой… остановись, — взмолилась Сигню.
 Распухший рот. Алые щёки. Волосы спутались завились у лица, над шеей, да вся сбитая коса…
  — Не могу… — говорю я. — Ты опять не хочешь меня? Ты совсем перестала меня любить?
  — Разве только в этом моя любовь? – она вытягивает руки, чтобы не подпустить меня снова.
 Но во мне не просто пламя. Во мне сто тысяч костров и огней…
 Она плачет и от наслаждения, я чувствую его каждой порой моего тела, и от страха и непонимания… Может и от боли…
  — Ты была с кем-нибудь ещё? С другим?!  — я притягиваю её голову к себе. Я хочу видеть её лицо в этом меркнущем свете почти сгоревшего дня.
  — Ты что?! – почти беззвучно и в ужасе отвечает она и я чувствую, как хочет она отстранить своё тело от моего, вновь готового сгорать в ней… — Ты что?! Что ты делаешь?!.. Сигурд! Убьёшь ребёнка, я возненавижу тебя навсегда!
  Да, её голос почти не звучит, она осипла, но я слышу все слова и все её чувства… Прости меня, Сигню…
  — Прости меня! – он сползает на пол, прижимаясь губами к моим ногам, к ступням, он ищет мои руки, чтобы прижать их к своему лицу. И я чувствую слёзы ладонями. Что там сделали с тобой? Что они с тобой сделали, мой милый? Мой любимый, мой Сигурд…
  — Прости, меня, Сигню! Вырви мне сердце, но не переставай любить меня. Не оставляй меня… — задыхаясь шепчет он. - Я... моё сердце не бьётся без тебя. Если ты меня не любишь больше, если любишь другого, убей сейчас… Только не лги, не оставляй меня…
  Я обнимаю его. В моей душе ещё никогда не было столько нежности. Я никогда не видела его таким. Таким распахнутым, хотя он никогда и не был закрыт для меня, мы с первого дня жили, чувствуя друг друга, сердце к сердцу.  Но сейчас он вернулся с разорванной, раскуроченной, совсем изуродованной, больной душой. Что над тобой делали, мой Сигурд? Что ты столько боли привёз с собой, что ты не можешь излить её. Избавиться от неё. И только сейчас в горячих этих потоках, льющихся из твоих глаз, она начинает вымываться из твоего бедного сердца…
   Как больно, как же больно… Будто отморозившаяся возле моей матери моя душа начинает отогреваться и её жжёт и сводит болью, такой яростной, такой страшной болью… За что ты так со мной  мама? Ведь ты любишь меня, почему столько боли причиняешь мне? Мама, за что?...
  — Это моя мать отравила тебя, Сигню. Поэтому ты не могла… А болезнь тем летом спасла тебя от её яда… — говорю я, прижимая её ладонь к моим глазам.
   —  Нет… Это ты спас меня… — говорит она, больше сердцем, чем голосом. – Ты – всё для меня.
 Она притягивает меня за руку к себе, обнимает мягко, не отстраняет больше, не страшится.
  Я ложусь рядом с ней, обвивая её руками, прижимая свой живот к её спине, лицо к её затылку, мои ладони на её тёплом животе.
  — Что это… — он почувствовал ребёнка ладонью, своей тёплой ладонью, накрывающей почти весь мой живот, — это?..
  — Это твой сын, Сигурд, — говорит она, прижимая мою ладонь своими теплыми руками к своему животу, к тому плотному, круглому, чего я не мог ещё ощущать, когда уезжал…
  — Когда он родится? – спрашиваю я, держа в руках моего будущего ребёнка, ещё не рождённого сына…
  — Через месяц после Осеннего Равноденствия, — она пожимает легонько мои руки. — Спи, Сигурд, спи, мой любимый, выздоравливай…

  Он не прогнал её! Ничего, на что я так рассчитывал не произошло. Больше того, у них вскорости родится наследник!
  Свея никогда ещё не была так сильна. Как затянулись мои неудачи…
  Верил я сам в то, что пыталась доказать Рангхильда? Я не вдавался, мне безразлично, хотя, я чувствую, что этого не могло быть, как-то не похоже это на мою невестку. Она не из таких. Правда из каких мне непонятно. Потому всё сильнее хочется узнать и понять.
  Поэтому всё сильнее хочется свалить Сигурда. Он был великолепен, когда согнал Рангхильду с трона. Настоящий конунг, Сигурд Виннарен.  Свалить такого соперника - это настоящая победа.
  Я почти не сплю уже несколько месяцев. Мой ум стал изобретателен и гибок, как никогда не был раньше. Я не знаю всех премудростей ратного искусства, стратегии и тактики, я не знаю этих мудрёных слов, я не делаю записей и не рисую схем. Но в своей голове, я рассчитываю и предполагаю.
  Если ты умён, то и я оказался не глупее. Если ты куёшь мечи в своих кузнях, это делаю и я, только не своими руками, а руками тех, кого я хочу привести в твою красивую, тобой задуманную, тобой построенную прекрасную страну. От осознания того, что я разрушу её, всё, что ты так долго вынашивал в своей учёной голове, в то время пока я носился дикарём по лесам, предаваясь охоте и завоеваниями Гёттланда, что ты строишь вместе со всеми своими единомышленниками, которой стала и вся Свея, до последнего бондера, от мысли, что я разметаю и растопчу всё это великолепие я испытываю возбуждение сравнимое только с мыслью о том, что я сделаю с Сигню…
   Я размышлял до самой осени, как же мне прийти к моей цели. Как мне победить непобедимых. Как сломить несгибаемых?
  Как разрушить то, что мощнее всего, что я видел – налаженная, быстро и радостно растущая и строящаяся страна, где люди все как один, как их конунг, все заодно, где слышат и понимают его в каждом доме, в каждом сердце отклик на любой его призыв. Поэтому форты уже превратились в маленькие города, каждый со школой, лекарней, Библиотекой, и каждый под охраной гарнизона.
  У меня чешутся руки, так я хочу, так жажду разрушить это ваше сладостное благоденствие. Это ваше светлое счастье. Устремились в какую-то заоблачную благодать, радость для всех, и для каждого. Так не бывает, не может быть и не будет. Здесь не Асгард. Мы на земле, полной червей, крыс, разложения, вони и гнуса. Дерьма, чумы, подлости и коварства, полной предательства. Полной мрака. Я докажу вам это. Я верну вас с ваших облаков обратно в действительность сегодняшнего дня. Ниже, ниже сегодняшнего дня. Какого дьявола вы взлетели над всеми?! Ассами мните себя? Вернётесь в нашу скверну!
  Страсть к разрушению может быть не слабее страсти к  созиданию, которая владеет тобой, Сигурд. Какими разными мы с тобой выросли в одном доме, мой племянник…
  Я должен найти способ, новый способ…
  ...Однажды мне приходила на ум какая-то очень удачная и даже показавшаяся забавной мысль… было… Давно, очень давно…
 ...Когда я смотрел на них, Сигурда и Сигню... да-да... за свадебным пиром, когда впервые увидел её… Что я подумал тогда? Надо вспомнить, помню, какой весёлой показалась мне эта идея…
  Пока я приумножаю оружие, я строю такие же осадные машины, что были у Сигурда при Норборне. Я учусь у тебя, мой талантливый соперник. Моих норвеев, моих урманов, как их называют твои славянские друзья, станет войско не меньше, чем твоё, а то и поболее. Я  очень скоро  буду готов. Я слишком долго уже хочу того, что получу. Получу, Сигурд, потому что не погнушаюсь ничем на моём пути…

   Он не выгнал её! Не выгнал эту мерзавку. Ничего не помогло. Я же видела, что на него подействовало, его проняло, что я рассказала о ней, подлой. Но вернулся он к ней. И продолжают жить дальше. И как ни в чём ни бывало ожидают появления наследника на свет. Моего внука. Твоего внука, Эйнар. Дважды твоего внука.
  Но я отдам его? Отдам его ей? Позволю упиваться счастьем?
 Сигурд, ты предал меня, как твой отец. Ты выбрал эту девку, её предпочёл матери! Ты думаешь, я оставлю неотмщённым твоё предательство?..  Никто не любит тебя так как я. И ты не можешь никого любить как меня.
  Тем более больше меня.
  Особенно её.
  Особенно её!
  Я нашла её для тебя, чтобы стал конунгом, а не для того, чтобы ты любил её. Она должна была стать мостиком к трону, а не райским садом. Какого чёрта, ты историю величия превращаешь в слюнявую историю любви? История моей любви стала историей стыда и ненависти, самой страшной историей из всех.
  Ты мой сын, Сигурд! Ты – мой, ты всё, что оставил мне твой отец, который никогда не любил меня. И я должна отдать тебя дочери Лады?!..
Глава 7. Эйнар
  У меня нехорошо на душе.
   С утра известно, Сигню пришло время родить. Я знал. Весь терем, да весь Сонборг знал это. Всё должно быть хорошо, она легко вынашивала бремя. И Ганна говорила и Хубава была уверена, но почему я с самого этого момента, как узнал, что она рожает, почему я испытываю чувство страха. Неясного, но всепобеждающего. Это не нормальное беспокойство, что владеет сейчас всеми. Нет, это настоящий страх. Откуда он?..
  Во время утренней трапезы, Сигурд объяснил всем отсутсвие Сигню:
  — Свана Сигню погрузилась в труды, целью и результатом которых, станет наш наследник.
  Радостные возгласы приближённых алаев, под сверканье глаз и улыбку будущего отца, во мне и породили этот глупый, ничем не объяснимый страх.
  Что вызвало его? Что вообще породило его, будто гидру вдруг зашевелившегося во мне?..
  Все разошлись, заниматься своими делами, всё должно идти своим чередом, как всегда, будто ничего особенного не происходит, чтобы не привлекать злых духов, которые могут повредить матери и младенцу в этот момент, самый ответственный и важный. Момент прихода нового человека в старый мир. Только повитухам да их помощникам положено быть занятыми этим. Всё тихо, всё буднично. Только когда всё благополучно завершится, можно будет радоваться и праздновать. А сейчас даже говорить об этом нельзя. Поэтому и Сигурд выразился так витиевато и странно. Нельзя сказать о дроттнинг: рожает. Это не простая женщина. И ребёнок – это наследник Свеи. Наследник, которого ждут уже восемь лет…

  Восемь лет назад ровно в этот день я и услышал Сигнин смех… Ровно в этот день.
  Сколько всего произошло за эти годы. Мог я предполагать тогда? Да я даже себя таким как теперь ещё не чувствовал… Сколько испытаний. Сколько побед. Сколько труда.
  Только за последние полгода, сколько мы всего сделали!
  Объезжая по заведённой традиции мои йорды, я вижу, как они изменились, как много сделано всего. Я не был в других землях полтора года из-за Чумных запретов, снятых только прошедшим летом.
  Снова оживала торговля, потекли по дорогам поезда с товарами, сразу снизились цены, радостные улыбки всё чаще встречались мне. Чаще, чем тогда, когда я бывал в этих городах, в этих фортах, которые почти уже города тоже, старанием своих жителей.
  Сигню говорит, что детей теперь народилось по всей Свее втрое против прошлых лет. Будто природа сама навёрстывала то, что отобрала чумой.
  Даже Норборн начал подниматься. Пока форты тут только-только начали строить, взамен сожжённым. Деревни были ещё только из тех, что остались невредимы тогда. Но появилось несколько хуторов, которые вполне в будущем смогут стать деревнями. Словом, даже здесь в сожжённом чумой и Золотой Сотней йорде, жизнь пробивает себе дорогу.
  Как много ещё надо сделать, мы только в начале пути, наши люди только-только почувствовали уверенность и силу в своих собственных руках. Но достоинство развернуло их плечи, подняло головы, зажгло глаза. Труд в почёте. Безделье, праздность и почивание на достигнутом богатстве во всех вызывают отторжение и презрение. Да и не стало таких в Свее, кто жил бы, только пользуясь и не делая ничего.
  Дети с раннего возраста учатся работе: это ученье в школах и помощь родителям и старшим.
  Скука – это стыдно. Скуке места нет в растущей стране. Никто не признается, что скучает, такому сразу найдут дело. А дел много.
  Мало, где имеются системы водопроводов, как это сделано в Сонборге. Но рядом с Сонборгом большая мощная река, которая, вращая колёса водозаборной вечной мельницы поставляет воду в систему желобов и труб, катящихся по всему Сонборгу, в каждый дом. Да, Сонборг расположен идеально для этого, ниже на местности и вода течёт как благодать Богов круглый год из наших труб и кранов, прекращаясь только в зимние морозы, сковывающие реку.
  Не везде можно было так построить форт, чтобы обеспечить его водопроводом. Мало, где города были построены так, как Сонборг. Но мозговитых людей оказалось много в моей стране и образование оживляет умы. Стали придумывать способы, которые вычитывали в греческих и римских книгах, записках  наших мореходов, прочитывая которые, мы с Сигню отдавали переписчикам, находя множество интереснейших сведений, новых знаний, увиденных нашими людьми в далёких странах. А некоторые придумывали совершенно новые вещи, которых ещё не было нигде. Например, придумали подогревать воду в клепсидре, что прикреплена на стене Библиотеки, заодно освещая её, так, что теперь эти вечные часы действовали и во время зимней стужи, видные всему городу, потому, что Библиотека – самое высокое здание в Сонборге.
  Наблюдения за звёздами испокон веков велись на наших землях? теперь же появились несколько учёных юношей начавших вести систематические записи своих наблюдений.
  То же стали делать и с погодой, приростом количества зверья и птиц в лесах и рыбы в реках и озёрах. Древние вечные знания соединяли с новыми.
  Много чего ещё изобрели умельцы и продолжали приходить чуть ли не каждый день с новыми идеями. Никому не было отказа в помощи, я считаю, что нет ничего ценнее человеческой мысли, животворящей и преобразующей мир вокруг нас.
  И Боги благоволят нам, нашей земле. Особенно после побеждённой в прошлом году чумы. Большую радость доставляли мне эти поездки. Хотя Сигню в этот год редко ездила со мной. Я сам просил её беречься. Она и свои обычные лекарские поездки, остановленные чумными запретами, совершала куда реже в этот год, уступая моим просьбам и ещё потому что обученные ими лекари тоже кое-что могли и не было необходимости дроттнинг теперь нестись в любой конец йорда, а то и страны, чтобы вылечить особенно мудрёную болезнь. Но совсем без неё не обходились всё же.
  Вот и четыре дня всего как она приехала с Хубавой из Грёнавара, где заболели ребятишки… Мы чуть не поссорились из-за этой поездки. Я сердился, что она так мало дорожит своим чревом ради здоровья чужих детей. Но Сигню как всегда умела разоружить меня:
  — Разве могут быть чужие дети, Сигурд? — она улыбается мягко, из её глаз льётся такой неизъяснимый свет, что я слышу именно то, что она говорит: не может быть чужих детей, дети – это ценность, которую любить и пестовать должно каждому и всем вместе. – Как и старики, дети для нас с стобой общие в Свее. Старики, знающие секреты профессий, хитрости, любое простое дело превращающие в волшебство, видевшие воочию то, чего мы не застали…
    Этой сегодняшней ночью, почувствовав происходящее в себе, она тихо обняла меня: «Ты только не волнуйся, милый, роды приспели…»
  Я хотел делать что-то, звать кого-то, но она не позволила, даже встать не дала: «Время ещё есть. Полежи со мной, не один час пройдёт…»
  Чувствуя её спокойную уверенность, я обнял её и мы заснули даже. Но и утром, уже чувствуя что-то позначительнее ночного, она ничем не показала беспокойства или страха. И я думаю теперь, правда уверена была или просто  хочет, чтобы я был уверен и спокоен? Ответа у меня нет. Она только долго обняла меня и поцеловала горячо, даже страстно ставшим горячим ртом, я чувствовал её объятия, нашего сына в её животе, чьи толчки и озорные брыкания я так привык ощущать, обнимая её. И в глазах столько огня и света, столько любви. Видит она мою любовь так же, как я вижу её?..
  Я видел, как она пошла в баню. Я это видел из окошка моей келейки… Что же многие женщины рожают в бане, всем это известно. С ней Ганна, а за ней я увидел и Хубаву, переваливающуюся как обычно своим мягким телом. Сигню же даже сейчас шла очень легко, ровно, будто и не было большого живота, будто он и не тяготит её…

 И я увидел, как они пошли в баню.
 И мне не нравится это. Почему? Так много благополучных здоровых родов происходит в бане, чего я напугался? Чего я вообще пугаюсь сегодня? Просто от того, что не могу не тревожится?..
  Я пошёл к себе, лёг на постель. Надо отвлечься, тогда я пойму, это тревога, которая что-то значит или простое беспокойство?..
  … лето. Мы ушли в лес, что вокруг озера. Сигню подарила мне сегодня красивый кинжал, который купила при мне на рынке у торговца иноземным товаром. Рукоятка была украшена филигранью, а навершие - крупной ярко-голубой бирюзой.
  — Почему ты подарила мне кинжал?
  — Не знаю. Хотелось сделать тебе подарок. А в теперешнее время оружие – лучшее, что можно дарить друг другу.
  — Ты всё же думаешь… — я смотрю на неё.
  Она обернулась, улыбается:
  — Я знаю. Ньорд готовит поход на Свею, — она остановилась, расстегнула ворот, отодвинув от шеи немного: – Давай присядем, жарко.
  — Как можно пойти на Свею? Асбин и вся Свея…
  — Я не стратег, Никтагёль. Но… — она садится на траву, спиной к дереву. – Как затравливают медведя, например...
  Распахнула ворот теперь пошире, рубашки нет на ней, только это тонкое платье. Побледнела, что-то.
  — Дурно тебе? – я сел рядом.
  — Жара… и крови мало, наверное, стало, надо бы попить для этого… — Её головка сама скатилась на моё плечо. Мягкое прикосновение волос, аромат их… Я  наклонил лицо немного, чтобы касаться её. Но, чувствую, она клонится немного безвольно, я её обнял, поняв, что обморок, положил голову себе на колени. Спит ещё мало, вот что. В заботах как всегда. Будто и не в бремени. Могла бы позволить себе…
  Она задремала, а я наслаждался этим моментом близости, другая запрещена мне ею. Но по-мужски ли это, вдруг подумалось мне…
  Может быть… Пусть оттолкнёт, ударит, может быть... Но я буду знать. Что нежеланен, что…
  Я наклонился, обвивая её руками, скользя ладонью по пополневшей груди, к шее, к лицу, повернув его к себе, я целую её губы… вначале нерешительно, но её рот приоткрывается немного, впуская мой поцелуй, больше, - она обнимает меня, притягивая к себе, выдыхает на мою щёку…
  Я растаял и вознёсся будто над землёй и не так, как когда я умер, нет. Теперь я парил не один…
  Но она остановилась… Приложив ладонь к моему лицу, отодвигая его, меня, смотрит в глаза, не пускает ближе, тепло и свет в её глазах, она любит меня… не говорит ничего, но дальше этого поцелуя, украденного  будто мной, она  не пустит.
 Я знаю и знает она, грань так тонка, но перейти её и всё – мы не сможем вернуться назад никогда. Перешли однажды, поэтому так сложно теперь...
  И я знаю почему, я знаю, что она могла отпустить себя лишь однажды, когда смерть шла по пятам за ней и она чувствовала её холод. Когда нечего уже было терять. 
  Но от Смерти увёл её не я. Увёл тот, кто всё для неё. Кто сильнее меня, кто лучше, кто растворён в её крови, кто жизнью, ещё одной жизнью поселился в ней. Мне не победить его. Но я и не хочу его победить, её любовь к нему - это часть её, побеждать, изгонять его – это разрушать её…
 Если бы я мог существовать в её жизни, в её сердце вместе с ним… Но так не бывает, сердце не делится на части, оно только бьётся.
  Я не хочу разбить её сердце, быть её болью. Пусть лучше моё сердце рвётся, пусть истекает кровью, пусть сновиденья с теми часами, что мы были вдвоём, изводят меня каждую ночь. Она всё же рядом со мной. И она любит меня. И я это знаю. Разве это не счастье? У меня не было его, этого счастья ещё несколько лет назад, а теперь у меня есть столько…Сколько большинству и не приходится почувствовать…
…Не надо ей в бане, вот что!.. Не надо, погибнет… Перегреется, истечёт кровью… Не её, не её это способ так рожать!
  У меня едва сердце не зашлось от ясности этого чувства.
 
  — Да ты что, Боян! Очумел! – побелела Хубава, преграждая мне путь.
  — Уводите её отсюда! Уводите! Нельзя ей здесь! – кричу я. – Ганна!
   Ганна оборачивается, я вижу Сигню на полке, она будто пьяна даже:
  — Не-ет… здесь хорошо, не больно…  Никтагёль… — голос глохнет и глаза утекают под веки, ресницы тенями на щёки…
  — Что ж вы… эх, тётки…— я бросаюсь к ней, беру на руки, обмякшую,  мокрую от пота, прижимаю к себе, поднимая с полка. Она обнимает меня, прижимаясь ко мне. Я слышу, как бьётся её сердце, как быстро, как неполно уже…
  — Ты что творишь-то?! Оставь её, куда ты?! Безумец, куда?... — Хубава пытается не дать мне выйти.
  — Кровью изойдёт… Нельзя ей здесь!
  И видимо достало силы во мне, в моём голосе, потому что Хубава отступает, пропуская меня, но бежит вслед:
  — Холод, куда ты!
  — Ей надо на холод! Перегрели уже, не чуете ничего!...

  Я увидел, как к бане, где была Сигню, опрометью бросился Боян, раздетый, в одной рубашке, волосы по ветру. Я вздрогнул, почувствовав тревогу, что-то неладно. И когда через минуту он вышел с Сигню на руках, а Ганна и растерянная Хубава за ними, моё сердце и вовсе остановилось, так страшно мне стало. Мне показалось, он от меня уносит её…
  Я бросился вон из келейки. Наша спальня, куда вход закрыт всякому… Я влетел почти вслед за ними, Боян держит Сигню на руках, пока, челядные готовят ложе… Он обернулся ко мне, улыбнулся немного:
  — Хорошо всё будет, Сигурд. Теперь всё хорошо.
  В его глазах, в его лице, во всём его облике, в том, как он держал её столько уверенности и силы, что я мгновенно заполнился ими тоже. Да, хорошо всё будет…

  Я вышел прочь, Боян через несколько минут тоже закрыл дверь за собой, увидел меня, свет в его лице.
  — Ещё часа два, не меньше, — сказал он, и я верю, он знает…
  — Спасибо, Боян, — ответил я.
  — Мне? – удивился он, улыбаясь, – пойдём отсюда, конунг, я новых песен тебе спою, призовём в терем добрые силы, пусть помогут им… Пусть ей помогут.

    Я слышу голос Бояна, плывущий вокруг меня, я будто в реке в нём и боль меньше…
  — А ведь прав он, Боян-то… Ещё четверть часа, кровотечения было бы не избежать, угробили бы касатку нашу, — удивлённо говорит Ганна, осматривая Сигню, устроенную уже на ложе как положено. – Как он узнал-то?..
  — Как… Ясно как. Как всегда. Как зверь. Как узнал, что она умерла и что жива…
  Ганна смотрит на меня, будто хочет понять, что я знаю. Но ничего я не знаю, Ганна, не наша с тобой это тайна, не наших умов дело… Давай поможем родиться сыну Сигниному, внуку Лады. Теперь хорошо всё будет…

  И родился прекрасный ребёнок. Будто и не я родила его, хотя помню и буду помнить каждый миг этого дня. Но едва он отделился от моего тела, едва я услышала его победоносный радостный крик, как весь мир сразу стал иным. Совсем новым. Теперь в этом мире появился мой сын. Твой сын, Сигурд. Наш с тобой сын…
 
   Как ликовал Сонборг! Как праздновала вся Свея! Такой великой радости не было даже в дни празднования объединения… Этого ребёнка, этого прекрасного мальчика ждала вся страна восемь лет. Теперь сила Свеи не только в сегодняшнем дне, теперь она устремлена в будущее, и то, что процветание будет не только преувеличиваться, но и существовать вечно, вошла во все умы.
  Что делает нас вечными?.. Это пришло к нам.
  На Бенемнинге (имянаречении) гордый отец, конунг Свеи назвал своего первенца, своего наследника, Эйнаром, вызвав одобрение и приветствие во всех, кто присутствовал на площади Сонборга в тот не по-осеннему солнечный и тёплый день.
Глава 8. Яд Орле
  На Бенемнинг своего внука я не поехала. Ингвар отправился, но я после того, что было весной, не считала возможным приехать в Сонборг и видеть сына и невестку. Возможно, Сигню не знала, что происходило тогда, ничто не указывало на то, что она знает, очевидно, Сигурд  не рассказал, Исольф молчит тем более.
  Я не поехала бы даже, если бы меня звали. А Сигурд меня не звал. Ингвара – да, меня – нет. Не поехала бы, потому что не хочу видеть сына Сигурда, которому я не позволяла прийти в этот мир столько лет.
  И чтобы не испытать нового соблазна поступить с ним так, как я поступала уже с наследниками Сонборга в прошлом.
  Но ещё больше я боялась смягчиться сердцем и не довести того, что должно до конца.
  Ты, проклятая дочь Лады Рутены, ты, которую  ненавижу больше, чем твою мать, не думай, ты не победила меня. Я ударю вас с Сигурдом так, что вы не взвидите белого света. Будет вам мила тогда ваша жизнь? Что вы станете думать о вашей всепобеждающей любви? Вы считаете, ваша Любовь победила Смерть. Но сможет ли она победить мою Правду?..

  Давно не было такого счастливого времени, как этот, подходящий к концу год. Будто испытания прошлых лет, особенно Чумой  были посланы нам всем, чтобы после них мы острее почувствовали то счастье и благополучие, что пришло теперь.
  Ждана и Агнета одна за другой, с разницей в три дня родили своих сыновей через неделю после Зимнего Солнцеворота.
  Исольф, наш Ледяной волк, женился. Неожиданно он пришёл за позволением жениться на женщине, к которой наведывался в последние месяцы всё чаще. Его избранница, Льюва, показалась нам на первый взгляд такой не подходящей для него, красивого, строгого, что мы удивились, как его выбор мог остановиться на этой некрасивой, полной, немного рыхлой, небольшого роста женщине не моложе него. Но в первую же встречу, мы все единодушно прониклись симпатией к ней, её глаза неопределённого зеленовато-коричневого цвета согревали теплым огнём, речи были неглупы, а смех заразителен и искренен. И уже никто не считал, что она не пара нашему красавцу Исольфу.
  Глядя на то, как приняли невесту, а вскоре и жену Исольфа, я упросил Сигню позволить Астрюд тоже бывать в тереме. Сигню, посмотрев некоторое время на меня, согласилась, с условием, что Астрюд уяснит для себя, что подходить к дротттнинг ей не позволено, только присутствовать на трапезах, пирах и праздниках вместе с мужем. Но я был благодарен уже за это, жена хотя бы меньше станет пилить меня.
  Нашему с ней сыну, Рагнару исполнился год перед тем как Сигню родила Эйнара. Рагнаром занималась моя мать, сразу помолодевшая и втайне довольная тем, что Астрюд не слишком-то стремиться проводить время с ребёнком.
  Чем занимается Астрюд, пока я отсутствую, я не знаю. При мне она, бывало, сиживала с челядными девушками за шитьём и вышивкой, но, по-моему, больше для вида, потому что мне ни разу не показали плодов её труда.  Красота её цвела, но теперь я не пылал ни восхищением, ни страстью. Но жили мы вполне благополучно, она была довольна не видеть меня слишком часто, чем я пользовался и напрашивался на поручения моего конунга, чтобы как можно чаще бывать в разъездах.
  Только одно по-настоящему радует и нежит мою душу – это наши тайные встречи с Агнетой. К сожалению очень редкие, но от этого, может быть более сладостные и насыщенные нежностью и страстью. Особенно с моей стороны. Я теперь только, с моей милой Агнетой, с которой я рос рядом и кого отказывался замечать в блеске Сигню, ощутил себя не только по-настоящему счастливым, но и по-настоящему мужчиной. Только теперь меня начали радовать по-настоящему и краски весны, тепло летнего солнца, золото осенней листвы, первый снег, запах приближающего мороза и много ещё такого, среди чего я жил и не замечал…

   Помимо всех трудов, строительства и прочего, Сигню настояла, чтобы был построен тайный подземный ход из терема далеко за пределы города, с выходом в лесу на берегу озера. С этим я уже не стал спорить. И чем дальше шло время, тем больше я убеждался, что эта идея в прекрасный момент пришла к голову Сигню. Ньорд в Асбине готовится к войне, это мы уже знали определённо.
   Я не знаю, что доподлинно происходит за Западными горами, отправить разведку туда, мы не подумали. А теперь я жалел, что упустил время.  Но разведку к норвеям надо было бы готовить очень долго, свеев они не терпят, ловят и убивают. Языка их почти никто не знает, обычаев тем более. Поэтому теперь приходилось полагаться на сведения, поступающие из Асбина.
  Я корил себя за то, что недооценил дикарей, которых я не считал не то, что противниками нам, но и вообще достойными какого-то внимания с нашей стороны. Урмане всегда были кем-то вроде  досадливого гнуса для всех поколений свеев, жалящий, но неопасный.
  Ещё больше я корил себя за то, что так упорно и долго не хотел прислушиваться к словам Сигню о Ньорде. Я до сих пор не верю в то, что Ньорд  действительно решится противопоставить себя Свее. Но наращивая свою мощь, призывая в союзники норвеев, он может запросить себе свобод, полного отхода от подчинения Свее, например. Этого не должно было допускать.
  Я хотел сам поехать к нему в Асбин, но это не нравилось Сигню. Она так и сказала и прибавила ещё:
  — Не думаю, что Ньорд может убить или пленить тебя.  И всё же... Опрометчиво самому ехать к нему, предполагая при этом, что он затевает против нас.
  Обдумав всё ещё и ещё раз, я предложил на Совете решить, кто поедет в Асбин. Вызвался Гагар, весело сказав, что давно мечтал тряхнуть стариной. К тому же с Ньордом ему разговаривать проще, чем другим, всё же он старый воевода Эйнара, он знал Ньорда мальчиком, братом Рангхильды, а не конунгом и не товарищем по играм, как прочие алаи. Это было самое разумное и мы порешили именно так.
  Но миссия небезопасная, Гагар должен был объявить Ньорду волю конунга Свеи, по которой Ньорд должен стать только фёрвальтером Асбина, разоружить свою рать, взамен  которой в Асбине будет оставлен гарнизон из сонборгцев. Если сделает всё это мирно и без сопротивления, ничего не изменится для него, кроме одного: он будет полностью подконтролен конунгу Свеи.
  — Запоздали мы с этим на несколько лет, — сказал Сигурд. – Мы… Я должен был сделать это сразу же после объединения Свеи. Теперь… боюсь войны не избежать. Так, Гуннар?
  — Да они в Асбине не скрывают, что готовят войско. Но, возможно, только чтобы не впустить наше посольство, чтобы отстоять свою прежнюю самостоятельность. Невозможно Асбину выйти на Свею.
  Я согласен с воеводой, поэтому я кивнул:
  — Это так, но мы всё же не должны забывать обо всех, самых безумных, самых невозможных вариантах развития событий. Бдительность должна быть такой, какой ещё не была. Всегда возможно самое невероятное и невозможное. Прошу всех помнить и не почивать на непобедимости Свеи.

  Сигню только к середине зимы стала немного отвлекаться от Эйнара. Первые недели и даже месяцы она принадлежала полностью нашему сыну. Проводя время с ним неотступно, она была похожа на самку в гнезде со своим потомством. Ничего не существовало больше в мире, только она и Эйнар. Всё остальное было за пределами этого её нового мира. Я опять упускаю её. Я начал доходить до ревности к сыну, отнявшему у меня Сигню.
  — Почему не взять кормилиц? – ворчливо высказывал я Хубаве своё недовольство.
   — Что  ты, Сигурд!? – Хубава выпучила глаза. – Никто не должен касаться этого ребёнка! Ты не помнишь, что было с братьями Сигню?! Только мы с Хубавой, да ещё Боян, кроме вас с Сигню, могут приближаться к Эйнару. Даже своим алаям поостерегись пока доверять его. – Она улыбнулась, добродушные морщинки собрав вокруг глаз, — подожди, великий конунг, дай Сигню насладиться младенцем, дай упиться долгожданным материнством. Потерпи, родят Ждана и Агнета, будут и кормилицы тебе.
  Так и вышло. Стирборн и Берси с семьями переселились в терем, и к середине зимы Сигню уже бывала свободна.
  Я старался сдерживать свою глупую на этот раз ревность, она, чувствуя, что слишком отдаётся ребёнку не противоречила, она отвечала на мои призывы к любви согласием, но не думаю, что с большим желанием в это время. Но не отказывалась хотя бы. И в каждом её поцелуе я чувствовал её любовь. Что не мешало мне, едва наши тела переставали касаться друг друга, вновь ощущать, что она ускользает…
  Однажды мне приснился кошмар. В этом сне Сигню уносил в своих объятиях Боян. Уносил от меня, светя счастливой улыбкой, а она обнимала его и, закрыв глаза, блаженно улыбалась… Это впечаталось в моё ознание в тот день, когда она родила Эйнара, я видел это в окно моей келейки, вот и пришло теперь...
 Проснувшись, с вскриком, я лежу с колотящимся бешено сердцем, а Сигню, трогает моё лицо ладонью:
  — Страшное приснилось? – тихо говорит она.
  Эйнар спит в зыбке, стала его класть туда хотя бы иногда, а то он почти все ночи между нами…
  — Да… — выдыхаю я, перехватывая её руку, стараясь унять, бешено скачущее сердце.
  — Не думай… Всё чепуха, — шелестит она.
  — Чепуха… — повторяю я.
   Да, должно быть так… И всё же…
  — Сигню, ты целовала когда-нибудь Бояна?
  Но она не ответила ни слова. Я повернул голову, спит? Спит. Я не стал будить её, теперь вырывающую для сна редкие разрозненные часы.
  Я не спала. Этот вопрос заставил меня замереть, сжаться… Боги, что он мог увидеть во сне такого, что задал этот вопрос? И что я могу ответить на него? А если он спросит ещё раз, смогу я солгать? Я не умею этого…
 Прости меня, Боян, я не могу и не любить тебя и тем более любить…
 А Боян, между тем, стал самой лучшей нянькой Эйнару, он один из всех умел в несколько мгновений успокоить тихой колыбельной песней нашего сына. Унять его крик, когда он мучился коликами. Никто, даже сама Сигню не действовала так успокаивающе на нашего прекрасного ребёнка.
  Я думал над своим сном несколько дней. Я знаю, откуда он взялся во мне: в день, когда родился Эйнар, я видел, как Боян нёс Сигню на руках и как она обнимала его. Только очень близкого и милого тебе человека станешь так обнимать… Я тогда ещё почувствовал тревогу, но не понял, что её вызвало, тогда мне показалось, что это то же чувство, что в тот момент владело всеми. А теперь я смотрю на это иначе.
  Они очень близки. Слишком близки. Страшно подумать, что может или могло быть… Или есть. Я среди алаев искал соперников, а о скальде и не помышлял… И он любит её. Он этого никогда не скрывал. И в своих балладах, и в  сказках, и в чудесных стихотворных историях воспевал её и это тоже знает вся Свея.
  А если и он ей мил?
  У меня почернело в мозгу от страха…
  Почему я продолжаю бояться? Почему, я всё время чувствую спиной холодок сквозняка, будто открывается дверь пока я не вижу и она уходит в неё?..
  Я заставил себя не думать о Гуннаре и Торварде, теперь скальд Боян мерещится мне тем, кто похищает у меня её… Это всё яд Орле бродит во мне. Не стану больше думать, не стану спрашивать Сигню. Она обидится и будет права…
  Правда, лучшей нянькой для Эйнара стал Боян. После того, что спросил меня среди ночи проснувшийся в холодном поту Сигурд, я хотела было рассказать об этом Бояну.
  В  покоях у Бояна тоже повесили люльку-зыбку, он сам просил об этом и ещё о том, чтобы брать Эйнара к себе, когда я позволю. Сегодня я пришла за сыном к нему.
  Темноту его уютной горницы разгоняют огоньки ламп и жаровен. Сам Боян сидел спиной ко мне за своим письменным столом. Обернулся, улыбнувшись.
  — Он спит, оставь его со мной, — сказал он.
  — На всю ночь? Проголодается, что делать будешь?
  Боян улыбнулся беззаботно и сказал, что покормит из рожка…
  И я не стала ничего говорить… нельзя говорить. Нельзя говорить, облекать в слова, будто в плоть то, что живёт затаённо в наших с ним сердцах… Это как свет и влага для зерна, оно тут же пойдёт в рост… Если будет произнесено хоть слово, ничего будет не повернуть назад. 
  И как я остановила себя? Как хватило мне ума?.. Наверное, от того, что кое-что ещё начало происходить со мной…
   Я  ещё не сказала никому, но теперь я была опытна, теперь я лучше понимала моё тело, понимала всё, что снова начало происходить с ним, удивляясь только одному – до чего скоро…
  Но теперь я точно скажу об этом первому ему, Сигурду…
  Я пришла в наши покои, Сигурд, только вернулся, сбросил рубашку, собираясь помыться.
  — У, железом пахнешь, - сказала я. – В кузнице был?
  Сигурд обернулся, усмехается:
   — Железом, надо же…  – налил воды в кувшин.
   Я вошла в уборную к нему, взяла кувшин с водой, чтобы слить ему на спину.
  Я смотрю на него, моего Сигурда, как ты хорош, как красив, как ты мил моей душе, что ты скажешь сейчас, когда я расскажу тебе мою тайную новость…
  Он вытирает лицо, руки, стирает капли воды с груди, светлые волоски все равно остаются мокрыми, завиваясь…
  Она так близко, я не видел её с самого утра, с самого утра не касался не чувствовал её тепла, её теперь нового аромата. Она пахнет теперь не так, как до того, как мы зачали Эйнара и не так, как было, когда носила его, и не так как вскоре после того как родила, что-то новое опять появилось в её благоухании, что-то ещё более умопомрачительное, упоительное, я хочу притянуть её к себе, тем более, что она улыбается так…
  Тем более, что мне нужно будет сказать ей, что я должен поехать в Брандстан, куда зовёт меня отец, сообщая о болезни матери. Я не очень верю, что Рангхильда действительно больна, но даже, если она прикидывается для чего-то, я не могу не поехать проведать её. Я и думать не хочу как это не понравится Сигню… У меня самого мысль об этой поездке вызывает волну холода вдоль позвоночника.
  Но она не даётся мне в руки, отступает немного:
  — Погоди, — и улыбается так, что весь холод с моей спины тут же испаряется.
  — А где Эйнар? – я спрашиваю, ещё не видя, просто чувствую, что его нет здесь.
  — Оставила у Бояна.
  О, Боги, где все мои добрые мысли, весь мой стыд и раскаяние за ревность?… У Бояна. Была у него. Была у него! С ним! В его горнице, в это время… Я затрясся от скрываемой злости.
  Он отвернулся вдруг, прерывая связь наших взглядов…
  — Ты что?
  — Я еду в Брандстан завтра, — говорит мой милый муж, вдруг отвердевшим, остывшим голосом.
  — Завтра?.. – я теряюсь. Завтра?! Отчего же завтра?.. И для чего тебе вообще туда ехать, милый… Что тебя ждёт там на этот раз, если тогда ты едва не обезумев вернулся ко мне в прошлый раз?
  Я ничего не говорю, я просто жду, что он скажет, как объяснит…
  — Рада, поди? – он царапнул взглядом меня.
  С чего такая перемена?..  Или… это потому что Эйнар у Бояна? Ну и что?! Он не в первый раз оставляет Эйнара у себя… Или… Боги, почему, почему вдруг ты начал чувствовать это? Что тебя сделало таким чутким сейчас, чутким к тому, что почти задушено мною, что едва теплится?..
  — Рада?.. – спросила она, бледнея и, зажав рот бросилась в уборную, где её неожиданно вырвало.
  — Тебе так противен мой Брандстан? – сварливо спрашиваю я, продолжая слышать в своей голове это имя «Боян», а ведь ещё нежнее зовёт его часто: «Никтагёль»… Любовника, при мне, при всех, называет так ласково… О, Боги, как мне не взорваться?
  — Нет, — Сигню вышла и села на скамью около стены, – временами мне противен ты.
  Как под-дых ударила…  Я повернулся:
  — Вот как?! – вспыхивая от её неожиданной откровенной грубости.
  — Я беременна, Сигурд, — сказала она. – Не спросишь снова, чей ребёнок?
  — Сигню…
  — Я ухожу, – вдруг говорит она.
  — Куда?
  — Пойду, лягу с кем-нибудь, кто первый попадётся, я ведь такая потаскуха! Да, Кай?
  И правда встаёт и направляется к двери, я бросаюсь за ней. Но она не обернувшись, говорит:
  — Ненавижу тебя сейчас, не ходи за мной! — хлопнула дверью прямо перед носом.
  Боги…
  Я, конечно, пошёл за ней почти сразу. Я знал, где могу её найти, в её давно необитаемой девичьей спальне. И прощения я вымолил без слов. Она сама жалела о том, что сказала. Как и я жалел. Помирившись, мы не могли наговориться, насмеяться, наласкаться, налюбиться, нацеловаться до самого утра…
  Яд Орле, сколько ещё ты будешь отравлять мою душу, мою жизнь?..
Глава 9. Новые жертвы старой войны
  Какое это было прекрасное утро и как не хотелось мне, оторвавшись от Сигню, садиться на коня и ехать в мой родной Брандстан, который я скоро начну ненавидеть… Мама, для чего теперь тебе понадобилось видеть меня?.. Ты хочешь вернуть моё расположение? Хочешь, чтобы я забыл и простил всё, что было здесь прошлой весной…
  Только бы в действительности была здорова…

   Как мне выйти на Свею? Как выйти против страны, сильнее которой я не знаю. Любое вражеское поползновение будет замечено в самом начале и остановлено сильными хорошо вооружёнными отрядами, что охраняют каждый форт, каждый город. Сколько дней понадобится Сигурду, чтобы собрать всю свою рать и прибить нас, едва мы выйдем войскомза пределы Асбина?
  За этими размышлениями я приказал организовать охоту.  Олень ушёл от загонщиков. Но зато они подняли медведя…
  И вот тут, через несколько часов, стоя над трупом огромного, изгнанного из сна в берлоге зверя, из тела которого торчало не меньше полутора десятков стрел, чья кровь растопила снег вокруг него, я обернулся по сторонам и «увидел» как мне выйти на Свею…
  Я все последние месяцы силился вспомнить кое-что, что неясным воспоминанием засело в моей голове, что подумалось однажды, когда глядел на Сигурда и Сигню. Догадки кололи меня со всех сторон, но они были так невероятны, так изумительно победоносны, если бы оказались правдой, что я должен был их проверить.
  А едва я вернулся в свой терем, мне принесли несколько писем-свитков. Раскрыв их, я вначале долго не шевелясь сидел, словно боясь вспугнуть улыбнувшуюся мне удачу.
  Радость наполнила моё злое сердце. Теперь тебе не выстоять Сигурд.

    На этот раз со мной в Брандстан поехал Ярни. Тем, что я именно его выбрал себе спутником, я хотел показать матери, как я отношусь к тому, что она устроила здесь в прошлый раз, что я не верю ни одному слову сказанному тогда.
  Рангхильда сразу правильно оценила это. Принимая меня в своей опочивальне, лёжа поверх покрывала из чёрной лисы, волосы - красивыми волнами поверх, картина да и только - великолепная богиня на одре, наши вышивальщицы ещё не придумывали таких красивых и величественных сюжетов для своих ковров…
  Жаль, это чудо-представление мог оценить только я да отец, который, в отличие от меня не видел ни здорового румянца на прекрасном, без единой ещё морщины, лице Рангхильды, ни радостного блеска её глаз. Лодинн возле постели «больной», исправно подыгрывала. Но я был рад тому, что в действительности Рангхильда здорова. Пусть устраивает что угодно, только живёт вечно… - подумалось мне.
  — Ты предателя привёз с собой? — сказала Рангхильда, протягивая мне руку. – На радостях, что родился наследник, ты всех простил?.. Что ж, правильно. Власть важнее любовных разочарований, трон твёрже постели.
  Я ничего не сказал. Я подожду пока ей надоест ломаться и она скажет зачем вызвала меня. Надолго её не хватит, деятельная и сильная, она уже, я думаю, изнемогла изображать тяжелобольную перед отцом и приближёнными.
  День меня всё же выдержали, прежде чем вызвать снова в парадный зал терема, всё тот же, что стоит в моих глазах с прошлой зимы…

   Я смотрю на моего сына. Моего сына, всесильного конунга Свеи. Такого точно, как мне мечталось. За исключением одного, главного. Он ушёл от меня, полностью из-под моей руки… Но… может быть я ошибаюсь, может быть ты ещё можешь вернуться… Ещё можешь быть моим мальчиком?..
  — Сигурд, услышь, мать обращается к тебе. Опомнись, кто с тобой. Кем ты окружил себя?
  — Недуг, как я вижу, совсем оставил тебя, – улыбнулся я.
    Я не стала садиться на трон, памятуя, как он вышвырнул меня с него в том году. Меня, татуированную линьялен!
  — Ты насмехаешься?! Над матерью?!
  — Мама, я и не думал. Я только рад, что могу со спокойной совестью вернуться.
  — Вернуться… К этой негодной женщине!
  — Рангхильда! – вдруг громко и зычно на весь терем голосом конунга говорит он, выпрямляясь в кресле. – О дроттнинг Свеи говоришь, поостерегись! Ещё слово и тебя накажут. Никто не смеет пачкать имени дроттнинг, матери наследников!
  Кровь отхлынула от моих щёк…
  — Наследников… Ты… ещё?
  — Да, мама, скоро быть тебе бабушкой вторично, — уже совсем другим голосом говорит он, улыбаясь при этом.
  — Безумец! – воскликнула я почти в отчаянии.
  Он поднялся в гневе. Ещё мгновение и он уйдёт, и тогда уж я точно не увижу его и…
 Сигурд Виннарен, неужели ты мой мальчик? Ты выбрал не меня, ты выбрал эту девку, ЕЁ дочь, дочь Лады… Предал меня, как и твой отец, который даже смертью своей предал меня!!!
  Почему я не родилась той, кто вершит судьбы?.. ТЕМ, кто вершит судьбы? Почему я всего лишь Рангхильда? Всего лишь бессильная и неудачливая женщина?..
  Но волна ярости, поднимаясь во мне, придаёт мне сил!
  Ты гневно сверкаешь глазами, на меня, на законную дочь конунга, ты, ублюдок Эйнара, возомнивший себя великим правителем, вершителем судеб. И моей тоже?!
  Но ты пожалеешь!  Ты напросился сам! Я ударю тебя так, что ты не встанешь. И ты и твоя проклятущая жена! Если ты выбрал её, получай!
  — По какому праву ты повышаешь голос на меня?! – я смотрю на него исподлобья, не вставая при этом с кресла. – Кем ты считаешь себя, Сигурд?!
  — Прости, мама, но я и тебе не позволю быть неуважительной…
  — К кому?! – я оборвала его на полуслове. – КОГО я так сильно должна уважать? Всего лишь твою сестру, которую ты затащил в постель и, несмотря на все мои усилия предотвратить это, всё же обрюхатил? Да ещё и во второй раз!
  Он отшатнулся. Решит сейчас, что я обезумела… Мне почти весело, ещё немного, и я захохочу в голос…
  Но я продолжаю говорить, с наслаждением наблюдая за его лицом:
  — Но кто ты сам, Сигурд?! Ты ублюдок её отца, Сигурд! Ты сын Эйнара.  Ты не имел права ни на что! Я дала тебе это право! Я добыла для тебя трон твоего отца, хотя ты должен был бы конюхом быть при этой девке и то, если бы тебе позволили! Ты – бастард!
  — Мама… — он белеет, то ли боясь поверить в мои слова, то ли боясь поверить, что я обезумела.
  А я не жалею отравленного жала:
  — Я была невестой Эйнара. Но он женился на матери твоей паршивой Сигню! Оставив мне тебя залогом своего предательства. Чего я не сделала для тебя?! Я убила всех его сыновей и женила тебя на его дочери, чтобы ты получил его трон! Я убрала бы и её с дороги тоже. Почему ты должен был отвечать за подлость Эйнара, за то, что славянская курва опутала его за месяц до нашей свадьбы?! Я расчистила тебе путь! Нет ничего, чего я не сделала бы для твоего величия. Я лгала, я убивала. А что сделала она, твоя сестра? Что она сделала для тебя? Сигню, что сделала она? Твоя СЕСТРА!!?..
  — Она... — проговорил он белыми губами, едва дыша.
  Так тебе! Так тебе, предатель!
  — Она... мне не лгала, – вдруг ответил он.
   Нашёлся, что сказать в такой момент… Ты Великий конунг Свеи, Сигурд… По праву сильного. Самого сильного…
  — Замолчи теперь навеки, Рангхильда! – сказал он тихо и тяжко. – Навеки.
  — А ты продолжишь жить в кровосмешении…
  — Ты молчала столько лет. Для чего ты сказала теперь? И ты о своей любви говоришь, мама?!
  Как ему больно!... Я и не воображу эту боль! Но я сейчас наслаждаюсь твоей болью. Хотя больно и мне самой так, что у меня разрывается сердце. Но я не могу не мстить тебе. Никого я не любила как тебя, мой сын. Даже Эйнара.
  — Изгони её и правь сам, ты завоевал Свею, Свея — твоя.
  — Замолчи, мама…
   И вдруг истошный крик из коридора разорвал нам уши.
   Только что-то ужасное могло вызвать такой страшный крик…
   Мы смотрим друг на друга какое-то мгновение, прежде чем бросится на этот вопль. Смотрим друг на друга, объединившись вновь в семью…
    Не надо было подсказывать, куда бежать, ещё не видя, мы оба знали, уже ЗНАЛИ, что произошло… Мы одновременно влетели в покои моего отца, Ингвара.
  Ингвар, мой отец, тот, кого я считал отцом всю жизнь, мёртвый лежал на полу с кинжалом в груди. Кровь не шла уже из широкой раны, растёкшись широкой лужей по полу, впитываясь в шкуру серого оленя…
 Мама, Рангхильда Орле, его тоже убил твой яд… Сколько ещё смертей, сколько жертв ещё нужно тебе, чтобы насытить твою ненависть? Твою обиду? Почему не любовь, а ненависть ты выбрала своим путём, своим смыслом, путеводным огнём?..
  Я всегда любил моего отца. Он был снисходителен и нежен со мной, он позволял мне оставаться ребёнком, в то время как мать видела во мне только конунга с самого рождения… Игры и шалости – это было по его части, даже объятия за сбитые коленки, синяки и шишки. Я любил моего отца. Он любил меня и гордился мной. И он любил мою мать. И верил ей. Поэтому он лежит теперь мёртвый…
  Ингвар…
  Как ты услышал наш разговор?... Я совсем забыла о том, что ты... можешь услышать...
  Он зарезал себя, ударив огромным кинжалом в грудь и ещё с маху ударился рукояткой в стену, чтобы он вошёл поглубже в сердце. В самое сердце… Единственное сердце, что ещё любило меня…
  Ты взял меня в жёны, не расспрашивал и не задумывался не из глупости и слепоты, а от любви принимал такой какой я была…Столько лет ты прощал мне холодность, прощал и ни разу не нарушил свою верность мне, ни разу, за всю жизнь не опозорил меня тем, что якшался с другими женщинами. Терпел обидное прозвище Эгилл...
 Ты был тем воздухом, который я вдыхала не замечая его. И теперь ты лежишь безучастный и бледный, холодеющий, на полу твоей горницы, где я и не бывала ни разу…
  Мой удар, направленный в Сигурда, убил и тебя… Мой друг, мой единственный близкий человек, которого я никогда не замечала, не принимала в своё сердце по-настоящему, который любил меня только за то, что я позволила ему быть рядом со мной. Кого я не ценила никогда настолько, что не жила рядом с ним, а лишь вспоминала о другом… Кто позволял мне всё, ничего не требуя взамен, всегда за моим плечом, всегда рядом. Почти тридцать лет… большая часть жизни. Ты поседел и появились морщины на твоих когда-то румяных щеках, а я не замечала ничего… Теперь твои губы перестали улыбаться навсегда и никогда не произнесут больше моего имени так, как произносил только ты, с такой теплотой и нежностью... 
  Я хотела сыну выжечь сердце, я убила и тебя…

  Мороз такой крепкий, что потрескивают стволы деревьев и воздух кажется голубым, густым, как сгущается, замерзая, вода. Он с трудом втекает в ноздри.
  Или мне так тяжело дышать от тяжести ледяной глыбой придавившей моё сердце?
  Мы стоим возле погребального костра, который на морозе кажется ещё более величественным. Это не просто огонь, это пламя сжигающее остатки моего детства, счастливого и светлого времени. Мира, в котором я рос, в котором жил… Теперь нет и его.
  Что ты оставила мне, мама? Ты наполнила мне душу отравой и не один раз. Чего ты хотела? Чего ты хочешь? Ты хотела, чтобы я умер, как он, Ингвар, который был и останется отцом для меня.
  Чего ты хотела? Я всё ещё жив. И я не хочу умереть, во мне столько жизни и силы, что не тебе погубить меня. Что бы ты не делала, уже не сможешь сделать хуже, чем было, когда в прошлом  году ты "раскрыла" мне глаза на «неверность» Сигню.
  Я не знаю, не могу знать, не понимаю, что мне делать с тайной, что ты открыла мне, разрушая весь мой мир.
  Этот погребальный огонь уносит в небытие не только моё детство, он сжигает и то, что было почвой под моими ногами, стеной за моей спиной.
  Не тебе убить меня, мама, хотя я почти уже мёртв сейчас…
  Он не говорит со мной. Он ни разу не взглянул на меня за всё время, что продолжалась тризна. И едва прозвучали последние слова траурного гимна и последние капли вина упали на большой курган, накрывший и костёр и угли и всё, что мы захоронили в нём - нашу семью, он приказал оседлать коней. Не оставаясь даже на ночлег.
  — Сигурд, — не выдержала я. – неужели и слова не скажешь матери?!
  — Ни слова больше, Рангхильда! Ни одного слова никогда! Прощай, мы не увидимся боле.
  Он вышел прочь из терема, мне казалось я слышу сквозь стены, как топочут копыта его удаляющегося отряда. Навсегда? Навсегда?! Сигурд, ты вся моя жизнь!
  Я почти упала на руки Лодинн.
  — Ничего, хиггборн, вернётся ещё…
  Вернётся?.. Он не вернётся.
  Я должна его вернуть! Чем мне жить иначе!? Или умереть, осознавая, что я разрушила всё, что было вокруг меня, что я хуже чумы?..

  Снежная буря остановила нас  с Сигурдом недалеко от Охотничьего хуса. Пришлось остановиться, хотя Сигурд  рвался назад в Сонборг, будто от этого зависела его жизнь. Но пришлось задержаться.
  Сигурд молчал всё время, что мы ехали, он молчит и теперь он не ест и не пьёт. Я понимаю. Я не трогаю его… Потерять отца. Но почему мы так спешно уехали? Что произошло у них с Рангхильдой? И что произошло с Ингваром? Все эти вопросы я хотел, но не смел задать Сигурду.
  Ветер завывает, мотая белую пелену за окнами, бросая охапки снега, было слышно как они шуршат по стенам будто крыльями птицы-зимы. Чудовищной, беспощадной, объявшей собой весь мир...
 Ночь, кажется, не закончится никогда, никогда не закончится эта метель, запершая меня здесь в нескольких часах пути от Сигню…
  Сигню… Что я везу тебе? Что я скажу? Не говорить ничего! Ничего!
  Сестра. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, как братья любят сестёр, у меня никогда не было сестры…
  И я не то что не имел права на тебя, я не имел права даже на тебя смотреть…
  Мама, ты вырастила меня гордым потомком гордых предков, а выходит я зачат тайком, украдкой… Не признан отцом, больше того, я женился на дочери моего отца…
  Сигню, я не могу вернуться… Мне надо было умереть вместо моего отца, вместо Ингвара…
  Умереть. Не позорить ни тебя, ни себя, ни наших детей… Смерть унесёт с собой и эту боль, раздирающую мою душу, мой ум. Умереть теперь же.
  Но как умереть теперь, когда Ньорд угрозой навис над нами? И Рангхильда не остановится, если она не пощадила меня, то моя смерть заставит её идти до конца и … Кто спасёт тогда тебя от Орле, Сигню? Тебя, Эйнара, второго нашего сына, что ты…
  Я всегда ревновал… Будто знал, что не имею права на неё…
 Молчать, не говорить ничего. Ничего не говорить. Пусть эта ужасная правда убьёт только меня, но не тебя.
  — Торвард, это правда, что в чумном походе вы с Сигню спали вместе? – Сигурд сидел, уставившись в одну точку перед собой, опираясь локтями в стол, казалось, не видя ничего перед собой. Его вопрос среди траурных раздумий оказался таким неожиданным и странным, что я растерялся так, что не сразу смог ответить. Сигурд смотрит на меня, взгляд не то, что холоден, он будто сквозь меня смотрит.
  — Мы спали в одной палатке, да, – сказал я и ужаснулся, что он подумает теперь, как думали многие поначалу… Поэтому я поспешил добавить: — Но…
  Но Сигурд поднял руку, останавливая мои речи:
  — Молчи, я знаю, – и отвернулся снова.
  И я вижу, он знает всё, как было. Он спросил не потому что подозревал, он спросил потому что хотел видеть как я отвечу, именно видеть, знать, солгу ли, стану ли юлить. Знать тот ли я, кем он меня считает, товарищ и верный друг.
  Да, я хотел почувствовать хотя бы это: осталось ли хотя бы что-то в этом мире прежним или вокруг меня всё ложь…
Глава 10. «Как в сказке!»
   Весть о смерти Ингвара опередила Сигурда. Но он приехал очень скоро, необычно скоро, учитывая произошедшее событие. Приличествовало побыть с матерью хотя бы неделю. Но они с Торвардом прискакали к полудню третьего дня после сообщения о странной смерти Ингвара.
  Странной, потому что Сигурд поехал навестить заболевшую мать, а умер его отец. Внезапно и странно. Гонец сказал, что произошёл несчастный случай.
  Я жалела о смерти Ингвара. Он был добрым человеком и хорошо относился ко мне. А как радовался появлению на свет Эйнара! Как счастлив был стать дедушкой! Я не слишком хорошо знала его, за все эти годы мы виделись редко, но я не могла не замечать, как он преданно любит Рангхильду, как снисходителен к её недостаткам, как ему не нравилось то, как она относилась ко мне, но он проявлял ко мне симпатию и ободряюще улыбался, будто говоря: не огорчайся, Сигню, смотри, я уже привык и ты привыкнешь…   
  Очень славный человек был Ингвар.
  А как он обожал сына, как гордился им! Я видела с какой любовью он смотрит на него, с каким восхищением, как радуется всем его успехам. Такого света я никогда не видела в лице у Рангхильды, она всё воспринимала будто на свой счёт. Но, возможно, я просто лучше отношусь, нет, теперь уже относилась к свёкру, чем к свекрови…
  Кому-нибудь покажется странно, но после того, как я узнала, что это она сделала меня несчастной и бесплодной, заставила мучиться сознанием того, что я занимаю не своё место столько лет, я не злилась на неё. Потому ли, что всё закончилось, дорогой ценой, но закончилось. И вот он, мой сын, здоровый и крепкий уснул у моей груди, насытившись молоком, а второй скоро станет бить ножками у меня под сердцем. И это счастье было так огромно, что никакая злость и обида, желание мстить не могли родиться во мне. Или потому, что я понимала, чувствовала, что Рангхильда от своей злобы страдает куда больше, чем все её жертвы. Не может быть радостным и благополучным человек, с таким грузом грехов на душе. Нельзя и на миг быть счастливой, если делаешь столько зла. Оно поселяется в тебе и разъедает хуже яда.
  А теперь умер Ингвар, она не может не страдать от этого. Как бы она не думала, а она его любила. Пусть по своему, не так, как он был достоин, но сейчас она страдает.
Почему же Сигурд уехал от матери так скоро?
  Он приехал почерневший от горя. Не смотрит ни на кого. Собрали Совет, обсудить, что привёз Гагар, вернувшийся накануне поздно вечером. Сигурд слушает его, не глядя в его лицо, будто отсутствуя.
  Я не отсутствовал, отнюдь, я слушал. Слушал очень внимательно. И то, что рассказал старый воевода, подтвердило самые худшие мои предположения…

 …Я принял Гагара со всем радушием на какое был способен. Во-первых: теперь, когда у меня всё уже было готово к наступлению мне незачем было противоречить конунгу и вызывать его гнев. Поэтому я сходу согласился на все его требования.
  А во-вторых: я хотел по-дружески за кубком хмельного побеседовать с бывшим алаем Эйнара, с тем, кто был свидетелем того, что я ни помнить, ни знать не мог.
  Как и все старики, Гагар любит пуститься в воспоминания, а мне только это и надо было…
  Кроме того, я получил недавно несколько писем Эйнара, адресованных Рангхильде, которые Эрик Фроде выкрал у неё и хранил у себя, чтобы, думаю воспользоваться когда-нибудь к своей выгоде. Письма пришли с такой задержкой потому что Фроде умер внезапно. И пока его наследники, а это были несколько женщин, что прислуживали ему и сожительствовали с ним, разобрали его вещи, пока сообразили отправить с гонцом запечатанные свитки подписанные моим именем, прошёл целый год.
  Ещё я получил списки с родовой книги конунгов Брандстана и узнал из них, что Сигурд родился через семь месяцев после свадьбы Рангхильды и Ингвара. Тогда его долго не показывали приближённым, говоря, что он родился недоношенным, но я помню его в первые дни, он был крупным, крепким малышом, меня подпускали к нему, я хорошо помню как он болтал розовыми пятками, лёжа в люльке на попечении множества мамок и под пристальным присмотром Лодинн и самой Рангхильды. Помню, я так и не понял тогда этого слова «недоношенный».
  А теперь ещё воспоминания Гагара, которые, конечно, всего лишь утвердили меня в том, что я знаю теперь. Так что обижать старика Гагара мне было вовсе незачем. Я отпустил его с полным ощущением того, что он полностью и успешно выполнил своё посольство.

  Но я понял тебя, Ньорд…
  Поэтому, когда Гагар закончил свой подробный и обстоятельный доклад о том, как смиренно воспринял Ньорд моё распоряжение о низложении его с трона конунга Асбина, я оглядел всех моих алаев и сказал:
  — Готовьте рати.
  — Сигурд, но по всему… — возразил было Гуннар.
  — Готовьте рати, Ньорд выступит в ближайшее время. Если уже не выступил.
  — Невозможно, Сигурд! Никто в своём уме воевать Свею не пойдёт! – поддержал его и Торвард.
  — Значит, считайте, что Ньорд не в своём уме. Готовьте рати.
  Хотя Сигурд сегодня ни разу не взглянул на меня, вопреки обыкновению, я была полностью согласна с его решением. Ньорд никогда бы не согласился мирно сойти с трона и стать фёрвальтером, если бы не предполагал получить больше. Получить всё.
  — Да ещё одно, алаи, должен оповестить вас, наша дроттнинг скоро подарит Свее второго наследника, — сказал Сигурд, опять не глядя на меня. Бедный мой…
  Совет радостно зашумел, все улыбались, поздравляли, шутили, что йофуры «долго запрягали», а теперь… Словом ни траурное бесчувствие Сигурда, ни его приказ готовится к войне, не смогли сбить веселья по поводу ожидания ещё одного наследника.
  Даже издали, через этот большой стол я чувствую твоё тепло, Сигню. Даже не глядя на тебя, я ощущаю свет твоих глаз, согревающий меня. Я не могу смотреть на тебя, ведь даже так, не глядя, я не могу не испытывать желания. Если же я встречу твой взгляд…
  Нельзя говорить. Нельзя, чтобы она узнала. Чтобы хоть кто-нибудь узнал.
  Нельзя больше спать с ней.
  Но что я скажу… Чем я объясню… Да и как я смогу сделать это?.. Но я должен. Я должен прекратить, как мать это сказала… кровосмешение…
  Мама, ты не посвятила меня в свой заговор потому что знала, я отвергну его. Я не стал бы участвовать в нём, как бы ни мечтал быть конунгом Свеи. Но ведь я и мечтал, потому что считал себя вправе…
  Если бы я рос как бастард, кем бы я стал тогда? Кузнецом? Или скальдом, может быть? Боги не одарили меня таким голосом и музыкальным даром, каким обладал Боян, но бродить по Свее и сочинять баллады и сказки, я, вероятно смог бы…
  Но я вырос конунгом. Мама, ты взращивала моё честолюбие, мои устремления к образованию и познанию мира. Я – конунг, я тот, кто я есть и не могу быть никем другим…
  Из горячей бани я пришёл в терем. Надо подумать. Надо подумать. Побыть одному. Как мне совместить в себе то, что я знаю теперь с тем, что я должен. Должен остаться конунгом, чтобы защитить Свею, чтобы защитить Сигню.
  Что Ньорд сделает со Свеей? Он не признаёт моих взглядов. Моих стремлений к просвещению для всех, к преобразованию Свеи в страну равных людей, пусть не происхождением и природными талантами, но имеющими возможность трудом и умом свои таланты развить, подарить их людям. Как я отдаю свои. И хочу отдавать и дальше.
  А Сигню… Сигню…
  Я вздрогул. Потому что Сигню вошла в горницу. Я не убегу от этого. Я не смогу избегать этого всегда. Мне больно даже думать о том, чтобы взглянуть на неё. Сестра…
  Мама, это отличная месть. Самая лучшая месть. Ты хотела, чтобы я извивался и корчился. Я корчусь и извиваюсь…
  — Милый… — она обняла меня, подойдя со спины…
  — Сигню, — я накрываю её руки своими, её тонкие запястья… тёплые пальцы, я чувствую их прикосновение сквозь тонкую ткань рубашки… я чувствую её дыхание на моей коже… Боги… Умоляю…
  Я простил бы ей все чудовищные измены, которых не было, только чтобы быть с ней снова. А теперь…
  Я не поцелую её, потому что кто-то выдумал, что она мне сестра?
  Как она может быть мне сестрой, если от вожделения к ней у меня мутится ум…
  Что с тобой, мой Сигурд… Я знаю, что смерть, её дыхание, её напоминание о себе, побуждает к любви. Но сегодня, Сигурд, Смерть будто встала за дверью, так ты горишь… Милый… Мой любимый, горе ты пытаешься утопить в страсти, растворить в любви?
  Жаровни сильно нагрели горницу, на улице лютый мороз, поэтому топят так сильно, лишних две жаровни принесли нам сюда. Сигурд подошёл к окну, к задвижке, чтобы приоткрыть и впустить воздуха немного. Мои груди переполняет молоко, надо взять Эйнара от … Где он, у Жданы или Агнеты, или у Бояна? К нам не принесут, всё тот же непреложный закон «пожар или война».
  Сигню поднялась с ложа, я обернулся, она такая красивая, ещё красивее, всякий раз как я смотрю на неё, она оказывается красивее, чем я помню… Тонкая, кажется ещё тоньше, чем была до Эйнара, груди только… не нежные девичьи бутоны, теперь они расцвели материнством….
  — Куда ты? – спрашиваю я, хотя понимаю, что она хочет идти за Эйнаром.
 Но если она уйдёт сейчас, я умру, я не могу сейчас отрываться от неё.
  — Сигню, не ходи.
  — Но…
  — Не ходи, уж ночь, он же не остался голодным. Все спят. К нам нельзя ночью, а к Стирборну и Берси можно?
  Я открываю задвижку у окна, влетает ледяной воздух, превращаясь в пар. Такие морозы нечасты, долго простоит, интересно? Или весь остаток зимы теперь так будет лютовать? Лучше бы оттепель, Ньорду было бы не так сподручно по размякшему снегу…
  Сигню в раздумье села на ложе, надела рубашку всё же.
  — Что ж мне делать? Мне больно, полна молока, – говорит она в раздумье. – надо же, проворонила, надо было раньше вспомнить… Вот такая мать… – она вздыхает.
  — Ты самая лучшая мать на свете, — говорю я, мне есть с кем сравнить.
  Я смотрю на неё:
  — Хочешь… если ты… позволишь… я помогу тебе… Или тебе... это будет противно?..
  — Противно?.. Милый… Ты мог подумать, что можешь быть противен мне?..
  — Ты сказала так когда-то…
  — Но ты же не поверил, верно? – она улыбается.
...Я не знал вкуса молока моей матери, чужая женщина вскормила меня, разделяя между своим сыном и мной этот дар Богов… Молоко Сигню сладкое как тёплый мёд, не оторваться. От неё всегда не оторваться... никогда не оторваться...
 …Мы не замечаем даже, как сильно остыла горница, пока мы вдвоём носились в высотах наслаждения. А оно становится всё сильнее. Всё отчаянее. Надо остановится… Но почему этого не хочу даже я?..
  Что я делаю… Боги, что я делаю?! Теперь, когда я знаю всё… я знаю, а она не знает, это нечестно, это всё равно, что воровать…
  Но я скажу, и это проложит границу между нами…
  Я не смогу жить без её любви…
  Моё сердце разрывается от горя, от ужаса, что я должен оторваться от неё…
  Горячие слёзы из его глаз обжигают мне кожу.
  Слава Богам… Теперь горе отпустит немного. Я решаюсь заговорить с ним об этом.
  — Я не знаю, как это, терять родных, у меня никого нет, — я обняла его, пригибая его голову к своему плечу. Он посмотрел мне в лицо внимательно и серьёзно и слёзы просохли разом. Почему он вдруг стал так серьёзен, так…сжался, будто всего себя стиснул в кулак?
  Сигурд поднялся, подошёл и закрыл задвижку на окне. Поднял одеяло с пола и принёс на постель.
  — У тебя есть брат,  — сказал Сигурд и сел на ложе, теребя пальцами густой мех одеяла, белая лиса укрывает нас своей шкурой.
  — Рауд… Ну, да и тётя. Но отец это…
  — Нет, Сигню, — Сигурд смотрит на меня так внимательно и напряжённо, что мне становится не по себе. – У тебя есть родной брат, сын твоего отца.
  Я сажусь, чтобы лучше его видеть, чтобы понять, почему он так побледнел, так всматривается в меня, будто хочет уловить что-то. Что?!
  — Все мои братья умерли ещё до моего рождения, — сказала я, не понимая.
  Он покачал головой:
  — Не все. У тебя есть брат, сын твоего отца от другой женщины, не от твоей матери. И он жив и здоров, — и снова, по-прежнему, напряжённо и, не мигая даже, смотрит на меня. — У тебя есть брат, как и у меня есть сестра. Дочь моего отца.
  Она не понимает ничего. И я бы не понял.
  — Мы брат и сестра, Сигню. Моя мать зачала меня от твоего отца, — говорю я, будто бросаясь в пропасть…
  Всё, Сигню. Теперь объяви меня ублюдком, больным ублюдком и прогони к чёрту. Ты одна по закону на этом троне.
  — Это она сказала тебе?! Орле?! – вспыхнула Сигню, прикрывая наготу одеялом из белой лисы. Вот так сейчас скроется навсегда от меня… — неужели ты поверил?! Да она выдумает, что угодно, только бы разлучить нас!
  — Сигню…
  — Прости, что я так говорю о твоей матери. Но я не понимаю, почему она так ненавидит меня! Ладно раньше, пока не родился Эйнар, но теперь… Что ей опять неймётся?!…
  Я молчу, я хочу, чтобы она перестала сердиться и поверила в то, что я сказал. Я знаю, что Рангхильда не солгала на этот раз. И Сигню должна знать правду. Мы вместе должны решить, что с этой правдой делать… Не я. Мы вдвоём.
  Я смотрю на него… Боги, он в это верит. Это…
  Как говорили Хубава и Ганна… Из ревности Рангхильда убила всех… Из ревности… мне стало дурно, я сорвалась с постели в уборную…
  Её стошнило. Её теперь от меня тошнить будет из-за того, что я…
  — Брось мне рубашку, Сигурд! – просит она.
  Я встал и подошёл с рубашкой к ней. Умылась. Волосы намокли у лица.
  — Не хочешь, чтобы я смотрел на тебя теперь? – спросил я, когда она вышла и села на лавку возле стены, устало сложив ладони на коленях.
  — Смотрел… Холодно. Выстудил всю горницу... — говорит она тихо и буднично, так  будто и не произошло никакой катастрофы.
  Я сажусь рядом:
  — Ты когда-то говорила, что мне нужна новая дроттнинг. Теперь я скажу, тебе нужен новый конунг.
  Сигню посмотрела на меня.
  — Скоро явится новый конунг — Ньорд. Ты хочешь, чтобы я его взяла в конунги Свеи?
  — Мы не можем быть…
  — Мы не можем… но у нас скоро будет второй ребёнок, что мы сделаем с этим? – говорит Сигню.
  — Я не могу быть тебе братом. Я не знаю как быть братом. Но тебе…
  Сигню взяла мою руку своей маленькой, горячей рукой, накрыла второй. Она гладит мои большие жёсткие ладони, будто это Эйнар, ребёнок, который плачет, которого надо успокоить, утешить.
  — Знаешь… Я влюбилась в тебя ещё в детстве, когда не знала ещё, кто ты, как тебя зовут, чей ты сын... Даже мой отец, кажется, был ещё жив тогда. Ты и Рангхильда приезжали в Сонборг… Ты… Ты приходил ко мне в мечтах. Сколько себя помню… А потом ты посватался ко мне…
  — И ты отказала! —  засмеялся я.
  — Ещё бы! Видел бы ты себя в тот момент… — она засмеялась тоже. — Я решила выбросить тебя из сердца, потому что ты оказался не таким как я мечтала… Это потом ты явился как Прекрасный Бог. Влюблённый Бог. Я… — она вздохнула, — я не знаю, Сигурд, думай, что хочешь обо мне, но я влюбилась бы в тебя брат ты мне или нет… Я не знаю, что такое брат, твоя мать отняла у меня всех моих братьев, чтобы потом моего мужа, отца моих детей, превратить в моего брата…
  Я посмотрел на неё:
  — Давно ты знаешь… знаешь, что это моя мать убила всех твоих близких?
  — С тех пор как узнала, что беременна Эйнаром... Год.
  Я изумлённо качаю головой, глядя на её бледное немного лицо в обрамлении кудрей, завившихся от влаги.
  — И ты не потребовала, чтобы я отомстил? Чтобы наказал преступницу?!
  Она покачала головой:
  — Мне не нужна месть. Она приносит только опустошение и горе, ещё большее, чем то, что вызывает её. А преступления… Ни одно не уходит от наказания. Если не люди, то Боги и совесть настигают преступников. Всех.
  — Но за то, что сделала Рангхильда… — начал я.
  — Оставь её, — выдохнула она. — Её яд и так сжигает её.
  А потом Сигню посмотрела на меня с улыбкой, которая зажигает её глаза весёлыми, лукавыми огоньками:
  — Знаешь, что будет лучшей местью Орле за то, что она сделала с нами?
  — Продолжать быть счастливыми? — улыбнулся я, мне будто отворили и выпустили больную кровь...
  Она кивнула:
  — Как в сказке, — и прыснула смехом.
  — Как в сказке! – я счастлив, как ещё не был никогда.
  — И плевать мне кто ты, потому что тобой можешь быть только ты, — говорит она мне.
  — Как в сказке…

  Я — воздух, который вдыхаешь ты.
  Я — воздух, который ты выдыхаешь.
          Позволь мне этим воздухом быть…
  Я – вода, что течёт из кувшина на твою кожу.
          Позволь мне водой этой быть…
  Я – капли, что стекают с кончиков твоих кос.
          Позволь мне этими каплями быть…
  Я – мёд, который ты пьёшь
  Я — мёд, что втекает,
  Я — мёд, что услаждает,
  Я  – мёд, что утоляет,
  Я – тот мёд, что утомляет тебя.
  Я – тот мёд, что у тебя на губах.
  Я чувствую твой мёд.
      Позволь мне остаться твоим мёдом!
Я – ветер, что обтекает тебя.
Я – ветер, что ласкает тебя.
Я – ветер, что спутает твои косы.
       Позволь мне остаться этим ветром!
Я – огонь, что согревает тебя.
Я – огонь, что разжигает тебя,
        Позволь, я хочу быть этим огнём всегда!
Ты – жизнь, что дышит во мне.
Ты – кровь, что бьётся во мне.
Ты – всё, что есть во мне!
Ты – всё, что есть вне меня!
Ты – сердце, что стучит во мне!
Ты – мысль в моей голове!
Ты – кровь, что кипит во мне!
Ты – сердце живое во мне!
Ты – всё, что есть, будь во мне!...

  Несколько дней мы не расстаёмся и на час. Мы забрали Эйнара и своим миром существуем втроем, а правильнее – вчетвером, потому что наш второй сын уже живёт во мне. Мы говорим о них, о детях и Сигурд удивляется, откуда я знаю, что снова будет мальчик.
  Мы говорим и о Свее, о том, что мы отразим притязания Ньорда. О том, что не может быть иначе, что никто и ничто никогда не победит нас. Я рассказываю ему о том, что сказал мне кудесник, что, что бы не произошло, мы построим новый город. Мы говорим о том, что в подземный ход надо спустить казну, на случай, если всё же придётся спасаться по нему из города, а если не придётся, там она всё равно будет сохраннее. Мы говорим об алаях, об их жёнах и детях. Мы говорим о нашей рати, о Золотой Сотне. Мы говорим обо всём. Только не о том, что нам нельзя быть вместе, нельзя любить друг друга…
  Потому что о любви мы говорим больше всего. Словами. Телами.  Мыслями. Вихрями энергий, что закручиваются вокруг нас.
  — Я всегда буду с тобой, что бы ни говорили тебе, что бы ты ни думал. Ты вывел меня из пещер Хеллхейма и я не уйду туда, пока ты не отпустишь меня.
  — Я никогда не отпущу тебя… Ни в Хеллхейм, ни к другому. Даже, если ты захочешь уйти, я не отдам...
Часть 5
Глава 1. Война
  «Пожар или война» был мой приказ, и никто за девять прошедших лет ни разу не нарушил его. Война пришла и заставила нас разомкнуть объятия и выйти. Но мы не были прежними. Мы стали сильнее. Что может сломить нас двоих?
  Война покатилась на Свею со всех сторон. Со всех границ разом.
  Вспыхнули сразу все сигнальные башни. Норвеи, вооружённые значительно хуже нас, но многочисленные и свирепые, текли через Западные горы сплошь. Со всего хребта сразу, через все перевалы, сразу во все йорды, граничащие с ними: Норборн, Бергстоп, Грёнавар и Эйстан, Асбин сам выступил на Сонборг.
  Со всех сторон наступали норвеи, где побеждая, где отступая, в яростных стычках с гарнизонами фортов, где просто обтекая их, оставляя окружёнными у себя в тылу…
  Они не дошли ещё до городов. Но уже запылали деревни. Кое-где и форты. Хотя в основном они держались ещё.
  Брандстан, как и Сонборг оставаются пока нетронутыми, но как быстро тонули в волнах безжалостных врагов остальные йорды. Сопротивляются яростно, держатся в ожидании нас…
  Этого мало – с моря во все наши прибрежные сёла вошли драккары норвеев. И это было самое худшее, потому что с моря мы не оборонялись, серьёзные угрозы с моря не приходили со времён Эйнара Синеглазого. И сейчас пришёл не один  корабль, а больше двух десятков, все полные воинов, все в одно время хлынувших на побережье. А Сонборг всего в половине дня пути от берега моря.
  Но растерянность не охватила Сигурда. Он выслушивал донесения сосредоточенно и молча, делал отметки на карте, делал записи. Он всегда становится таким, когда требуется максимальное напряжение сил. Ничего не растрачивает впустую, всё поступает в его мозг, где идёт напряжённая работа, которая потом выдаёт решения.
  Из Асбина шла широко растянувшаяся рать, ведомая сыновьями Ньорда.
  Но где он?
   — Он в Брандстане, — сказал Сигурд невозмутимо, когда этот вопрос прозвучал на Совете в тысячный, кажется, раз.
  — Войско выйдет оттуда отбивать Ньорда?
  — Если сам Ньорд не возглавил ещё войско Брандстана.
  — Так хиггборн Рангхильда у него в союзниках?!
  — Или в плену.
  Мы все притихли, очень хорошо понимая, что это означает.
  — Алаи, не время для пугливых мыслей. Мы с вами когда-то захватили все йорды в Свее, пришло время доказать, что мы можем отстоять их, не отдать врагу. Ибо Ньорд враг не менее опасный, чем его сподручные норвеи, — сказал я.
  И почему я не хотел об этом думать раньше? Почему я хотел верить, что Ньорд тот, кого я помню - бойкий сметливый подросток с невесёлым взглядом, а не всесильный конунг, завоевавший половину чужой страны, Ньорд Болли? Почему мы становимся слепы, если кого-то любим, если кто-то дорог нам?
   Но почему тогда я не слеп в отношении  Сигню? Я хочу видеть и чувствую всё в ней. Потому что от неё, от её любви зависит моя жизнь… Я посмотрел на неё… Как мы смеялись сегодня утром, когда Эйнар, лежавший на моём животе в одной рубашонке и весело дрыгавший в воздухе розовыми ножками, окропил меня радостной струей. Такой маленький. Такой красивый. Такой живой и тёплый наш сын. Настоящий, не мечта. Не сон, не желание, настоящий ребёнок. Её сын, мой сын…
  А меньше чем через час постучали в нашу дверь… Впервые нарушили запрет. И мы оба сразу поняли, что это Война стучит к нам и изгоняет, быть может навсегда из нашего рая… А может и из жизни...
  Ньорд привёл всё же норвеев. Как он смог сговориться с ними? А впрочем… он похож на них… он привёл их грабить. Насиловать. Жечь. Он сам любит это. Он проделывает это в Гёттланде уже полтора десятка лет. Ему стало тесно в Гёттланде?
  С норвеями всё ясно, они ведомы жадной злобой, а вот что ведёт Ньорда? Что заставило его извечных врагов Свеи привести на нашу землю? Он так хочет власти в Свее?  И что, если победит, просто убьёт меня? В это я не могу поверить…
  Но почему не могу? Если моя мать, которая всегда любила меня больше жизни сделала со мной то, что сделала?..
  И всё же, зачем идёт Ньорд? Если бы его вела только жажда большой власти, он не ждал бы столько лет. Он пошёл бы завоёвывать йорды раньше меня.  Я же помню, каким он был все прошлые годы, когда я приезжал к нему в Асбин. Он был вполне удовлетворён своей жизнью. Что сподвигло его вдруг на эту войну? Вдруг пойти на Свею? То, что я объединил её? Я создал большую и мощную страну и ему захотелось получить её для своего многочисленного потомства?..
  И всё же что-то не вязалось у меня. Не получалось. Должно было быть что-то ещё, что заставляет его. Что заставило его вылезти из его берлоги? Проявить чудеса хитрости и изобретательности и убедить норвеев не то, что говорить с собой, но пойти на Свею?.
  Зависть к моему успеху в делах в Свее, в который он не верил? Нет, Ньорд не такой человек. Не честолюбивый и не завистливый настолько, чтобы предпринять столько усилий. Он учиться-то ленился.
 Потому я и не верил Сигню, что и теперь не мог связать концы с концами. То, что я знаю о Ньорде, вообще о людях и то, что вдруг стал делать Ньорд. Когда я пойму, что ведёт его, я пойму как его победить.
  Но для размышлений и анализа времени у меня теперь мало, но оно будет. Появится то, что откроет мне его мотивы. А пока станем отражать нападение.
  Я вижу как меняется лицо Сигурда, он смотрел на меня и видел то, что делало его счастливым. А потом его мысли ушли куда-то… Размышления слишком глубокие для этой минуты. Поэтому он и вынырнул из них достаточно быстро и заговорил. Выпрямившись в кресле. В скромном своём кресле, на троне конунга, Великого конунга Свеи.
  — Разделим рати. Торвард идёт на Норборн. Гуннар навстречу Асбинскому войску. В Эйстан – Берси. Стирборн – в Грёнавар. Рауд – в Бергстоп. Исольф со мной пойдёт к Брандстану. Но вначале отобьём врагов с побережья. Утопим в море, с которого они пришли. В Сонборге останется Золотая Сотня во главе со Скегги. Пока враги далеко, вам нечего опасаться.
  Сигурд смотрит на товарищей. Никто не спорит. Ясно, что разделять рать – это худшее, что можно придумать, что на это именно и рассчитывают враги, но не разделиться сейчас, это проиграть. Остаться ждать вокруг Сонборга, оставить всю остальную Свею на растерзание норвеям? Это предать их. Но если мы отобьём их там, где они сейчас, то к Сонборгу они и не подойдут.
  Все выходят, выступать надо уже на рассвете, хорошо, что рать готовили уже две недели, но предполагать того, что нападение будет таким масштабным никто не мог, конечно. Это потому, что Ньорд ведёт норвеев не как положено конунгу, они идут ордами, под предводительством своих конунгов, только наведённые Ньордом. Он не полководец им, он тот, кто открыл им дверь, находясь внутри, он предатель Свеи. Для чего он отдаёт Свею им на поруганье? Надеется после стать единовластным правителем в разорённой стране? Только чтобы стать конунгом Свеи?..
   Сигню подошла ко мне.
  — Сигню, зачем Ньорд идёт на Свею? – я спрашиваю её, потому что она первая и единственная говорила мне о том, что Ньорд готовит вторжение. Я не верил. Никто не верил. Но она оказалась права, значит, она знает то, чего не знает, не понимает никто.
  Я смотрю на Сигурда. Верю я сама в то, что Ньорд может идти для того, чтобы взять меня? Могу я верить в то, что показалось мне столько лет назад? Тогда и я была совсем молода, а теперь, на что я Ньорду? Он может жениться на мне, чтобы стать законным конунгом Свеи, но я сама по себе не могу быть ему нужна. Так что мне нечего сказать Сигурду.
  — Почему ты тогда считала, что это он?
  — Это было логично. Это и теперь вполне логично, человек всегда хочет больше, чем у него есть.
  Если бы всё было так просто… Сигню…
 
  Я обнимаю её, прижимая к себе. Как страшно прощаться. Как страшно. Мы расстаёмся и теперь… теперь мы не знаем… нет, нет, не думать так, нет!
  — Сигню… Не позволь убить себя. Слышишь? Даже, если тебе будут говорить, что я умер, знай, это ложь, я и мёртвый приду и встану рядом с тобой…
  - Нет, Сигурд! – я в ужасе смотрю ему в лицо, – я без тебя здесь не останусь. Ты слышишь! Ни на минуту! Ни дети, ничто не задержит меня здесь, если ты погибнешь, учти это!
  Я улыбаюсь, касаясь ладонью её лица, Сигню…
  — Значит, нам обоим придётся выжить, выстоять, вернуться. Запомни, не верь, если скажут, что я умер. Они на всё способны, чтобы погубить тебя, на любую ложь. Ты не знаешь даже… Ты не можешь даже предположить… Поэтому не верь ничему. Ничему, что они скажут…
  Мы идём к воинам. Мы идём к нашей рати, что уже разделена, выстроена.  Продумано, кто и куда выдвигается, как идут обозы. Всё готовилось в последние недели, осталось только запрячь коней, навесить мечи и выступить.
  Боян принёс нам Эйнара и мы, йофуры Свеи говорим с нашими воинами. С ветеранами, что вернулись в строй, с юными, кто ещё не бывал в бою, а только обучался, с семнадцати лет, каждый день алаями, воеводами, самим конунгом.
  — Воины, мы идём сегодня отстаивать то, что мы любим и чем дорожим. Среди вас нет ни одного, кто бы не знал, за что он встал сегодня с мечом, луком или копьём. А значит мы победим! – говорит конунг подобный Богу в своей уверенности, силе, у которого за плечом его жена и сын. Его Свея. – Враг силён, коварен и жесток. Но вы сильнее, вы несёте в себе Свет.
  Я слушаю его, я вижу лица моих воинов, с которыми я не иду сегодня и понимаю, что скорее всего большинство из них я не увижу больше до того,  когда сама спущусь в Хеллхейм.
  Если Рангхильда выступила на стороне Ньорда, нам не выстоять…
  Я знаю, что Сигурд понимает это. Но не надо, нельзя даже, чтобы об этом думали воины. Они идут побеждать.
  Но Боги всегда благоволили Сигурду, не может быть, чтобы сейчас отвернулись от него.
  Только не позволь себя убить… Только вернись ко мне… Я не позволяю страшной тоске подняться в моей душе до того как последний воин на рассвете выходит за тройную стену Сонборга. Я, все жёны алаев, провожаем нашу рать, остаёмся тем, за что они все идут сражаться. Я тоже говорила с воинами:
  — Мои воины, я не иду на этот раз с вами, но удача идёт. Я остаюсь хранить ваших матерей, детей и жён. Я и Золотая Сотня не дадим коснуться никого. Будьте уверены, изгоните наглых асбинцев и диких норвеев с нашей земли, мы закатим самый богатый пир на всю Свею!
  Боян поёт вслед уходящим победный гимн, о славе Свеи во веки веков.
  Мы все стоим на стене и смотрим как ушли в морозную даль наши защитники. Льюва рядом со мной, она улыбнулась тихой улыбкой, от которой её лицо становится таким милым, красивым даже. Я улыбаюсь ей тоже.
  — Не бойся, Льюва, Исольф придёт за тобой скоро, ты увидишь его, ещё не потекут вешние ручьи, - говорю я.
  — Ты так грустна, Свана…
  — Не спала, — говорю я. Я вижу, что все уже спустились по лестницам. – Ступай, Льюва, будь осторожна. Знаешь уже, что тяжела?
  Льюва оборачивается изумлённая, открыв рот:
  — Быть не может…
  Боян подходит к нам, улыбается:
  — Ещё как может, Свана не ошибается. Кого Льюва для Исольфа ждёт?
  — Сына. Война, одни мальчишки родятся. К Солнцевороту Зимнему и родишь, — говорю я.
  Надо идти вниз. Эйнар у меня на руках не спит, серьёзно смотрит, настоящий будущий конунг… Боян смотрит внимательно, заметил, что едва стою раньше, чем я успела сказать, подхватывает меня на руки вместе с Эйнаром…
  Дорогая моя ноша. Сразу троих человек несу, однако, но не чувствую тяжести. Я так давно не держал тебя в руках, милая…
  Я почти не чувствую ничего… Кроме огромной чёрной ямы, разрастающейся в душе… Обезлюдевший без наших воинов разом Сонборг, будто вся кровь вышла из города, из столицы, из сердца Свеи… Сигурд… увижу я тебя ещё?...
  Моё сердце рвётся на части, моя душа истекает кровью, скорее, скорее, Боян, скорее от людей, унеси меня отсюда…
  Я кладу её на ложе в их с Сигурдом горнице. Эйнар всё так же серьёзно смотрит на меня, не плачет, не спит, не беспокоится, будто понимает величие момента. Будущий конунг.
  —  Возьми его, — еле слышно говорит Сигню, стон вырывается из её груди. – Дверь запри, запри, Боян…
  Её будто сводит судорога, она плачет беззвучно вначале, но всё набирая голос. Я кладу распелёнатого Эйнара в зыбку, помогаю ей снять тёплую тужурку, платок, сапоги на меху… Сигню ревёт, зажимая рот то кулаком, то рукой.
  — Ты не сдерживай крик, Лебедица, — говорю я, — не то скинешь, реви в голос, дай горю выйти, ори… — уговариваю я, видя как она, боясь напугать оставшихся в тереме женщин и челядных, сдерживает рвущиеся из груди вопли.
   Никто не услышит здесь. Эти покои вдали от остальных, да и терем опустел наполовину, женщины со стены пошли по своим делам, дел у каждой достаточно, некогда в тереме сидеть. И в лекарне, и на Детском дворе, Льюва – в школу, учит ребятишек читать и писать. Так что плачь, Свана, никто не слышит, выпусти горе, выпусти тоску, выпусти, спрятанную боль…
  Я поменял пелёнки Эйнару, умелой стал нянькой. Сигню затихла потихоньку на постели, а день уже сгорел, вечер накатывает розовые сумерки в окна. Здесь, окнами на запад дольше светло, в моей горнице уже сумрак. Я положил Эйнара рядом с Сигню, укрыл их обоих и вышел тихо закрыв дверь. Ганну встретил в коридоре, чуть ли не у дверей.
  — Что там?
  — Спят, - ответил я. – Плакала, всё горло прокричала.
  — Что ж… Баба всё же, хоть и княгиня, — вздохнула Ганна. Потом посмотрела на меня. – ты особенно-то… В-общем не таскайся в спальню к ней, заметят, болтать станут.
  — И не стыдно тебе, Ганна? – с укоризной говорю я.
  — Стыдно-стыдно, чё же... Но не таскайся, одни женщины остались, они, знаешь, без мужей зоркие сразу, злые. 
  Я не сказал ничего. И Ганна одна без подруги своей, Хубава ушла с Сигурдом, руководить лекарями в его рати.
  Мы все собрались только утром. Мы решаем собираться каждый день. Все, кто живёт в тереме. Сигню велит сегодня и остальных женщин, близких йофурам позвать жить в терем. Это и Сольвейг, и Льюва, и Астрюд с сыном Рагнаром, впрочем, Рагнар скорее с Сольвейг, чем с Астрюд. С этого дня мы станем собираться утром и вечером, обеды у каждой по занятости не получался в одно время.
  У Сигню сильно прибавилось работы в лекарне, все лекари ушли, к тому же обязанности йофура тоже никто не отменил и полупустом городе. Не взирая на вздорные предупреждения Ганны, я почти не отхожу от Сигню. В кои-то веки, Сигню почти совсем моя. Если не считать, что она почти не замечает моего присутствия.
  Это не так, я всё время чувствую, что Боян рядом и его присутствие мне дорого, оно греет меня, вселяет какую-то старую уверенность, будто из детства. Мы работаем вместе в лекарне, мы каждый день приходим в Золотую Сотню, мы бываем в Библиотеке у Дионисия, у Маркуса, большая часть помощников которого ушли с войском, тоже надев бронники и взяв в руки луки и копья. В Свее нет мужчин, которые не были бы воинами, все владеют  ратным мастерством, все обучались, все умелые и храбрые воины с двенадцати лет.
  Но сейчас в Сонборге остались только Золотая Сотня и, как раз те самые, от двенадцати лет до семнадцати, да ещё совсем древние старцы. Маркус и Дионисий единственные, кто никогда оружия в руках не держали.
  Мы не получаем никаких вестей уже больше недели. Как это может быть? Сигурд и Исольф должны были первым делом отбить тех, кто пришёл с моря и далее идти на Брандстан. Но почему они не прислали вестей? Или погибли все? Но не могли же все до единого…
  Остальные алаи, Бьорнхард, что ушёл с сыном в Бергстоп, Легостай со Стирборном в Грёнавар, который хорошо был известен Стирборну, потому что был вотчиной Жданы. Гуннар и Гагар ещё могли не успеть сообщить и прислать вестовых, но не Сигурд, который был рядом и должен был вернуться назад к Сонборгу, прояснив с Брандстаном. Но прошло столько времени, что я не могу не думать, что произошла катастрофа. И всё же - не со всеми же разом… Почему нет никаких вестей?

  К окончанию второй недели ожидания, когда мы с Бояном каждый день поднимались на стену, стало ясно, что больше для успокоения души, чем в надежде, что часовые и караульные сообщат нам что видят сигналы на вышках, которые решено было зажечь, когда хотя бы в каком-либо йорде будет одержана победа. Вышки безмолвствовали, вокруг Сонборга стояла тишина. Жители всех окрестных деревень переселились за стены Сонборга ещё до ухода ратей и, воцарившаяся и с каждым днём всё более углубляющаяся тишина, уже сама по себе пугала. Ни птичьих разговоров, ни других, обычных лесных звуков, будто вместе с морозной остекленелостью всех предметов, даже самих стен города, и лес стал не жив... 
  Сегодня не так морозно, в воздухе вроде даже кружатся отдельные снежинки. Мы с Бояном застали здесь Скегги.
  — Ничего, Свана, — сказал он, увидев меня.
  Я кивнула, посмотрела на него:
  — Ты женился? У тебя, помнится невеста была. На свадьбу-то не позвал…
  Он усмехнулся, невесело, потёр красный от холода нос, будто смущаясь:
  — Дак не дождалась меня невеста. Вышла за купца.
  Я смотрю на него, так ты одинок до сих пор, мой Золотой Сотник.
  — Не горюй, значит, не твоя судьба была, — сказала я.
  — Выходит, что так… — проговорил Скегги, улыбнувшись, впрочем, невесело.
  — Пойдём, Скегги, разговор у меня к тебе.
  Мы втроём спускаемся  с лестниц. Скегги ведёт нас с Бояном в свою келейку. Здесь места совсем мало, но уютно по-холостяцки, узкий топчан-кровать, почти как в походе, две лавки, на маленьком, грубо сколоченном, столе книги. Хороший ты малый, Скегги…
  — Надо приготовить наш отход, Скегги, - говорю я, когда дверь за нами закрывается. – Приготовить всё: одежду, палатки, повозки, припасы, лошадей, всё, чтобы было только спуститься и уйти.
  — Считаешь, пора? – Скегги смотрит с прищуром.
  — Ты сам так считаешь, — говорит Сигню, а я не понимаю, о чём они ведут речь. – И тайно как прежде, ещё скрытнее.
  — Думаешь в городе есть предатели?
  — Нет. Но предателем человек может стать случайно по недомыслию или со страху. Нельзя, чтобы Ньорд узнал, что мы можем уйти.
  — Сегодня же тайные разведки пошлю по всему маршруту. Куда пойдём-то, Свана?
  — Сам как считаешь? На север, думаю, надо идти, через Норборн к саамам, если все наши погибли, спасёмся только там.
  — Не может быть, чтобы все погибли, побледнел Скегги.
  — Может быть всё... — проговорила Сигню сухим голосом, не глядя ни на кого. — Наше с тобой дело — сохранить тех, кто с нами, как обещали. Книги увезти, людей учёных, детей, женщин… всех, кто пойдёт с нами. И золото Сонборга.
  — Биться не будем, Свана?
  — Мы не победим. А класть вас под грязные сапоги норвеев я не стану.
  — Думаешь…
  — Я думаю, — Сигню вздохнула, вставая, — я думаю: окружены мы, Скегги…
Глава 2. Горящая земля
  Спокойным и ясным морозным днём мы дошли до бывших границ Бергстопа, что прижат к Западным горам между Грёнаваром и Эйстаном, дошагали всего за десять дней. Всё казалось мирным: обычные хуторки, мелкие форты и деревушки до самого города. Но наша сигнальная башня на бывшей границе, у самого большого форта, полыхала во всё небо, и мы двинулись дальше на запад к городу. К двенадцатому дню мы встретили их, норвеев или урманов, как ни назови их, казавшихся чёрной массой из-за шкур чёрных козлов, в которые они были одеты. Город уже был сожжён ими, как и деревни вокруг и дальние форты. Огни поджидали нас.
  Мы были готовы за день до этого, шли боевым строем. Гнев и ярость помогли нашему небольшому отряду  разметать и частью разогнать более многочисленное и поначалу свирепое войско норвеев.
  Остановившись лагерем на ночь, мы решили с сотниками послать вестовых в Сонборг и идти на помощь Стирборну в Грёнавар на север.
  Наутро мы вышли, но Стирборна с Легостаем мы встретили к исходу второго дня. Они отбили Грёнавар и несколько фортов, оставили там изрядные силы для обороны и шли нам навстречу. Радость от этой встречи наших двух немного потрёпанных и уменьшившихся частей была необыкновенной. Эта встреча казалась возвращением в детство: мы со Стирборном и наши отцы. Мы ведь так и росли, мы дружим всю жизнь, начинают дружить наши дети, сейчас от нас зависит, останется Свея для них такой, как нам мечталось…
  Мы не позволили себе праздновать, как ни хотелось, промежуточную победу, боясь вспугнуть удачу, сопутствующую нам, но сообщение в Сонборг, это уже третье, учитывая, что и Стирборн сразу сообщил о победе, послали. К тому же сигнальные башни  зажгли условленными зелёными огнями, чтобы Сонборг знал о нашем успехе. Может быть, Сигурд уже вместе с Брандстанской ратью своей матери Рангхильды выбивает остатки врагов из Асбина?
  Решили поэтому вначале повернуть на юг и дойти до Эйстана, куда был послан Берси, надеясь там соединиться и с конунгом.
 Берси мы нашли с войском потрёпанным изрядно, оказалось, в Эйстане их ждала чумная ловушка. Когда отряд подошёл к городу, рать окружили и напали неожиданно со всех сторон.
  — Со страху, как поняли, что чума там... разведку не отправил, постов не выставил, — сокрушался Берси, вздыхая и качая головой, — всё забыл, чуть не загубил совсем дело... вот и взяли нас тёпленькими. Насилу ноги унесли, треть от отряда осталась. Плохой из меня воевода вышел.
  Уговаривать и успокаивать его мы не стали, не до бабьих уговоров, раз понял, что сплоховал, в другой раз не подведёт.
  Мы пошли объединённым отрядом на Эйстан, сожгли заражённый город и пустые окрестные деревни и форты. У бывшей границы с Асбином натолкнулись на большой норвейский отряд и бились уже всерьёз до самой ночи. Но победили.
  И теперь мы шли к Асбину. Теперь мы почти не встречали нетронутых деревень. Были видны следы боёв, очевидно, Гуннар гнал асбинскую рать назад, на юг, и оставались позади одни головешки…
  — Сколько пожгли селений! – сокрушался Бьорнхард, оглядываясь по сторонам с седла и вздыхая. — Ты погляди, Рауд... ай-яй!
  — Отстроимся, отец. Победим погань норвейскую и за дело. Не привыкать строить теперь, все девять лет строим.
  — Восемь, – поправил Бьорнхард, — первый-то год воевали тоже.
 Наконец мы дошли до ратей Гуннара с Гагаром, встретив их на обширной равнине далеко до бывших границ Асбина, рать успела продвинуться изрядно, но и отбросили её наши воеводы тоже значительно.
  Здесь было большое и хорошо вооружённое войско из умелых воинов Асбина, закалённых набегами на Гёттланд, да ещё и отряды норвеев.
  Наша, даже объединённая теперь рать, сильно уступала асбинцам в количестве. Но не в ярости. Мы защищали не просто наши земли, наших йофуров, которых, даже не было с нами в этот раз, но нашу новую жизнь, наши устремления в будущее, куда вёл нас Сигурд. Мы все понимали, что станет со Свеей, одолей Асбин и норвеи…
  Поэтому мы сражались здесь не на жизнь, а на смерть. Развеянные нами, как мы думали, норвейские орды снова собирались, стекались как ручьи после дождя и напали на нас с тылов, едва не заключив в кольцо…
  И началась битва, которая продолжалась двое суток. Силы таяли с обеих сторон. Снег, перемешавшись с взрыхлённой копытами и сапогами землёй, оттаявшей от пролитой крови и нашей ярости, давно превратился в кровавое месиво. Мороз забирал раненых, которым не успевали помочь лекари. Трупы людей, лошадей усеивали поле от горизонта до горизонта на утро третьего дня, когда с обеих сторон осталось не больше тысячи-полутора измученных, ободранных измождённых воинов.
   Гуннар поднял вверх меч с кличем:
  — Асбинцы! Остановим кровопролитье! Уходите в Асбин, забирайте раненых,  мы те станем преследовать вас. Ваши мертвые пусть остаются с нашими.
  Мы опустили мечи и копья, луки, шестипёры и топоры. Кажется устало и изнемогло даже железо.
  — Вы не сможете похоронить их! – крикнул юноша, на высоком чёрном как ночь коне, с плохо забинтованным окровавленным плечом. Он снял шлем с оказавшейся по-мальчишески маленькой черноволосой головы. Он был бледен, измождён как все, но не испуган. – Оставим мертвецов росомахам и лисам?
  — Кто ты? – крикнул Гуннар.
  — Я – Магнус, старший сын конунга Ньорда Асбинского.
  — Нет такого конунга, он низложен конунгом Свеи, Великим Сигурдом Виннарен! – выкрикнул Гагар, считавший себя причастным к этому, поскольку сам передал волю Сигурда Ньорду.
  Магнус захохотал громко и страшно.
  — И где ваш Сигурд Великий? Где его величие? Может быть, мой отец уже привёз его голову на пике в Сонборг к его дроттнинг?
  Он смеялся так уверенно и нагло как умеют только подростки, как умеют те, кто ещё не боится смерти. Мороз пробрал наши, разгорячённые битвой, души до основания.
  Ведь мы не знали, что с Сигурдом, что в Сонборге…
  Кто-то поднял лук, выстрелить в дерзкого, но Гуннар остановил:
  — Уходите! Магнус уводи своих людей!
  — Поспешите в ваш Сонборг, успеете на свадьбу моего отца с вашей дроттнинг! А я замолвлю за вас словечко конунгу Свеи Ньорду Болли, чтобы казнил вас быстро, без мук, вы храбрые воины.
  Он кричал ещё что-то, куражась, но уже подтягивая и уводя воинов. Нам всем стало не по себе. Ведь мы ничего не знали, ни одного ответа на наши вести не было, что с Сигурдом и нашими товарищами Исольфом и Торвардом… Победы праздновать не приходилось…

  Мы идём с Сигню к лекарне, я не могу не спросить, внутренне сжимаясь:
  — Ты правда считаешь, что мы окружены?
  — Сам посуди, никаких вестей столько времени. Башни без движения… Да и... Ты же поднимался со мной на стену, какая тишь стоит... — Сигню посмотрела на меня. — Лес замер, потому что там люди... Одна надежда на тайный ход. Но надо чтобы они подошли вплотную, чтобы мы могли уйти за их спины, за их кольцо...
  — Тайный ход? – недоумеваю я.
  — Это единственное, что Сигурд согласился сделать, пока не верил в грядущее нападение Ньорда.
  Наши дни проходят по-прежнему, но всё тише вокруг города, мы все скоро чувствуем, что вокруг собрались невидимые ещё враги, поджидающие, испытывающие нас на крепость. Они всё ближе. Мы словно чувтсвуем их взгляды из-за деревьев...
  — Может быть, устроим пир, а? Повеселимся назло тем, кто пришёл убивать нас, - предложила Сигню однажды утром.
  Все посмотрели на странную дроттнинг вначале недоуменно, но потом заулыбались, заморгали, подталкивая друг друга локтями и плечами, зашумели, заговорили.
  И мы устроили пир. Нарядились с лучшие шёлковые платья. Давно не было такого весёлого пира. Давно не пели такие красивые песни, давно так весело не танцевали. Хотя почти не пили хмельного при этом. Да и кому было пить? Кто веселился? Женщины и те, кто должен их защитить, какое тут пьянство…
  Но пел я самые весёлые, самые любимые всеми песни, как те, что поются на свадьбах и в праздники, как во время той свадьбы, что была тут во время Чумного похода. Только гостей тогда было много и та радость была без отчаяния, тогда мы были уверены в победе над чумой...

  Мы сбросили в море тех, кто пришёл с его свинцовых зимних вод в три дня. Сожгли их корабли и, почти не потеряв воинов, двинулись к Брандстану. Здесь мы соединились с ратью Торварда, возвращавшегося из Норборна. Он развеял там отряды норвеев, загнав обратно за Западные горы.
  — Только вот гарнизоны мы выставили слабые, там всего два форта едва отстроенные… после чумы и людей ещё мало, — будто оправдывался Торвард.
  Недалеко от Охотничьего хуса мы и встретили их, стройное огромное, отлично вооружённое и натренированное войско Брандстана. Мною же и обученное.
  Моя мать, как величественная Брунгильда, на высоком, белом, без единого пятнышка, коне, стояла полководцем перед этим войском. Из ноздрей великолепного коня вырывается дыхание паром, как и от всех наших лошадей въётся их тёплое дыхание. Но её конь, кажется выдыхает дымом... И шлем на Рангхильде Орле самый настоящий, только на женский манер - с тонкой золотой короной и длинными колтами, спускающимися на тёмные косы, двумя тёмными змеями струящимися вдоль её стана.
  У меня заныло под сердцем: был бы жив мой отец, Ингвар, он никогда не позволил бы свершится этому, чтобы моя мать вышла с войском противу меня…
 
 Я смотрю на сына. На своём верном Вэне огромный и величественный в сверкающей кольчуге, шлеме. Настоящий конунг, за исключением маленькой детали, ты не мог стать им, если бы не я!!! У меня в животе собрался кулак, готовый к удару...
  — Здравствуй, мама! – кричит мне Сигурд своим полным силы голосом, не напрягаясь, заполняет им всё пространство.
  Как я могу, не гордится тобой?      
  Как я могу не ненавидеть тебя за то, что ты предал меня?
  Ради кого? Ради чего?! Ради низкой страсти…
  Во мне всё выше поднимается волна злобы и негодования. И отвращения.
  Я родила тебя, промучившись перед этим девять бесконечных месяцев недомоганием, тошнотой и слабостью, а потом, рожая почти сутки, в муках, от которых свет мерк передо мной. Я сделала всё, чтобы ты получил все знания, лучших наставников, даже алаев я тебе выбрала из самых благородных семей. Я женила тебя на Сонборге и ты отвернулся от меня сразу же, едва вошёл к своей жене…
  Ты предал всё, всю мою любовь и все жертвы, что я принесла для твоего величия… И сейчас ты выступаешь против меня?
  Что ж, посмотрим, надолго ли?!
  — Здравствуй и ты во веки веков, сынок! – отвечаю я.
  — Ты вышла с готовой ратью, чтобы помочь мне прогнать нашествие урманов, подстрекаемых дядей Ньордом, твоим братом? — я нарочно назвал наших вечных врагов прозвищем, данным им славянами.
  Я вижу, как она усмехается, обнажив в улыбке длинные белые зубы.
  — Помолчим до времени о том, кто здесь, чей брат, Сигурд.
 Неужели скажет перед всеми, перед всей ратью, пред Исольфом и Торвардом? На всю Свею? Мне стало не по себе…
  Я похолодел и она заметила это, продолжая усмехаться, тронула слегка поводья, отчего конь её пряднул своей сухой красивой головой и я вижу, что справа от неё появился всадник. Тяжёлый всадник на тяжёлом огромном коне. Он едет нарочито медленно, показывая этим, что войско за их спинами, это и его войско. Он останавливается одесную Рангхильды.
  — Приветствую, племянничек! Похоже, эту битву ты проиграл, не начав.
  Я улыбаюсь:
  — Неужели вы, мои милые родичи, мама, дядюшка, убьёте меня?
  — Зачем убивать? Достаточно будет тебя пленить, — отвечает Рангхильда, не моргнув глазом.
  — Мама…
  — Мы не в детской больше, — жёстко обрывает меня Ньорд. – Предлагаю поговорить, а там решишь, станешь ты сражаться, или решим дело без кровопролития.
  Воеводы Исольф и Торвард остаются с войском, напротив их воевод, мы же втроём едем к Охотничьему хусу.
  Мы поднялись в хорошо протопленный зал, пустой, всех слуг удалили заранее. Этот зал... Тот самый...  Здесь я очнулся, когда меня ранил медведь, и смотрел как Сигню заплетает косы, вся пронизанная светом восходящего солнца… Это волшебное воспоминание придало мне сил, воодушевило и даже как-будто вооружило меня против ополчившихся на меня родных.
  Мы снимаем меховые плащи, шлемы. Мама аккуратно ставит свой красивый царственный шлем на стол, возле себя. Садится первая во главу стола, положив ладони на столешницу.
 
  Мой план прост и чёток. Я помогаю Ньорду получить трон через Сигню. Он женится на ней, чтобы сесть в Сонборге, а потом медленным ядом сведёт в могилу. Сразу убить поганиую тварь нельзя, она так любима в народе, что под любым, кто обидит её, разверзнется земля...
  Ну, а после её смерти, через год или около, я помогу Сигурду свалить Ньорда. Ведомый жаждой мести, Сигурд вернёт себе Свею легче, чем завоевал когда-то…

…Как полезна женская близорукая ненависть! Рангхильда помешана на том, чтобы избавиться от невестки. И готова на всё, чтобы помочь мне отобрать у Сигню своего сына, даже забрать у него Свею…
   
…Мы с Ньордом садимся напротив друг друга. Я давно не видел его. Он повзрослел, что называется, заматерел, что же, он скоро женит старшего сына… а я всё вспоминаю его мальчиком, пареньком, который катал меня на плечах до речки, где учил плавать… Боги, неужели, мы те же мальчишки?..
  Ньорд закатал рукава рубашки, обнажая тостые от мышц мохнатые от рыжей шерсти руки, увитые браслетами татуировок: так отмечают детей конунга. Каждый браслет на правой руке – сын, на левой – дочь, браслеты из перевитых рун рода, одал. Что ж, Ньорд богат потомством. На моей правой руке только один браслет пока.
  Ньорд усмехнулся:
  — Твоей жене идёт быть беременной. Мне она понравилась  теперь больше, чем раньше, — он доволен произведённым впечатлением. И продолжил: — Я обманул тебя, Сигурд, как любого зверя! А-ха-ха!..
   Он захохотал, запрокидывая большую круглую голову. А волосы стали редеть у тебя, Ньорд, подумалось мне, когда я увидел его просвечивающую сквозь длинные и слипшиеся под войлочным подшлемником беловатые волосы макушку... Мой ум цепляется за всё, чтобы только не думать о том, что он коснулся Сигню...
  А Ньорд продолжает, наслаждаясь:
  — Я выманил тебя, как медведя из берлоги, и пока ты и твои алаи носились за моими норвеями и сыновьями, я спокойно вошёл в Сонборг, пробив стены орудиями, которые ты первый применил в Свее восемь лет назад.
  Он доволен собой, он не может не чувствовать какой ужас я испытваю...
  — Если бы не катапульты, я долго осаждал бы Сонборг. Пришлось бы что-то придумывать самому, ты его сделал неприступным  с этими тройными стенами, — он засмеялся, обнажая крепкие широкие зубы в такой знакомой усмешке. В этот момент я подумал, что он, наверное, ест сырое мясо... мне кажется, я вообще не знаю этого человека...
  — Неужели, ты правда, рассчитывал на помощь мамочки? После того как выбрал не её, а Сигню. Все мужчины Рангхильды всегда выбирают других женщин. Даже верный Ингвар и тот выбрал Смерть. Что уж говорить о главной любви её жизни - Эйнаре Синеглазом, — он наслаждается своми глумлением.
  — Что, мальчик, не думал, что я узнаю, что ты ублюдок Эйнара? Я догадывался давно. А тут письма твоего папаши нашлись в сундуках вашего Фроде. Да Гагар сболтнул спьяну, что Хильди ездила сюда к Эйнару. Так что ты, возможно, зачат был в этом доме. А Хильди? – Ньорд залился смехом, точно давно ждал этого момента поиздеваться над нами.
  Рангхильда поморщилась, ей неприятно обсуждать это, да ещё с грубияном Ньордом… А тот продолжал упиваться полученной возможностью покуражиться и надо мной, и над сестрой, которую, как я вижу, он ненавидит.
  — Хватит ерунду молоть, — не выдержала, Рангхильда. – Давай к делу, Ньорд.
  — Давай к делу, — охотно согласился Ньорд, кивая.
  А Рангхильда продолжила:
  — Ты не можешь больше быть мужем дроттнинг Сигню, Сигурд, теперь, когда известно, что вы брат и сестра.
  — Но главное, и даже куда важнее - поэтому же ты не можешь быть конунгом Свеи, — радостно добавляет Ньорд.
  — Плевать мне на всё, что вы сейчас тут говорите, — сказал я. – Я конунг Свеи, потому что я кровью завоевал её и потом строил. Пока ты, Ньорд, гёттов по лесам гонял, да пьянствовал с алаями и якшался с дикими урманами. Я муж Сигню и отец моим детям и Эйнару и тому, что родится будущей осенью.
  Ньорд побелел, подаваясь вперёд и зашипел:
  — Это, если я дам ему родиться!
  Я отпрянул, нет... не может быть Ньорд таким чудовищем...
  — Я уже женился на твоей жене, — меж тем похабно ухмыльнулся Ньорд, заметив мой испуг. — Она не хотела, не скрою, но лишь вначале, пока я не припугнул, что выбью ребёнка из неё… Она горячая у тебя, любит это дело, а? – он гадко подмигнул мне.
  У меня мутится ум…
  — Ты уже никто и в Свее и для твоей жены. Ей понравилось со мной больше, чем с тобой. Так и сказала… — Ньорд ухмыльнулся.
 Чувствуя, как заходится сердце, я всадил кинжал в распластанную на столешнице толстую ладонь Ньорда. Женился ты на Сигню? Я не поверю в это никогда. Тут ты перегнул, Ньорд!
  Рука его пригвождена к столу, но в ответ на это, Ньорд, действуя, скорее инстинктивно, чем действительно желая меня убить, размахнулся и полоснул меня кинжалом по горлу... и я увидел как горячая кровь заливает мне грудь… моя кровь...
Глава 3. Злость и злоба
  Тягостное ожидание атаки на наш Сонборг окончилось наутро после нашего отчаянно весёлого пира. Те, что стояли вокруг, наконец, подошли к самым стенам Сонборга.
  Я не спала уже, когда пришли звать на стену, потому что Ньорд вызывал меня.
  Вот тут я не торопилась. Я намеренно медленно одевалась и надевала украшения с помощью челядных девушек. Платье, корону, браслеты гирляндами. Мне долго и тщательно расчёсывали косы. Когда я уже была совсем готова, я отпустила всех и позвала к себе Бояна.
  — Послушай меня, Боян, и не спорь сейчас, я смотрела ему в глаза, в самую глубину его зрачков в этот момент. — Смерть подняла косу над нами. Но мы не должны даться под жатву. Ты понимаешь?
  — Нет, — ответил он.
  — Ты с Эйнаром уйдёшь первым. Я только тебе, по-настоящему, могу доверить моего сына.
  — Да ты что, Сигню, ты шутишь? С бабьём меня смешать хочешь, я уйду не раньше тебя! – вскричал я, глядя на неё в этом царственном уборе со струящимися вдоль фигуры волосами, прозрачную, будто и не женщина, а только золотая мечта. Но я знаю, что она живая, знаю, какая у неё горячая кожа, какие жаркие губы, какие нежные руки… и я оставлю её, оставлю и уйду?
  — Если не уйдёшь первым с Эйнаром, никогда больше даже не заговорю с тобой!
  — Да и не говори! — в сердцах кричу я. – Всё равно рядом буду!
  — Никтагёль… — она встала и обняла меня.
 Почти как тогда… не почти, а как тогда, прижав разом всё тело, прижав лицо к моему. Не целуя, но согревая…
  — Я прошу тебя. В этих стенах остались два самых дорогих мне человека, дороже которых нет, ты и Эйнар, я прошу тебя спасти обоих.
  А потом посмотрела мне в глаза.
  — Позволь мне быть спокойной сегодня, не дрожать о тебе и Эйнаре. Я должна спасти всех, всё, что смогу. Не мешай мне беспокойством о тебе. Обещай, Никтагёль.
  Я обещал только потому, что она сказала: не мешай мне…

  Мы спешим, мы рвёмся в Сонборг. Разведка доносит, что вокруг города в несколько колец стоят рати. Нас значительно меньше против них, обошедших нас, протекших мимо к столице. Они сразу задумали это, теперь стало ясно, отвлечь нас, выманить, а тем временем занять Сонборг…
  Осознание того, что мы идём к нашим семьям, придаёт нам огромных сил. И мы пробиваемся, вгрызаясь, как стая волков в противников. Мы не знаем, что на севере, что с конунгом, сейчас мы идём туда, где остались наши сердца, в нашу столицу.
  Мы все ранены, но легко, нас лечат лекари, но всем нам кажется, что Сигню лечила бы лучше и это сознание того, что и её, может быть, уже вдову, возможно единственную из йофуров, мы тоже должны спасти, отбив врага от столицы, ещё придаёт нам сил. Даже, налетевшая как ведьма, метель, задержавшаяся нас на сутки, останавливает только потому, что не могут идти ни лошади, ни люди, ослеплённые и оглушённые горизонтально несущимся над землёй злым острым снегом.
...Рати Ньорда будто расступаются, пропуская нас. Наконец, мы подступаем к Сонборгу.
  Стены целы, но ворота распахнуты настежь... Это жутко, потому что в первые минуты город показался совершенно пустым, при этом целым, ни пожаров, ни трупов, никаких разрушений. Но в воздухе сильно пахнет гарью… Доехав до площади, мы поняли почему…
   Терем сожжён дотла. Не осталось даже остова, он будто вспыхнул изнутри… Только присыпанный снегом чёрный и страшный громадный прогоревший костёр-остов, снег вокруг на площади растаял от страшного жара и уже вновь смёрзся в лёд. Прозрачно-мутный лёд с чёрными разводами.
  Мы смотрим на то, что было когда-то домом для йофуров, да что там, для всех нас… как он мог так сгореть?! Почему сгорел, если город не разрушен? И где все люди? Живые или мёртвые?
   На утоптанном снегу, не тронутом пожаром, ближе к библиотеке, Берси с вскриком находит…
  Я поднял серьгу-лебедь, отлитую из серебра с золотыми крыльями. Эти серьги знакомы всем нам, мы много раз видели их, путающимися в завитках волос у лица Сигню…
  — Смотрите, — говорит побелевший Берси, — я вот здесь взял…
  Он показывает место и мы видим кровь, пропитавшую здесь утоптанный снег, уже прикрытый осевшей сажей но не метелью, метель мела над горящим теремом, жар от огня не давал опускаться снегу на площадь, потом припорошило слегка... Крови немного, здесь она не умерла, но… но, чтобы умереть не всегда нужно потерять много крови…
  Нет терема, нет и Сигню? Свана Сигню… Где наши близкие?! Где наш конунг? Кто ещё жив? Кто умер? Смятение и ужас охватывает нас.
  — Они ушли… Хаканы, успокойтесь, они ушли! – восклицает Гуннар, видя отчаяние на лицах друзей, сам бледный как смерть, — трупов нет! Даже в огне остались бы тела… Они ушли тайным ходом под теремом…
  — Тайный ход… — мы смотрим на него с надеждой, — о чём ты говоришь?!
  Но Гуннар спешит сказать:
  — Алаи, они ушли! Через подземный ход!
  — Какой ещё ход? – никто из нас не знает об этом.
  — Тайный ход мы построили под теремом, они ушли! – он напуган нашим горем поэтому продолжает повторять успокоительную новость.
  А вокруг уже толпятся, собрались жители Сонборга, выбравшиеся из своих домов, увидев нас, своих, на улицах и подтверждают слова Гуннара:
  — Они уходили, многие ушли, Свана Сигню уводила всех, кто хотел уйти с ними!
  — Ох, а терем взорвался! Так страшно, в миг!
  — Терем взорвался!
  — Вспыхнул разом весь!
  — Я видел, я видел! Загорелся, будто шар внутри и разлетелся! Ужас!
  Но все эти речи прерывает оглушительный свист. И почти сразу со всех сторон… Все мы приседаем, будто чувствуем, что на нас летит что-то сверху.
  С неба!?...
  Мы не успели ни осознать слов Гуннара о наших близких, которые, возможно, действительно, спаслись, ни о тереме, как грохот, в который превратился давешний ужасающий свист, заставил всех замолчать, оглядываясь по сторонам. Грохот и гул со свистом летят в нас и со всех сторон. Такого странного и пугающего звука мы не слышали ещё никогда…
  Ещё миг и мы всё поняли – это огромные горящие бочки-бомбы летят на нас.  мы увидели их, перестав пригибаться, зажмуриваясь. Так мы обстреляли некогда Норборн из катапульт, теперь эти адские бомбы летят на нас… Тогда мы не могли слышать какой жуткий звук производят эти ужасные снаряды, когда летят не прочь, а прямо на твою голову… Будто страшное возмездие они крушат нашу столицу…
  Бочки летят по небу и, приземляясь в городе, вызывают гром и гвалт, крики и вой тех, кто ещё остался в городе живой, множество тех, кто вышел было из домов и укрытий, чтобы встретить нас, теперь бегут опять прятаться, бегут, обезумев, прочь, кто куда. Сумятица и ужас… Огонь вспыхивает сразу во многих местах, подкрашиваясь чёрным дымом, пухнет, разрастается, рычит.
  — Рати!.. Хаканы, вокруг города несметная чёрная рать! – кричит конный ратник, несущийся от ворот…
  Вмиг обменявшись по кругу взглядами, мы без слов понимаем, что нас заманили сюда, пропустили и захлопнули мышеловку. Только поэтому мы смогли так легко пробиться в Сонборг. Нам ведь казалось, что они будто расступаются...
  — На стены, алаи! – командует Гуннар. Он – главный воевода.
  Мы все шли домой. Мы измождены битвами и стычками, мелкими нашими ранами и неизвестностью, что сопровождали нас на пути нашего продвижения в Сонборг…Здесь нас и настигли, в нашем доме, в нашем родном гнезде, а теперь сожгут его вместе с нами…
  Тихий снег падает с розово-голубого неба, с высоких облаков. Что небу до нас, гибнущих под ним...
  Я думаю не об аде, раскрывшем перед нами свою пасть в виде летящих в нас туч копий и стрел, обмотанных горящей паклей, они поджигают кровли и стены домов, тех, что не разрушены ещё и не подожжены бочками…
  Мы поднимаемся на стены –  несметная рать вокруг нас, квадраты серо-коричневых в море чёрных людей… До горизонта. Опустевшие слободы и деревни, вокруг города, горят постройки, разбрасывая клубы крупного чёрного пепла…
  А я думаю о том, что чёрные останки терема покрыты слоем снега. Прошло несколько дней… вот и нет трупов…  ушли или… или их просто похоронили… Кто скажет теперь? Мы не успели спросить у тех, кто видел...
  Поэтому жар битвы, кровь, льющаяся на снег, на стены нашей крепости, гибнущие рядом ратники, я вижу и слышу всё это будто через воду, а в воде этой растворён ужас, что я потерял Агнету, Бьорни, младшего сына, младенца Балдера. Что я потерял Сигню, звездой светившую нам всем. Сигурда, моего молочного брата. Где ты, конунг Свеи, первый конунг единой Свеи, Великий конунг, Сигурд Виннарен? Неужели погиб, поэтому эти асбинские и норвейские собаки так смело, так нагло наступают?...
  Где ты, Исольф, строгий Ледяной Волк… где ты, Торвард, с твоей вечно юной улыбкой, Торвард Книжник, ставший Ярни в горниле Чумного похода? Где вы, вы все, победители? Неужели ушли в Валхаллу и мы уже идём за вами?..


   Мой мир рушится. Мир Света, в котором я жила с детства, который строила вместе с Сигурдом. С Сигурдом, единственным, кто мог построить его, вдохновляя всех светом своей души и непоколебимой верой в будущее, в лучшее будущее для всех. Все поверили и пошли за ним. Во всех йордах. В каждом городе. И преобразилась Свея всего за несколько лет…
  Но как хрупко всё в этом мире. Сигурд не был легкомыслен ни одного мгновения. Но он слишком добр и верит в добро в душах тех, кого любит. Как все люди другим приписывают то, чем обладают или страдают сами. Поэтому теперь Ньорд, которого он не обезвредил, когда должен был это сделать, стоит под стенами нашего Сонборга во главе страшной рати, приведённой им уничтожить мир, который мы создавали всей Свеей.
  Я смотрю на Ньорда с высоты стены и понимаю, до чего хрупка эта стена… все три наши стены, ибо вон они, катапульты, стоят в гуще его рати — он нарочно показывает их мне.
  Я смотрю на Сигню, удивительно, кажется, она не волнуется совсем. Спокойные руки даже без рукавиц, несмотря на мороз, впрочем, она вообще одета легко. Спокойные губы, румянец, свет из-под ресниц. Будто говорит не с тем, кто привёл рать под стены её города и вот-вот разрушит его, а с обычным воином или торговцем.
  — Кто это здесь? Кто под стенами моего города, славной столицы моей Свеи, вызывает меня?
  Её голос негромок, но он слышен везде. Все замерли, прислушиваясь и по эту сторону стены и по другую.
  — Конунг Асбина Ньорд Особар коленопреклонённо просит выслушать себя, — густым голосом прокричал Ньорд.
  Мне страшно при виде его. Он изменился за эти годы. Стал ещё мощнее, шире, и на лице очевидны следы всех мыслимых пороков. Этот не пощадит… Сделает всё, что собрался. Хорошо, что мы всё приготовили для бегства…
  — Я не знаю конунга в Асбине, — сказала я. – Асбин — это непокорный и неблагоустроенный йорд с непослушным фёрвальтером Ньордом Боли. Это ты?
  Ньорд усмехается:
  — Пусть так, Прекрасная Свана! Пусть я, сын конунга Торира Брандстанского, буду зваться Ньорд Болли, а не Особар, если так угодно тебе, несравненная Свана Сигню.
  Сигню наклонилась немного, будто разглядывает какую-то мелочь у своих ног, искорки от её золотого наряда проскальзывают по всем нам.
  — Особар? Я вижу, ты ранен, значит всё же не так уж неуязвим.
  Ньорд улыбнулся, снял забинтованной ладонью шлем со своей большой светловолосой головы.
  — И это так, Великолепная Свана. Я ранен слегка. Твой брат, которого ты считала мужем, ранил меня в ратной схватке, – проговорил он ужасающе спокойно.
   Но продолжает ещё спокойнее и ещё страшнее:
   — Я убил его, вскрыв ему глотку… Ты теперь вдова, Свана. И Свея овдовела. Выйди замуж за меня, у тебя будет настоящий муж и сильный конунг твоей Свее. Так должно было быть с самого начала.
  Я подавила приступ тошноты, и головокружения, готовыми охватить меня. Только не думать о том, что он сказал…
  — У меня есть муж — это Сигурд Великий, — ответила я, — Сигурд Виннарен. Никакого другого конунга не может быть в Свее, никакого другого мужа у его дроттнинг. Но... если ты убил его, Ньорд Болли, где его труп?.. Погребальный костёр Великого конунга должен быть сложен в его столице. И его дроттнинг взойдёт на него.
  — Твой брат Сигурд, сын твоего отца, Эйнара Синеглазого, мёртв. Но он бастард и не может быть погребён как конунг Свеи, он не по праву занял место твоего мужа и конунга, его тело погребла его, убитая горем, преступная мать Рангхильда в Брандстане. Вот ларец, в нём доказательства, что Сигурд мёртв.
  Сигню молчит. А Ньорд, видя, как и все мы, бледность покрывшую щёки нашей прекрасной Свана, продолжил:
  — Сигурд мёртв, но жив его сын. Я согласен в обход своих детей сделать его наследником Свеи…
  И вдруг...  Я не поверил ушам и оглянулся на неё: Сигню вдруг захохотала, качнув серьгами, длинными колтами:
  — Ты объявляешь Сигурда ублюдком, к тому же вступившим в кровосмешение с сестрой, но признаёшь его сына наследником, его сына, рождённого от сестры?! Где ты лжёшь, Ньорд Болли? Или ложь в каждом твоём слове?! Как глупость в каждой пяди самого тебя?
  Ньорд позеленел от злости и проговорил, надевая шлем на голову:
  — У тебя и твоего города время до рассвета, Свана Сигню! Ты или откроешь мне ворота и встретишь меня мужем и конунгом! А нет - я войду и возьму силой, как взял уже Свею мечом.
  — Взял Свею, незачем тогда и жениться на её дроттнинг! — весёлым девчоночьим голосом кричит Сигню, так девчонки подначивают мальчишек. - Ступай отсюда, фёрвальтер Асбина, не будет тебе ни привета, ни заздравного пира! – хохочет Сигню, поражая всех самообладанием и дерзостью перед лицом смерти, а больше ничем не может быть эта страшная рать, стоящая под стенами…
  Ньорд свирепеет:
  — Скажи спасибо, что я уже дал слово ждать до утра, иначе я немедля разбил бы твой сказочный Сонборг.
  Но Сигню продолжает смеятся:
   — Иди-иди, отдохни Ньорд Болли, ты на рассвете свадьбу затеял. Силы будут нужны!
  Дружный хохот поддерживает смех Сигню. Все начинают смеяться в спину отъезжающего от стен Ньорда.
  Но спустившись со стен, Сигню скомандовала немедля собираться и уходить всем. Всем, кто не желает оставаться под властью Ньорда.
  Ей принесли ларец, что передал Ньорд. Бледнея в синеву, она открыла его… Дрогнувшей рукой, касается рубашки, лежащей внутри…
  «Не верь, ничему, ни одному слову, они солгут, они сделают, что угодно только бы погубить тебя. Не верь!»…
  Как не верить, если это твоя рубашка, а на ней кровь из шеи на всю грудь… «Я вскрыл ему горло…»
  Качнулась, хватаясь за меня.
  — Держись, Сигню… — прошептал я.
  — Свана, — подскочил Скегги. – Что делать-то?
  Она посмотрела на него и сказала спокойным голосом и взгляд её спокоен:
  — Как что? Уходим, как намеревались. Все, кто хотел уйти.
  Взгляд Скегги вспыхнул, смесью изумления и восторга, он убежал выполнять намеченное.
   — Сигурд… Он…
  Она  посмотрела на меня:
  — Не важно сейчас, Боян. Всё, уходите все. Ньорд не будет ждать никакого рассвета, скоро придёт.
  — Как?
  — У него предатель есть, я уверена, ему откроют ворота.
  — Почему ты так думаешь? — удивился я.
  Она смотрит на меня с улыбкой:
  — Не заметил ничего, да? Вся рать с зачехлёнными пиками, луками, закрытыми колчанами. Катапульты раскрыл только, чтобы показать мне, напугать. С нами он биться  не будет, войдёт тихо и всё, будет ждать наших, тех, кто не знает, что он подстроил им ловушку. Всё, Боян, оставь меня теперь, уходи с Эйнаром.
  Я не хочу делать то, что обещал, будто чувствую неладное. Поэтому, когда всё готово, все потихоньку вереницей спускаются и уходят в тайную дверь в подклети терема, а Сигню распоряжается все потайные внутренности, все  лестницы и переходы заставить, завесить  ёмкостями  с горючим маслом, соединить это всё фитилями, я подошёл к ней.
  — Где Эйнар? – хмурясь, спросила она. – Почему ты ещё не ушёл?
  — Я вижу, что ты затеяла, — сказал я, глядя ей в лицо. – «Дроттнинг взойдёт на его погребальный костёр»? Ты …
  — Сигурд живой, — сказала Сигню, – ни на какой костёр я не собираюсь. А вот терем сжечь хочу, не след по нему грязным норвеям шастать!
  Я посмотрел на неё почти как Скегги, откуда столько силы, самообладания?
  — Я же правитель, Никтагёль, — ответила она моим мыслям, улыбнувшись, — меня всю жизнь учили этому, не терять самообладания и делать дело. Кто ещё, если не я? Я над вами, вы все под моей рукой... Так что слушайся дроттнинг, Никтагёль,  не веди себя как капризный любимчик, уходи.
 Вот так, наотмашь, раз и два прямо как кулаком в лицо…
 Но на меня подействовало, я послушался и, взяв Эйнара, как было поручено и ушёл за остальными в большой, удивительно хорошо сделанный подземный ход, где по всему пути были даже развешаны факелы, закреплённые на столбах, поддерживающих стены и своды… Да, когда они этот проделали всё? Как успели незаметно такую работу провести? Под видом какого строительства рыли этот ход? Впрочем в Сонборге, как и по всей Свее столько всего строилось все последние годы, что не углядишь...

  Я готова, все ушли. Скегги последний, я встречаю его на площади у терема. Уже и ночь подкралась, зимой день мимолётен, как улыбка старой девы. В воздухе затишье, пахнет метелью, тучи идут, должно быть…
  — Все теремные хотя бы ушли? – спросила я Скегги.
  — Жены хакана Рауда я так и не видел, — сказал он.
  — Я посмотрю, — сказала я. – А почему у Дионисия свет горит?
  — Он отказался идти, Свана. Никак не соглашался… Книги даже все отдал, а сам…
  — Уходи! – крикнула я на ходу, подбегая к Библиотеке.
  — Свана, идём, не пойдёт старик, пропадёшь ещё из-за него!
  — Уходи, я сейчас же за тобой!
    Я спешу, спотыкаюсь по крутой лестнице вверх к Дионисию в келью. Чёрт твой греческий забери тебя, старый упрямец! Ещё упаду здесь из-за тебя!.. Я подобрала повыше длинную юбку, мешающую на высоких ступенях.
  Он сидит за столом, погружённый в чтение. Все книги отдал, как бы не так, отдаст он все…
  — Дионисий! Ты смерти моей хочешь, что ты делаешь?! Почему не ещё ушёл?! – задыхаясь от спешки и быстрого подъёма, проговорила я, держась за живот, куда упало сердце, сбитое неровным дыханием…
  — Что ж ты, царица, бежишь? Бросаешь низших своих?
  — Все ушли, кто хотел. Почему ты остаёшься? Тем, кто идёт сюда, Просвещение и твои беседы о Добре и Чистоте не нужны! Они просто убьют тебя.
  — Почему ты уходишь?! Ты не должна. Ты должна выйти за Ньорда и вести его к Свету.
  Я вздохнула обессиленно и села на лавку у входа, хоть дух перевести:
  — Я замужем, ты забыл?
  — Сигурд твой брат.
  — Это ложь.
  — Да нет, — он повернулся и остро посмотрел на меня: — я помню, что тут было тогда, — говорит, пристально глядит, чуть ли не впервые так внимательно разглядывает меня. — Это очень похоже на правду. И Сигурд похож на Эйнара. Ты не хочешь признать, что он тебе брат, потому что…
  — Перестань, Дионисий, не время разводить беседы, идём! – не хватало мне его рассуждений, особенно сейчас!
  — Нет-нет, - он качает головой, – и тебе, грешница лучше остаться, погибнуть, стать жертвой тёмных сил и этим искупить свой грех…
  Я поднялась:
  — Какой грех на мне, Дионисий? Я была честной женой и правительницей ни на минуту не забывающей о «низших своих», как ты говоришь. В чём мой грех?
  — Ты делишь постель с братом!
  Я вздохнула, поднимаясь. Как ему нравится говорить об этом. Будто ждал возможности посплетничать всю жизнь! Ну и шёл бы с нами…
  — Не думала  я, что мы так станем прощаться с тобой, когда-нибудь, мой дорогой учитель. Пусть я страшная грешница, но умирать бессмысленно и оставлять моих людей на произвол судьбы, я не…
  — Ты просто страшишься смерти, слишком ценишь жизнь, как все язычники. Огня жизни в тебе больше, чем Света.
   Я подошла к нему и обняла дорогого моему сердцу упрямого старика:
  — Может передумаешь? — тихо сказала я, останавливая его слишком напыщенные для этого момента речи. Нас ведь только двое здесь, Дионисий...
  — Я погибну в назидание…
  — Как глупо, Дионисий, никто не увидит и не оценит твоего назидания…
  — Увидят, — проговорил он убеждённо.
  Я так и ушла ничего не добившись. Ушли все, кто хотел, кто готов рискнуть потом вернуться и отстроить новый город…
  Я выскочила на улицу, едва не подвернув ногу, скользко, снег с площади так и не счистили, без конунга сразу обленились, я не проследила… Да что уж теперь… всё. Всё... прощай, мой Сонборг...
  Я оглянулась по сторонам, чтобы в последний раз увидеть и площадь, и терем, и клепсидру сияющую над городом в подсветке огоньков, заодно подогревающих её…
 И почему нам всегда кажется, что место, которое мы покидаем, перестаёт существовать без нас…
  — Свана! – я вдруг услышала слабый голос.
  Ах, ты… это Астрюд! Растрёпанная, без шубки, хромая, пытается передвигаться по льдистому снегу площади.
  — Ты что, — я подоспела, чтобы подхватить её, падающую опять, поперёк стройной талии, обняла, помогая идти. – Где же  ты была? Обыскались.
  — Ох... Свана... — простонала Астрюд. — Ох, беда со мной приключилась, Свана… напали... на меня…
  Что ж, судя по виду, по тому, что едва идёт, правда.
  — А где Рагнар, мой сын? Сольвейг забрала его? — спрашивает Астрюд с тревогой посмотрев на меня.
  — Да, не волнуйся, догоним…
  Но она оскальзывается опять и падает, я склонилась, чтобы помочь подняться и…
  Я никак не могла ожидать этого. Астрюд, только что неуклюже барахтавшаяся на снегу вдруг разворачивается и большой глыбой льда, зажатой в руке, бьёт меня в лицо. Это сразу оглушило, ослепило, отбросило меня…
Глава 4. Пламя Сонборга
  Я нёсся вперёд. Астрюд в последний момент предупредила, что у Сигню есть путь отхода из города. Я едва не придушил её:
  — И ты раньше не сказала?!
  — Я не знала, этого никто не знал, пока не начали все собираться и уходить! – захлопала загнутыми ресницами красавица Астрюд.
  Она сама нашла меня. Эрик Фроде указал ей путь ко мне. И помогала. Рауд не имел привычки что-нибудь скрывать от жены. Я знал, кто, в какой йорд и когда выступил, куда идёт Сигурд, сколько войска осталось в Сонборге. Без её сведений мы не смогли бы так быстро и так ловко провернуть обманный манёвр с Сигурдом. Только зная, что его не будет в Сонборге, что я смогу взять город, я и пришёл сюда.
  В тот момент, когда я в Охотничьем хусе, говорил Сигурду, что вошёл в Сонборг, склонил Сигню на свою сторону, я даже ещё и не подошёл к его столице. Мне было важно надломить его, но что он сделал? Вонзил кинжал мне в руку! Что мне оставалось сделать в ответ?!..
  А с задачей задержать Сигню Астрюд справилась отлично. Мне не нужны были остальные, чёрт с ними, пусть уходят. Мне нужен был город, чтобы получить её, Сигню.
  — Для чего она тебе? – спросила Астрюд, ревниво хмурясь. – Я думала, мы её убьём. Как ты убил Сигурда и станем править вдвоём, я стала бы твоей дроттнинг.
  Я понимаю, чего хочет Астрюд, её цель — стать моей дроттнинг. Она — дочь конунга достойна быть следующей дроттнинг. И помогать мне затеялась ради этой цели. Что же цель очень даже понятная. Только мне не нужна была Астрюд-дроттнинг, предательство в её крови не истребить ничем, иметь такую жену — не приведите Боги.
  Но я поддерживал её мечтания, её надежды на меня, только бы верила, пока она мне нужна.
  И вот, когда мы ворвались в открытые Астрюд ворота в город, я послал её найти и задержать Сигню любым способом.
 Она и задержала любым способом... Но не таким же…
 Я спешился, увидев Сигню, лежащей навзничь на притоптанном снегу, чуть отклонившую голову набок и было видно при свете их ярких факельных светильников, что вокруг виска снег подтаял кровью. Я посмотрел на Астрюд.
  — Ты убила её?
  — Да живая она, оглушила немного. Иначе она… Тайный ход какой-то в тереме есть. Ты свяжи её и пусть ещё привяжут, иначе убежит.
  — Тайный ход? Покажешь?
  — Да я не знаю! Она только знает. Они все исчезли в тереме, а куда…
  — Возьмите дроттнинг Сигню, — приказал я, — отнесите в покои конунгов!
  — И привяжите, иначе сбежит! – снова повторяет Астрюд.
  Я посмотрел на ратника, поднявшего Сигню с земли, её коса треплется по его коленям.
  — Косу прибери, споткнёшься на лестницах, осторожнее, — скомандовал я.
  Дождавшись, пока ратник с Сигню войдёт в терем, я повернулся к Астрюд с улыбкой:
  — Спасибо тебе. Астрюд, дочь Ивара Грёнаварского!
  С этими словами я легко сломал ей шею. Большего для меня эта подлое создание уже не сделает.
  Снопом она повалилась на снег.
  — Круто ты обошёлся, Особар. Отдал бы нам, красивая какая… — говорит один из моих ближних алаев, ухмыляясь.
  Я зыркнул на него:
  — Это дочь конунга, не сметь даже думать, что кто-то из вас мог коснуться её! – я оглядел их всех, стоящих вокруг, – уберите тело. Город не грабить, оставить до утра. Меня не беспокоить, пока сам не выйду. Кто не понял?!
 Они все под моим взглядом опустили головы. Так было всегда. Мои алаи мне слуги, а не друзья.
  Я вошёл в терем, я примерно знаю, где покои йофуров, гостил ведь в этом тереме не раз. Но сейчас, опустевший, он выглядит не так, как я помню. Видно, что люди уходили спешно, бежали… От меня убегали.
  Я усмехнулся. Вот так, столько лет ездил гостем, сегодня пришёл, чтобы стать хозяином. Разбежались. Вернутся. Она здесь, остальные вернутся. Всё вокруг неё крутилось всегда, включая самого Сигурда. Она – основа его власти, фундамент всей Свеи. Она нужна мне.
  Как она меня сегодня на стене! Несметная рать перед глазами, а она насмехаться...
  Всё же, как странно построен терем! А ведь это ещё дед Сигню строил. Нигде такого удивительного строения нет, во всей Свее.
 Я открыл двери покоев йофура, ратников от дверей отправил прочь, на улицу, нечего тут…
  Я никогда не был в этой горнице. Большая, три окна. Большущая кровать. Зыбка висит рядом, конечно, Эйнар… Неужели сама нянчит? В покоях Тортрюд сроду люлек не было. А Сигню, что, может и грудью сама сына кормит?
  Мне это показалось до того неожиданным, что я остолбенело остановился посреди этой чудной спальни. Но после вспомнил: и в лекарне работает как простая, и в Чумной поход ходила, не из приверед, выходит?..
 Но что я удивляюсь, я слышал это о ней на протяжении всех лет.
 Я обернулся на кровать. Сигню лежит, на спине, по-прежнему без чувств. Как приложила её Астрюд всё же… Жива хоть?
  Я забеспокоился, наклонился над ней, послушать, дышит или нет.
  Дышит…
  Но, склонившись так близко, я почувствовал слабый аромат, исходящий от неё, от её кожи, волос… Связывать её не посмели, конечно, я не приказывал, это Астрюд хватила, связывать дроттнинг Свеи как козу.
  Я повернул её лицо к себе, большая ссадина на левом виске, на скуле… Ничего, кровь подсыхает уже, я стёр её со щеки, чуть грубовато для этого тонкого лица, растянул веки, губы в сторону и…  не в силах не сделать этого, я тронул её рот пальцем, чуть приоткрывая. Какие мягкие губы… два бугорка на нижней губе… Как я мог не коснутся их?..
  Я прижал свой рот к её губам.
  Оторваться от её губ, даже безответных, я не смог…
  … Из глубины, выныриваю, словно задыхаюсь, преодолевая туман в голове и слепоту… Твёрдые, очень жёсткие руки касаются моего тела, мне нечем дышать… Я забилась  полузадушенная. Упираясь руками, ногами, кручу головой…
  Она вскрикнула, забилась, когда я навалился на неё, намереваясь немедля, воспользовавшись моментом беспамятства, получить то, чего я так давно хотел. Этого мне не удалось.
 Что же, поцеловать её всласть я всё же смог, жаль не отвечала мне. Но и так я будто райских врат коснулся… Будто свет рая открылся мне в этом поцелуе…
  Это было новое в моей уже очень взрослой жизни. Я никогда не придавал значения ласкам, поцелуям в том числе. Даже желание целовать возникло во мне впервые в жизни. Я это делал, конечно как и все, но не испытывал ничего особенного от этих прикосновений. А то, что я сделал сейчас… Почему? Только потому, что у неё такие красивые, такие румяные, мягкие губы? Потому, что аромат её затуманил меня? Или всё это только, потому что я думаю о ней уже несколько лет? Но почему я думаю, о ней столько времени? Сегодня я, наконец, пойму это…
  — Ньорд, ты что?!.. Ты что ты делаешь?! – огромные зрачки смотрят на меня. Страха в них нет, скорее изумление, возмущение, но она не боится. Удивительно, но не боится.
  — Ясно, кажется, — осклабился я.
  — Ты с ума сошёл? Или привык в Гёттланде так действовать? – она вытягивает руки, чтобы отстранить меня как можно дальше. Надо же ещё замечания делает, как учительница!
  Мне стало и забавно и злость немного защекотала меня, я могу сделать с ней что хочу, слегка напружинив мускулы, даже не потея, а она, находясь полностью в моей власти, сверкает гневно глазами. Дроттнинг Свеи.
  — Я завоеватель, ты – мой трофей.
   Но она изловчилась как-то и оттолкнула меня, подтянув ноги к животу, вовсе отбросила с себя.
  — Ты ничего не завоевал ещё! Ты предательством вошёл в мой город!
  Я засмеялся, выпрямляясь, я снимаю одежду, негоже царапать нежную дроттнинг бронником из грубой кожи…
  — Не важно как вошёл. Важно, что я здесь и что ты теперь моя.
  — Этого не будет, — она встаёт с постели поспешно, чуть покачнувшись, когда оказалась на ногах.
  — Не упрямься, Сигню, тебе же лучше, если сейчас снимешь платье и ляжешь спокойно.
  — Этого не будет, — повторила она.
  Я снял уже и тёплую простёганную рубашку и снимаю нижнюю, оставаясь в одних штанах. Она смотрит спокойно, что ж, моё тело не хуже, чем у Сигурда или любого из её любовников, которых ей так щедро приписывает Рангхильда. Но на моём, кроме царственного орла на спине, есть ещё двенадцать браслетов на руках. Я сильный самец, пусть видит это. Но ей, похоже, безразлично?
  — Не заставляй меня тащить тебя.
  — Я сказала: этого не будет, Ньорд, — села даже на лавку.
  Это же надо! Со мной такое впервые. Или боятся или подчиняются. А эта что же, думает, сильнее меня?
  — Ты чего хочешь? Чтобы я поступил с тобой как с последней…
  — Мне плевать, что ты привык делать с женщинами, — надменно и холодно говорит она, я и голоса-то такого у неё не слышал. — Перед тобой дроттнинг Свеи и ты мой бондер, ты смотреть-то с моего позволения на меня можешь, не то, что касаться!
   Ах, вот что!? Я хватаю её за плечи, срывая с лавки.
  — Я теперь конунг Свеи! – рычу я ей в лицо. – Не твой брат! Я! А раз так и ты её дроттнинг, ты – моя!
  — Сигурд Виннарен конунг Свеи и следующим будет его сын! Никакого другого конунга в Свее нет и не может быть!
  — Его сын?! – я встряхнул её. Коса плеснулась по  спине. Но глаза мечут чёрный бесстрашный огонь. – Я сейчас ударю тебя в живот и убью его сына!
  Ни тени!
  — Старший сын взойдёт на трон, когда придёт время отцу уйти в Валхаллу.
  Я смотрю в её лицо, не боится и в смерть Сигурда не верит. Из камня что ли она?
  Я схватил её за горло:
  — Чуть сдавлю и нет тебя, — страшно рычу я.
  Но она ударила меня по руке:
  — Да дави! Неужели думаешь, боюсь я?
  Не боишься?! Хорошо же! Я рву тужурку с её плеч, раздирается и ткань платья, я вижу даже полоску обнажённой кожи. Но она бьёт меня коленом в пах.
  Только годы тренировок и стойкость бывалого воина позволили мне ответить, ударив её тылом ладони по лицу до того, как я согнулся, задыхаясь, превозмогая свою боль. Она отлетела от моего удара на пол. Опрокидывая их письменный стол со свитками, писалами, шахматной доской. Всё полетело на пол с шумом. Она застонала, хватаясь за лицо… Вот и всё… Стоило ломаться…
  Я тебя за косы в постель притащу!

    Ночь черным покрывалом в мерцающих звёздах, похожих на самоцветы, одни крупнее и ярче, другие мельче и тусклее, похвалялась перед нами, раскинулась на всё небо, похвалялась им над нами, вышедшими уже из подземелья и размещающимися по повозкам. Эти сани с парусами, чтобы легко и быстро проскочить засыпанное глубоким снегом озеро, придумали наши сонборгские умельцы. Эти паруса превращаются в палатки и кибитки над повозками. Лошади побегут налегке, а на том берегу, в лесу запряжём их и поедем поездом на север, как было решено заранее.
  Все вышли уже из тайного хода. Разместились по повозкам, готовы ехать. Надо отправляться.
  — Скегги, где Свана Сигню? – спросил я.
   Он побледнел:
  —  Ещё нет?!.. Я вернусь!
  — Нет, — я покачал головой, — я вернусь. Ты сотник, ты ведёшь людей.
  — Нельзя уходить без Свана. Она никогда не ушла бы!
  — Уводи людей, Скегги, оставьте нам одну повозку и уходите. Медлить нельзя, догонят, всем конец.
  Он смотрит на меня, но только несколько мгновений. Понятно, что я прав, что надо уходить.
  — Догоняйте путём на север, смиряясь, сказал Скегги, честный малый. — Найди её, Боян, нам без дроттнинг никуда. Конунга убили, одна она и Эйнар…
  — Конунг живой, — говорю я. – Она так сказала, значит так и есть.
  Скегги улыбнулся, радостно просияв. Они верят Сигню, даже её предчувствиям.
  Я побежал в подземелье. Я бегу всю дорогу. Идти по тайному ходу два часа, но у меня нет этих часов, у Сигню их нет. Если опоздала, значит, случилось то, о чём я думал и боялся, почему не хотел уходить без неё.
  Я не останавливаюсь. Я весь путь проделал бегом. Я умею управлять дыханием, оно не сбивается и ноги у меня крепкие. Я бегу. Стараясь не рисовать в голове картины, в которых Сигню убита. Боги, только не это, только пусть будет жива!

 ...Мы отошли за третью стену. Но и в ней уже проломы. Город пылает. Летит пепел, застилая небо. Жар стоит как среди лета. Снег тает и ручьями и кашей течёт вдоль теряющих очертания улиц, смешиваясь с кровью гибнущих…
  Сонборг гибнет. Мы гибнем. Города уже нет, орды ворвались внутрь и носятся с радостными дикими воплями, грабят и убивают…
  Я оглядываюсь, чтобы увидеть товарищей, все живы, в саже, в копоти, в крови, но живые, с отчаянием неотвратимости на лицах...
  Но вдруг…
  С радостным гиканьем, посвистом свежие ярые ратники несутся сюда, круша врагов. Одного за другим… Только на моих глазах один всадник пронёсся по улице, срубая одну за другой восемь норвейских голов…
  Это наши, сонборгские воины! Это рати Сигурда, те, что ушли с ним! Так он жив! Или это Исольф привёл их?.. Увидеть предводителя… Подняться бы опять на стену, на башню, посмотреть. Но они все в огне…
  Библиотека горит, поднимая к серому небу гулкий факел ярко-красного огня. Я своими глазами увидел как лопнула клепсидра на её стене, взорвавшись от жара…
  Гибнет сказочный город Сонборг, но не мы. Теперь, с подходом войска, бойня становится битвой.
  И мы гнём. Мы выбиваем врагов из погибающего города. Из осквернённого, растерзанного, убитого города. Они бегут, те, кого мы даже не добиваем. Отходят.
  На площадь, на то, что от неё осталось сходимся, стекаемся, сползаемся все мы – алаи, воины.
  То, что было великолепной площадью, пылает по периметру пожарами, где затихающими уже, усталыми, где ещё жадными, злыми... А мы стоим возле чёрной груды, что была некогда теремом, будто ещё можем войти в него.
  Мы, алаи, все живы. Все ранены, с перебитыми плечами, ранами на лицах, порезами на бёдрах, но живые. Все до одного.
   Мы увидели труп Дионисия у входа в Библиотеку, что осталось от неё, крупные хлопья пепла от сожжённых книг, кружат в воздухе как страшные птицы… Бедняга, величественный старец лежит ничком с поднятой рукой, головой от входа. Преграждал путь? Или пытался проповедать добродетель миролюбия?  Не впустить осквернителей в свой храм науки?
  Воины разворачивают мёртвого Дионисия. Его тело разрублено от плеча до пояса наискось, чья-то рука не ведая жалости, легко отобрала эту жизнь…
  — Надо собрать всех мёртвых, сюда, на площадь, сложить погребальный костёр, — проговорил Гуннар, снимая разрубленный шлем.
  — Не надо! Весь город – погребальный костёр.
  Это голос Сигурда.
  Это Сигурд! Это сам Сигурд на своём Вэне, забрызганный кровью, за ним Исольф, Торвард Ярни подъезжают тоже… Живы! Все мы живы!
  Все мы живы. Наши раны несерьёзны, а мы бьёмся уже несколько недель. Заговор Свана Сигню, что она наложила на нас перед Битвой четырёх конунгов, всё ещё бережёт нас?
  — Сигурд! – орём мы дружно во все наши алайские глотки с поддержкой Бьорнхарда, Легостая и Гагара, и всех стекающихся сюда воинов.
  Сигурд спешился.
  — Где… Где все? Успели уйти? – спрашивает  Сигурд и смотрит на Гуннара, единственного, кто знал о готовящемся побеге.
  Гуннар побледнел и это заметно даже под слоями грязи.
  — Что молчишь, воевода? – голос Сигурда страшен. – Терем сгорел до метели, ушли наши люди?
  — Мы… Сигурд… Трупов мы не видели…
  — Трупов?!… Какие трупы, брёвна в обхват превратились в пепел! – Сигурд страшен в это мгновение.
  И нам становится жутко… кто теперь знает, где наши, ушли или…
  Сигурд смотрит на нас. Очевидным усилием гасит пылающий взгляд…
  — Сигурд, люди, жители видели, как уходили все. Сигню уводила людей! – выскочил я, думая, отдать или нет ему ЕЁ серьгу. Но отдать, это рассказать, что я нашёл её в крови… нет, ужасно, вдруг она в плену или умерла?.. Пусть думает, что она ушла со всеми. Хотя бы пока…
  Сигурд после моих слов будто просветлел немного лицом. Держись, молочный брат, Сигню всегда любили Боги, она не должна пропасть…
  — Уходим, — говорит Сигурд, — пусть собирают всех, кто живой. Лекари в моём обозе.
  — Сигурд! – не выдержав восклицает Бьорнхард, — мы думали, ты убитый!
  Сигурд усмехается невесело, оттягивает ворот вязанки с кольчугой от шеи, показывая длинную поджившую рану поперёк горла.
  — На волос глубже и был бы убитый…
 
…так и было — Ньорд выбросил руку с кинжалом вперёд, полоснул меня по шее, но я успел отклониться, и лезвие разрезало только кожу. Однако, кровь брызнула, обильно заливая грудь, заливая мою броню, пропитывая рубашку. Мать завизжала вскакивая, в ужасе прижав кулаки к щекам:
  — Ньорд! Ты... убил его!.. Убил!.. Убил!
  Но Ньорд невозмутимо вытащил кинжал из своей ладони, махнул ею, стряхивая текущую кровь и вышел прочь. 
  Мать бросилась ко мне, прибежала помощь, засуетились… гро Лодинн подоспела, но я оттолкнул её, со словами:
  — Не приближайся, ведьма! Хубаву зовите!
  Но Рангхильда, белая как смерть уже не напуганная так, видя, что я не слишком и пострадал, выпрямилась:
  — Они в плену, — скрипучим голосом проговорила она, — твои алаи Исольф и Торвард, гро ваша, всё твоё войско. И ты, сынок. Хус окружён нашими ратями и во все концы пойдут вести, что ты мёртв. Твоя Сигню станет дроттниг Ньорда и начнётся новая Свея. Пока ты не придёшь в Сонборг и не вернёшь свой трон. Только ЕЁ уже не будет, Ньорд убьёт её.
  — Ты помогала ему, чтобы он убил Сигню? – не веря, спрашиваю я, пока с меня снимают окровавленную броню и одежду.
  — Ты же не убил. А теперь ты увидишь, как легко она достанется ему и как быстро надоест.
 Я отталкиваю тех, кто хлопочет вокруг меня, с перевязкой, стирает кровь с моей кожи.
  — Мама! Как же... До чего ты дошла в своей ненависти! – ужасаюсь я.
  — Дошла… У ненависти нет пути, - отвечает она, сверкнув глазами. – У ненависти только жар, ослепляющий и беспощадный.
  — Жар твоей ненависти выжег тебе и душу, и разум! Ты наслала дикую рать на своих внуков!
  — От этой твари, через неё, мне не нужны внуки! Породнится с Рутеной!  — захохотала Рангхильда, складывая руки на груди, и глядя на меня как в детстве сверху вниз. — Женишься снова и будут у меня чистые внуки! Обопрись на меня и ты отвоюешь Свею!
  — Я завоевал уже Свею!
  Мне кажется, что я умер и попал в ад, заполненный безумием. Я рванулся к выходу. Но пики направили мне в грудь ратники у лестницы.
  — Ты никуда не уйдёшь, пока Ньорд не покончит с шлюхой Сигню!
  С безумием говорить нет смысла. Я отступил. Мне надо выбраться, а чтобы это сделать, я должен оглядеться и рассчитать каждый шаг. Как привык.
  За последующие четыре дня я понял, что мне верно войско Брандстана, что мать поддерживает только ближняя стража, её алаи. В один из вечеров, я разоружил стражу, делом нескольких мгновений было прикончить троих человек, остальных заставить сдаться.
  Я уже вышел на улицу, когда мать преградила мне путь:
  — Неужели переступишь? — она раскинула руки в широких, отороченных мехом рукавах, будто собираясь ловить меня.
 — Мама, — я направил остриё копья себе под подбородок, – не отойдёшь с моего пути, на этом копье будет моя голова. Передашь Ньорду, чтобы он доказал всем смерть Сигурда Виннарен.
  Я не боялся. Если моя мать ненавидит меня больше, чем любит, лучше пусть оплакивает меня.
   — Сигурд! – с диким рёвом прокричала она.
  Но отступила, слёзы брызнули из огромных холодных, как воды фьорда глаз.
  — Сын!
  — Нет больше твоего сына, Рангхильда Орле, после твоего предательства его убил твой брат! Вся Свея теперь это знает!
  — Главное, что твоя потаскуха это знает! – сверкнув большими зубами вскричала Рангхильда.
  — Не смей называть Сигню потаскухой!
  А потом я  рассмеялся:
  — Сигню знает, что я жив!
  Я пробился сквозь верную Рангхильде охрану, круша тех, кто воспротивился, и забирая с собой тех, кто хотел идти за мной. Уже менее чем через час, мы связали или казнили тех, кто не хотел быть верными конунгу Свеи. Пленённые Рангхильда, Лодинн и несколько приближённых сидят запертыми в помещениях Охотничьего хуса. Я приказал отвезти их обратно в Брандстан.
  — Конунг! – Хубава подошла ко мне. Бледная и решительная, сверкая глазами, - позволь мне переговорить с гро Лодинн?
  Я посмотрел на неё:
  — Убьёшь?
  Хубава опустила глаза, будто стыдясь, выпавшей ей миссии:
  — Нельзя не убить, столько зла.
  — Она не сама.
  — Сама, – убеждённо говорит Хубава. — Каждый сам выбирает путь. Она своё искусство, высокое искусство, благородный, посланный Богами дар, призванный служить Добру, Жизни, поставила на службу аду, Смерти, убивая в себе самой то, что не её – свою душу. Смерть остановит её. Как чуму.
  — Рангхильду, мою мать тоже хочешь убить?
  Но Хубава качнула седоватой головой:
  — Оправданий Рангхильде нет. Но... Но судить её не можем ни ты, ни я, — сказала Хубава. — А те, кто может, встретят её за чертой, посмотрят в глаза и спросят, во что она превратила себя, такую умную, красивую, сильную линьялен?
  Я обнял Хубаву и отпустил, пусть делает, что решила.
  С брандстанцами моё войско выросло сразу почти на треть. Мы спешили к Сонборгу как могли, но метель задержала нас…

…А теперь, выходя из исчезнувшего навеки прекраснейшего из городов, из столицы моей Свеи, из города, где росла, где царила Сигню, я не могу не испытывать печали по нему.
  Но моё сердце переполнено тревогой о тех, кто должен был уйти на север тайным ходом. Ушли они? Ушла ли Сигню? Не попалась ли Ньорду? Его плотоядная фантазия о ней напугала меня. Если он так вожделеет к моей жене… От одной мысли об этом меня мутит.
  Но эти мысли глубоко внутри меня, а на поверхности понимание, что мы должны сойтись с войском Ньорда в открытом бою.
  Пока же мы не знаем, где его рать, куда он отошёл от Сонборга, мы пойдём на север, как предполагали, когда думали о том, что придётся воспользоваться тайным ходом.

...Я приоткрыл дверь из подземного хода в подклеть терема. Терем пуст, гулко пуст, даже подклеть. Где Ньорд? Где Сигню?… Но вот я слышу с улицы говор. Не наш, не свейский. Здесь они, урманы. В терем их не пустили, по периметру стоят. Значит Сигню здесь…
  Я бежал налегке. Тёплую одежду снял ещё там, у входа. Со мной только кинжал, подаренный Сигню. Я иду наверх, к покоям йофуров. Я могу не бояться, эта лестница не скрипит…

 ...Я сделал шаг к Сигню, приподнявшейся на полу, прижимающей ладонь лицу, кровь капает из-под этой ладони, разбил я ей лицо всё же… А как ты хотела… Я протянул уже руку, чтобы схватить её за волосы и притащить на кровать, как вдруг… Я не понял откуда он появился будто сгустился из воздуха… Колдуют они тут все, что ли?!.. Но передо мной стоял Боян.
  Я растерялся только на миг, а потом, шагнув в сторону, где лежали грудой мои вещи, выхватил меч и, вытянув руку, положил лезвие ему на плечо касаясь шеи.
  — Прекрасно, скальд! – засмеялся я.
  А я вижу только Сигню, лицо в крови, поднимается с пола… платье порвано… кровь накапала на грудь. .. Чего ж я ждал… огонь пробегает от моего сердца к пальцам…
  — Посмотри, кого занесло к нам, Сигню!.. А если я сейчас двину лезвием чуть-чуть… — Ньорд смотрит на Сигню. – И его сладкоголосое горло зальёт смерть?
  Вот!..
  Вот, когда я увидел ужас в её глазах! Вот вам и скальд! Она его так любит, что за себя боится меньше, чем за него?!
  — Не трогай его! – тихо проговорила она.
  Помертвела, бледнея в зелень.
  — Вон что?!.. –  я поражён своим открытием. — Этого даже Рангхильда не разгадала. Есть любовник всё же… — я засмеялся, что так легко раскрыл их.
  — Он так тебе дорог? –  я очень доволен, что нашёл уязвимую точку в ней. – Пусть живёт. Снимай всё и ложись. Обещаешь не драться, и я позволю ему посмотреть… Может, и споёшь ещё, а, скальд? Ты им с Сигурдом не поёшь, держа светильник у изголовья?
  Я воспользовался тем, что Ньорд не смотрит на меня… Меч всё выше, у самого моего горла…
  Я сквозь туман будто вижу всё: Ньорд поднял меч, но вдруг осел, охнув, и упал лицом вперёд, выронив оружие, отлетевшее со звоном. А из спины у него торчит рукоятка красиво украшенного кинжала с бирюзой на навершии.
  — Быстрей! – закричал Боян, протягивая мне руку.
 Мне нужна его рука. Потому что последние силы вот-вот оставят меня… Но его горячая ладонь вливает силу в меня.
  Он схватил мою шубу с пола и тянет меня к тайной двери:
  — Быстрее, Сигню, он живой! Он сейчас встанет!
 И правда, я вижу как Ньорд приподнимается с утробным рёвом, но поздно. Стена закрылась за нами…
  Вот когда пригодилось мне знание этих лестниц и пролётов. Мгновение - и мы уже возле тайного хода.
  — Дай мне факел! – крикнула я Бояну, открывшему дверь туда.
  Фитиль был приготовлен с расчётом поджечь и юркнуть в подземелье.
  Я так и сделала, то есть я подожгла фитиль, но замерла, глядя как бежит огонёк по промасленным верёвкам, сейчас доберётся до первой бочки и…
  И всё, не будет больше волшебного сонборгского терема… Дома моих предков. Дома моего детства…
  — Сигню! – отчаянный вопль Бояна почти поглощён грохотом взрывающихся одна за другой ёмкостей с горючим маслом…
Глава 5. Хаос и тлен
    Мы выходим из Сонборга утром. Из гигантского костра, бывшего когда-то городом, казавшимся людям воплощённым Асгардом. Нет больше столицы единой Свеи. Но есть ли ещё наша Свея? Есть наш конунг и есть войско, значит, мы ещё отвоюем Свею.
  Так и Сигурд сказал этим утром… Все оставшиеся в живых, мирные сонборгцы, тянутся за нами в обоз. Везут детей, тюки из того, что осталось от имущества, кое-какую скотину.
  Мы идём по заснеженной, освещённой солнцем равнине, скрывается за горизонтом чёрный дым погибшего Сонборга. До вечера мы встанем лагерем. Наш путь на север, потому что туда ушли наши семьи. Но Гуннар посылает разведку во всех направлениях, искать Ньорда и его рать. Мы должны сразиться с ним в решающем бою.
  Вечером мы встаём лагерем и собираем Совет. Бледные сосредоточенные лица. Мы все стали старше за последние недели на несколько лет. Теперь видно, что здесь нет уже юношей. Пора созидания, безоблачного счастья, в котором мы пребывали столько лет, позади, пришло время испытаний.
  — Алаи! Мы должны изгнать норвеев и асбинцев из Свеи. Мы найдём наших и станем возрождать Свею. Мы умеем воевать и умеем строить, – говорит Сигурд уверенным голосом, холодным и твёрдым как гранитные скалы.
  Его глаза темны, с тёмно-серой поволокой, будто пепел Сонборга осел в них.
  Гуннар сообщает о раненых, об убитых, о том, сколько в обоз влилось мирных людей и насколько этим отяжелело, но и воодушевилось войско. Теперь мы можем только побеждать. Но мы никогда и не проигрывали битв.
  Искать Ньордову рать нам долго не пришлось. Утром следующего дня к нашему лагерю приблизились пятеро всадников с флагом Асбина и остановились в ожидании на некотором отдалении. Гуннар и Ярни в сопровождении трёх всадников выдвинулись навстречу им.
  Сигурд издали следил за ними, сосредоточенный, сложив руки на груди. Они разговаривали недолго, предводитель переговорщиков передал Гуннару ларец и поднял руку в прощальном приветствии. Асбинцы отъезжают поспешно и мы видим, войско стоит на горизонте, за лесом, виднеющимся тёмной полосой.
  Гуннар уже возле Сигурда, предаёт ему ларец. Я не мог видеть, что внутри, но я вижу лицо Сигурда, когда он открыл его. Пепел Сонборга, что был в его глазах, теперь укрыл всё его лицо… Он поднимает серые глаза на Гуннара и спрашивает:
  — Сказали что?
  — Через час ждут тебя с алаями, Бьорнхардом, Легостаем и Гагаром в палатке для переговоров. Вон ставят.
  Мы все видим эту палатку, быстро устанавливаемую посреди заснеженного поля…
 — Что там, Сигурд?
  Вместо ответа Сигурд вынул из ларца и показал нам кусок белёного льна с вышивками на углах, сделанными рунами «Эйнар».
 Все мы замерли, будто покрываясь инеем. Гуннар побледнел так, что шрам на его лбу стал сизым. Часа ждать оставалось так долго…
  К палатке подъехал незначительный отряд, остальное войско выстраивается вдоль кромки леса, потом показались … Мелкие фигурки. Издали не разглядеть, но очевидно, что не воины. А значит и пелёнка Эйнара не обманка, они захватили тех, кто ушёл из Сонборга…
 
  Взволнован я? Это не волнение. В мою грудь не просто направлен клинок, он уже упирается мне в сердце, но не проткнул его ещё…
  И я и все, кто скачет за мной к палатке в белом поле рады, наконец, покончить с проклятым ожиданием. И мы несёмся, взрывая копытами коней свежий снег.
  Я вхожу в палатку, Ньорд уже сидит в середине длинного стола, бледный, укрытый плащом с правого плеча, но в целом, уверенный и, кажется более, чем когда врал  мне о Сигню в Охотничьем хусе. Но это понятно, как и то, что он скажет сейчас.
Он ухмыльнулся:
  — А легко ты из плена выбрался. Или Рангхильда опять предала? Не может не предавать.
  Я не стал отвечать, не мою мать мы собрались обсуждать. Его алаи по одну сторону стола, мы – по другую, напротив. И Ньорд не стал тянуть время пустым разговором.
  Едва все расселись, он сказал:
  — У меня то, что, думаю дорого вам всем. Дороже сожжённого Сонборга. Даже ваших собственных жизней. Верно, хаканы?
  — Говори, Ньорд. Мы выбили вас из Сонборга и выбили бы из Свеи сегодня же, выйди вы в честной битве. Но вы захватили заложников.
  Ньорд улыбнулся, поправляя, сползающий с плеча плащ. Чего он в плаще-то? Здесь жаровни, да и не мёрзнет никто на самом лютом морозе, когда такие переговоры.
  Ньорд кривовато ухмыльнулся:
  — Задумано было лихо и если бы не метель, что заставила их остановиться, мы ни за что бы не догнали обоз. Но, очевидно, Боги на нашей стороне, - сказал Ньорд, осклабясь.
  — Норны шепчут тебе это?! – клацнул белыми зубами Сигурд, ну чистый рыжий волк!
  И как смотрят друг на друга эти двое они очень похожи и при этом абсолютно противоположны… Как они были близки всегда, с самого детства, невозможно поверить, что это тот самый Ньорд, с которым мы все, как со старшим товарищем выросли вместе и сколько весёлых шалостей на нашей памяти, а сколько битв в Гёттланде мы прошли плечо к плечу, чтобы вдруг сесть вот так напротив друг друга, сверкая ледяными глазами. Что случилось, когда?!..
  Что между ними? Это не ненависть, если всё было так просто… Они, дядя и племянник всегда были разными и всегда очень близки, всегда любили друг друга. И сейчас это та же близость. Только превратилась в нечто пугающе новое, мне непонятное. Ведь и я был из тех, кто до последнего не верил, что Ньорд готовит нападение на Свею. Я снова вспомнил о серьге-лебеде, спрятанной в моих вещах. Неужели Ньорд обидел Сигню… В это невозможно было поверить. Захотел Ньорд трон Свеи, это странно, но понятно, но обидеть Сигню – этого я представить не могу. У меня сжался комок в груди, когда я вспомнил как нашёл серьгу… Надеюсь, Агнету и ребятишек не тронули… Да и остальные: Ждана, Льюва… Эйнар точно жив-здоров, иначе торговаться было бы нечем.
  А Ньорд-то ранен, видит это Сигурд? Поэтому прикрывает больное плечо… кровь Сигню на снегу. Эта рана у Ньорда… Что же там произошло…
  — Что ты хочешь за это? – спросил Сигурд, вынимая из-за пазухи пелёнку Эйнара.
  Ньорд подаётся вперёд, он очень бледен и, очевидно, испытывает боль, рана нешуточная…
  — Ясно что. Ты сейчас сильнее. Одна ваша Золотая Сотня унесла в Валхаллу не меньше тысячи моих ратников. Кстати, я выбирал, что тебе послать пелёнку моего внучатого племянника или голову вашего сотника. Но решил, что малыш Эйнар, названный в честь деда, тебе дороже всё-таки. Чудный ребёнок, копия ты, когда был маленький.
  Я вижу как у Сигурда дрогнули ноздри, но желваки даже не шелохнулись.
  — Сложи оружие, Сигурд, признай меня новым конунгом Свеи и получишь назад своих людей.
  — Ты действуешь как разбойник, не как честный воин.
  — Не будем сейчас вдаваться в то, как получить трон. Или ты хочешь, чтобы все это знали? О твоей сестре, например…
  Сестре?.. Никто из нас ничего не понял. Сигурд отодвигается, усмехаясь и глядя на дядю:
  — Я вижу, ты всерьёз ранен, что, наши лекари отказались лечить тебя, Особар?
  Ньорд перестаёт ухмыляться, смотрит на Сигурда:
  — Алаи, оставьте нас вдвоём.
  Мне ясно, зачем он призвал всех говорить о заложниках, ясно, что не только о моей семье речь, алаи – это спина и обе руки конунга, нельзя идти против них, но разве я пожертвовал бы хоть чьим-нибудь ребёнком или женой, чтобы выиграть у Ньорда это сражение?
 «Признай меня конунгом Свеи».
  Пусть Свея признает тебя своим конунгом…
  Но чего он ещё хочет? О чём он собирается говорить? Что ещё обсуждать? Я не могу понять. Я не могу понять для чего эта проволочка. Решили и разошлись… до того как снова неизбежно сойдёмся в этой войне.
  Все ушли. Стало тихо, так, что слышно, как потрескивают уголья в жаровне.
  — А ещё я хочу Сигню, — тихо говорит Ньорд, глядя на меня.
  Я не понимаю, Сигню у него, он чего хочет, чтобы я отказался от неё?
  — Этого не будет.
  Ньорд вздрогнул, бледнея, с удивлением глядя на меня:
  — Как ты сказал?!.
  — Я сказал, этого не будет. Хочешь Свею, возьми, коли сможешь. Но Сигню… Убей меня – и тогда я не отдам её.
  — Мне нужна Сигню, Сигурд! Я отпущу всех, но…
  — Ньорд, повторять не буду.
  — Ты не имеешь прав на неё, ты её брат!
  — В это никто никогда не поверит, — спокойно говорю я, сам впервые понимая, что это так — кто в этот бред поверит?!
 Моё спокойствие, похоже, выбивает почву из-под ног Ньорда. А ведь все фигуры в его руках, у меня ничего нет, мне нечем играть.
 — Я вырежу всех, кто попался мне, а том числе Эйнара, если ты не отдашь её мне.
  Я смотрю на него и понимаю… Я со всем ужасом понимаю… Я вижу как сейчас перед собой чёрный прогоревший костёр сонборгского терема…
  — Где Сигню, Ньорд?! – спрашиваю я, поднимаясь.
  Огромный, в своём росте, в своём гневе, Сигурд поднялся как гора надо мной. Ярость и страх  в его глазах… У него нет Сигню. Но и у меня нет Сигню!
  Плащ падает с плеча Ньорда. Но теперь ему плевать, похоже…
  — Терем взорвался, Сигурд, - белея, говорит Ньорд. – Я жив только потому, что меня выбросило в окно на снег. Терем взорвался через мгновение после того, как она вышла из горницы, из ваших покоев… Я не знаю, где Сигню, Сигурд.
  Ньорд говорит уже совсем другим тоном. Другим голосом…
  Ещё бы… я был уверен, что она сбежала. Только поэтому и послал погоню вовсе концы Сонборга, найти беглецов. Если бы не Сигню, я не погнался бы за ними. Пусть бы уходили, город и так был мой. Она…
  — Ты убил Сигню, Ньорд?..
  Сигурд устало опускается на лавку боком, проводит ладонью по лицу, будто хочет отогнать кошмар:
  — Что вы творите, Ньорд?.. Ты, мать? Что понесло тебя на Свею? Ты столько лет счастливо жил в Асбине…
  — Ровно до того дня как впервые увидел Сигню, — вдруг говорит Ньорд. – Тогда, на вашей свадьбе я впервые подумал, что Рангхильда обвела меня вокруг пальца с Асбином.
  — Девять лет, Ньорд. Ты все эти годы мечтал о том, чтобы завладеть Сигню?! – я не могу поверить в это.
  — Не так-то легко, знаешь ли, было подкопаться под всесильного Сигурда Виннарен! Даже чума вас не взяла.
  Я смотрю на него:
  — Сигню говорила мне, я не верил.
  — Говорила? – будто с надеждой спрашивает Ньорд.
  Говорила, значит, чувствовала, что я хочу её. Значит...  Я не так уж безразличен ей, раз почувствовала.
  — Ты всю страну переворошил, разрушил, сжёг Сонборг – лучший город на земле, норвеев привёл на свою землю, ради чего, Ньорд? Чтобы взять Сигню? Ты Гомера перечитал что ли в юности? — я посмотрел на него. — И что? Взял? Ты и Свею также поимеешь – всё погибнет и распадётся. Только хаос и тлен…
  — Пусть погибнет и распадётся! — закричал Ньорд злобно. — Это ты пребываешь в странных иллюзиях, что можно всех сделать равными тебе, когда ты сам равен Ассам! Ты – конунг, Сигурд, ты величайший правитель из всех, что я знаю. И что с твоей страной? Не время и не место для ваших с Сигню фантазий о всеобщем благоденствии. Да и никогда не будет такого времени на земле. Вы возомнили себя Ассами, сошедшими в Мидгард и решили здесь создать Асгард для всех, для последних червей.
  Я смотрю на него:
  — И ты решил повернуть всё вспять? Не остановить даже, а повернуть обратно, сделать темнее и страшнее, чем было до нас?.. Люди не черви, Ньорд. Никто не лучше и не хуже. Мы приходим в этот мир и уходим одинаково, значит и жить должны одинаково. И будет и время и место. И есть и всегда будет. Только защищаться придётся сильнее и не питать иллюзий… Солнце светит всем, не только конунгам.
  — Солнце... Слишком много ты принёс солнца, оно раздражает таких как я.
  Сигурд встал, не желая продолжать спор:
  — Отпусти людей, я уйду. Без Сигню… Словом, отпусти людей, мы не тронем вас. Сложим оружие.
  Он не смотрит на меня, выходит из палатки. Не взяв ни плаща. Ни шапки… Боги… Я убил Сигню…
 
  Я шёл от палатки. Я не мог ни сесть на коня, ни слышать, что говорят мне алаи. Я упал лицом в снег, не чувствуя ничего больше. Сигню…
  Я очнулся только через сутки. Агнета с Эйнаром на руках вошла в палатку, Хубава выглядывала из-за её спины.
  — Возьми сына, Сигурд, — сказала она.
  Я послушал. И… Это сразу будто влило силу в мои руки, кровь в моё сердце. Нет! Не умерла она! Нет же. Я не жил бы уже, если бы умерла. «Не верь, что я умерла, я не уйду в Хеллхейм, пока ты не отпустишь меня»…
  Эйнар серьёзно и даже хмурясь, смотрит на меня, потом протягивает ручку к моему лицу, касается щеки, бороды… И улыбка озаряет его рожицу. Боги, её улыбка. Она живая, не могла умереть. Я не отпускал её, она не ушла…
  — Я, что сказать хотела, Сигурд… — немного смущаясь, говорит Хубава. – я думаю, жива Сигню. Боян пошёл за ней. Его тоже нет. Он с ней. Ранены, может, прячутся или заблудились… творится-то что… Словом, я думаю, они живы.
  Я смотрю на свою добрую гро:
  — Я знаю, Хубава…
  Она улыбается.
  Конечно, я улыбаюсь. Я пришла У НЕГО узнать, жива ли Сигню. Только тот, кто вывел её с Той стороны, ЗНАЕТ, точно знает, жива наша девочка или нет.


  Сигню жива, но больна. Очень.
  Когда я увидел как она, как заворожённая смотрит на бегущие вверх по фитилям огоньки, я рванул её за руку и мы в последнее мгновение успели влететь в потайной вход. Терем взорвался над нами, накрыв нас и выбитой дверью и кусками земли из обвалившегося потолка. Земля вздрогнула, наполняясь гулом горящего дома и я, боясь, что на нас обрушится сейчас весь свод хода, тяну Сигню за собой.
  — Вставай, вставай, бежим!
  И бежим. Но у неё сбилось дыхание, да можно и не бежать, дрожь осталась позади, ничего не рушится уже, можно остановится...

  Меня рвёт, я почти ничего не вижу, нестерпимо болит голова, ещё от удара Астрюд, а тут и Ньорд… я упала на колени, сгибаясь… Кровь из разбитого носа всё ещё идёт и её запах и вкус во рту, вызывает новые и новые приступы рвоты…
  Наконец, совсем обессиленная, а начала дышать, откидываясь спиной на земляную стену подземного хода.
  Боян сел рядом со мной. Я зажала ноздри пальцами, чтобы остановить кровотечение, наконец.
  — Сейчас… Сейчас пойдём, милый, — проговорила я, посмотрев на Бояна, хотя почти не вижу его от головной боли.
  — Надо идти, факелы скоро прогорят…
  — Да…
  Я попыталась встать, но ноги не чувствуют ничего или это я не чувствую…
  Она не смогла даже встать. Я поднял её на руки. Когда я носил её на руках? Недавно, со стены спускались как проводили рать. А до этого… Лебедица…
  Я не чувствую тяжести, я спешу. И всё же путь неблизкий и к концу уже и руки и спина заныли… но мы дошли до выхода.
  — Сигню, я посмотрю, что снаружи, побудь здесь… едва я отпустил её, едва она опять попыталась встать, как её вновь стало рвать.
  На воле бушует такая метель, что если бы повозка стояла не у самого выхода, я не нашёл бы её, но она здесь. И лошадь, сбрасывающая временами наваливающийся на спину и голову снег. Нечего и думать, чтобы ехать сейчас, в такой пурге, угодим в полынью на озере. Поэтому я поставил палатку. Развёл огонь. Уже рассвело, но из-за снегопада сумрачно.
 Это особенная на саамский манер палатка, с отверстием наверху, куда уходит дым от костра, который сразу согрел меня, но не Сигню. Она дрожит. Смыла снегом  кровь с лица, пока я занимался палаткой и костром. К счастью Ганна догадалась оставить здесь лекарский сундук Сигню. Она даёт мне травы заварить. Я смотрю на неё. Боги, как изуродовал! Губы разбиты, слева стёсан весь висок и скула…
  — Что очень страшно? – усмехается Сигню, заметив мой испуганный взгляд.
  — Изнасиловал тебя? – спрашиваю я.
  — Очень интересно, да? – она качает головой, почти разозлившись. – Нет. Не далась бы я.
  Теперь я качаю головой:
  — Ведь убил бы тебя со злости.
  — Главное, что тебя не убил.
Она бледнеет, выбегает на волю, я слышу, её снова рвёт…
Пока не выпила отвар, её тошнило ещё несколько раз. Только после лекарства засыпает. Я ложусь рядом, укрываю её и себя большим покрывалом из меха чёрной лисы. Сигню спит нездоровым сном, а я думаю, позволила бы лечь рядом с ней, если бы не это.
  Для меня это впервые – спать рядом с другим человеком. Чувствовать тепло тела, слышать дыхание, обнимать… Я позволил себе это сделать, когда почувствовал, что она не оттолкнула моих рук.
  Это счастье, вот так лежать рядом с любимой, и чувствовать, что никого в мире больше не существует только мы двое посреди бушующей стихии…
  Мы двинулись в путь только через сутки, когда метель утихла, наконец. Но Сигню большую часть времени спит. Так мы проехали озеро, не спеша, пришлось парус приструнивать, чтобы шибко не ехали сани, от скорости Сигню снова мутило и рвало. На том берегу я сделал кибитку из паруса и мы поехали на север как и было условлено.
  Мы едем неделю. И уже вторую. Но мы не находим наш ушедший отряд. Сигню очень больна, удар по голове заставил её страдать и от головной боли и от тошноты. Только к концу второй недели, она начинает выходить на волю, синяки сходят, ссадины почти зажили. Но она ещё слаба. Почти не говорит. Но хотя бы стала смотреть, но ещё не начала улыбаться.
  Мы заходим в деревни, чтобы пополнить припасы, которые через неделю нашего путешествия закончились. Никто  нашего отряда не видел, но и расспрашивать особенно, я опасаюсь. Мы представляемся супругами-славянами, ушедшими из Сонборга, а что делать? Я теперь - Бажен, Сигню – Всемила.
  — Муж и жена, значит? – усмехнулась Сигню.
  — Так безопасней, — говорю я, будто оправдываясь.
  Но я и правда оправдываюсь. Хотя, как нам было представляться ещё?
  Мы узнаём, что Ньорд жив и теперь называет себя конунгом Свеи. Вот только Свея не желает называть его своим конунгом. И хотя асбинские и норвейские отряды переходя от одного селения к другому, подавляют любое недовольство, всё же все надеются на возвращение конунга Сигурда.
  Но где Сигурд, никто не знает: «…Ушёл с Сонборгцами собрать силы. Дядюшка обещал ему дроттнинг Сигню вернуть, если он сдастся, и обманул. Сонборг-то сожгли дотла. Никто не знает теперь, где дроттнинг Сигню. Её ищут оба конунга. Сам Ньорд сильно раненый  ушёл в Асбин»… Вот то, что мы узнали в результате наших распросов. Такие как мы особенного удивления не вызывают. Много таких беженцев перемещается теперь по Свее, изгнанные из родных домов.
   Вот Сигню стоит, кутаясь в шубку, но подставив лицо ярким лучам солнца.
  — Весна скоро, а? – говорит она, щуря длинные ресницы, глядит на меня. – Иди сюда.
  Когда я подхожу, она берёт мою ладонь и прикладывает к своему наметившемуся, ещё маленькому, круглому животу. Сквозь ткань рубашки и платья, я чувствую малюсенький толчок в мою ладонь. Это необыкновенное ощущение. Будто обещание из будущего и… И кроме того - момент необыкновенной близости с нею, с самой Сигню.
 Она принимает меня, мои ласки, не ропща разрешает мне засыпать рядом с собой, касаться себя, даже целовать. Почти всё, кроме... Кроме... Но ничего и я не позволяю себе. Во-первых: она больна. А второе: она не захотела этого уже однажды, я не хочу пугать её, оттолкнуть своей грубой настойчивостью.
  Но как бы мне не хотелось настоять…
  И всё же я и так получал так много, как никогда раньше в моей жизни.
  И то, что она сейчас так близко подпустила меня, так близко, как был к ней, наверное только Сигурд, это новое -  будто признание, что моя близость ей приятна, желанна даже. Она так светло улыбается…
  Опусти ресницы хоть на миг, я поцелую тебя по-настоящему, Сигню… Но под этим светлым, до дна пронизанным солнцем взглядом, я не посмел.

  — Мы заблудились, Боян. Впереди нет нашего отряда. Надо повернуть назад, — говорит Сигню.
  — Нельзя назад, Сигню. Да и некуда, Сонборг…
  — Не говори, — она плачет.
  Вообще теперь плачет почти каждый день. От слабости, от болезни, да и от горя. Наш Сонборг сожжён. И где наш конунг мы не знаем…
  — Надо остановиться в каком-нибудь форте. И жить, пока не прояснится что-нибудь. Хотя бы не станет ясно, где Сигурд. Тогда…
  Ответом мне были новые слёзы. Я привык уже за эти недели. Такой слабой, такой больной я не знал её, даже когда из чумного похода, она вернулась после болезни одной своей тенью, в ней было больше сил и радости.
 
 Мы приехали в один грёнаварский форт, намереваясь остаться тут. К фёрвальтеру идёт Боян, представляясь, как обычно, он – лекарь, я – помощница. Я жду его в повозке на улице. Смотрю на людей, может быть узнаем, что происходит в Свее, может быть появились новости…
  Но нет, обыкновенные будничные разговоры. Мальчишки пробежали, гоняясь друг за другом. Две женщины идут, обсуждают мужей, сердясь и смеясь вперемешку. Водонос прошёл мимо.
  Боян вышел из дома фёрвальтера, за ним идёт какой-то сморчок.
  — Он покажет нам дом, — сказал Боян по-русски.
  — Это твоя жена? – голос у сморщенного мужичка, такой же — сморщенный, но я вижу, что он ещё не старый, морщинистый только.
  Он прищурился, глядя на меня. Я поправляю платок, загораживая лицо, конечно меня не знают в лицо по всей Свее, но всё же, я много ездила по городам, фортам и деревням, по всем йордам. Дроттнинг Свеи не сидела в тереме…
  — Как зовут тебя, красавица? – по-русски спросил меня сморчок, хитро глядя на меня.
  — Всемила, — ответил за меня Боян.
  — Она немая у тебя? Такая красивая и немая, просто не жена, а клад.
  — Не немая я, — сказала я, понимая, что он просто хочет проверить, не врём ли мы, что славяне.
  Он улыбнулся и стал даже симпатичным и вроде не сморчком совсем.
  — Я – Кострома, ключник здешний, — он уселся к нам в повозку, показывая дорогу. — Времена нехорошие, ребятки. Асбинцы и норвеи повсюду, хозяйничают, насилуют, жгут, грабят, — будто облегчённо теперь говорит с нами как со своими Кострома. — А ты лекарь, стало быть. Это хорошо, лишних лекарей не бывает. Это как серебра – всегда мало, — он смотрит опять на меня. — Значит, сгорел Сонборг дотла?
  Сигню, теперь Всемила, побелев, качнулась, оседая на узлы на повозке.
  — Что это такое с ней? – удивился Кострома.
  — Брюхатая она, — поспешил объяснить я.
  - -Твой или снасильничали? – вполголоса спросит Кострома, наклонясь ко мне.
  — Мой-мой, — ответил я не без удовольствия, но разве я не чувствую Сигниного малыша как своего? Я обнимаю его в её животе каждый день, всякую ночь.
  — А то, знаешь, сколько баб попортили, паршивцы, тьма!.. По всей Свее расползлись. Как теперь Свею обратно собрать. Это ж… Это только Великий Сигурд может, с нею, с Свана Сигню. А где она теперь? Жива ли, нет, не знают. Правда, говорят конунг Ньорд ищет её повсюду, наградить обещает даже… Женится на ней, думает люди за ним будут. Да только рази ж она пойдёть за него?
  Мы добрались до низенького домика. Кострома легко спрыгнул с повозки:
  — Вот, дом ваш. Вона лекарня, напротив.
 Мы вошли: здесь кухня, спальня, печь на обе половины. Чёрный ход с кухни во двор, там баня, пустой хлев.
  — Девчонку пришлю помогать, — сказал Кострома. – Ладно, обустраивайтесь.
  В эту ночь, мы впервые спим на ложе, которое станет нашим супружеским ложем так надолго, сколько это угодно будет судьбе. Осознание этого волнует меня, и Сигню сразу почувствовала это.
  Ещё бы не почувствовать. Я понимаю, каким испытанием стало для него  затянувшееся путешествие, когда он принуждён спать рядом со мной, не имея возможности прикоснуться, как ему хотелось бы.
  Мне легче. Мне каждую ночь является Сигурд. Каждое утро я просыпаюсь с полным ощущением того, что мы только что расстались… Иногда я вижу его с Эйнаром…тогда я просыпаюсь в слезах…
  Поэтому, да ещё и потому что болела долго, я не испытывала вожделения. И сегодня я поняла, что пришло время поговорить с ним, моим дорогим Бояном, моим «мужем» Баженом.
  Я испугался этих её глаз, обрекающих меня… Я это сразу понял и она поняла, что я понимаю…
  — Спасибо тебе, Никтагёль, — говорю я. Он очень облегчил мне сердце тем, что понял всё без слов…
  — За что это? – бледнея и потухая, спросил он, отворачиваясь.
  — За то, что вернулся за мной. За то, что спишь рядом, согревая не только моё тело, но и душу. За то, что не трогаешь меня. И за то спасибо, что сейчас ты всё понял без лишних объяснений, — она подняла ладонями моё лицо и долго смотрит мне в глаза, которые мне так хотелось спрятать… — Я люблю тебя.
  Боги! Дайте мне сил! Признаётся в любви, отказывая в ней навсегда…

  Я приехал к Рангхильде просить помощи в поисках Сигню. Я знал, что шпионство – это то, что лучше всего всегда было налажено в Брандстане.
  Она удивилась:
  — С чего ты взял, что она жива?
  — Сигурд ищет её, значит уверен, что она жива. Он не может ошибаться.
  Рангхильда посмотрела на меня, будто испытывала.
  — Зачем ты её ищешь? Если не за тем, чтобы прикончить, то я найду и сама прикончу.
  — Затем, что Сигурд прячется. Я не знаю толком, где он, значит он готовит войско на меня. А Свея будет только у того, с кем Сигню. Если сама Свана Сигню признает меня конунгом Свеи, признают все... А там она может и умереть.
  Рангхильда поверила. О том, что я пылаю страстью, она, конечно и помыслить не может, не тот я человек для неё. Я и для себя не тот человек…
  — Она со скальдом. Так что ищи двоих сразу, — говорю я Рангхильде.
 А сам вспоминаю, какое тяжёлое ранение мне нанёс этот самый скальд. И удивительно, что я остался жив. Да ещё и вылетел наружу из взорвавшегося терема… Не зря ношу имя Особар, оно верно оберегает меня.

  Мы с лагерем перемещаемся по северу Сонборгских земель, прячась в лесах. Конечно, мы готовим войско.
  Среди тех, кто ушёл подземным ходом немало ремесленников, куда больше, чем купцов, оставшихся в городе, ожидать нового конунга и присоединившихся к нам, после того как города не стало. Но многие мастеровые люди пали во время нападения Ньордовой рати, когда полегла Золотая Сотня.
  А с оставшимися мы каждый день куём оружие, готовим доспехи.
 Скотины мало. Хлеб на исходе и нового урожая вырастить некому, поэтому приспосабливаемся питаться как древние предки – охотой, рыбной ловлей, тем, что находим в лесу: ягодами, грибами, диким мёдом. Всё, как хотел Ньорд – вернулись к тому, что было всегда…
  Хмельного почти нет. Но несколько раз я, сходя с ума от тоски и ужаса, что не могу найти никаких следов Сигню, напиваюсь. От этого становится ещё хуже, я ору на весь лагерь и весь лес рыком раненого зверя, пугая алаев, бондеров, да самих зверей в лесах…
  После одного из таких вечеров ко мне пришла Хубава.
  — Сигурд, ты знаешь... хмельным боле сердца не заливай. Разорвётся, не выдержит, - она смотрит добрыми глазами, будто по голове гладит. А и погладила бы, я бы принял, не обиделся. — Хочешь, женщину к тебе пришлём?
  — Хубава…
  — А чего? Всё легше…
  — Как думаешь, ЕЙ сейчас легко? – я смотрю ей в глаза, тёмные, грустные.
  — Ох, не знаю… — качает головой Хубава.
  — Ты не думай, не такой чистый беспорочный  я… Позволял себе… — он смотрит на меня больными глазами. — Да только, это... хуже хмеля. Такая пустота, еще страшнее… — он вздохнул, отворачиваясь. — Без НЕЁ любви-то нет. А без любви знаешь… одно свинство.
  Я смотрю на него. Любви… Ах, ты ж, касатик ты наш… Правда, наверное, сын Эйнара Синеглазого… Ай-яй...
 Сердце у меня сжимается от нежности к этому богатырю, всесильному конунгу, которому тоже без любви не мила жизнь. И от ужаса того, что натворила Рангхильда, позволив этой любви состояться…
 Но я нашла лекарство для Сигурда. Им стал их с Сигню сын. Я настроила Агнету и Ждану оставлять отцу  Эйнара каждый вечер. Это заставило его прятать горе в глубины своей бездонной души, растворяя его любовью к малышу.
  Да, наш мальчик растёт. И Сигнина улыбка у него подталкивает биться моё сердце.
  Он скоро уже сидит, играя в фигурки шахмат на шкурах, растеленых по полу моей палатки, разбрасывает мои писала со стола, куда я люблю садиться, взяв его на колени.
  Я беру его на руки, обходя войско и перед учениями, он смотрит серьёзно вокруг, никогда не капризничает и не плачет.
  К лету он уже привыкает к этим нашим с ним совместным занятиям, тянется ко мне на руки, когда видит меня, предпочитая всем прочим, даже Агнете и Ждане, что кормят и нежат его.
  И произносит «папа» уже вполне осознанно. Это слово, первое, что он сказал, заставило слёзы выступить на моих глазах – бедному малышу некого назвать мамой.
  А ещё, засыпая рядом с ним, чувствуя его тепло, я будто могу дотянуться до Сигню…
Глава 6. Плен
 — Вот что, не могут досок постелить на улице! – говорит Сигню, глядя в окно, где, зарядивший ещё позавчера, дождь превратил улицу в размякшую грязью и непроходимую канаву.
  Я улыбаюсь. Это не первый случай, когда она вот так же сердилась, видя, что можно было бы легко сделать в форте для удобства жизни людей и что никто не собирался делать. Сигню, чувствуя себя бессильной повлиять и что-то поменять, сердилась то ли на то, что вынуждена стать невидимкой, то ли не в силах ни на миг перестать быть той, кем она была всегда, с раннего детства – правительницей.
  Как я скальдом, сказителем. Я не могу петь, чтобы не раскрыть нас, но зато я насочинял столько стихов и особенно сказок...
  - Расскажи, Бажен, милый, - просит Сигню всякий день, когда мы свободны от лекарских дел.
  И я рассказываю: и про яревну чудесной красоты, которую  преследует Бессмертный злой воин. И о добрых волшебницах с тёплыми и мягкими руками, что спасают богатырей. И про несчастных и некрасивых дурачков с добрым сердцем, которые в конце вознаграждены любовью самых лучших дев. И про злобных карликов и великанов. про то, как предают доверие героев и губят, но расплачиваются, а герои возрождаются и побеждают. И про многоголовых змей, оживающий снова и снова, но всё же побеждаемых добром и храбростью...
  Что-то я записывал, что-то оставалось только рассказанным вслух и уходило в никуда, но я развлекал мою прекрасную яревну Всемилу, мою Сигню, как мог. 
  Герда, наша помощница, что прислал Кострома, часто слушает вместе с Сигню. Хотя здесь мы почти полгода живём как простые бондеры. Лекарь и его помощница. А дома Сигню шьёт и вяжет приданое будущему малышу. Я смастерил зыбку.
 Сигню так улыбалась, глядя как я занимаюсь этим, эта улыбка и её взгляд в эти моменты, стоят сотни лет моей жизни. мне труда стоит не записывать сказок и песен в это время, из страха выдать нас. поэтому я рассказываю ей их вслух, а она слушает, и Герда слушает тоже... Хорошие, тихие, домашние вечера. Вот винить мне войну и бедствие или радоваться? Я полгода живу полнее и счастливее, чем всю предшествовавшую этому времени жизнь...
  Свет в окна льётся золотой с краснинкой - догорает погожий день.
  — Как сына-то назовём, Всемила? – спросил я.
  — Ребёнку отец даёт имя, — сказала Сигню и посмотрела на меня.
  Я подошёл ближе.
  — Пара недель осталось, — говорю я. – здесь все думают, я отец…
  — А я о тебе и говорю. Для всех здесь – ты отец. Когда мы увидимся с Сигурдом, кто знает?.. А мальчик не может жить безымянным.
  Я не могу не обнять её…
  Мне приятны его прикосновения. Он гладит меня по волосам, привлекая к себе мягко, тихо.
 Как я благодарна тебе, мой милый. Я люблю тебя, поэтому даже полшага навстречу друг другу – это в пропасть, из которой уже не вернуться. Никогда не подняться.
  И никогда не увидеть больше Сигурда... А Сигурд... Сигурд - моя душа.
  Ты понимаешь это, мой милый Никтагёль. И за это я люблю тебя ещё больше. Ведь и ты тоже моя душа, мой милый, милый Никтагёль...
  Понимаю. И не перестать надеяться, что всё же, что когда-нибудь…
  Но я понимаю - она его до последней капли своей царственной крови, до последней мысли, до каждого сна…
  И всё же мне досталось больше, чем возможно было бы мечтать. Мы все ночи спим вместе, рядом, такой близости у меня не было ни с кем. Мои ладони привыкли ощущать толчки малыша в её животе, обнимать её, слышать её дыхание, чувствовать аромат и тепло её тела. И тепло её сердца. Больше она не может мне дать. Души не разделить.
  В моём сердце боль и тоска только растут день ото дня. Мой сын, растущий во мне, не может не напоминать мне Эйнара. Я не могу не думать о том, что он уже встал на ножки, ходит, может быть, даже говорит первые слова. Кто ласкает его, кто поёт ему колыбельные…
  Она плачет, и я понимаю, что не плакать она не может… Рожать вот-вот, но даже имя её сыну, сыну Сигурда, должен дать я.
  — Стояном назовём? Согласная?
  Она улыбнулась, обнимая меня.
  В эту ночь нас разбудили стуком. Вначале и я, и Боян подумали, что пришли звать в лекарню. Но только в первое мгновение. Стук был и не стук, дверь распахнули, Боян едва успел встать с постели, я только спустила ноги на пол.
  Внося осенние холод и влагу в горницу, вошли сразу несколько вооружённых человек. Один вышел вперёд:
  — Бажен и Всемила?
  Я встала. Мне ясно, что это люди Ньорда. Нашли…
  Усталость и бессилье, почти безволие разом овладели мной.
 — А может быть, дроттнинг Свана Сигню и скальд Боян? – спросил предводитель этого отряда, пристально разглядывая на меня.
  Я не ответила ничего, я не хочу даже смотреть на них...
  И вдруг он в два шага подошёл ко мне и рывком развернув к себе спиной, разорвал рубашкуна мне.
  Люди ахнули... ещё бы: все увидели царственного орла. Орла Властителей. В следующее мгновение он отпустил меня и склонился в глубоком поклоне, а за ним и все вошедшие:
  — Прости дроттнинг… Но надо быо проверить...
  Бояна уже схватили, скрутили, вывернули ему руки, он хотел бросится мне на помощь. Я вижу, как заламывают ему руки, как он леднеет от боли, закусив губы.
  — Не сметь прикасаться к нему! Это Боян — великий скальд! — тихо, но весомо произнесла Сигню, так что звучит как настоящий приказ дроттнинг. – Если хотя бы одна царапина появится на его коже, вы поплатитесь головами.
  Меня отпустили, я смотрю на Сигню, надеясь, что она подаст мне знак, чтобы бросится на тех кто пришёл и она, поняв мой взгляд, говорит по-русски:
  — Нет, Боян! Не надо. Подчинись… Нас поймали.
  Я послушался, хотя кровь кипит во мне, но я сдержался, ради неё, я не хочу, чтобы меня били при ней, ей будет больно за меня. Или убили - потому что тогда она останется одна среди врагов.
  Уважительно позволив нам одеться, нас вывели из дома отдельно друг от друга. А на улице собрались люди, много, разбуженные таким вторжением в маленький форт: воины, факелы, повозки, катящие на рассвете по узким улочкам.
  Я увидел Кострому. Он бросился ко мне, бледный и напуганный:
  — Бажен, это не я! Не я, клянуся! Я никому не говорил! Я в первый день понял, хто вы есть, но я молчал! Жене не говорил даже! Не я это!
  Его оттолкнули грубо, но я успел улыбнуться ему, пока мне вязали руки за спиной:
  — Спасибо, Кострома, добрый человек, — сказал я, — прощай!
  Я вижу, как вывели Сигню. Я не чувствую опять начавшегося дождя… Когда я опять увижу тебя? Кто знает, насколько теперь зол Ньорд. Возможно, я вдыхаю последние глотки воздуха перед тем как меня убьют… Я не боюсь. Так полно и счастливо я не жил никогда, если сейчас умереть — не жаль. Пэтому мне не страшно и не горько, я боюсь только за неё. За малыша... Ньорд не зря зовётся Болли...
  Выхожу на улицу и вижу десятки пар глаз, люди смотрят на меня.
  — Свана, это не мы! Мы не выдавали тебя!
  — Это не мы, Свана!
  — Прости нас, что… — их толкают, чтобы провести меня к повозке…
  Так все знали. Все знали и никто никогда ни словом ни обмолвился о том, что знает, кого укрывают в этом форте… у меня потеплело на сердце, как никогда.
  — Спасибо вам, люди! Спасибо, гордые свеи! — сказала я, гордясь ими.
  — Тебе спасибо, Свана, Боги пусть сберегут тебя и твоё дитя!
  — Боги сберегут!
  — Мы станем молиться!
  — Мы молились!
   Наша Герда, девчонка-прислужница, выбежала из дверей, с узлами в руках:
  — Возьмите! Приданое ребёнку, возьмите!
   Её хотели отпихнуть, но я посмотрела на ратника:
   — А ну, прочь руки!
   — Прости нас, Свана! – прошептала бедная девочка, плача, передавая узелки мне, – мы не говорили!
  — Не плачь, Герда, пожалуйста, не плачь, — я провела ладонью по её щеке. И добавила ей в самое ухо: – Там серебро осталось в шкатулке, ты  возьми.
  Она будто в испуге трясёт головой:
  — Нет-нет!
  — Возьми, украдут. Я хочу, чтобы твоё было.
  Она заплакала, закрывая лицо руками. Я погладила её по голове, дождевые струи уже пропитали плащ на моих плечах и голове.
  Меня посадили в крытую повозку. Двое ратников со мной. Боятся, что сбегу? Здесь темно совсем, они смотрят на меня во все глаза. Да чёрт с вами…
 А люди кричат на улице: «Свана! Свана Сигню!», провожая меня… скоро криков стало  не слышно, мы выехали за границу форта…
  Скрипят ступицы колёс. Повозку то подбрасывает на неровной дороге, то она буксует в вязкой грязи. Долго, интересно, везти будут, растрясут ещё?… Я устало легла на свои узелки. Мне всё стало безразлично в один миг. Ньорд не убьёт меня, уже убил бы, значит, не убьёт и Бояна, чтобы держать меня в подчинении. А коли так, мне не о чем пока и думать, да и мыслей нет в моей голове…
 
  Мой лагерь стоит недалеко от проклятого, наглого Грёнаварского форта, где пряталась Сигню со своим мерзавцем-скальдом. Бесстыдно жили мужем и женой. Я усмехнулсся, узнав об этом: это «понравится» Сигурду, я уверен.
  Первым делом, я пришёл в палатку, куда привезли Бояна, хотел посмотреть на того, кто едва не убил меня прошлой зимой.
  Эту палатку по моему приказу, охраняют полдюжины ратников-асбинцев.
  Скальд, со связанными за спиной руками, поднялся с голого деревянного топчана, который отныне будет ему ложем. Я усмехнулся, видя, как сверкают гневом его светлые глаза.
  — Петь-то не разучился ещё, Соловей, пока прятался? – спрашиваю я.
  — Как ты выжил-то, Особар? – как ни в чём ни бывало спрашивает нахальный скальд.
   Я сдерживаю готовую прорваться злобу:
  — Норны каждому поют свою песню, — ответил я как можно холоднее, мне думается, он хочет разозлить меня... — Вот и твоя продолжается, хотя я заносил уже меч над твоей головой. Так будешь петь мне?
  — Пошёл ты! – весело усмехнувшись, и сквозь зубы, будто сплюнул, сказал он.
  С каким наслаждением я ударил его под-дых. Он сложился вдвое от неожиданного удара, упав на колени. Я рванул его за волосы, выгибая ему шею, почти прижав затылок к спине. Как я ненавижу его!... У меня туманит разум, когда я наклонился к нему говоря:
  — Горло тебе своими руками вырву, скальд!
  — Да… вырви… — сипит он, едва может говорить, полу-задушенный мной, но глаза горят шальной яростью и ненавистью едва ли не большей, чем моя.
  Задираешься?.. Я бью его в лицо. Хочу увидеть его кровь. Хочу увидеть, как он захрипит, попросит пощады, кто он, всего лишь скальд. Скоморох по-ихнему.
  Но он смеётся! Силясь подняться, наклонил вперёд лицо, с которого закапала кровь, он смеётся!
  — Особар! Ты бьёшь как трус, не как воин!
  Я бросился было к нему, а он смотрит на меня, хохоча окровавленным ртом, кровь заливает ему лицо…
  — Убью!
  — Давай, Особар!
  И я понял вдруг, как прозрел: он нарочно, он хочет быть убитым, чтобы ЕЙ развязать руки. Как я смог остановится?.. Ничего, я ещё отведу на нём душу.
Я иду в свой шатёр, куда привезли уже, конечно, Сигню. У меня сердце падает в живот, от одной мысли, что я сейчас увижу её…
  Что это такое? У меня уже взрослые сыновья, а я как мальчик замираю, предвкушая встречу с женщиной. Да я и мальчишкой не замирал.
  Она здесь, здесь, в моём шатре, в моём владении, в моей власти... Уже осознание этого заставило меня задрожать. В моём походном жилище появилось нечто необыкновенное, новое, иное — волнение, какого я не знал раньше...
  Я остановился у входа, наблюдая за ней: она осмотрелась по сторонам без интереса и села устало на лавку у стола. Простое платье, чёрный платок. Незаплетённые волосы струятся вдоль спины, стянула съехавший набок повой.
  Я видел беременных, как и все, разумеется. Моя жена бывала беременна всякий год. Но почему я не замечал никогда этой особой прелести?.. Прозрачной красоты в лице? Неизъяснимого света из глубины глаз?.. У этой — огромных, чуть ни на пол-лица.
  Волосы её кажутся темнее, чем я помню, тяжёлой волной обтекают лицо. Опустила ресницы, длинные брови к вискам…
  Облизала губы, Боги…
  — Пить хочу, — еле слышно выдохнула она, заметив меня. – Дай напиться.
  Я налил воды в кубок, подал ей. И смотрю, как она пьёт - жадно, до дна. Выпей меня так, Сигню, я переполнен тобой сверх пределов…
  — Нашёл я тебя, однако, — сказал я.
  Она вскользь взглянула на меня, лишь мелькнула синевой глаз, вытирая каплю упавшую с губ на подбородок:
  — Рангхильдины проныры нашли, надо думать.
  — Да уж, попросил сестрицу помочь. Она должна мне.
  — Она тебе? – посмотрела на меня наконец-то. Не понимает моего намёка.
  — Она должна была меня женить на тебе, а не своего сына.
  Будто говоря: «а-а»… она качнула головой, отворачиваясь:
  — Ты во власти всё той же идеи… Ох, Ньорд.... — выдохнула она. — Ничего не происходит, потому что кто-то этого захотел или не захотел. Всё судьба, разве ты не понимаешь?
  — Я не верю в Судьбу.
  Она засмеялась.
  — Как ты можешь не верить в Судьбу, если зовёшься Особаром?
  Тут уже я смеюсь:
  — Я ловкий и хитрый, вот мне и везёт, только и всего.
  — Ну-ну, — она повернулась к столу. – Может, накормишь хотя бы? С вечера не ела, дурно с голоду.
  Я обрадовался, что она не ненавидит меня, не ярится, что согласна есть с моего стола, я боялся этого - обычной бабьей дурости: крика, упрёков, быстро угасающей борьбы, преходящей в покорность. Но дроттнинг Свеи передо мной, не обычная баба.
  Приказываю принести.
  — Легко носишь-то? – я кивнул на её живот, под свободными волнами платья.
  — Не волнуйся. Скоро рожать. Повитухи-то есть у тебя?
  — Откуда взяться повитухам? У меня войско, мужики да парни, баб нет.
  Она качнула головой:
  — Плохо дело, я себе не лекарь и не повитуха, помру, чем Сигурда будешь пугать?
  — А я не для Сигурда тебя искал, — сказал я, глядя на неё.
  Но она будто и не слышит моих слов, не замечает огня в них.
  Принесли еды: холодного мяса, лепёшек, молока, ягод ещё много в лесах... Мне приятно разделить с ней трапезу. Но поела она немного, больше было разговору.
  — Сигню, я не хочу, чтобы было как в прошлый раз, — сказал я. Я правда хочу по-хорошему. — Я нашёл тебя, ты – моя теперь. Ты должна стать моей дроттнинг. Ты не можешь быть женой своего брата.
  Но она лищь отмахнулась, не глядя на меня:
  — В этот Рангхильдин бред никто не верит.
  — Пускай не верят, ты-то знаешь, что это правда, — я вытер рот, отодвигаясь от стола вытянув руки.
  На это она не сказала ничего.
  — У Свеи новый конунг.
  — Ну и бери себе новую дроттнинг, новый конунг! Я-то на что тебе?! – она глянула на меня устало.
  — Ясно, на что.
 Она прыснула и засмеялась, отворачиваясь от стола, волосы блестящей волной по спине до самой скамьи, концами соскальзывают с неё…
  — Да ты что, Ньорд, шутишь, я погляжу? Посмотри на меня! На что я сейчас гожусь?
  — Ничего, сгодишься. Со скальдом своим спала же.
 Она почти вздрогнула и перестала смеяться, а потом, вдруг изменившись в лице, усмехнулась нахально:
 — Так что же? Бояну можно всё, он умеет.
  Нарочно злит меня, как и он давеча.
  — Можно, значит?! – мой мозг зазудел гневом… — Что ж… Значит и Сигурду понравится весть об этом!
  Она не смеётся больше, отвернулась, устало прикрыв глаза тяжёлыми веками.
  — Я не хочу насиловать тебя… — тихо говорю я.
  — Так не насилуй, отпусти к Сигурду, чего проще, — равнодушно ответила она.
  — Поздно, Сигню. Я разрушил всю Свею, чтобы теперь отпустить тебя к Сигурду?
  — Что тебе остаётся? Я не буду твоей дроттнинг, потому что я — его.
  — Какая разница, он или я? Хочешь строить свои лекарни и школы, строй, я помогу тебе.
  Она повернулась и долго смотрит на меня. Потом говорит:
  — Дело не в моих желаниях, Ньорд. Мы строили Свею с Сигурдом вместе, такой, какой видели её в своих мечтах. Мы вместе. Не выполняя желания друг друга, а следуя своим. Нам с ним по дороге.
  — Так веди, я пойду за тобой.
  Она покачала головой.
  — Я не могу. Одна, без него, я ничего не смогу. И не хочу.
  — Да почему?! – я начинаю злиться сильнее, потому что не понимаю её. Опять эти их бредни! — Только не надо мне про любовь рассказывать, конунги не живут любовью!
  Сигню молчала на этот раз долго, потом сказала всё же:
  — Мне много раз говорили это. И я даже почти поверила в это... Только знаешь… Ничто не имеет смысла без любви,  — она посмотрела на меня. – Ты не любил никогда?
  Я не выдержал и заорал на неё, ударяя руками в столешницу, дрякнули плошки, кубки упали:
  — Ты не можешь любить! Ты не какая-нибудь жена кузнеца! Дочь конунга! У тебя обязанности, они выше всей этой ерунды из сказок для дурочек и молокососов!
  Но мой рык совсем не пугает её и мои доводы для неё нетверды.
  — Мы с тобой живём в разных мирах, Ньорд. Когда ты придёшь в мой, ты поймёшь, что мои обязанности сводятся к служению моей Высокой любви.
  Я злюсь, я почти в ярости. Вот придумала-то! Начиталась, учителей своих наслушалась! От книг этих вся дурь и строптивое упрямство! Вот зачем бабе образование?! Чтобы сейчас спорами своими меня  с ума сводить!? Про Высокую любовь! Ребёнок под сердце тоже с этих Высот упал?! Всё как у всех, а разыгрывает из себя жительницу Асгарда!
  — Почему у тебя ободрана рука, Ньорд? – вдруг спросила она, хмурясь и уже совсем по-другому глядя на меня.
  Вот так — только что о Высокой любви толковала и тут же о своём скальде думает! В следующий же миг! Это как с Высокой любовью сочетается? Не надо лукавить и притворяться, Сигню, ты такая же, как все! Как все люди, как все женщины. Лукавая и двуличная. Хочешь и дроттнинг быть и сладенькое со своим скальдом пить полным ртом! "Высокая любовь"…
  — Любовничку твоему зубы пересчитал, — с удовольствием сказал я, рассматривая подсохшие уже ссадины на костяшках кисти.
  Надо же, ободрался... Всегда умел бить без этого. Сердца, должно быть много вложил…
  Что с ней сделалось! Вот, когда ожила! Глаза загорелись чёрным пламенем, тонкие ноздри дрогнули:
  — Вот это ты напрасно! – прошипела она, – не смей его трогать!
  — А как же «Высокая любовь»? – засмеялся я. – Или Высокая – это для братца, а для удовольствия – скальд, который всё «умеет»?!
  — Ничего ты не понимаешь, Ньорд! – пренебрежительно проговорила она, вздыхая и отвернувшись высокомерно.
  Не понимаю?!.. Сейчас я покажу тебе всё, что понимаю!
  Я вскочил, подлетел к ней, за волосы у затылка схватил её, так, чтобы не могла отвернуться:
  — Нечего понимать мне! – зарычал я ей в лицо. — Я своими руками придушу его, если ты сейчас станешь дурить!
 И впился в её приоткрывшийся от неожиданного нападения рот. Как долго я вспоминал её губы, её рот…
  Она, задохнувшись, упёрлась мне в грудь локтями, но я крепко держу её голову, вцепившись в её неожиданно мягкие густые волосы…
  — Убью его! – ещё раз рычу я, чтобы преодолеть остатки её сопротивления, раздирая платье на ней.
  Но она всё равно дерётся, царапается, пытается кусаться...
  И плачет и вскрикивает, будто от боли, когда я добираюсь до неё по-настоящему здесь же, на столе из грубых досок, отбросив лавку. Ну-ну, не балуй, со мной не работают эти ваши бабьи игры…
  Она не плачет в голос, слёзы будто сами льются из её глаз. Не смотрит на меня…
  Но мне мало, я дышу с рёвом, нависая над ней.  Скоро, сразу я хочу ещё, я тяну её к себе, тяну на ложе…
  — Нет…нет! Не смей!.. — она не плачет, кусая мне губы, опять дерётся и вырывается. Ну, что же, привкус крови возбуждает ещё больше…
 
  Боги! Боги?!.. Вы видите! Вы видите?!.. Как вы позволили этому свершиться?!..
  Как можно самое прекрасное, самое лучшее, светлое, большое, самое красивое и восхитительное, что я знаю – этот полёт вдвоём ввысь, это телесно воплощённое божественное благословение, это безбрежное счастье, эту неутолимую сладость, всё это чудо превратить в такое скотство…
  Боль и отвращение душат меня…
  Я избита и изранена, запах Ньорда прилип, впитался в меня, омерзение, овладело мной. К самой себе, к своему бессилию.  Когда ребёнок пошевелился в моём животе, я не смогла сдержаться и заревела, зажимая рот, до рвоты, до головной боли. Мне невыносимо стыдно даже перед ним, моим нерождённым ещё сыном... Боги... как же так?.. чем я прогневила вас?

  Мы узнали, что Сигню нашли в Грёнаваре едва ли позднее, чем их с Бояном увезли к лагерь к Ньорду, расположившийся неподалёку.  Эта весть сняла с места наш лагерь и мы пошли к Грёнавару. Мы готовы вступить в битву. Мы вооружены. Воодушевлены и злы. Каждому есть, за что мстить асбинцам и норвеям.
  Через три дня мы подошли к лагерю Ньорда, никогда войско не шло так быстро. Приотстал обоз, но это не беда. Догонят в ближайшие сутки.
  Я шлю переговорщиков к Ньорду. Но ответ ожидаем: «У меня твоя дроттнинг, нападёшь, её не будет и не родится твой сын».
   На помощь, как ни странно пришла Хубава:
  — Сигурд, Сигню рожать скоро, уговори Ньорда впустить нас с Ганной помогать ей, — сказала добрая гро, стоя передо мной, сложив перед животом полные мягкие руки пальцами вместе.
  — Ты понимаешь, что это значит, Хубава? Обратно он вас не выпустит, вы станете заложниками для Сигню.
  — О чём ты говоришь, Сигурд! Что мы! Ребёнок скоро будет – вот заложник!
   Хубава тверда в своём желании и Ганна поддерживает её. Однако Ньорд отказал: «Хватит мне тут одного сонборгского мерзавца!»
  Но через сутки впустили лекарш. И я и все мы понимаем, что скоро  на свет появится мой второй сын.
  Ровно одиннадцать месяцев со дня рождения Эйнара. Сигню предполагала позже. Но людей в этот мир приводят Высшие Силы, как и забирают.
  Я заставил себя не думать о том, что Ньорд мог сделать с Сигню. Уже то, что она жива, что она рядом, что я нашёл её, уже это внушает мне радость, какой моё больное сердце не знало полгода. Я отобью тебя, Сигню… Он тебя не тронет, иначе ему нечем будет торговаться со мной, успокаиваю я себя в тысячный раз.
  Я, все мы, ждём вестей из лагеря Ньорда. А пока, я ещё раз просмотрел записи о припасах, что были у нас, только чтобы хоть чем-то ещё занять мой ум, мучительно вертящийся вокруг Сигню. С припасами стало лучше. Деревни и сёла, что оставались целы, охотно снабжали нас, в надежде, что мы изгоним норвеев..
  Я сидел за столом, поднял голову, чтобы посмотреть на Эйнара, занимавшегося с игрушками, которые смастерили ему умельцы ремесленники. И вдруг мой мальчик встал на  ножки и сделал два ещё неуверенных шажка. Удивился этому и упал на попку. Снова встал и снова пошёл ко мне и опять упал, и опять встал всё больше и больше чувствуя уверенность в ногах…
  — Эйнар… — выдохнул я в восторге и умилении.
  Он улыбнулся происходящему преображению и, мне, наблюдавшему это:
  — Папа!
 И протянул ручки, шевеля пальчиками, будто подзывая меня и снова пошёл… Сигню, милая, почему я сейчас один?..


   Эта боль уже знакома мне. И, хотя я уже умею управлять ею, она всё равно огромна и затопляет меня, накрывая с головой. И я кричу, не в силах сдержаться.
  Я услышал Сигнин крик и я понял, что он значит. Я бросился было из палатки, где меня держат, но меня отшвырнули обратно.
  — Пустите, ей надо помочь! – опять рванулся я.
  — Без тебя помогут, умник! Ещё раз дёрнесся – прибью. Убивать не велено, но бить разрешили, сколь хошь! — ухмыльнулся  асбинский ратник. –  На, лучше мёду выпей за здоровье дроттнинг и младенца, пусть Боги приведут им быть живыми.
  Он подал мне кружку. Я поднёс её ко рту и воспользовавшись тем, что он отворернулся, я оглушил его этой кружкой, и, разрубив его мечом стену палатки, выбрался наружу и побежал к палатке Ньорда, где так кричит Сигню…
  Я не пробежал и двадцати шагов, меня остановили, сбив с ног, набросились, и о камни и грязь обдирая моё лицо и тело, потащили назад. Но я увидел главное – я увидел как Хубава и Ганна входят в палатку Ньорда… Теперь пусть хоть прибьют, я спокоен, Сигню не одна…
 
  Второй сын Сигню родился в «рубашке», это счастливое предзнаменование. Для него ли только или для всех нас, не знаю. Я дала ребёнка Сигню, она плача прижала его к груди…
  — Ну-ну, касатка, всё справно, всё хорошо, — сказала я, обнимая её.
  — Как там… Эйнар? – прошептала она, головой приникая к моему плечу.
  — Хорошо всё, прекрасный мальчишка! С отцом на Советах сидит. К войску ходят. В кузню и то приносил его.
  Сигню зарыдала в голос, обнимая меня за шею и орошая мою шею горячими слезами. Я зашептала ей успокоительные слова, поглаживая разгорячённую голову, плечи, спину.
  — Поплачь, Лебедица, будет легче. Но недолго,  Долго нельзя — дитю спокой нужен, не рыданья твои.
  Я задыхаюсь в рыданиях. Хубава, Ганна, вы видели Эйнара ещё сегодня. Вы видели Сигурда! Сигурд…
  Я заплакала пуще прежнего, так, что Хубава забеспокоилась:
  — Давай-ка, давай успокаиваться, не надо, не надо,  — она потрепала меня по спине, будто от морока тормоша. Но кто разгонит этот проклятый морок, что навалился?..
  Ганна подошла ближе, посмотрит на меня, хмурясь:
  — Ты вся… в синяках… И... Сигню? 
  — Не надо, — взмолилась я, — не спрашивайте, не говорите! Никому не говорите! Никогда!
  Они посмотрели друг на друга, промолчали, что тут говорить?
Явился Ньорд, подошёл к ложу.
  — Парень?
  — Второй сын Сигурда, – гордо и даже будто с вызовом, сказала Хубава.
 Ньорд усмехается:
  — Я пошлю племяннику поздравления. Следующий будет мой.
  Я смотрю ему в лицо, повыше приподнимаясь на ложе:
   — Зыбку надо.
   — Я прикажу, сделают.
   — Нет, в нашем доме в форте осталась. Ту пусть привезут...
  Он смотрел на меня долго. Но потом согласился. Думаю, пожелай я зыбку сыну из Месяца с неба сделать, он сделал бы для меня...
  С чего его вдруг так прикипятило ко мне?..  С чего эта страсть вдруг так забрала его? Я не могу понять...
  Но и люлька и мой сын не будут со мной. Мне будут приносить его Хубава  и Ганна только кормить. Хотя бы это я смогла вытребовать для себя и Стояна, оставшееся время он будет с ними.
  — Оставь сына со мной, — всё же попросила я, не позволяя себе плакать при Ньорде.
  — Сбежишь ещё. Нет, – отрезал он, наслаждаясь властью.
 
  Я получил от Ньорда послание, где он поздравлял меня с появлением на свет сына. «…Можешь справить заочно Бенемнинг, пока твой сын останется у меня. У тебя сладкая сестра, своими ласками она радует меня каждый день и каждую ночь. Скоро мы объявим о нашей свадьбе  и воцарении», писал он в довершении.
  Мне казалось свет окрашивается  чёрно-красным перед моими глазами, я не могу ни думать, ни представлять, что он и Сигню… он и Сигню… Сигню... Ты можешь ласкать его…
  Я вспоминаю его перевитые браслетами отцовства руки… Что он врал мне в Охотничьем хусе о том, что она, Сигню, теперь выбирает его… А если не ложь? Если теперь это правда? Кто понимает женщин? Кто знает, что у них на уме и в душах?.. Я всю жизнь думал, что знаю и понимаю свою мать... И что оказалось?.. Может быть, я так же ошибаюсь и в жене?..
  Несколько дней я глух и слеп от этой боли. От непонимания, от того, что я не знаю теперь, кто моя жена. И есть ли она у меня…
  Но однажды, очевидно Боги пощадили меня и прислали озарение: во сне, похоже, ко мне пришло осознание того, что будь всё, как Ньорд написал, он отпустил бы всех, объявил бы мне и Свее, что он конунг и его дроттнинг Свана Сигню...
  Но и тогда я не ушёл бы. Я разбил его, я забрал бы у него Сигню для того хотя бы, чтобы посмотреть ей в глаза и спросить: «Как ты могла предать меня? Неужели я мало тебя любил?»
  Но они с Сигню не объявляют народу ничего такого. А значит, Ньорд опять врёт.
  Понимание этого придаёт мне сил и уверенности. Я жду. Я не знаю пока чего жду, но исход у этого всё равно будет. Надо только дождаться. И нет ничего сложнее этого...

  В нашу палатку, где мы с Ганной, малыш Стоян, как назвал его Боян и Сигню, вошёл Ньорд. Я собиралась нести Стояна к Сигню. Он взял ребёнка у меня, посмотрел на его личико, видное в одеяльце.
  — Красивый какой ребёнок, — сказал Ньорд, ухмыльнувшись. — Даже странно...  Мои все попроще были. Но здоровые.
  Ньорд посмотрел на Бояна:
  — Твой?
  Боян, я видела, изумился на мгновение, но потом вскинул голову дерзко. Чуть ли не каждый день Ньорд приходил, как мне кажется только для одного – хотя бы пару раз ударить Бояна. Синяки не сходят с лица нашего певуна, но глаза горят и силы только прибавляются. И я понимаю почему, ненависть и злость питают силы не меньше, чем любовь.
 
  Я беру Сигню несколько раз в день. Она, не даётся, дерётся и кусается, и не всегда я могу получить то, чего я хочу. Я стараюсь не бить её... Её охраняют здесь день и ночь. Охрана выходит из палатки только на то время, когда вхожу я.
  — Какого чёрта это упрямство, Сигню? — спрашиваю я, вставая в очередной раз с ложа битв, но не любви. — За каждый твой удар по мне, твой скальд получает два по своим рёбрам и скулам. Кости у твоего любовника прочные, но не из железа. Хочешь, чтобы я продолжил испытывать их на крепость? Может, мне и сына вашего кормилице отдать? Тогда ты и Стояна не увидишь.
  Она молчит. Молчит с того дня, как я вскоре после рождения Стояна, я пришёл к ней ночью и взял её, спящей, только поэтому, между прочим, и сумел. Потому что каждый последующий раз если и доставался мне, то с боем.
  Меня удивляет  это упорство не сдаваться моей власти. Но я жду, когда она поймёт, что она моя навсегда и сопротивляться бессмысленно. Да, мы окружены сейчас войском Сигурда и это может продлиться месяцы, может и годы. Сколько времени она будет упрямиться? И для чего? Чтобы раззадоривать меня ещё больше?
 
  Холодная осенняя ночь плещет дождём по зыбким стенам шатра, сотрясая её ветром, только этим и напоминая, что есть ещё мир помимо моих мыслей и чувств. В который раз я лежу раздавленная, распластанная, осквернённая. Моё тело измучено, изломано, но мой мозг работает сегодня особенно чётко. Может эта буря оживляет мои мысли своей независимой и гордой жизнью там, за пределами мира, куда меня заключили как в темницу.
  Ньорд истязает Бояна каждый день, только потому, что убеждён, что мы любовники. Каждый день, каждую ночь, будто наслаждаясь этим, насилует меня… И я не могу этому сопротивляться... Не могу? Когда я чего-то не могла? С чего я так ослабела?
  Выбраться из этого ада. Надо выбраться... Это не может продолжаться долго. Отобрать Стояна у меня — тоже угроза, которую Ньорд, восходя всё выше в своей злобе, вполне может осуществить.
  Ему не сломать меня, я умру, но не стану той, что он хочет… Но…
  Вдруг, как голос из Ниффльхейма: …«Ты обладаешь оружием… воспользоваться…чтобы получить всё, что хочешь»…
  Моё сердце забилось быстрее… Это как конец верёвки, по которой я выберусь из душного ада этого плена, выведу и всех остальных, выведу сына, Хубаву с Ганной, Бояна. И тебя, Сигурд, ибо твой ад сейчас не светлее моего...
  Я сердилась на тебя за этот совет, Фроде…

  — Подожди, Ньорд, — наконец заговорила Сигню.
  Я усмехаюсь, что ж, это должно было произойти рано или поздно. Надоело ломаться. Я опускаю руки, которые протянул уже к ней. Мне и самому надоело каждый день ходить с новыми царапинами и ссадинами от её кулачков, ногтей и зубов. И хотя это всё превратилось уже в некую забаву – возьму-не возьму сегодня, но всё же изрядно надоело чувствовать себя монстром каждый день. Да и молчание её тоже допекло.
  Я сел за стол.
  Сигню — напротив. Она бледная и похудела сильно. На нижней губе уже незаживающая ссадина от того, что я каждый день впиваюсь насильно в её губы, своим жадным и злым ртом, на шее полинялый синяк, подкрашенный свежей, вчерашней «краской», но мне приятно видеть эти следы — как печати моей власти над ней. Они возбуждают моё желание ещё сильнее.
  — Отпусти всех к Сигурду и я стану жить с тобой по-хорошему.
  Я вгляделся в неё, не верю своим ушам.
  — Только дай мне поговорить с ними перед этим. Иначе они не поверят и Сигурд нападёт на тебя, — продолжила она. — А сейчас его войско сильнее, ведь так?
  — Так, — я вгляделся в неё, затевает что-то? Она... чёрт, такая умная, что держи с ней ухо востро. — Но что помешает ему напасть на меня просто из мести, чтобы убить и тебя тоже?
  — Ничто. Но ты сам выбрал это, станешь отбиваться. К тому же, насколько я понимаю, от Асбина идёт рать твоих сыновей. Кстати, зачем ты разделил рать между тремя детьми, они и землю захотят также разделить. Ты не думал?
   — Да и пусть делят. Существовали отдельные йорды все века и ничего, это Сигурду втемяшилось объединить Свею, — отмахнулся я. — Так почему я должен верить тебе?
  — Можешь не верить и продолжим драться каждый день, если тебе не надоело, — легко сказала она.
  — Что помешает тебе убить меня и сбежать к Сигурду как только я отпущу твоих людей?
  Она пожала плечами, мол, как хочешь.
  — И станешь моей дроттнинг?
  — Неужели это ещё важно для тебя?
  — Я хочу быть законным конунгом Свеи.
  — Законным? В стране, где нет уже ничего, тем более никакого закона? – усмехнулась она.
  Она предлагает выгодную сделку, а только взаимовыгодные сделки – самые крепкие союзы. Отпустить её людей, чтобы по-настоящему получить её?
  — А Стояна?
  — Всех, — у неё дрогнули губы.
  — Как же дети без тебя? — я вгляделся в неё, я знаю, как привязана она к сыну, как будто с мясом отрывается от него каждый раз, когда его уносят.
  На это она вздохнула, немного бледнея:
  — Я росла без матери, вырастут и мои. Там их отец, там множество людей, кто любит их и воспитает так, как должно.
  — Есть о чём подумать, Сигню, — усмехнулся я.

  Я увидел её, наконец, Сигню, мою Лебедицу, мою Всемилу! Мы не виделись больше месяца. Тогда она была на сносях, прекраснейшая из всех беременных, кого я видел в своей жизни, прекраснейшая из всех женщин. Тем сильнее я поражён и напуган произошедшей в ней переменой: огромные глаза, выступили скулы - порезаться можно, ключицы обозначились у основания, ещё удлинившейся, шеи двумя остренькими кочками, в глазах почти больной блеск… как же похудела страшно… И синяки, царапины на шее, на лице...
  Но это всё я вспомню потом. А сейчас я только могу чувствовать. Могу, наконец, слышать её, коснуться… Она обнимает и целует меня, как не целовала даже тем летним днём… Прижимается лицом к моему лицу и шепчет так, что слышать могу только я:
  — Милый мой... Мой хороший, мой... мой Никтагёль… — она смотрит мне в глаза своими бездонными очами.
  Прижалась на несколько мгновений, замерев, а потом заговорила вновь ещё тише:
  – Послушай меня: Ньорд отпустит вас. И я прошу тебя, не возвращайся, как ты вернулся в Сонборгский терем, — она сверкает глазами так, что пронизывает мой ум насквозь как стрелами этим взглядом. — Сейчас я управляю лошадью, а не конь несёт меня, куда ему вздумается.
  — Я не уйду без тебя… — я мотаю головой.
  — Уйдёшь. От этого теперь зависит моя жизнь. Этим спасёшь меня сейчас! – она говорит так убеждённо, что я верю и ужасаюсь этому.
  — Сигню…
  — Мне нужно, чтобы никого из вас здесь не было, — её глаза горят решимостью. Что ты задумала, Сигню?!
  — Ты... Погибнуть хочешь? — холодея, спрашиваю я, вглядываясь в неё.
  Она смеётся и качает головой:
  — Раньше надо было погибнуть. Теперь я вынесла слишком многое, чтобы умирать... Теперь я хочу жить. Только сделай, как я сказала, тогда все спасёмся, слышишь?
  Я касаюсь ранки на её губе, на которой появилась кровь, когда губы растянулись в улыбке. Я всё понял. Я не могу представить, что она чувствует сейчас, я только чувствую, что, несмотря на свой измученный вид, она полна сил и решимости как никогда. Я должен поверить и уйти. Я не должен подвести её…
Глава 7. Ложь
   Я не знал наслаждений. Я всю жизнь думал, что наслаждаюсь, на деле оказывается, я не приближался к этому.
 Стоило десять лет идти, чтобы, теперь, наконец, получить то, что я получил. То, чего я не мог понять. Что влекло меня и ускользало, пока я пытался насильно заставить Сигню быть со мной, теперь стало моим вполне.
  Я не знал и не думал, что женщины способны наслаждаются тем, что мне всегда представлялось горячим и грубым мужским удовольствием. Теперь всё стало иначе. Теперь она спит со мной, а не я с ней.
  Я не думаю больше. Я растворился в ней. В её теле, её улыбке, её смехе, её руках и губах, прикосновениями которых она превращает моё тело, мою душу в мягкий воск, в текучий мёд.
  Сигню не притворяется, ни разу не сказала, что любит меня. Я знаю, что не любит. Но я и не верил никогда в любовь. В вожделение я верю, и она желает меня, и я могу подарить ей экстаз, никогда не знал этого, а теперь ощущаю всем моим телом. Слова могут лгать, лгать могут даже глаза, но тело не лжёт и я знаю, что она правдива со мной. С ней я узнал о женщинах то, чего не знал до сих пор…
  "Жить по-хорошему"... Сигурд, ты слишком хорошо жил столько лет. Что ж ты удивляешься, что нашёлся кто-то, кто захотел твоего счастья…
 
  Я понял всё, когда неожиданно вернулись четверо пленников, в том числе мой новорожденный сын. У меня тряслись руки, когда я взял его. Я не смог даже разглядеть его. Не от волнения. От ужаса, что Сигню осталась с Ньордом…
  Сигню бросила меня. Оставила, чтобы быть с Ньордом. Сигню выбрала Ньорда. Чем он её прельстил? Чем он стал желанен ей? Почему он оказался для неё лучше меня?..
  В записке, что Ньорд прислал вместе с освобождёнными заложниками, он писал:
  «Не огорчайся, дорогой племянник, то, что произошло закономерно. Вы с Сигню жили в незаконном союзе, теперь она вступит  в настоящий. Не грусти слишком. Она не была безупречной женой. Её связь со скальдом доказана соглядатаями, которые следили за ними в Грёнаварском форте, где мы их нашли. Ты полагал, с тобой рядом чистый и безупречный ангел, ты ошибался в этом, как и во многом другом. Ты слишком чист для неё. Она для таких как я.
  Уходи в Брандстан к матери, теперь Рангхильда будет счастлива, принять тебя, когда с тобой нет Сигню. Думаю, даже станет помогать свалить меня с трона Свеи. Удачи не желаю, но здоровья пожелать могу.
                Конунг Свеи Ньорд Болли».
  Я не мог говорить. Я молчал несколько дней. Я слушал всё, что говорили мне, но не слышал. Я не мог произнести ни слова. Мне казалось душу мою раздробила, упавшая скала. Я не понимал, как я ещё жив. Но был ли я жив на самом деле?
  Столько месяцев, с той зимы, а уже подходит новая, я искал Сигню, я верил, чувствовал, что она жива, но нашёл… не  её? Кто ты, Сигню, если ты выбрала Ньорда?.. Где моя Сигню? Или её не существовало никогда? Я  поэтому всё время чувствовал, что ты ускользаешь? Что я не могу удержать тебя?...
  Сигню…
  Сколько дней прошло, прежде чем я проснулся среди ночи с тяжело бьющимся сердцем… Я увидел во сне ЕЁ, в то последнее мирное утро, когда мы втроём с Эйнаром были в наших покоях, когда наш сын смеялся, лёжа на моём животе, а она опиралась плечом на мои поднятые колени. Как мы смеялись, когда Эйнар обмочил меня… Как целовались потом… А Эйнар лежал рядом и колотил меня ножками в бок.
  От этого блаженного воспоминания мне так больно...
  Так больно мне не было никогда…
  Я задыхаюсь…
  Задыхаюсь...
  И вдруг…
  Через эту ли боль, рвавшую мне грудь, или это сновидение-воспоминание заставило открыться глаза моей души, ослеплённой тоской и ревностью. Наверное, если бы мы не были разлучены столько времени, я понял бы сразу. Я бы сразу почувствовал, как всегда чувствовал её. А столько месяцев неизвестности, неизбежных ревнивых мыслей и подозрений, которым я был подвержен и в самые лучшие наши времена затуманили мой ум…
  Конечно, я ослеп и не увидел того, что очевидно теперь. А Сигню, думаю, очень рассчитывала, что я пойму. На кого ещё ей было рассчитывать?! На что? Только на нашу близость, на то, что я и на расстоянии прочту её мысли…
  Наутро я сказал алаям, чтобы готовили войско, что в ближайшее время от Ньорда придёт вызов на переговоры или что-нибудь в  этом роде, это и станет сигналом к атаке на его лагерь.
  — А как же дроттнинг Сигню? – воскликнул Гуннар, краснея, до сих пор краснеет при упоминании её имени. При любой мысли о ней… Мне скоро начнёт казаться, что все хотят мою жену.
  — Дроттнинг Сигню остаётся дроттнинг Сигню, что бы мы все вокруг неё не делали, — ответил я.
  — Сигурд, — подал голос Ярни, привыкший уже блюсти законы. – Объяви бенемнинг младшего сына.
  — Младшего? – я усмехнулся. – Стоян не младший сын, а только второй. Вот через час и собирайте людей у этого шатра, я дам сыну имя.
  И я назвал нашего второго мальчика Годрик Навой (Новый воин царской крови), Стоян Годрик Навой. Его брату Эйнару посчастливилось родиться в лучшие времена, поэтому и имя ему досталось прекраснее и легче.

  — Что это? – спросила я.
  Я вижу, как свиток с печатями Сигурда Ньорд положил на стол.
  — Твой братец снова прислал вызов. Всё не верит. Когда мы объявим всем, что ты моя дроттнинг? – усмехнулся Ньорд и посмотрел на меня.
  — Я считаю, мы должны объявить об этом сначала ему, Сигурду, – сказала я, глядя Ньорду в глаза.
  Я давно приготовилась к этому разговору и продумала каждое своё слово.
   — Иначе он не поверит. Объявить ему, решить, как будет существовать в будущем Свея. Согласится ли он уйти в Брандстан и остаться конунгом там…
  — Конунгом? Мне ты не хотела позволить остаться конунгом, — усмехается Ньорд.
  — Но Сигурд позволил. Нельзя предложить Великому Сигурду фёрвальтерство.
  Я слушал её и понимал, что она права, это всё равно, что дёрнуть за нос. Я отбил его дроттнинг, я забираю его трон, его страну, но я должен тогда или оставить ему относительно достойное существование или убить его.
  Сигню прочла мои мысли.
  — Ты не убьёшь Сигурда, — сказала она, спокойно глядя мне в лицо.
  — Но ведь это было бы самым правильным и разумным.
 Она спокойно покачала головой:
  — И ты, и я любим его. Достаточно того, что уже сделано. И ещё: Сигурд не убил тебя.
  Я усмехнулся, подошёл к ней, желая закончить разговор:
  — А ты на его месте, убила бы?
  — Да. Это было бы правильно.
  Её прямота и искренность покоряют меня всякий раз. Я подхожу к ней со спины, тяну руки к её талии, она такая тонкая. Где там мог помещаться ребёнок, не понимаю…
  — Погоди, Ньорд. Я устала сидеть в твоём шатре. Мне нужно заниматься чем-то.
  — Разве мы мало занимаемся ЭТИМ? — усмехаюсь я.
  — Делом. Книг у тебя почти нет. Позволь мне врачевать, иначе я сойду с ума тут от безделья.
  — Врачевать… Так ты всё моё войско сделаешь своим, нет уж…
  — Если я твоя дроттнинг, твоё войско должно быть моим.
  Я развернул её к себе лицом:
  — Вот выйдешь за меня, объявим всей Свее, тогда позволю тебе делать всё, что захочешь. А пока побудь моей наложницей, моей пленницей… Как я стал твоим пленником… — я целую её, сразу переставая размышлять…

  На встречу с Сигурдом, я надела лучшие украшения, что были в сундуках Ньорда  — так ему хотелось. А сундуков было немало, правда, большую часть награбленного, в том числе и в нашем захваченном им обозе, он давно отправил в Асбин, но оставил самые лучшие, самые изящные украшения и настаивал, чтобы я почаще надевала их, как и красивые шёлковые платья. Ему приятно забавляться моей красотой.
  О, да!  Я упиваюсь её небесной красой. Теперь только я понял и прочувствовал её красоту в полной мере, и любоваться ею в обрамлении посвёркивающих драгоценностей и шелков доставляло мне удовольствие.
  И я хочу, чтобы Сигурд видел, что она рада быть со мной, что со мной она стала прекраснее, чем когда была его женой. Сейчас Сигню, Свана Сигню – это корона Свеи на моей голове. И ты, Кай, не должен усомниться в этом. Тогда поверит и вся Свея.
   Пасмурным холодным утром мы скачем к палатке, установленной на полпути между нашими лагерями. Мы с Ньордом и одним из его алаев, которые у него вовсе не были настоящими алаями, как наши, а больше похожи на псов на дворе. Сигурд с Исольфом. Молодец, правильно выбрал, самого хладнокровного и зоркого сердцем алая.
 
  Я вижу Сигню в тёмно-красном, будто кровь, платье из переливчатого шёлка, оно струится по крупу коня, прикрывая колени всадницы. Чёрного  меха тужурка, замысловато заплетённые косы, тонкая корона из витиевато кованного золота с кроваво-красными лалами. На Ньорде броня, впрочем, как и на нас с Исольфом.
  Подъехав одновременно к палатке, мы спешиваемся. Я во все глаза смотрю на Сигню, я не видел её такой. Почти неузнаваемой. Такой страшно-красивой, такой бледной, с яркими как при грудной чахотке щеками, с чёрным взглядом, которым она избегает смотреть на меня.
  — Оставьте оружие, — говорит она. — Оставьте оружие алаям, не входите внутрь вооружёнными. Иначе я не пойду.
  Ньорд смотрит на неё, усмехаясь, отстёгивает меч.
  — Всё оружие, — очевидно она знает все его ножи и кинжалы, потому что он снаряжался при ней… У меня заходится сердце опять, когда я представляю это…
  Но надо взять себя в руки, я должен идти той дорогой, что открылась мне, ясной и верной, и не отвлекаться на кривые тропы ревности…
  Своё оружие мы оставляем, каждый алаю противника.
  В палатке жаровня, лампы на столе, иначе здесь было бы слишком темно из-за хмурой  погоды. Я сажусь по одну сторону стола, Ньорд рядом с Сигню. Лучше расположиться он не мог, теперь мне ясно видно всё, ему – ничего. Да и позволено ли ему читать в ней? Может он это?
  — Ты похудел, Сигурд, — говорит с усмешкой Ньорд, — жизнь в походе утомляет тебя?
  — Признаться, я привык уже, — ответил я, не думая.
  Я напряжён и жду, я чувствую, что должен быть готов к сигналу...
  — А вот Сигню надоело, желает в город, в терем, врачеванием заняться. Жаль, что я книги все тебе с твоим обозом отдал, дроттнинг скучно.
  — Да, книги, Слава Богам, ты вернул, как и тела наших павших. Золото и серебро только оставил себе.
  — Золото вечно, остальное – тлен, — ухмыльнулся Ньорд высокомерно.
  Ничего ты, Ньорд не понимаешь в вечности… Но я не стал спорить, мы собрались здесь, взбудоражив все свои мысли и чувства, не для философских рассуждений.
  — Ты согласился, наконец, приехать, Ньорд, для разговора после почти трёх месяцев молчания не для того же чтобы рассказать, что Сигню скучает? Кстати, Сигню, — я перевожу взгляд на неё, — твои сыновья живы и здоровы, если это ещё интересует тебя.
  Она лишь кивнула, по-прежнему не глядя на меня и бледнея всё больше.
  Ньорд усмехнулся. Посмотрев на неё, весьма довольный её реакцией.
  - Скоро, думаю, мы порадуем тебя, Сигурд, вестью о рождении твоего двоюродного брата и племянника, - он накрывает Сигнину ладонь своей огромной лапищей и мне кажется, что он проглотил её.
  "Рождение племянника и двоюродного брата", вздрогнув, я взглянул на Сигню. Всё так же, не поднимая глаз, она чуть прикрыла веки и отрицательно качнула головой, вроде, и не двинувшись. 
  — Что это значит? – спрашиваю я, желая поскорее довести до конца мучительный разговор и Ньордово надругательсьво надо мной.
  — Это значит, что Сигню становится моей женой. Дроттнинг Свеи теперь моя и я стану конунгом Свеи на всех законных основаниях.
  — Законных? – смеюсь я, — ты говоришь о законе в стране, где не осталось никаких законов?
  Ньорд вздрогнув вдруг и смотрит на Сигню, которая едва заметно усмехнулась уголком рта и глаз, по-прежнему, не глядя ни на кого. Ньорда, почему-то злит и обескураживает то, что я сказал.
  — Ты незаконно взял в плен мою жену… — продолжаю я, желая разозлить его ещё больше, чтобы затуманить ясность мысли в нём.
  — Твою сестру! – выкрикивает злобно Ньорд, хлопнув даже ладонью по столу. Но, хотя бы отпускает руку Сигню, которую она убирает на колени.
 Потом успокаивается немного:
  — Ну и что, что незаконно? – ухмыляется он. — «Взял силком да стал милком», ты лучше русский знаешь, так говорится? Так, Сигню? Стал «милком»? Может, расскажем Сигурду как…
  Одним взглядом она заткнула ему рот. Как она прибрала его, управляет, вертит даже им, Ньордом! как хочет. Чуть смутившись под её взглядом, Ньорд продолжает, однако:
  — Мы с Сигню решили оставить тебе Брандстан, полагая, что ты сумеешь теперь найти общий язык с Рангхильдой. Так что снимайся  и ступай в свою вековую вотчину. Тебе незачем больше стоять здесь. Лучшая битва та, что не была начата.
  — Я так не считаю. Может быть, ты страхом привёл сюда Сигню, чтобы я поверил, что она выбрала теперь тебя, чтобы ты был законным конунгом Свеи. Дроттнинг Свеи пока не сказала ни слова.
  Ньорд усмехается самодовольно:
  — Дроттнинг Свеи Свана Сигню сама предложила мне выказать уважение и объявить вначале тебе в лицо о нашем с ней решении. А после уже выступить с этим объявлением перед войском и перед всей Свеей. Цени моё уважение к тебе, Сигурд Виннарен.
  Он доволен, он уже видит себя на троне Свеи, вот только столицу ты сжёг, как и большую часть городов, где на трон сядешь, в своём захудалом Асбине?..
  Он смотрит на Сигню:
 – Так, Сигню? Скажи твоему брату, чтобы он не думал, что я насильно держу тебя при себе. Скажи ему, чтобы уходил.
  И когда она поднимает глаза на меня, он тоже смотрит мне в лицо, желая, очевидно, насладиться тем, какое впечатление слова Сигню произведут на меня.
 Сигню смотрит громадными зрачками и вдруг, размахнувшись, хватает одну из ламп со стола и с ужасным, оглушительно громким криком:
  — Жги-и! – бьёт Ньорда по голове этой лампой.
  Я был готов. Одним махом я сбросил лампы со стола в стены палатки, ногой опрокинул треногу с жаровней, рассыпая горящие угли, я видел, как с рёвом падает Ньорд, закрыв горящую голову руками. И всё это в долю мига...
  Я схватил Сигню за руку и мы выскочили из палатки. Исольф уже оглушил алая Ньорда, услыхав крик Сигню, и теперь, развернувшись к нам, бросил меч мне в руку, я уже вскочил в седло. И Сигню в седле, мотнула косы за плечи:
  — Мне что, меча не дадите?!
  Исольф улыбнулся, сверкая, и швырнул ей меч Ньорда, справедливо — она победила Особара.
  А наша конная рать уже летит, нагоняя нас.
  — Всё понял, мой конунг! Мой Сигурд Виннарен! Всё понял! – воскликнула Сигню, счастливо улыбаясь мне.
  Совсем  другая — где чёрный взгляд, где мертвенная бледность и пугающий румянец? Взгляд вспыхнул огнём и любовью.
  И восторгом победы:
  — Только ты один и мог всё понять! Только ты! – сказала она и подняв меч, она плашмя хлестнула им коня: — Вперёд!
  Мы рванули на врагов, и видим далеко впереди Ньорда, который каким-то невероятным образом выбрался из объятой пламенем палатки, без плаща и шапки, нёсся во весь опор, прижимаясь к холке лошади, к своему лагерю. Особар, что сказать…
  Мы летим к их лагерю, мы побеждаем быстро, разметав, разогнав не ожидавших нападения воинов Ньорда. Сигню, в отличие от меня и остальных воинов, без брони, да и не воин она, но сражается с бесстрашием и доблестью. Что придаёт ей сил, если не ненависть? Что, если не праведный гнев и злость? Я не знаю, что такое быть женщиной и не знаю, что такое насилие, но сейчас я воочию вижу, что пережила её душа, если в ней, которая в два раза меньше и слабее любого моего воина, родилась такая сила, что сделала её берсерком. И я вижу, кого она ищет и не находит, она ищет Ньорда, но его нет.
 Скоро битва окончена. Ещё солнце не село, а мы уже спешились, обходим то, что было лагерем наших врагов.
  И я увидел как Сигню, взяв факел, подожгла большой шатёр в центре лагеря, очевидно, шатёр Ньорда.
  Я подошёл к ней. Отблески пламени на её лице, в глазах опять та же чернота. Я протянул руку, чтобы обнять её за плечи, но она вздрогнула от моего прикосновения, однако, оглянулась и, узнав меня, улыбнулась, но бледнея и… Боги, Сигню,что с тобой?!
  Я едва успел поймать её, чтобы не упала.
  — Сигню! – закричал я, испуганный обмороком.
  — Она ранена, Сигурд… — тихо и испуганно проговорил Гуннар, показывая глазами на её спину, и я почувствовал, что моя рука, которой я обнимаю её, намокла… от крови… Боги, вы теперь допустите ещё и это?!
Глава 8 . Бландат блад
     Я бросил своих воинов. Я знал, что в этой битве не победить. Если бы мы заранее вышли в поле, и то наши шансы были невелики. Сигурдовы воины сильны не количеством, они сильны совей правдой, тем во что верят, а за эти годы, что строилась Сигурдова Свея они все, все его бондеры, все воины, стали какодин сильный его кулак.
  Поэтому в таком бою, где моих ратников застали буквально без штанов, вокруг котлов с кашей шансов не было вовсе. И я рад, что большая их часть хотя бы сбежала и спаслась вместе со мной.
  Но ничего, Сигурд.
  Но особенно ты, ты, Сигню! Свана Сигню, что так легко обвела меня вокруг пальца! Мои полки из Асбина, подпитанные урманами, близки, я достану вас!
  Оглушённый и обожжённый горящим маслом из лампы, я готов был ревёть диким зверем от злобы и ненависти. Я остановил коня только доскакав до какого-то села, со мной несколько десятков моих воинов, к ночи набралось несколько сотен, все, кто сумел сбежать от Сигурда. Мы пробыли в деревне несколько дней, приходя в себя, набираясь сил и поджидая полки моего старшего сына Магнуса.
  Уходя, мы убили всех немногочисленных мужчин, почти все ушли к Сигурду в рать, изнасиловали всех женщин и сожгли деревню дотла. И дальше я приказал до основания разорять все селения, куда мы будем приходить. Если Свея не отдаётся мне по доброй воле, я ничего не оставлю от твоей Свеи, Сигурд. От твоей Свеи, Сигню, проклятая сука! У вас будет гореть под ногами земля и вам не останется ничего, как самим сгореть в этом огне или уйти с этих земель навсегда. Потому что я буду идти за вами, пока не доберусь до тебя, Сигню!!! И ты, Сигурд, счастливчик, ради которого она разбила моё войско, увидишь как я распну её, если ты ещё мало страдал, осознавая, какими полными глотками я пил из твоего источника, как я осквернил его, ты увидишь как я его уничтожу!

  Сигню жива и рана её не была очень глубока, ею немедля занялись наши гро. В нашей победоносной и краткой битве, мои алаи остались живы и не ранены даже, погибли немногие.
  Погиб Бьорнхард, муж Сольвейг. Она выла в голос над его телом, распустив ещё неседые косы и не стесняясь никого в своём страшном горе. Все знают, как Сольвейг и Бьорнхард с юности любили друг друга.
  Рауд потемнел лицом, стоя за спиной стенающей матери, крепко держа за руку сына, подросшего в наших скитаниях. Погребальный костёр Бьорнхарду, бывшему йофуру Сонборга, был сложен на месте разбитого лагеря Ньорда. А после мы похоронили остальных погибших, два с половиной десятка с нашей стороны и три сотни со стороны Ньордовой рати.
  Сигню всё это время пролежала без памяти а моём шатре. К счастью, стрела вошла неглубоко ей в бок, обломившись, оставила наконечник, не пробив грудной клетки. Хубава быстро справилась с раной. Но Сигню не приходила в себя.
  Я смотрел на измождённое лицо моей милой, совсем не таким оно чвлялось мне в мечтахи снах, не с обозначившимися скулами, бледное в глубоком забытьи…
  Я смотрю на неё не отрываясь, напуганный, но счастливый тем, что она жива и вернулась. Что мы разбили Ньорда.
  — Дай ей время, Сигурд, — сказала Хубава. – Мы не знаем, сколько сил ей стоило это – эта твоя сегодняшняя победа.
  Я покачал головой:
  — Не моя, её.
  Хубава улыбнулась, подняв подбородок:
  — Ты — настоящий Великий конунг, Сигурд.
  Она стала собирать свои лекарские принадлежности. Оглянулась на меня:
  — Ты... — старая гро смутилась немного: — Сигурд, ты только... не придумай ревновать её к тому, что было там. Поверь, она вернулась из ада. Мы с Ганной видели, что было с ней, до того как она заставила Ньорда отпустить нас.
  — Ревновать?... Да я... я отревновал, похоже, — убеждённо сказал я.
  В ту минуту я и правда был уверен в том, что сказал.
  Но не прошло и нескольких дней, как я почувствовал первые уколы моей старой подколодной "подруги". Вначале, потому что первые, кого Сигню захотела увидеть, когда очнулась от тяжкого сна через сутки, это были наши сыновья. Открыв глаза и увидев меня, она села и сразу же попросила привести их.
  Кажется, ничего неправильного не было в этом. Меня она уже видела, их нет… Она мать… Но то, как она вздрогнула от прикосновения моей руки у того костра, в который превратила шатёр Ньорда, то, что ещё ни разу не обняла, не поцеловала меня, а мы не виделись почти год, но, главное – то, что ночью, когда мы остались, наконец, вдвоём, она остановила мою руку, обнявшую её было, со тихими словами: «Прости милый, прости меня… пожалуйста.... Ты... Подожди... немного...», это заставило взвиться до неба проклятую демоническую змею, мою ревность!
  Я умом и только в первые мгновения понимал, что не могло быть иначе, должно было быть именно так, но ум замолчал быстро, как часто случалось у меня, когда дело касалось Сигню. Вернее, в отношении её мой ум молчал всегда. Я мог понимать и чувствовать её только сердцем.
  Всё перемешалось в моей душе, в моих мыслях сразу: и наше объявленное моей матерью родство, в которое я уже давно не верил. Но, может быть верила Сигню, и испытывала отторжение?
  И то, что Ньорд написал в том своём письме о Бояне, а ведь Сигню со скальдом много месяцев жили вдвоём, изображали супругов, удержались от того, чтобы «супружество» своё воплотить? Он её любит. Может быть, что она не любит его? Он спасал её столько раз…
  Но главное то, каким счастливым и помолодевшим выглядел Ньорд, прибывший объявить мне, что Сигню теперь его дроттнинг. Она делала его счастливым…
  Сигню делала Ньорда счастливым… Делала Ньорда счастливым... Счастливым... Картины того, как это могло происходить, как это происходило, начали жечь моё воображение…
  Я не могла и подумать сейчас о том, чтобы слиться любовью  с Сигурдом, такой грязной я ощущала себя. Да и желание было отравлено во мне ядом низкого разврата, которому я предавалась с Ньордом.
 Всё, что я могла сейчас чувствовать светлого - только любовь к моим сыновьям, удесятерённую разлукой. Эйнар не помнил меня и не очень хотел признавать. Даже Бояна он узнал, даже с ним уже возился с удовольствием, а мне понадобилась не одна неделя, чтобы малыш Эйнар стал радоваться при виде меня, называть мамой и бежать ко мне.
  К тому же, за время, что я была разлучена с детьми, у меня почти пропало молоко, и теперь я буквально боролась, чтобы восстановить его. Кормилиц было мало: Ждана да Агнета, новых детей не народилось за прошедший год. Только Льюва должна была родить с недели на неделю.
 
  Наконец, промучившись рядом с женщиной, которую я желаю больше, чем продолжать жить, я решился на разговор.
  Это был вечер, Сигню уложила уже обоих мальчиков, Эйнара в кроватку, Стояна в зыбку.
  — Если я пойду к девкам, ты… — сказал я, глядя на неё.
  Сигню посмотрела на меня, потом села на край ложа, мрачнея и отвернувшись, вздохнула, опустив руки на колени.
  Я же смотрю на неё во все глаза:
  — Я... я понимаю, — продолжил я, мучительный разговор. И как решился-то говорить? Дошёл до предела, вот что... — Я понимаю: плен, насилие,  отвращение… Но... почему... Почему отвращение и ко мне тоже?
  — К тебе?! Отвращение? – она даже вздрогнула и посмотрела на меня так удивлённо, так… да почти испуганно: - Да ты что! Я… Это я... Я думаю, это я в тебе вызываю отвращение…
  Словно ветром подхватило меня, и я в два шага оказался возле неё. Взял за плечи:
  — Так… Так... Тогда… Можно я поцелую тебя? – вот её глаза, так близко, я вижу себя в её зрачках.
   Я — женщина, моё желание было погребено под слоями грязи, в которые я погрузилась, чтобы выбраться от Ньорда. Но истязать Сигурда своей больной холодностью дольше тоже было нечестно… Я позволила мужу поцеловать себя...
  И…
  О, чудо! Едва его губы меня коснулись, я ожила!.. Зажила. Только ОН и мог оживить меня…
  Тепло полилось в меня потоком, разгребая, уничтожая грязный лёд, сковавший моё сердце, смывая всю скверну с моей души и тела, оживляя моё сердце.
  Сигню, я почти умер без тебя…
  Но теперь оба мы оживали, вместе, только вместе, только вдвоём.

  Пока происходили все эти наши любовные и душевные перипетии внутри нас и между нами, мы лагерем сдвинулись в тот самый форт, откуда Ньорд забрал Сигню с Бояном, и сделали его своим оплотом. Жители были рады возвращению Свана Сигню, да ещё вместе с конунгом. С конунгом Свеи. Сигню, бывшую здесь с Бояном лекаршей, успели полюбить.
  Нас приветствовали как победителей, хотя победа даже не брезжила на горизонте. Более того, разведчики, скакавшие по всей Свее приносили всё более неутешительные, всё более пугающие вести. Разрозненные, более или менее крупные отряды норвеев и асбинцев занимались одним: уничтожали Свею. Так Ньорд мстит нам...
  Я послал гонца в стан Ньорда с вызовом на битву. Этому надо было положить конец. Ещё немного и Свеи не станет, нас было слишком мало, чтобы изгнать всех норвеев, чтобы заставить уйти асбинцев.
 Заставить Ньорда подчиниться конунгу Свеи. Если это ещё возможно. Сигню мрачнела с каждым днём, получая страшные известия со всех концов Свеи.
  Мы выступили навстречу Ньордовой рати, шедшей к нам.  И была битва. Мы бились все как один, как единый кулак, мы развеяли рати Ньорда.
  Но уже разбитые, сдвигаясь, частью бросив оружие и убегая, Ньорд поднял меч и крикнул:
  — Слушай меня Великий Сигурд! Твоей Свее не бывать больше! Ты выиграл все битвы, но я разорил твою страну. И дальше я буду жечь и грабить, рушить всё, что вы создали с Сигню. Так и передай ей! Это моя месть за её вероломство! Пусть знает, что я не прощу того, что она сделала со мной! Я достану и распну её, как она распяла меня! Спасения вам не будет нигде в Свее! Скоро от Свеи и о вас в Свее не останется и воспоминания! Мне и вам в Свее не быть! Но и моя смерть не остановит маховик смерти, что я раскручу для вас! Ибо мои сыновья не я, они не росли с вами и не любили вас. Они могут только ненавидеть вас и всё, что вы несёте в этот мир! Я изгоню вас из Мидгарда, Бландат Блад (Смешанная кровь)! Вы сильны, но, Сигурд, ты сам сказал, что со мной хаос и тлен! Хаос и тлен сильнее вашего Света! Передай мои слова Сигню! Надеюсь, она понесла от меня и следующий твой сын будет моим незаконным отродьем! Ждите, не за горами уже новые битвы!..
  Ньор был величествен в этот момент. Но я не верю в его слова. 

  Мы возвращались в наш стан, наш форт, что мы уже начали превращать в город. Ибо не только думали о войне и битвах всё время. С нами были люди, наши бондеры, учителя, лекари, ремесленники, великие мастера разнообразных дел. Самое лучшее, самое дорогое, что есть в Свее было при нас.
  Более того, к нам стали приезжать люди с дальних земель, стекаться сюда те, кто оставались ещё живы.
  И форт наш рос. И мы стали уже думать не это ли новый город, что напророчил нам построить чужеземный кудесник-волхователь…
  Льюве пришло время рожать. Мы помогали ей в маленькой лекарне, где трудились с Бояном в нашу бытность в этом форте Всемилой и Баженом.
  Ганна и Агнета при ней долгое время уже справлялись без нас. Но Ганна пришла за мной ночью. Здесь не мог действовать прежний закон «пожар или война», потому что мы были именно на войне, да и шатёр, это всё же не покои йофуров.
  Глубокая ночь, но такой длинной, особенно здесь, на севере, ночью не понять, она началась только что или продолжается уже много часов. На клепсидре у нас в шатре полночь прошла четыре часа назад. До рассвета ещё так далеко.
 
 Как трудно ждать рассвета, когда тебя терзает боль… А Льюву терзает боль. Невыносимая и, главное бессмысленная: ребёнок не выходит из её тела. Стоит высоко, упершись головкой. Её тело с усилием пытается изгнать его, но лишь создаёт сильнейшую боль, которая доводит её до изнеможения. Она охрипла от крика.
  Мы дали ей маковых капель, чтобы отдохнула, расслабившись немного. Мы с Ганной сели рядом на скамью, вытирая потные лица, шеи и груди.
  — Молока-то достаёт? — спросила Ганна. Просто, чтобы что-то сказать.
  — Да, теперь, да, — ответила я, опираясь локтями в колени, спина так устала, что прямо держать совсем нет сил.
  — Хорошо.
  Мы ещё какое-то время сидим молча, смотрим на Льюву, ловим каждое движение её лица. Бледная и измученная Льюва, от беременности ставшая ещё более некрасивой и от этого ещё более трогательной и жалкой, дремлет.
  — Правда, вы с Бояном мужем и женой жили здесь?
  — Так. А как ещё?
  — И спала с ним? – Ганна спрашивает об этом так просто…
  — Спала, - не думая, ответила я и вдруг опомнилась: — Да ты что, Ганна, уж ты-то…
  — «Ты-то»… — передразнила она, пожав плечами, — я бы спала. Он тебя любит. Ты его любишь. А чего уже было терять-то?
  Я вспыхнула:
  — Да всё! Всё потерять! Себя! Нельзя с грязью этакой дальше любить так же. Камнями грехи давят душу, и не взлететь уже…
  — Что ж за грязь, если ты любишь Бояна?! – удивилась Ганна.
  — И как сердце делить? — уже тише сказала я. — Разбить только и не иметь больше...
  Ганна только рукой махнула на меня:
  — Да ну вас, честное слово! Светлее Светлых вы, выше Вышних. Вы ведь люди…
  — Ганна! – я кинулась к Льюве, заметив под рубашкой на её животе бугор, и корча прошла по её лицу… — Ах-ты!.. Заболтались, дуры!.. Вот дуры!
  Я подняла Льювину рубашку до груди… Живот пошёл шнуром, словно разделяясь. Всё, ещё мгновение – матка разорвётся и погибнут и Льюва и ребёнок…
  Льюва кричит так, что слышит, должно быть, не только весь форт и лагерь, но и Боги в Асгарде.
  Но взирают они безучастно как и всегда.
  Или нет? Или посылают всё же спасительное решение в мою голову?!
  Я схватилась за ланцет.
  — Дай ей ещё капель, Ганна!
  — Сколько? – трясясь спросила Ганна.
  И я провела пальцем себе по шее, чтобы Ганна поняла, что это не усыпить, это должно убить страдалицу, удушить объятиями беспробудного уже сна…
  А сама я, твёрдой рукой и не сомневаясь, что поступаю правильно, потому, что только так я смогу спасти хотя бы сына Исольфа, а там сын, мальчик, мается сдавленный со всех сторон непокорной взбесившейся маткой, задыхающийся и испуганный первым в его начинающейся жизни ужасом…
  Я широко разрезала живот Льюве, от чего она не закричала даже сильнее прежнего, потому что эта боль от моего холодного ножа не сильнее той, что истязала её.
  Я погрузила руки в её хлюпающее кровью и околоплодными водами чрево и достала ребёнка. Он, весь в крови своей матери, сразу начинает кричать. Большой сильный, красивый мальчик. Он кричит радостью пленника, освобождённого из пытошного подвала…
  Ганна подхватывает ребёнка, а я разрезала пуповину, отделяя малыша от Льювы навсегда.
  Льюва… она смотрит на нас, она ещё не уснула и ещё жива.
  — Ганна! Ганна, покажи ей ребёнка! – вскричала я. – Ты родила сына, Льюва! – тихо сказала я бедной женщине, поглаживая её по горячим влажным встрёпанным борьбой за жизнь мальчика волосам.  Как я хотела видеть её своей подругой в эти страшные времена… И которую убила сегодня, чтобы спасти её сына. Хотя бы сына…
  — Да, Льюва! Здорового сына! – Ганна поднесла обтёртого наскоро от её, материнской, крови малыша, чтобы успеть показать матери.
 Но Льюва уже мертва. Лежит теперь большой бесформенной кровавой массой перед нами, но на лице прекраснейшая улыбка. А мы смотрим на неё, держа орущего мальчика, мы безмолвны. Бедная, умерла с такой счастливой улыбкой…
  Всё также молча Ганна продолжила с мальчиком, помыла его как надо, завернула в пелёнки. Помощницы занимаются телом Льювы...
  — Дай его мне, — сказала я, — покормить надо. Жаль, нет молозива у меня…
  Я беру уже умытого, туго спелёнутого малыша и подношу к груди.
  Это счастье – кормить ребёнка. Это отдельное наслаждение достойное рифмы поэта, жаль, я не владею ею… здоровый малыш сосёт с удовольствием, жмурясь, будто получил награду за страдания, что перенёс. Тепло и нежность разливаются по моей груди и животу. И я чувствую его как своего сына… Такой красивый мальчик. Чёрные реснички, ровные полосы бровей, гладкая, немного смуглая кожа, маленький носик, красиво очерченный рот. Он весь пошёл в своего отца, может только нравом будет в мать, мягкий и добрый против холодного Исольфова… Но разве холоден Исольф? Он только закрыт.
  Я решила сама взять на себя тяжкую обязанность сообщить Исольфу горестную новость. Но когда я пришла к нему в палатку, оказалось, он всё уже знает. Откуда?... Но тут мы живём теснее, чем в тереме когда-то… и ближе.
  — Сигню… — выдохнул Исольф, едва скользнув по мне взглядом. — А я думал подручных пришлёшь… Что это у тебя там?.. – странным голосом спрашивает Исольф.
  Боги, он пьян! Когда успел надраться? Или пил пока… Но разве это важно теперь?
  — Это не «что», это твой сын, Исольф. Сын Льювы, — сказала я мягко.
  — Я не хочу его видеть. Он убил Льюву. – Исольф отворачивается, опираясь локтями в столешницу и закрывая лицо.
    Я положила ребёнка на ложе и села рядом:
  — Не вини его. Это я убила её. Зарезала Льюву, чтобы дать жить твоему сыну.
  мне показалось в этот момент воздух сгустился в палатке:
  — Ты?! За что, Сигню… — он даже трезвеет, кажется, оборачиваясь ко мне.
  Попробую объяснить...
  — Льюва не могла выжить, только он мог остаться, она уже уходила в Хеллхейм, я лишь не пустила его. Чтобы у тебя был тот, кого ты любишь.
  Исольф смотрит на меня:
  — Я тебя любил всегда, — ровным и бесстрастным как всегда голосом сказал Исольф. — Всю мою жизнь. А единственная, кто любит меня это Льюва. Никто не любил меня больше. Ни в моей семье не любили меня, с радостью отдали в терем, чтобы я стал твоим алаем и забыли о моём существовании... Ни одна другая женщина. Ни ты, — он прижал ладони к глазам.
  — Я люблю тебя. – сказала я. — И всегда любила. Не как мужчину, который может быть моим возлюбленным, но как самого верного, самого умного и страстного друга.
  Он засмеялся, тряся большими плечами:
  — Ты первая, кто называет меня страстным.
  — Никто не заглядывал тебе в сердце, кроме меня. Я всегда знала, какой в тебе огонь. Ты не тратишь его попусту, но у тебя теперь есть человек, которому понадобится весь огонь твоей души. Открой ему, твоему сыну своё сердце. Если позволишь, я буду ему матерью.
  Исольф совсем протрезвевший смотрит на меня долгим чёрным мерцающим взглядом:
  — А болтать начнут, не боишься?
Я ответила уверенно:
  — Здесь мы все как на ладони, никто не будет болтать, все всё видят, — я встала. – Я пойду теперь. Ты проспись, а завтра познакомишься со своим мальчиком.
  Я вышла из его палатки. На улице лютый холод, ветер мотает стяги на пиках, сами стены наших палаток. Боян окликнул меня уже почти у моего шатра.
  — Ты чего не спишь?! – удивилась я.
  — А ты что шастаешь в такой час? Ньорд поклялся выкрасть тебя… Ты с ребёнком?
  — Это сын Льювы и Исольфа. Льюва умерла.
  Боян побледнел:
  — Боги… Исольф знает?
  — Даже напился уже. Ты… пошёл бы к нему, а? Ещё сделает над собой  что-нибудь. Знаешь, в такой час лучше не быть одному. С горя да спьяну, люди много дурного с собой творят.
  — Ты меня просишь? – удивился Боян.
  — Прошу, Никтагёль, — я прижалась на мгновение к нему плечом, лбом, обняла левой рукой, на правой лежал спящий малыш.
  — Устала? – он погладил мои волосы, коснулся лица тёплой ладонью.
  — Не в том горе… Расскажу когда-нибудь, не сейчас. Уложи спать Исольфа, Никтагёль.

  Я выглянул из нашего шатра как раз в тот момент, когда Сигню приобняла Бояна нежно, я видел, как она прижала к нему свою голову… Я не слышал, о чём они говорили. Но мне было достаточно того, что я видел…
  Я был разбужен вместе с Сигню, когда её позвали к Льюве, я первым в лагере узнал страшную весть. И ждал Сигню, лечь спать, узнав о трагедии было просто немыслимо… Но, похоже её было кому утешить!
   — У нас появился третий ребёнок? – спросил я, когда она вошла, лампы на этой половине шатра горели ярко, на той, где за занавесом спали дети  - приглушённо.      
  Она улыбнулась скорее свёртку, который прижимала к себе:
  — Да, милый, — кладёт его на наше ложе, глядя в личико. – Что делать, матери нет больше. Придётся мне…               
  — А как насчёт тебя самой, ты не понесла от Ньорда, как он был уверен?
  Она почувствовала, наконец, ярость в моих словах, обернулась:
  — Ты что?! – она бледная глаза сверкают. — От бессонницы ум помутился? Или приближающаяся метель  голову твою уже крутит?
  Но я не боюсь её сверканий:
  — Ты не хотела меня. Долго. Если бы я был на твоём месте, я бы бросился в твои объятия…
  Её взгляд потемнел, холодея:
  — На моём месте?!.. Ты не можешь быть на моём месте никогда! — прошипела она. – И разве я не бросилась в твои объятия тем, что привела к тебе Ньорда?! Тем, что мы изгнали его хотя бы отсюда?! – свирепея, сказала она. — Ты что говоришь? Ты к Ньорду! — она сжала кулаки у висков, морщась от раздражения и злости, почти крича, — к Ньорду вздумал ревновать?!
  Я подошёл ближе:
  — Нет. С Ньордом… Чёрт с ним, С Ньордом! – почти сплюнул я его имя, — Я о Бояне твоём прекрасном! О твоём Никтагёле! О том, с кем ты женой жила полгода! О том, кого обнимала только что! О том, кто сделал зыбку нашему сыну, кто дал ему имя, будто отец!!!
  — Не смей! – вскричала она, подскакивая ко мне.
  — Не сметь? Да ты… — я чувствую, как кровь отливает от сердца…
  — Не смей! Или я не прощу никогда тебя за эти слова! Нет на свете человека светлее и чище Бояна! Никого преданнее. Если бы все люди были такими как он, земля сияла бы ярче Солнца!
  — Вот как! Значит, я не так хорош всё же…
  — Замолчи! Замолчи сейчас же или я уйду и не приду к тебе никогда! – она побелела от злости.
  — Ещё бы, ведь я всего лишь твой брат. Всего лишь... Всего лишь Бландат блад, — он сник в одно мгновенье.
  Отошёл от меня и опустился опять за стол, на котором разложил карты, записки свои, книги. Зарывая длинные пальцы в волосы, опустил голову так, что я не вижу лица.
  Я подошла. Вся моя усталая злость на его внезапную ревность, свалилась с меня, как падают подтаявшие сосульки с крыш весной. Я обняла его. Он, прижал мою руку, оголившуюся приподнявшимся до локтя рукавом, к своему лицу.
  — Прости, Сигню… — хрипло проговорил он. — Не могу... не могу не ревновать тебя… я всё время будто тебя упускаю. Я... боюсь. Всё время... так боюсь…
  Я обняла его, он посадил меня на колени к себе, я погладила его лицо:
  — Я всегда буду с тобой. Я никуда не ускользаю. Я вернулась с Той стороны, потому что хотела быть с тобой. Только с тобой. Потому что ты звал меня. Ничто нас не разлучит. И уж, конечно, никто. Ну…. если только ты влюбишься в какую-нибудь юную прелестницу…
  Он засмеялся:
  — Не удаётся что-то до сих пор…
  — О, это я молодая, а стареть начну?
  — Так и я начну тогда же!
  И я засмеялась. Мы смеялись, целовались, вытирали слёзы друг другу. Так схлынула и отступила эта поднявшаяся волна ссоры…
  И только потом я спросила, на что это он смотрит, что обдумывает над всеми этими картами.
  Сигурд вздохнул, отпуская меня из своих рук. Поднялся, обходя стол.
  — Посмотри, Сигню, — он расчистил карту, испещрённую отметками, — Свеи почти нет. Нашей Свеи. Остался этот форт, где мы. Остаётся Брандстан. Остальные йорды, все поселения Ньорд методично разрушает и рано или поздно придёт сюда, чтобы уничтожить и нас. Их всё больше, кто следует за ним. Он подготовит войско и… к лету, думаю, будет здесь. А то раньше.
  Я в ужасе смотрю на него.
  — Так плохо? Я не предполагала, что настолько...
  — Гуннара разведки каждый день шлют самые неутешительные вести. Свея совсем обезлюдела, столько смертей… Тех, кто не хочет идти с ними, убивают подчистую.  Женщин и детей до семи лет уводят в Асбин. А в Свее уже… уже почти никого нет. Только те, что здесь. И в Брандстане. Ньорд поклчлся уничтожить нашу Свею. И уже почти сделал это.
  — Нам остаётся… Только погибнуть? Мы не победим его нашими мизерными силами против его несметных полчищ… И не выкинуть их обратно за горы…
  — Мы можем только уйти в другие земли, — Сигурд смотрит на меня. — Забрать с собой всех, кто захочет быть под нашей рукой и совершить опасное путешествие через Наше море на восток.
  — К славянам?
  — Да, к предкам, - кивает он.
  — А если не примут нас?
  — Пусть уж лучше они нас убьют, а не норвеи и асбинцы. – Он смотрит на меня. — Может это там нам суждено построить Новый город?
  — Светлый град на холме? Каким был наш Сонборг? — я вижу лучики в его глазах. Это надежда?
  — Ещё лучше. Если строить, то лучше, — улыбается Сигурд, светящимися глазами смотрит на меня: — ещё лучше! Совершенным, непобедимым. Чтобы никто никогда не взял и не порушил.
  — Светлый ты мой конунг…
  Наши усталые бессонной ночью глаза освещаются, заполняются друг другом, нежностью, желанием…
  Хорошо, что зимой такие длинные ночи…
Глава 9. Больное сердце злого человека
   Я жёг и терзал Свею, как жёг и терзал бы Сигню, попадись она мне снова в руки. Как я ненавижу её! Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о ней! Каждую ночь, в каждом сне она приходит ко мне. Такой, какой была со мной. То с окровавленным от моих жестоких поцелуев ртом, с синяками и ссадинами на тонкой коже. То улыбающейся, прикасающейся ко мне своими невесомыми тёплыми, будто излучающими силу, входящую в меня, руками. То целующая меня, прикрывая веки ресницами, ложащимися, кажется, ей прямо на щёки… И эти губы её…
  Ещё тот первый раз, когда я поцеловал её прошлой зимой в сонборгском тереме, тревожил меня воспоминаниями, но тот поцелуй и поцелуем-то не был, а когда она поцеловала меня… Можно не жить больше… Я и не живу. Я теперь ненавижу.
  Свея ненавидела меня, как ненавидела меня Сигню, соглашаясь, «жить по-хорошему». Но что мне Свея…
 Если бы Сигню вдруг вернулась, и согласилась бы быть моей, как была… Я целовал бы ей ноги, её следы в грязи, следы её коня…
  Но этого не могло быть, как не могло быть, чтобы Свея, Свея Сигурда и Сигню стала моей. Поэтому этой Свеи почти уже не было.
  Остались разрозненные поселения тех, кто признал меня и моих сыновей, с нашими новыми порядками, а именно: они работают на своей земле и платят Асбину тем, что выращивают на своих землях. За это мы обещали им не пускать к ним норвеев, которые желали только грабить, насиловать и убивать. Те деревни  и сёла, где меня не признали конунгом, мы оставили норвеям и от них скоро ничего не осталось…
  А городов уже не было в Свее. С каким пьянящим удовольствием я порушил и пожёг их все! Со всеми их новостройками, хитроумными приспособлениями для печей, водопроводов и отхожих мест, мельницами, механикой в кузницах, Библиотеками и школами! Не осталось даже праха от всего, что посторили эти выскочки Сигурд и Сигню!
  И сколько тех, кто был искренне привержен идеям Сигурда, идеям Света, который светит всем и во всех, я с наслаждением убил!..
  Реки крови затопили Свею. Не было больше Свеи Сигурда ибо строить всегда долго, хотя у него выходило быстро и весело, а разрушить и сжечь можно в одно мгновение. И даже развеять прах и память об этом. Сколько поколений будут ещё помнить, что было здесь при Сигурде Великом? И поколений кого? Испуганных или убитых?
  Это теперь стало моим наслаждением. Это и только это оживляло мою омертвевшую душу, моё сожжённое ненавистью сердце.
  Не осталось ничего, что мне хотелось бы любить и лелеять. Даже моей Свеи, что я помнил с детства уже не было. Скоро здесь всё будет как у моих друзей норвеев…
  Один Брандстан, где продолжала царить как ни в чём, ни бывало моя сестра, ещё сохранял черты прежней Свеи. Но умрёт когда-нибудь и Рангхильда и не останется ничего и никого, кто помнил бы Сигурда, Свана Сигню и их Золотую мечту. Их Светлую Свею.
  Они были ещё здесь, ещё живы, засели крепким станом в том самом форте, где так долго пряталась Сигню. И мне предстоит их уничтожить. Но для этого придётся подготовиться самым тщательным образом. И я готовлюсь. И это единственное, что ещё заставляет меня жить. Что толкает моё мёртвое сердце. И только в часы забытья я счастлив. Потому что Сигню, нежная Сигню, с улыбкой, со свои голосом, своим горячим телом приходит ко мне…
  О, как больно. Как это больно иметь сердце. На что оно мне, я всю жизнь прожил без него, зачем я пошёл на его зов, зачем не остановил себя…

  Весна. Просохли дороги, появились первоцветы. Мы с Бояном выходили до рассвета собирать травы. Сейчас, на растущей луне, они набирают из земли всю свою силу. И мы с корзинами тихонько выходили за стены форта и лагеря, превратившиеся за это время уже в справный город. Караульные ратники знали, выпускали нас, ожидали назад не больше чем через час. Но мы брали с собой оружие, хотя места вокруг форта давно обезлюдели, но лазутчики Ньорда могли быть везде.
  Хорошее утро. Тепло, прохлада только в ложбинках, а в тенистых овражках кое-где ещё и снег.
  — Ты глубоко не зарывайся, — сказал Боян, – я должен видеть тебя.
  Я только улыбнулась. Но я не собираюсь рисковать, я знаю, что Ньорд подсылает лазутчиков, чтобы выкрасть меня. В этом случае меня ждёт только смерть… Так что рисковать я не собираюсь и держусь поблизости от Бояна.
  — А ты знаешь, что Ярни посватался за Герду, — спросила я.
  — За нашу Герду? – улыбается Боян. — Ей же… Сколько, семнадцать-то есть?
  — Девятнадцать уже было той осенью.
  — Значит, нашёл Ярни, наконец, свою судьбу, — улыбнулся Боян. – Славно. Как хорошо, верно, Сигню?
  — Да,  хорошо. – отвечаю я, улыбаясь. — Нам бы Гуннара ещё женить.
  — Он тебя любит, — усмехнулся Боян, но как-то невесело.
  — Чепуха. Все были влюблены в меня, посмотри, все счастливо женаты.
  — Кроме Рауда. Он… загрустил совсем в последнее время. Не знаешь, почему?
  Я знаю. Агнета попросила его больше не искать встреч. «Мы все здесь как на ладони, все рядом, ничего не укроешь… Но я знаю, Сигню, она просто разлюбила меня. Она хочет быть только с Берси…» Рауд чуть не плача говорил мне это.
  Я знала, что так будет. Берси, ласковый и добрый применил всю хитрость присущую ему, всю изобретательность, на какую был способен, всю свою нежную и ласковую манеру, чтобы снова влюбить в себя Агнету. И это точно далось ему гораздо труднее, чем в первый раз. Но теперь это было надёжно. Только бы не расслабился опять над добычей, иначе ускользнёт и на этот раз уже будет не вернуть никогда. Но теперь Асгейр был умный, битый. Ему долго пришлось сражаться за свою жену. И ещё я знала кое-что, чего не мог знать ещё Рауд и даже Берси, даже Агнета ещё не знала. Агнета была беременна. Ещё несколько дней это будет тайной для всех, но я видела. И сейчас я сказала об этом Бояну.
  Он засмеялся радостно:
  — А вот это по-настоящему хорошо! Даже теперь, когда мы в кольце врагов.
  — Не просто в кольце, Никтагёль, — сказала я, уже не улыбаясь и глядя на него внимательно. — Мы стоим на одной ноге посреди кипящего пламени. И эту нашу ногу скоро подрубит Ньорд.
  — Это… Ты это точно знаешь? Что нам некуда идти? — тоже чуть бледнея, спросил Боян.
  — В Свее нам нет места. Ньорд не остановится пока не сотрёт нас с лица земли, как уже уничтожил нашу Свею. Остановить его нам нечем. И уже некем. Нас всегда было мало. А теперь вовсе — горстка, а их тысячи и тысячи с норвеями. И их только больше, они идут из-за Западных гор, всё наводняя собой и своей дикостью нашу землю. Свеев почти не осталось. Нам осталось только уйти. Но нужны корабли. А корабли только в Брандстане.
  — Ну… Это всё равно, что нет их.
  — Вот то-то и оно, — я вздохнула, — дороги просохли, вскорости и Ньорд пожалует, мы не успеем. Если только на север уйти к саамам, но строить корабли надо на берегу, нужно много времени на это. Мастерами станут все, конечно, когда понадобится, не раз убеждались в этом… но для этого…
  И вдруг со свистом пролетела стрела, вонзившись совсем рядом с нами в ствол. Боян отреагировал мгновенно. Всё время носил теперь с собой два меча, один вынул, другой рукой пригнул меня за плечи:
  — Бежим! – и потянул за руку за собой.
  И мы бежим, побросав все наши корзины, бежим так, как люди бегают только от смерти. Но, пришедшие поймать нас, не скрываются уже, окружают с гиканьем, на лошадях и пешие. Сыплют стрелами, но мимо, должно быть нарочно, просто стремятся напугать и направить туда, куда им надо. Нас гонят, как охотники гонят зверя. Значит хотят поймать… Но нет, тогда уж лучше смерть и я тащу Бояна в сторону, куда летят стрелы, но где самая ближняя дорога к форту.
  Мы выбежали, наконец, из леса. И всё же нас нагоняют, они верхами, мы пешком… до ворот форта ещё шагов двести и если только нас завидят караульные… А караульные обходят стены кругом с интервалом в… три минуты. Боги, как много, за это время можно и умереть несколько раз и быть захваченными…
  Боян прячет меня за спину, ощетинившись обоими мечами, я вытащила кинжалы. Мы дорого отдадим свои жизни…
  Боян бросается к одному ратному коннику, и под брюхом его коня чик-чик, подрезает подпруги, и ещё двоим успевает сделать это, пока оставшиеся успевают понять, что происходит.
  Но вот они пешими обступают нас:
   — Свана Сигню, пожалуйте в гости к конунгу Свеи Ньорду, — довольно  осклабясь, говорит один из них. – Проводим со всем уважением, если пойдёте сама, иначе велено связать…
  Боян бросается с мечом на говорившего и  в один миг снёс голову наглецу, даже не изготовившемуся к бою. С другими уже не так легко приходится…
  Но он бьётся, окружённый со всех сторон, я не отхожу, не даю никому оттащить себя от его спины, втыкая и полосуя кинжалом руки, что тянутся ко мне…
  И  вот спасительное, я  не вижу ещё, но слышу: скачут, со стороны нашего форта скачут и бегут множество лошадиных и человеческих ног…
  Ещё мгновение и схватка окончена. Нападавшие большей частью успели убежать, двое убиты, четверо ранены и взяты в плен.
  Сам Боян ранен в плечо, бедро рассечено поперёк, на щеке глубокая ссадина. И его лечу я в его палатке, пока напавшими занимаются, а потом допрашивают.
  — В лекарню бы лучше, Никтагёль, — сказала я, заканчивая накладывать последний шов.
  —Такой дурак я? Нет, — весело сказал мой Боян, — так ты ко мне и завтра придёшь, да и вечером сегодня, проверить, как я перед сном. А там за мной чужой догляд будет.
  — Ох и хитрый ты, Никтагёль!
  Он засмеялся и я смеюсь. Обняла его легонько, чтобы не потревожить раны.
  — Конечно. В любви мы все хитрецы.
  — Не болтай, милый, — покачала головой Сигню, уже не смеясь, и даже смущаясь, и я чувствую, за меня цеплялось уже что-то между ними с Сигурдом. То, что Сигурд может ревновать её ко мне, возвышает меня в моих собственных глазах. В самом деле, до сих пор меня бабником никто не считал, тем более способными обольстить Сигню.
  Я не могу отобрать её у тебя, Сигурд. Но я не могу не мечтать об этом. Над мои мечтами не властен никто, ни ты, Великий конунг, Сигурд Виннарен, ни я сам, ни даже Сигню.
  Видеть во сне те мгновения, что мы провели и проводим вместе, осознавая, что я для неё самый близкий человек, если не считать его самого, Сигурда. Вот и сейчас, засыпая от капель, которые она даёт мне, я засыпаю, сладко погружаясь в негу моих грёз, которым не стать явью…
  Нет ни одного дня, ни часа в сутках, чтобы я не думал о ней, не хотел её. И нет ни одного мгновения, чтобы я надеялся, что она когда-нибудь станет моей, хотя бы на краткие мгновения как тогда… Я это знаю как никто другой, потому что как никто знаю Сигню. Ничто не может встать между нею и Сигурдом, ничто не может оттолкнуть их друг от друга. Они как один человек, они даже мыслят одинаково. Поэтому так быстро росла и так пышно расцвела наша Свея…
  Наша Свея, которой больше не было. Она говорит, уйти, но куда? Где могут принять нас? Где найдётся место для таких как мы? У славян? У предков?..

  Я пришла послушать допрос пленников. Думала войти незаметно, но не тут-то было – все, кто был здесь в фортовом здании судебников, обернулись, едва я появилась, хотя я открыла дверь тихонечко, едва слышно.
  Сигурд встал белый почему-то от гнева, но не на меня, он был таким до моего прихода:
  — Свана Сигню, тебе лучше выйти, не слушать этот разговор. Я расскажу всё позже.
  Мне не надо дважды повторять. Я очень удивилась, от меня никогда не скрывали ничего…
  Было что скрывать. То, что говорили мерзавцы посланные Ньордом. Им было приказано захватить её и привезти ему. Но, его ненависть шла дальше: им было позволено насиловать её всю дорогу пока они будут везти её к нему…
  Вот до чего довела Ньорда ненависть, смешанная с помешательством на страсти к ней. Он хотел сломить её. Получить такой, какой сам не смог сделать её: запуганной, замученной, покорной. Плохо ты знаешь Сигню, Ньорд. Ничто её не сломит, как не сломило и твоё подлое насилие.
  Я не стал рассказывать Сигню то, что узнал от лазутчиков, кроме того, что Ньорд с войсками выступил из Асбина и продвигается сюда к Грёнавару.
  — Что с ними сделали? – спросила Сигню.
  — Убили всех, — ответил я, не глядя ей в глаза .
  Я не стал говорить, что убил каждого собственноручно, испытав мстительную радость за то, что они были избраны Ньордом надругаться над  Сигню.
  — А Боян боец, каких поискать, — не мог не сказать я. – Я награжу его руной соулу на левую грудь. И званием Спара (Охранитель)
  Сигню только улыбнулась.
 — Если посчитать сколько раз Боян спас меня… на его теле места бы для наград не осталось.
 — Не слишком ли хорошо ты знаешь его тело? – я смотрю на неё пристально, изменится ли в лице, может смутится, покраснеет? – Вот и сегодня не кто-нибудь, он опять оказался рядом.
Но она лишь вскинула голову, перестав улыбаться, побледнела от злости:
  — Да, оказался! – почти с вызовом проговорила она. — Мы травы ходили собирать на рассвете, самое время сейчас. Ты… Так и будешь?!
  Я подошёл обнять её:
  — Прости… Со страху я… Ни на миг не отвернуться, ни на миг нельзя забыть об опасности. Скоро с ума сойдём здесь.
  Сигню обняла меня, смягчаясь:
  — Не сойдём. Нас скоро всех убьют на этом всё и закончится.
  — Я не хочу, — я отодвигаю её. – И ты не хочешь. И те, что пошли за нами не хотят. Увести всех надо.
  — Не успеем. Кораблей нет…
  — В Брандстане есть. Надо к Рангхильде посольство направить.
  — Думаешь, Орле смягчится…
  — К нам с тобой — нет. Но если поедет Сольвейг…
  — Сольвейг… — Сигню улыбнулась.
  Конечно, я улыбнулась. После смерти Бьорнхарда, ничто не радовало мою никогда не унывавшую, сильную тётку. Но на руках её рос прекрасный внук Рагнар. Мне казалось даже, что она довольна, что Астрюд потерялась в волнах бури, охватившей и затопившей нашу Свею.
  — Знаешь, что, Сигурд, Ньорд идёт убить нас всех. Пусть люди, бондеры, идут с Сольвейг. Хотя бы спрячутся там от него. Пусть здесь останется только войско.
  Сигурд посмотрел на меня, уже не улыбаясь:
  — Тогда и ты должна уйти.
  Я тоже перестала улыбаться:
  — Ньорд идёт за мной, — я покачала головой. — Ты-то знаешь. И я никогда не ходила на битвы в обозе. Единственный раз осталась в Сонборге, тут и началось крушение всего…
  — Но теперь… Если Ньорд победит…
  — Нельзя дать ему победить. Я тоже хочу жить. У нас двое детей. А главное, мы должны всё же построить Новый город с тобой. Может быть мы и родились для этого, может быть для этого проходим все испытания, закаляясь будто на века.
  — Чтобы наш Новый город стал сильнее? Чтобы был непобедим в веках? – у него блестят глаза.
  — Так, мой любимый. Мой единственный, мой драгоценный, жизнь моя!
 Мы целуемся, охваченные страстью, смешанной с воодушевлением. Не отчаянием перед неминуемой гибелью, что катит на нас с юга, а жаждой жизни, продолжением любви и счастья, подаренного нам Богами…

  Да я вёл свою полудикую рать не щадить, я вёл смести несчастный форт, где нашли пристанище Сигурд и ОНА, и те, кто продолжал быть под их рукой. Множество, надо сказать людей, и всё люди дельные: ремесленники, необыкновенные умельцы, лекари, учителя, не только грамотные, но знающие множество наук, разные языки, законники, изучившие, столько сводов законов, всех известных стран, что могут составить любой новый свод для каждого народа и страны. Да все лучшие со всей Свеи собрались вокруг этих Бландат блад. И никого не волновало их проклятое кровосмешение, более того, никто в него не верил.  Думаю, будь прежние, мирные, жирные времена, люди отреагировали бы, осудили, а может быть и изгнали бы преступных  своим происхождением йофуров. Но теперь имело значение только то, какими вождями они стали для них всех.
  Но скоро всем вам придёт конец. Я сравняю с землёй и вас и ваш оставшийся островок, за который вы цепляетесь посреди моря моей злобы.
  Я не могу произносить ЕЁ имени  даже про себя. Даже мысленно. Я испытываю боль. Настоящую боль, она сдавливает мою грудь постоянно. И я жив только потому, что  надеюсь убить её собственной рукой.
  Ведь для этого я увижу её. УВИЖУ ЕЁ!
  Снова увидеть её. Прежде чем я сдавлю её горло, я увижу её.  Я буду смотреть в её глаза. Я почувствую её запах… Нежную гладкость кожи. Шелковистость волос… Её тепло рядом с собой… Да, я убью её. Но не мечом, не кинжалом. Я убью её руками. Но вначале я убью Сигурда, чтобы разорвалось её сердце. Чтобы она испытала  боль подобную моей…
  Вот с этим я шёл на север. К маленькому форту. Где были мои враги. Где были те, кого я должен убить, кого я так жажду убить… И кого я так люблю…
Глава 10. Жатва смерти
  Плач младенцев среди ночи давно не пугает меня, я привык просыпаться, иногда качать малышей, если Сигню не вставала раньше меня. Но сегодня, проснувшись, я увидел её напуганное лицо, она держала Стояна на руках. Он заходился ором.
  — Он горячий, Сигурд! У него лихорадка! Наш мальчик… он … Он заболел! – вся белая от тревоги, говорит Сигню.
  Я беру ребёнка из трясущихся рук Сигню, он кричит, засовывая кулачки в рот, измазал их все слюной, румяный и горячий, это верно, но не слишком, уж я-то настоящей лихорадки дыхание знаю…
  — Ты улыбаешься?!  — в ужасе напустилась на меня Сигню.
  — У него зубки режутся, мамаша, — засмеялся я.
  И сажусь спокойно на край ложа, держа вертлявого малыша на руках. Стоян вообще не такой как Эйнар. При всём внешнем сходстве они очень разные, Эйнар спокойный и внимательный к окружающему миру, а Стоян подвижный, быстрый, настоящий квиксильвер (ртуть). Вот и сейчас, крича, мучимый болью, он извивается всем телом, только держи.
  Сигню заплакала слезами радостного облегчения, быстро достала из своего лекарского сундучка маленькую баночку, помазала по дёсенкам малыша, и он успокоился в несколько мгновений и начал засыпать, прижавшись тёплым лобиком  к моей груди.
  — Боги… Как я испугалась… — Сигню села возле и прильнула к моей спине плечом, грудью, головой, обнимая меня, сразу всем своим телом. – Завтра в дорогу, а он расхворался…
  Я чувствую, как её слёзы потекли на мою обнажённую спину с её прижатого ко мне лица. Я развернулся и обнял её, свободной рукой:
  — Есть о чём плакать, верно… Но детей наших никто не обидит, даже, если… Словом какой бы Орле не была моя мать…
  — Не надо, не говори, — Сигню кладёт пальцы мне на губы, останавливая мои речи. – Невыносимо думать о разлуке с малышами…
  Я целую её, мою милую, так напуганную мнимой болезнью Стояна, но больше напряжением, что растёт день ото дня по мере приближения Ньордовых ратей...
 
  Сольвейг охотно согласилась пойти в Брандстан к Рангхильде, просить защиты для мирных бондеров, бывших с нами. Они собрались уже привычно обозами в дорогу, без радости оглядываясь на остающихся. Бабы вздумали было плакать, но Сольвейг прикрикнула властно, линьялен никогда не перестанет быть линьялен:
  — Прекратить! В свои земли едем, где всё по-нашему, по-старому, нечего причитать. Коли угодно Богам, скоро увидимся и отпразднуем, ну, а коли нет… тогда и плакать станем.
  Ушли с Сольвейг все женщины, даже Хубава и Ганна, Сигню заставила их, сказав, что кроме них никто не расскажет детям ни о родителях ни тем более о бабках и дедах.
  — Да и растить кто будет?
  Хубава расплакалась было, но Ганна подтолкнула её в бок:
  — Не разводи сырость, старушенция, а то вон Гагар, гляди, разонрависся…
  И Хубава правда подобралась, сразу вытерла слёзы, но Гагара в помине не было рядом, Ганна толкнула подругу в плечо шутливо.
  — Всю жизнь эта чертущая Хубава Гагара у меня отбивает, поверите? Так я и не вышла за него из-за неё, дорогой моей подруженьки,  — смеётся Ганна.
  Но за этой её сегодняшней смешливостью и я и, конечно, Сигню угадываем страх и почти отчаяние в этой, возможно последней разлуке с нами…
  Грустно смотреть на молодожёнов, влюблённых Ярни и Герду, как она ни просилась остаться, но непреклонен и сам Торвард и я, нельзя здесь оставаться никому, кроме воинов.
  Кострома провожает повозку, гружённую узлами, сверху молодая женщина, пара ребятишек, трёх и пяти лет, сзади привязана корова и две козы.
  — Жена, что ли? – спросил я по-русски.
  — Да что ты, Боян! - отмахнулся Кострома. -  Дочка. Вдовая, видишь ли. А жена померла. Считай через два месяца как вас тогда отсюда Ньорд забрал… так что мне теперь одна радость – она да внуки. Но может замуж выйдет ещё, совсем молодая. В Брандстане женихи-то есть?
  «Здесь все женихи», — подумалось мне.
  — Ты, стало быть, остаёшься?
  — А ты меня в старичьё записал? И не думай! Я, если выберемся, ещё женюсь! Вот ты моё слово помяни.
  Он смеётся и я хохочу. Вообще удивительно, но веселья прибавилось в нашем пустеющем от часа к часу форте. Теперь уже горевать и правда ни к чему. Теперь осталось только веселиться.
  И мы веселимся, потому что часы наши сочтены, потому что повеселиться уже будет некогда, и не отложишь на потом.
  Но мы не пьём хмельного, его и нет в стане. Увезли обозами в Брандстан. Нас здесь две тысячи три человека и единственная женщина среди нас — Свана Сигню, воин на все времена, никто её иначе и не считает.
 И бывалые ратники, и те, что не носили мечей каждый день на боку, но не ушли, а остались, все умелые воины, в Свее не было мужчин, что не были бы воинами. Мы все воины, все, кто есть: и лекари, и учителя, и золотари, и законники, и простые земледельцы или охотники. Все мы умеем действовать слаженно и искусно. А храбрости нам не занимать. У нас только смерть или победа, плен для нас не приготовлен. А для той, кому приготовлен, он во сто тысяч крат хуже смерти.
  Вот потому мы и веселы. Прошло время грустить. Можно печалиться, когда у тебя впереди целая жизнь и ты успеешь ещё наверстать время веселья. У нас его уже нет. Наша смерть идёт с юга несметным войском. И хотя, каждый из нас унесёт с собой в Валхаллу не меньше десятка, мы знаем, что идущих ещё больше и они хотят нашей крови, потому что ненавидят в нас то, что мы не такие как они.
 
  Мы знаем, что Ньорд  в дневном переходе отсюда.
  Что нашей жизни остаётся? Сутки?...
  Воины пируют. Но йофуры исчезают из-за стола, что скоро замечает Рауд:
  — Однако конунгу всё же повезло больше нашего этой ночью.
  Никто не отвечает ему, ведь его жена пропала бесследно в адском пламени, охватившем Свею. Но никто не думает, что Сигурду сегодня легче, чем всем.
  Мы все простились с нашими жёнами, они будут живы. А жена Сигурда, наша дроттнинг, Свана Сигню погибнет завтра вместе со всеми нами. Она и осталась здесь, только чтобы погибнуть, чтобы не быть без него. Конечно, Ньорд идёт за ней. Конечно её смерть – самая желанная для него. Но её он припасёт напоследок, вначале убьёт всех нас…
  Я достал из-за пазухи её серьгу-лебедя, что так и не отдал Сигурду. Что мы знаем о том, что было с нашей Свана Сигню, прекрасной  светлой Богиней?...

  — До утра совсем нет времени, скоро солнце встанет, а мы не спим… — тихо сказала Сигню
  — На что нам теперь сон, Сигню? Теперь? – засмеялся я.
  Она тоже засмеялась, обнимая меня. Волосы распустились из косы, щекочут мне живот…
  Не перестану целовать её… ни одной пяди её тела не оставлю без моих губ…
  Я приподнялся над ней, почувствовав кое-что, новое, волшебное и прекрасное, ещё неопределённое, ещё, может быть, неощутимое ею самой…
  — Ты беременна, Сигню? – прошептал я.
  Она приподнялась на локтях, смотрит на меня, положила ладонь себе на живот над лоном:
  — Ты думаешь?!
  — Ну да. Я чувствую, — я улыбнулся, — я всё в тебе чувствую.
  Лицо Сигню меняется, от удивлённого к счастливому, озорно-юному:
  — Так что же тогда....  А? Тогда… Жить будем, а, Сигурд! – с этими словами и с удесятерённым, кажется, желанием, она обнимает меня.
  Я смеюсь счастливый её счастьем, моим счастьем, нашим с ней счастьем. Никого в эту минуту нет счастливее нас. Мы на краю, может, уже летим в пропасть, но острее наше счастье. И не верим мы ни в какую смерть...


  Я рада увидеть Сольвейг. Я оставалась совсем одна в своём тереме, во всём моём Брандстане. Конечно, у меня были мои алаи и их жёны, с которыми мы устраивали и обеды и охоты. Ньорд пока оставил вокруг города достаточно земель, конечно, не в пределах прежнего богатого йорда Брандстана, но вполне достаточно, чтобы и жить беззаботно, имея кое-какие урожаи, а ещё рыбу, дичь и всё остальное, что давали нам окрестные леса, озёра, реки и море.
  Но никого близких не было больше у меня. Даже Лодинн.
  Мы теперь узнавали новости нескоро и глухо. После того как Ньорд проиграл в битве не то что Сигурду, а ей, проклятой ведьме Сигню, мой брат рассвирепел по-настоящему. Свеям стало небезопасно передвигаться по дорогам страны, поэтому я остерегалась посылать шпионов по Свее.
   Я слышала, что городов больше не осталось, кроме моего Брандстана и самого Асбина. Вот до чего довела страну проклятая тварь! Всё из-за неё! Всё началось из-за неё! И из-за неё теперь заканчивается гибелью всей страны. Ведь из-за неё сорвался с цепи Ньорд, и почему Сигурду было не уступить и не отдать её?   
  Всё из-за неё! Почему я не придушила её со всей её треклятой семейкой?! Во всём, вовсех бедах Свеи виновата она. Теперь нет уже Свеи, а тварь жива.
  Но приехала Сольвейг, единственная, из оставшихся, с кем у меня были когда-то тёплые отношения.
  Мы обнялись и заплакали. Я ещё не знала, что Сольвейг теперь тоже вдова, а узнав, заплакала и Сольвейг заплакала снова, вместе со мной.
  И так мы проплакали, две старые подруги, две женщины помнившие столько хороших времён из нашей юности, да и из времён зрелости.
Отплакавшись, приступили, наконец, к разговору:
  - Я привела с собой обоз, Рангхильда. Здесь бабы, дети, старики, всё семьи тех, кто остался там, в Грёнаварском форте, который идёт уничтожить твой брат.
  — Дети всех… И… И Сигурда?! – дрогнула я.
  Сольвейг улыбнулась:
  — Да, бабуся, и твои внуки. Эйнар и Годрик Навой.
  — Да где же они?! Вели привести!
  — Позволишь остальным спрятаться?
  — Ты из меня совсем-то бессердечное чудовище не делай, Сольвейг. Я за всю жизнь зла желала только одному человеку.
  — Однако зла оказалось так много, что оно сожгло всю Свею, — заметила Сольвейг.
  Но я не хотела спорить сегодня. Тем более что всё, чего я хотела так давно – гибель негодной Сигню, так близка. Теперь я как в предвкушении праздника.
  И даже внуки в моих руках. Они и продолжат славную династию Брандстана.
  О, мальчики оказались прелестны. И оба — копии Сигурд, мой сыночек. Разве что Годрик был немного темнее бровями и чубчиком надо лбом. Но глаза – громадные синие озёра, черты - всё мой Сигурд. Ты отказался от меня, сынок, но я воспитаю твоих сыновей, и они изгонят Ньордовых потомков и норвеев из Свеи. Я крепка здоровьем и проживу достаточно долго, чтобы увидеть это. Всё же ты вернулся ко мне мой сын, пусть и через своих детей.
  Сольвейг привезла и своего внука. Красивого, сероглазого мальчика, высокого для своих лет, тонкого в кости, видимо в мать. Я спросила, не известно ли что-нибудь об Астрюд. Сольвейг нечего было ответить на это.
  — Но она ведь не была хорошей матерью… — сказала я.
  — Не бывает так, – твёрдо сказала Сольвейг, — мать – священна, священна для всех всегда.
  — Я перестала быть для своего сына такой…
  Но Сольвейг покачала головой:
  — Нет, Рангхильда, ты была и есть в сердце Сигурда. Только теперь вместе с болью. И своим ядом. Ты предала его.
  — Это он предал меня! Он выбрал между матерью и этой…
 — Перестань, Хильди… — остановила меня Сольвейг, даже не хмурясь. — Для злобы скоро не останется даже людей.
  Как ей понять меня? Ей, счастливой женщине, всю жизнь проведшей рядом с тем, кого она любила и кто любил её? Она ничего не знает ни о ревности, ни о предательстве, ни о ненависти, кого ей было ненавидеть? Ей достаточно было только любить. А мне не досталось той любви, которую мне обещали…
  — Не надо было мне их женить… — проговорила я.
  На что Сольвейг только рассмеялась:
  — Думаешь, это ты их поженила?! – она покачала головой. — Они соединились бы, даже, если бы весь мир был против. Они друг другу назначены. Это судьба. Никто и ничто не мог бы изменить.
  Я смотрю на неё удивлённо немного: "назначены"? Неужели она может так думать?
  — Что ж… Умрут теперь вместе, «предназначенные судьбой». Ни черта никто ни кому не предназначен! Мы сами всё творим! Хочешь, докажу тебе это!?
  Решение созрело во мне как удар молнии, в один миг…

  Весна радует теплом в этом году раньше обычного. уже кружеом зелание начали одеваться леса, с каждым днём всё ярче и выше трава на пригорках. Появились капли первых цветов, скоро их станет больше, всё больше с каждым днём. увидим мы это? Никто уже не думал и не ждал. Каждый радуется каждому часу, минуте отведённой жизни.
  Ясное яркое весеннее утро. В такое утро хорошо просыпаться, когда влюблён. Всё радует, и щебетание птиц, и тихий шелест листвы за окнами и ветерок, овевающий кожу.
  Но и умирать хорошо в такое утро. В такое утро хорошо всё…
  Сигню в платье бирюзового шёлка, на голове не шлем, корона с колтами до плеч, тонкая броня, больше украшение, чем защита, на боку на богато украшенном поясе, меч Ньорда. Волосы распущены и струятся прекрасными тёмно-русыми потоками с медовым отливом вдоль её тонкой гибкой фигурки, совсем маленькой и хрупкой рядом с воинами, что окружают её. Давно не была такой красивой, такой весёлой, наша дроттнинг.
  Мы не будем за стенами ждать врага, мы выйдем навстречу. Нечего оттягивать неизбежное. Да и прятать нам некого зе стенами, незачем и давно надоело…
  Пока все садились на коней, я подошёл к Сигню.
  — Что ты, Боян? Что ты, мой милый Никтагёль? Ничего не бойся, — она улыбнулась мне как ребёнку.
  — Я не боюсь умереть, - сказал я.
  — Никто не умрёт сегодня. Жизнь подаёт знаки, их только надо суметь разглядеть, как ты во мне когда-то почувствовал Эйнара, помнишь? – она лучится улыбкой.
  В меня будто проникло солнце, вот это, что заливает так радостно всё вокруг:
  — Не может быть… Правда?!  — я понимаю. Больше  того – я вижу, правда, в ней новая жизнь. – Сигню, как же ты в бой идёшь?
  Она хохочет:
  — Не бойся ничего, мой Никтагёль! – она обняла и поцеловала меня в щёки.
  А потом направилась к своей лошади. Но у седла её поджидал Асгейр Берси.
  — Ты что, Асгейр? – прекраснейшая как никогда она улыбается мне счастливейшей из всех улыбок, какие я вообще видел у неё.
  Я протянул её серьгу.
  — Я нашёл её у сгоревшего остова Сонборгского терема. Мы не знали тогда, что и подумать. Я не решился отдать Сигурду. На ней была кровь.
  Сигню смотрит на меня долгим, всё больше теплеющим взглядом, а потом обняла, прижав на мгновение:
  — Спасибо, Асгейр, что пожалел сердце молочного брата. – сказала она, близко из объятий глядя мне в глаза. А отпустив сказала уже весело: - Что Агнета тяжела знаешь уже?
  — Значит правда?! – я не был уверен, уезжая Агнета говорила, но не была уверена.
  — Правда-правда! Девчонка родится. Войне конец скоро.
  Это уж точно…
  Сигню снимает свои серьги и отдаёт мне:
  — Подарок дочери твоей будет на рождение, они дорогие из заморских стран.
  А сама надевает эту, потемневшую за то время, что я прятал её у себя под одеждами, серьгу-лебедь, только золотые крылья горят ещё ярче на фоне чёрного теперь серебра.
  — На удачу, — улыбнулась, — не пропала же я тогда в Сонборге.
  — Сигню, Свана, задумала чего? – тревожно спросил я.
  — Нет, Асгейр. Будем жить! День-то какой, кто согласится умереть сегодня?! – засмеялась она.
  Мы выехали за ворота нашего форта, ставшего городом за эти месяцы с осени, всё вокруг Сигурда строится быстро.
  Выстроились боевым порядком. Но нас всего лишь капля против тучи воинов окруживших нас. Мы как горсть горошин на земле.
  Но они не подходят, ждут на отдалении, надо думать за горизонтом их ещё в несколько раз больше, чем мы можем видеть здесь. Рати из несметных орд норвеев с вкраплениями асбинцев. Впереди Ньорд на высоком коне с приближёнными алаями и старшими сыновьями. Стоят спокойно. Выжидают нас… Что им спешить…
  Стереть нас пришли.
  Сигню поворачивается к Сигурду, протянула ему руку, касается запястья, повыше рукавицы:
  — Позволь молвить, Великий конунг?
  Я смотрю на неё, и её весёлая даже шальная решимость внушает мне страх. Из тех страхов, когда я просыпаюсь в поту, догоняя её, и не могу догнать, и упускаю…
 Но не дать ей сказать нельзя. Я чувствую, за этими словами много, то, что меняет судьбы, наши судьбы, а может и тех, кто стоит чёрной стеной, скрывая от нас горизонт.
  Бледнея и чувствуя сердце горлом, я киваю, позволяя говорить:
  — Спасибо, мой конунг! – она обводит всех своим сияющим взглядом: — Воины! Все вы мои братья! Те, что стоят там, пришли за одним покончить с нами навсегда. Их предводитель в своей слепой ненависти уничтожил уже всю Свею, остались только мы. Но он может остановиться. Он не дикий зверь. И остановить его могу я. Как чуму когда-то. Ждите меня, я поговорю с ним!
  — Сигню… — вылетело из моей груди. Вот уж не мог я подумать... чувствовал только...
  Но она лишь улыбнулась:
  — Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Быть может наша смерть придёт за нами не сегодня? Никто из нас не слышит шелеста крыльев Валькирий, значит, они дремлют у себя в Валхалле, для чего их будить? Ждите меня!..  И-И-И-ЭХ!
  Она хлестнула коня, разворачивая, и поскакала к войску Ньорда, превращаясь в нестерпимо яркую голубую точку впереди. А мы остаёмся онемевшими, оцепеневшими, не понимающими, как все мы отпустили Сигню скакать прямо в пасть чудищу…
  — Ты что, Сигурд!?.. Что это такое – наша жертва Богам?! — пробормотал Гуннар, белея губами, — ты что делаешь, как можно было её послать к нему?! После… ты что, Кай?! – он переходит на крик и хочет уже двинуться вслед за Сигню.
  — Молчать! — он обернулся, — всем молчать и стоять на месте! – Сигурд с таким яростным лицом даже в бой не идёт… — Великая дроттнинг делает своё дело! У каждого своё дело. У каждого свой путь... Все ждём! Боги ведут Свана Сигню.
  Мы умолкаем все, замерев, смотрим, как она останавливает, поднявшегося на дыбы жеребца, недовольного остановкой скачки, на отдалении от войска и поджидает выдвинувшегося к ней навстречу всадника на большом рыжем коне. Ясно, что это Ньорд… он подъезжает к ней, ни щита, ни копья нет в его руках, они спокойны.

  Да, я спокоен. Я не могу показать тысячам грубых мужиков, за моей спиной, что у меня дрожат не только руки, но колени, каждый палец, само моё сердце от ЕЁ приближения. Их вождь, их конунг не может дрожать перед женщиной. Кем бы, какой бы она не была. Даже если мой меч у неё на поясе.
  И я не хочу, чтобы они слышали, о чём мы будем говорить с НЕЙ. Поэтому я выезжаю навстречу, на значительное расстояние от войска. Мне нечего бояться. Но и она не боится. Вот, что поразительно: ничего не боится. Или знает теперь, что ОНА мне страшнее, чем я ей?..
  Вокруг нас разцветает и пахнет весна, замерев сейчас, распуганными птицами, нашим многотысячным нашествием изгнанными из гнёзд, растоптанной травой, сломанными деревцами, но ярче пахнет взрытая копытами земля. Примет она нас в могилы и расцветёт на наших курганах, или радостно взбудораженная закроет все свои раны новым свежим ковром цветов и травы?
  Солнце блещет на золоте и шёлке, но, главное в её глазах. Будто солнечные зайчики. ОНА весела!
  — Ты похорошела, — сказал я, будто и не клялся в бранных словах и письмах убить, распнуть её.
  — Это весна, Ньорд, — улыбнулась Сигню.
  Я смотрю на неё, пью её глазами:
  — Ты сама – Весна.
  Она смеётся, сдерживая поднявшегося опять на дыбы коня. Удивительно ловко управляется с норовистым животным.
  — Красивый конь у тебя.
  Сигню смеётся ещё звонче:
  — Да не везёт мне с красавцами-конями, того и гляди сбросит.
  — Как Свея сбросила тебя.
  Она покачала головой, уже без смеха:
  — Ты убил Свею, — сказала она, успокоив, наконец, жеребца.
  — Ты не думала, что я послан был для того, чтобы изгнать вас, чуждых, ненужных, не в своё время пришедших в Свею?
  Но она опять покачала головой:
  — Нет, Ньорд. Свея хотела нас, радовалась тому, то происходило, смотри, сколько мы успели меньше, чем за десять лет…
  — Я стёр всё меньше чем за год!
  — Стереть можно и быстрее. Но для чего? Ты так ненавидел всё то, чему тебя учили в детстве?  — она пристально вгляделась в меня, чуть сощурив нижние веки, обостряя синеву своих пронзительных глаз.
  — Нет. Не ненавидел, пока не возненавидел тебя. Я любил Сигурда больше всех людей на свете. Почему ты стала его женой, не моей? Тогда не было бы ничего этого.
  — Ты прав, не было бы ничего… Я не знаю, что было бы… Может, ты убил бы меня за непокорность и за то, что я не похожа на тех женщин, которые приятны тебе…
  — Я любил бы тебя, — выдохнул я.
  Она долго смотрела, молча.
  — Нет… Это быстро закончилось бы. Ты никогда не захотел бы быть в моей власти, ты не такой человек.
  — А Сигурд в твоей власти?
  — Ему не надо быть в моей власти. Мы с ним во власти друг друга, между нами нет различий, нет расстояния.
  — Бландат блад! - зло процедил я.
  Сигню не ответила на это, тихо улыбнулась:
  — Ты пришёл сюда убить нас.
  — Больше всего я хочу убить тебя! - огонь вырвался из моей глотки.
  — Ну так убей, - ответила она, даже не теряя румянца. — Вот я — перед тобой. С твоим мечом. Убей меня, остальные пусть уйдут.
  — Все и так ушли в Брандстан. Остались только воины, которые половину моей рати снесут, если я, правда, тебя убью.
  — Так отпусти всех. Мы уйдём из Свеи. Будто никогда и не было нас, будто ты видел сон. Ты останешься конунгом Единой Свеи. Захочешь, разделишь между сыновьями. Нашей Свеи уже нет, осталось несколько тысяч, мы заберём их с собой.
  — И куда же вы пойдёте? – изумился я такому решению. — На север, к саамам?
  — Нет, к славянам, — легко сказала она.
  — Ах, к предкам? — протянул я. — Через море?... Рангхильда не даст кораблей.
  — Придётся построить, города строили, что там корабли.
  Я смотрю на неё. Отпустить. Один раз в жизни проявить... что? Жалость? Милосердие? Вспомнить, что из людей, стоящих там, у стены маленького форта, трое были младшими приятелями моих подростковых игр, мальчишки, над которыми я подшучивал каждый день, пользуясь их детской наивностью. Учил прыгать в реку с верёвки, раскачиваясь как на качелях, приклеивал на их ссадины подорожники... А ещё одного я люблю и горжусь им, несмотря на то, что он мой полный антагонист и соперник во всём. Он выиграл у меня все битвы, но я забрал у него им задуманную, им выстроенную страну, не доблестью, но коварством и подлостями. Я оказался сильнее…
  — Уходите, — проговорил я, чувствуя сердце тоскою.
  Она смотрит на меня, будто не верит ещё.
  — Уходите, — повторил я.
  Но я не хочу ещё выпустить её из своих глаз. Я хочу смотреть на неё. На НЕЁ, непонятную мне, странную, так и не разгаданную мной.
  — Сигню… Ответь: ты… каждую минуту, что... что была со мной, ненавидела меня?
  Она переменилась в лице немного, перестала усмехаться, перестала быть весёлой.
  Она не солжёт.
  — Нет, Ньорд, — она долго смотрит на меня, чтобы я понял, вспомнил, что не лгала мне, кроме одного раза, когда сказала, что должна сама сказать Сигурду, что становится моей дроттнинг…  И я вспыхнул как юноша, опять рядом с ней:
 — Идём со мной! — я вытянулся к ней, поднявшись на стременах. — Отпустим всех. И отстроишь новую Свею, какой захочешь! Сильнее, мощнее, чем.... – слова сами вылетают из меня, выдавая все мои потаённые желания.
  Она вздохнула:
  - Прости меня, Ньорд... Я же говорила тебе, без Сигурда я ничего не смогу построить. Да и не захочу. Прости, что ты... так мучаешься из-за меня...
  — Все вы дети своего отца… — пробормотал я, почти завидуя ей, им обоим.
  И вдруг мы вздрогнули оба, оборачиваясь: с криком и гиканьем к нам несётся небольшой отряд. Этого не ожидал никто, ни я, ни, очевидно, Сигню.
  Впереди отряда на вороном коне Рангхильда, звеня грудами тяжёлых  украшений, которыми она обвешана всегда, со струящимися по ветру волосами. За ней, сильно  отставая, алаи и Сольвейг.
  — Ньо-о-о-орд! – кричит, вопит даже, Рангхильда.
  От стены форта отделился Сигурд и скачет к нам.
  Я и Сигню посмотрели друг на друга в полном недоумении и замешательстве.
  Рангхильда на скаку взмахнула рукой, приказывая своему отряду остановиться на изрядном расстоянии от нас.
  — Ты договариваешься с этой ведьмой?! О чём, Ньорд?! Почему она жива до сих пор, это проклятое отродье?! Она отводит тебе глаза! Убей её, Ньорд! – кричит Рангхильда и спешивается, чем вынуждает спешиться и нас.
  — Рангхильда…
  — Как ты можешь её слушать? Всё потому, что спал с ней? – взвизгнула она. — Теперь ты сделаешь всё? Почему вы все одинаковы? Почему…
  — Остановись, Рангхильда! – бледнеет, глядя на неё, Ньорд. – Чего ты хочешь?
  — Убей её! Всех их убей! Они солгут, соберутся с силами и изгонят тебя, если…
  — Всех убить? И твоего сына?!
  Рангхильда вздрогнула, но сверкнув глазами, страшно вскричала, совсем белея:
  — Да! Ибо он предал меня!
  — Рангхильда… — выдыхает поражённый Ньорд. — Даже я, дикий воин и злобный насильник, я – Ньорд Болли, так и не решился поднять руку на племянника, мальчика, с которым рос. А ты просишь убить твоего сына, твою плоть и кровь. Всё, что есть у тебя дорогого… Что стало с тобой, Рангхильда? Что лишает тебя разума настолько?
  — Что?! То, что до сих пор жива эта проклятая тварь!
  И вдруг…
  Не смолкли ещё последние слова, все увидели огромный кинжал свекрнувший лезвием на солнце и он будто молния - в Сигню. Я всегда был глазаст и чуток, толкаю Сигню в сторону, как раз к Сигурду, подбежавщему к нам как раз в этот момент, и в ответ на бросок Рангхильды, послал свой кинжал в неё: это лишь инстинкт, реакция руки быстрее, чем решение моего ума, как было уже когда-то в схватке с самим Сигурдом. Но Сигурд остался жив тогда, а Рангхильда…
  Кинжал вошёл по рукоятку в самую середину груди Рангхильды. Но не остановил её сразу, она упала лицом вниз, будто ещё продолжая лететь за своим жалом…
 
… сильно ударило в грудь, и сразу зажгло, стало так горячо, невыносимо горячо… но жар не бежит к пальцам больше… он выходит, вытекает из сердца… я вижу, что падаю со всё так же вытянутой в броске рукой… мне не добраться до её шеи… уже не добраться… не добраться до неё... почему я вижу кровь…
  Это не кровь…
  Это жизнь вытекает из меня…
…я вижу…
  Я вижу их всех, подходящими ко мне… Переворачивающими меня на спину и я смотрю в свои мёртвые глаза… но я ещё вижу… я вижу, что она жива, ОНА по-прежнему жива! Я смотрю мёртвыми глазами, а она жива!...
  Какая страшная и уже бессильная злоба раздирает меня… затопляет меня чернотой, растворяет меня…
  Я даже не посмотрела на тебя, мой сын. В последний раз не посмотрела, так хотела убить ЕЁ!
  А теперь меня нет… я не существую…
  Злоба убила меня… моя собственная злоба… Злоба растворила мою душу до конца, как кислота.
  Меня нет больше…
  Некому, нечему уйти в Хеллхейм…

  Ещё не приблизившись, ещё не коснувшись её тела, я почувствовал: её больше нет… мама… МАМА…
  Я склонился над её телом, перевернул к себе лицом, но её уже нет. Это лицо даже не похоже на её: оно спокойно, глаза потухли и тускнеют с каждым мгновением… нет ни энергии, ни её силы… нет больше ничего, что было моей матерью, татуированной линьялен Рангхильдой. Моей властной, сильной и так и не побеждённой в её ненависти, моей матери уже нет…
  Я стираю пыль с её кожи, пыль, в которую она упала лицом, в последнем своём выпаде, как настоящая змея в броске на жертву…
  Держа сейчас в руках её тело, в котором уже не было её, я не чувствую той боли, какую ожидал, ничего, кроме пустоты…  Будто всю боль от её потери я уже испытал раньше, я испытывал эту боль не один раз и всякий раз, ты отрывала меня от себя мама, сама, с кровью. Разрывая моё сердце. А теперь ты просто исчезла, оставив мне только это бренное тело. Ты не ушла, тебя нет нигде. Твоя душа сгорела при жизни, нечему идти в Хеллхейм…
  — Сигурд… — Ньорд подошёл ближе, коснулся моего плеча, — прости. Я не хотел этого…
  Вот тут я зарыдал… Слёзы лились из моей души, орошая платье Рангхильды Орле, кожу на её груди, которой она никогда не кормила меня, но к которой прижимала так ревниво всю жизнь, так, что почти задушила…
  Я поднялся. Алаи матери, Сольвейг, кто-то приносит Рангхильдин кинжал, что она бросила в Сигню. Этот кинжал я выковал для Рангхильды сам, ещё, когда мне было пятнадцать. Это было первое оружие, что справно вышло из-под моего молота. Рангхильда похвалила, но прибавила слегка высокомерно и словно разочарованно, что не думала, что воспитывает кузнеца. И всё же хранила. И им хотела убить Сигню… Боги… Что было с ней, что же происходило с её душой? Ведь она так любила меня когда-то, больше жизни, больше себя самой, но и меня возненавидела… Ничего не осталось, чем можно было любить? Но разве такое может быть? Мама…
  Я поднял голову, посмотрел на Ньорда, ожидая его слов. Он понял меня:
  — Проведём тризну как положено и решим наше дело, — тихо, голосом из нашей прежней жизни, сказал он.
Глава 11. Переплывая в новый век
  Такой грандиозной тризны я не помню. Ни масштабом костра, ни размером выросшего кургана, ни тем даже, что вина было выпито меньше, чем когда бы то ни было, ни тем, какое количество людей присутствовало при действе.
  Костёр подожгли я и Ньорд. Сигню и Сольвейг держались вместе, немного в стороне.
  Не Рангхильду провожали сегодня навсегда. Сегодня ушла и Свея.
  Новый конунг Единой Свеи не пожелал убить прежнего с одним условием, что никогда больше ни следов, ни упоминаний о нём и его людях, ни о его дроттнинг не будет на этой земле.
  Сольвейг встала, высокая, как все Торбранды, и объявила:
   — Я не уйду из Свеи, Ньорд. И у славян мне нечего делать, я и языка-то не знаю толком… И вообще…  Здесь мой муж, мои дети, те, что умерли младенцами, мой брат, мои родители. Мне нечего искать на новой земле, оставьте меня здесь.
  Ньорд долго смотрел на неё:
  — Ты останешься линьялен Брандстана?
  Тут мы все оборотились на него.
  — Ты предлагаешь мне…
  — Я не собирался трогать Брандстан, пока была бы жива Рангхильда. Если тебе некуда идти, оставайся линьялен Брандстана, веди мою вотчину, как вела некогда Сонборг. Что скажет твой наследник?
  Рауд поднялся, будто ледяной, как фигуры на зимние праздники, и сказал:
  — Я и мой сын останемся, если ты позволишь, Ньорд.
  — Рауд… — выдохнула Сигню…
  Он посмотрел на неё, улыбнулся спокойно:
  — Как ты называешь меня, Сигню, «братишка»? Мне тоже нечего искать в новых землях. Моя жена осталась где-то в Свее… Может быть, Боги сподобят её вернуться?
  Ньорд нахмурился, отвернувшись, и сказал:
  — Оставайтесь, здоровая ветвь Торбрандов. Мне будет за кого отдать дочерей замуж. Старшей моей дочери на будущий год семнадцать, бери её, Рауд, себе в жёны. А младшую, которой четыре, выдадим за твоего сына, когда войдут в возраст. Объединим Свею. Сделаем то, чего не смогли с Сигурдом…
  Молчание повисло над всеми нами. Не начатая битва оканчивается победой Ньорда. Что будет со Свеей? Останется надежда на возрождение. Останется надежда на то, что норвеев изгонит, если не Ньорд и его дети, то, может быть, внуки. А кому царствовать на этих обезлюдевших, разрушенных, сожжённых, вытоптанных просторах, покажет судьба.
  Мы уходим. Той же ночью уходим на восток в Брандстан. Отходят рати Ньорда, уходит и наше, маленькое против его, войско. Нам здесь нет больше места.
  — Сигню! – окликнул меня Ньорд.
  Я повернула коня. Сигурд останавливается, но не едет за мной.
  В свете факелов её лицо ещё прекраснее и нежнее. Она смотрит на меня.
  — Я умру скоро, Сигню, — пересохшим горлом сказал я.
  Она подъехала ближе. Совсем близко, бедро к бедру ко мне:
  — Нет, Ньорд, — смотрит на меня и будто видит то, чего я ещё разглядеть не могу. — Без тебя Свеи не станет вовсе. Только ты можешь удержать и изгнать норвеев, они подчиняются тебе. Сделай это. Просто нет больше Нашей Свеи, нашей с Сигурдом. Но значит, быть твоей. Ты сильный, ты Особар, ты можешь всё.
  Она так близко. Но она всегда была очень далеко, даже когда была моей телом, разве я владел ею? Она смотрит чёрными зрачками, мне кажется, я весь утопаю в них:
  — Ты можешь всё, — повторяет она. — Боги выбрали тебя для Свеи. Прощай, не вспоминай меня. Живи, Ньорд!
  И вдруг она наклонилась ко мне через седло и провела ладонью по моей щеке… это прикосновение я буду помнить до смерти… Я хотел тебя. Украсть твою любовь, подчинить… Но ведь я никогда не верил в любовь… Вон он, кто верит, ждёт тебя, придерживая коня. И он в последний раз посмотрел на меня. Вы оба меня изменили. Как Свею, которую я разрушил… С ним рядом вы и уходите навсегда из моей жизни… узнаю я ещё что-нибудь о вас? Услышу ли? Сможете ли вы пересечь море, примут вас на том берегу?..

  С какой тоской я остаюсь на этом берегу! Много свеев остались здесь в Брандстане под рукой моей матери. Я её наследник, моего наследника, сероглазого Рагнара, я беру на руки, этой осенью ему будет три. Женится на дочери Ньорда… Что же… не всем доводится быть счастливыми в любви. Вот и Агнета оставила меня. Долго плакала, прежде чем сказала, что не может продолжать встречаться со мной, что не может дольше предавать Берси, который её так любит…
  А мне что же… А Агнета смотрит незамутнённым уже любовью взглядом и говорит: «Ничего же не могло быть…Только мучили бы друг друга»...
  И вот они погрузились на ладьи. Двенадцать кораблей тех, кто захотел пойти за Сигурдом и Сигню в неизвестные дали и к неизвестной судьбе. Куда ведут их норны?..
  Я не один остаюсь, но как я буду без всех вас, тех, с кем прожил всю жизнь? Стирборн, мой самый близкий друг, мы с тобой жили общими интересами, взглядами, у нас были жёны, наши дети росли рядом. Все ставшие молочными братьями в эти тяжёлые времена. Но теперь ты уходишь…
  Торвард Ярни, счастливый молодожён, который в аду войны нашёл своё счастье и везёт теперь с собой свою молоденькую жену, смотрит своим вечно юным взглядом.
  Исольф, ещё больше закрывшийся после смерти Льювы. Но с необыкновенно расцветающим лицом, когда взгляд его обращается к Харальду, его сыну. И такого Исольфа я не знал никогда раньше. Такого Хальварда Исольфом не назвал бы никто…
  Берси, мой счастливый соперник. Что ж, если ты, правда, любишь Агнету… Возможно, я любил её слишком мало. Люби её за нас двоих.
  Гуннар, каменная глыба. Даже стрелы отскакивают от тебя, но ты навеки и безнадёжно влюблённый в свою дроттнинг…
  Сигню. Мне казалось, я влюблён в мою двоюродную сестру. Боги! Как давно это было… А Гуннар так и смотрит на неё просветлённым взглядом.
  Боян, божественный голос, как настоящий посланец Асгарда среди нас, твои песни, твои истории и сказки навсегда останутся в Свее и теперь пересекут море. Их уже давно рассказывают детям, их знают взрослые. Ты уходишь, но ты навсегда останешься здесь, в Свее…
  И Гагар уходит. Остался бы, но уходят Хубава и Ганна, а они связаны все трое, сколько я их помню, друг без друга никуда.
  Но Легостай остаётся с нами. Решил остаться со своей линьялен, которой служил многие годы, даже сын его уходит, но сам старый воевода остаётся в Свее. И мать, я видел, сильно приободрилась его решением. Старый, проверенный годами и войнами воевода стоит войска. Ничего, и войско мы соберём. Сигурд многому научил нас всех.
  Сигурд и Сигню, вы последние, подобные Богам, йофуры Свеи, вы сами как Ассы, вы и уходите теперь от нас будто обратно в Асгард…

  Нет, мы не шли в Асгард. Мы шли в неведомые ещё для нас земли в надежде быть принятыми. В надежде быть понятыми, потому что наша земля изгнала нас. Мы шли через море в надежде на новую жизнь…
  Четыре дня страшная буря мотала наши корабли, будто испытывая на стойкость наше решение. Будто Боги проверяли, достойны мы всё же своей новой судьбы.
  И отпустили. Потрёпанные, но целые все двенадцать наших кораблей на пятый день при ясной погоде и попутном западном ветре споро шли в сторону восточного берега Нашего моря.
  Первым мы высадились на том берегу, где некогда стоял город Вышеслава, моего деда.
  Поразили меня всё ещё целые, хотя и разрушаемые уже ветрами и морем широкие лестницы из камня, выдолбленные в скалах, но украшенные некогда  мозаикой  по каменным перилам. Теперь она осыпалась и размывалась морем. Ещё несколько лет и ничего от мозаики не останется. Сколько продержится лестница…
  На глазах Хубавы и Ганны выступили слёзы, едва наши корабли приблизились к знакомой им гавани. А как они плакали, найдя такой запущенной лестницу и почти развалившуюся уже пристань:
  — О-хо-хо, ай-яй-яй... Ты и вообразить не можешь, Лебедица, сколько кораблей стояло в наши времена здесь, какие купцы ходили по этой лестнице! Какой невестой спустилась на корабль твоего отца наша Лада!
  — О, ваш прекрасный Сонборг показался нам по приезду настоящей деревней, - подхватила Ганна. — Это потом уж и Эйнар и вы с Сигурдом преобразили его… А ты, Боян, помнишь?
  — Лестницу помню… но и ничего больше. Сколько мне было лет? — отозвался Боян, тоже разглядывая лесницу во все глаза.
  — Когда родилась Сигню, тебе исполнилось… десять, Ганна?
  — Да, так… нет, восемь?
  — Восемь?
  Мы хотели подняться по лестнице в город, и первые шедшие уже скрылись наверху. Но через несколько мгновений с криками:
  — Назад!
  - Берегитесь!
  Сбежали вниз и нас, едва выгрузившихся, вернули на корабли. А сверху летели тучей стрелы. К счастью не доставая, не коснувшись нас.
  — Кто это?
  — Кто знает? — задыхаясь и спеша наши загружались обратно в драккары, в страхе опрокидывая сходни. — Какие-то дикари, лохматые, вроде норвеев…
  — Где ж славяне?
  — Это точно не славяне.
  Идти на север от города Вышеслава было никак нельзя, там финны, всегда бывшие враждебны свеям. Южнее, те же воинствующие дикари, что встретили нас здесь. И мы пошли вдоль берегов, вначале скалистых. А потом таких заболоченных, что пристать не было никакой возможности. Вошли в широкую мутную, медленную реку, потом открылось озеро. Но берега вязкие, не подойти.
  — Идём дальше, Сигурд?
  Сигурд вглядывался вдаль с носа ладьи.
  — Идём, — сказал он, не отрываясь от дали. — Пока сможем идти. Боги сами укажут нам, где остановиться.
  И Боги указали.
  Из большого озера новая река, быстрее и чище, понесла нас ниже и ниже на юг, пока на рассвете все наши корабли не остановились внезапно, прилипнув ко дну большого прекрасного озера как раз напротив высокого холма будто нарочно поставленного здесь посреди этих прекрасных лугов и перелесков полных воздуха, солнца, свободы для того, чтобы на нём вырос город…
  — Кай! Сигурд! Не сдвинуть ладьи с места! Увязли мы в ильмени этой!  Не сдвинемся… — кричат со всех сторон .
  Сигурд посмотрел на меня:
  — Вот он, холм наш, а,Сигню? Взгляни! Боги привели нас.
  — Я лучше не видела места нигде. Даже в Свее. Здесь будто в прекрасном сне.
  Я счастлив её улыбкой.
  На сколоченных плотах, кто пешими - вода неглубока, мы добрались до берегов. Да, прекраснее нет места нигде на земле.
  И мы разбиваем лагерь. Завтра зачнём работу. А сегодня пир.
  И танцы, и радость как никогда ещё. Мы свободны. Мы нашли землю, что принимет нас…
  И Боян поёт как никогда. И звёзды с неба светят сегодня ярче и веселее.
    — А ты, Свана, в ожидании, али старые глаза обманывают меня? – спрашивает Гагар, и это слышат все.
  И я счастливо киваю. Какая радость охватывает всех. Счастливое предзнаменование…
  Но в разгар нашего праздника незнакомые люди из темноты выходят к нам. Одеты как обычные бондеры, нахмуренные, с кольями и рогатинами, подпоясанные топорами. Длинные холщовые рубахи, вышитые добрыми рунами, обветренные лица, весёлые глаза с прищуром:
  — Хто вы, пришлый народ? – спрашивает старший.
  Приглядываясь к нам зоркими светлыми глазами.
  Сигурд выходит вперёд:
  — Мы свои, русские, - говорит он по-русски.
  — Иде ж свои? - усмехнулся мужик, подмигивая своим. — Вижу по всему, свеи вы.
  Тогда подошла и Сигню:
  — Мы и русские, и свеи. Нас Боги привели сюда. Не гоните нас.
  А снизу с озера кричат:
  — Шуй, у их лодьи все днищами залипли! Не для наших вод лодьи-то, не для мелких... Для морей строены.
  Сигурд смотрит на того, кого назвали Шуй:
  — Мы не со злом, Шуй. Мы с добром пришли к вам. Нас мало и идти нам более некуда. Вот жена моя, княгиня, мои дети здесь, мои братья и сёстры. Не хотите принять нас  — убейте, но не гоните, уходить нам некуда.
  Шуй смотрит удивлённо моргнув светлыми ресницами:
  — «Убейте»… — он покачала головой. — Да вы чё там, в Свее своей, совсем уже забыли, как гостей встречают добрые-то люди?! Коли с добром, дак не тронем мы вас, живите, — говорит он.
  Сигурд воодушевляясь словами и приветом Шуя, оглядел всех своих, и говорит:
  — Шуй, мы город хотим строить здесь. На этой земле. На этом холме.  Красивый, сильный город, краше которого и не видал никто. Гордый будет город. Наш с вами город. Ваш город. Русский.
  — Русский? – опять прищурился Шуй,  пристально, пронизывая, глядя на меня. – Русский можно. А так… свеев мы, знаешь, гоняем отседова… и не раз. Не обижайся.
  Я улыбнулся, протянул ему руку. Он, сплюнув через левое плечо, усмехнулся и пожал мою ладонь крепкой мозолистой рукой.
  — Рука-то у тебя, князь, как у кузнеца. Железная.
  Я засмеялся:
  — Так я и есть кузнец…

 




 

 


Рецензии