Глава 2. Лис и Светлана

Вдоволь нагрустившись о своей тяжкой, незавидной доле, Лис потихоньку приходил в себя. В его голове созрела примерная схема дальнейших действий. Он доберётся до припрятанных им денег, сделает для себя новые документы, изменит внешность, уедет подольше от этих мест, и… Несомненно, придумает что-нибудь ещё.
Было начало ночи. На тёмном, без единого облачка небе одна за другой зажигались яркие звёзды, свежий ветерок доносил прохладу от протекающей неподалёку реки. Лису хотелось есть, в животе урчало, от голода слегка кружилась голова.
Где-то очень далеко светились тусклым светом огни небольшого поселения. Лис пошёл в сторону огней, намереваясь поживиться чем-нибудь, страстно желая утолить чувство всё более усиливающегося голода.
Подойдя к ряду домов, огляделся. Встав напротив одной из калиток, стал размышлять как правильно поступить, что предпринять, стучать, кричать…
Собаки близлежащих дворов, почуяв незнакомца, принялись изредка перекликаться неуверенным лаем, заводясь всё больше.
Внезапно двор того дома, напротив которого он находился, озарился ярким светом зажёгшегося на столбе светильника, и из избы как ошпаренный выскочил хозяин с ружьём в руках. Резким рывком распахнув калитку, он не спросил, он дико заорал:
— Ты кто такой, какого хрена по ночам шастаешь? Высматриваешь, чем поживиться, сволочь?
Мужик не дал Лису ни секунды на ответ:
— Бегом отсюда, сука, пока я тебе башку не отстрелил.
Хозяин дома угрожающе наставил ружье на незваного гостя и взвёл курок.
— Простите, но... — попытался объясниться Лис, не понимая причины агрессии направившего на него ствол человека.
Но то ли собственник жилища имел скверный характер, То ли деревня подвергалась регулярным набегам ночных воров, или была какая-то иная причина, но ясно было одно, Лис неудачно выбрал место, у разъярённого мужика напрочь отсутствовало желание выяснять подробности появления ночного непрошеного гостя.
Внезапно раздался оглушительный выстрел, и в сантиметрах от головы Лиса просвистела пуля. Резко пригнувшись, он стремглав бросился в темноту, спасаясь от неминуемой гибели.
По всей деревне веером стали загораться огни, послышались гортанные крики, перебиваемые безудержным лаем озверевших псов.
Отбежав от деревни на несколько сот метров, обескураженный произошедшим Лис плюхнулся под придорожный куст и, тяжело дыша, вслушался в гвалт проснувшейся, взбудораженной деревни, пытаясь понять, чем вызвано непонятное происходящее.
Услышав приближающийся лай, понял — за ним началась охота. Времени для дальнейшего анализа случившегося, раздумывания над вариантами возможных действий не осталось. Гонимый лютым страхом смерти, на бегу вытирая грязными руками застилавший глаза пот, Лис нёсся по оврагам и косогорам, продираясь сквозь колючие кусты, пытаясь оторваться от преследователей.
Резкие крики «ату, ату его!» становились всё ближе. Беглец чувствовал, с каждым новым рывком силы безнадёжно покидают его, ноги становятся будто ватными, тяжёлыми, неподъёмными. Пришло осознание, ему не хватит сил убежать от разъярённых местных жителей.
Лис остановился. Сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. В глубоком отчаянии, беспомощно озираясь по сторонам, Лис безуспешно пытался найти хоть какое-то, хоть в чём-то спасение.
Вооружённая фонарями, факелами толпа приближалась стремительно.
И вдруг Лис увидел лежавший неподалёку от дороги огромных размеров труп дохлой лошади, пустые глазницы которой смотрели на земной мир безучастно, с полным равнодушием. Внутренности трупа были выедены дикими зверями, обтянутые шкурой рёбра были похожи на огромную бочку, от которой невыносимо несло вонью разлагающего мяса.
И в этом омерзении Лис увидел своё спасение. Недолго думая, он с трудом втиснул тело в обширное нутро лошади, распугав при этом десятки пировавших мертвечиной полевых мышей. Застигнутые врасплох грызуны с тонким писком бросились врассыпную. Безостановочно стуча от страха зубами, задыхаясь ядрёным запахом тухлятины, он молил всех существующих богов, чтобы настигающие его страшные люди с захлёбывающимися ненавистью псами как можно скорее миновали это место и навсегда исчезли в безбрежности ночных полей.
Лис лежал в вонючей липкой жиже, сверху ему на лицо и за шиворот горстями падали скользкие длинные черви. Огромное количество копошащихся личинок валилось на него, залезая в глаза, в уши, в открытый, судорожно дышащий рот.
Собаки, потеряв след, кружились вокруг того места, где спрятался Лис, лай с озлобленного сменился на неуверенное, виноватое повизгивание. Разгорячённые погоней мужики остановились, дышали тяжело, натужно. В руках у каждого было или ружьё, или топор, или вилы, некоторые сжимали самодельные увесистые дубины.
— Ну и где нам теперь искать этого урода? — шумно всасывая носом воздух и затем отхаркиваясь, громко кашляя, раздражённо спросил один из них.
— Как в воздух поднялся, упырь, — вторил ему другой.
Прикрикнув на собак, охотники закурили.
Лис держался изо всех сил, боясь даже дыханием выдать себя.
— Ладно, мужики, не фортануло нам сегодня, пошли по домам, — сказал, по-видимому, самый старший и в сердцах со всей силы ударил тяжёлой палкой по рёбрам дохлой лошади.
Лис взвыл от боли, удар пришёлся ему по плечу. Наступило минутное затишье.
Когда до мужиков дошло, где находится беглец, они хором расхохотались.
— Ну, Архип, ну ты и волшебник, да и дубина у тебя, по всему видать, сказочная! — весело гоготали они.
— Мерин неделю как подох, а ты его одним ударом оживил. Вон как возопил, окаянный. Слава твоя вперёд тебя теперича пойдёт. Бросай свою охоту да рыбалку, иди на подработку в лазарет али в морг, отбоя от клиентов не будет, это точно, — не унимались они. Ситуация их сильно развеселила, они искренне наслаждались положением загнанного в утробу животного беззащитного человека.
Вдоволь насмеявшись, кто-то из них издевательски ласково приказал:
— Ну, вылазь, что ль, на свет божий, адский отрок, хватит душой мерина-то прикидываться.
Трясясь крупной дрожью, не переставая, как заведённый, звонко стучать зубами, Лис с трудом выполз из лошади. Вид его был ужасен: дикий испуганный взгляд, грязная, провонявшая трупным запахом одежда, на голове, на плечах, в карманах десятки тысяч копошащихся личинок и червей.
— Ох, и страшен же ты, женишок, — с отвращением оглядывая добычу, промолвил один из мужиков. — Как же нам сватать-то тебя, коли ты в таком непотребном виде, аки чёрт из преисподней?!
Ничего не понимающий Лис судорожно шептал одно:
— Не убивайте, не убивайте!
— Не бойсь, — успокоил его, судя по голосу, тот самый, обнаруживший его Архип, — не убьём, хотя нам тебя совсем не жалко. Ты нам живой нужен, пришлый. Ну-ка, топай до деревни, — приказал он. И Лис, сопровождаемый многочисленным конвоем суровых мужиков, побрёл на заплетающихся ногах по направлению к домам.
Вошли в селение. Пройдя его до конца, остановились на некотором расстоянии от крайней избы, ветхой, пеньком врытой в землю по окна, притулившейся на самой опушке леса, довольно далеко от остальных домов.
— Слушай сюда, доходяга, — со стальными нотками в голосе обратился к Лису Архип, — дело, значит, вот в чём. Жила в нашей деревне колдунья, Настасьей её звали. Обидели сильно её наши мужики по молодости, обошлись, прямо скажем, не по-божески, снасильничали, черти. Шибко красивая девка была, не удержались, понять кобелюг можно.
Опосля ославили Настьку на всю округу, чтобы, значитца, себя обелить, якобы сама по себе гулящая она, непотребная для жизни семейной. И, выпивши, частенько к ней толпами хаживали, измывались над опороченной, не жалеючи. Было такое, скрывать неча.
Руки на себя она, слабая дура, накладывала, несколько раз из петли сердобольные бабы вытаскивали её, горемычную. То на одном дереве вздумает повиснуть, то на другом.
И прокляла Настасья та всю нашу деревню, землю предков наших. Ведьма-то силу имела дьявольскую, убедились мы в этом. Мужиков да вновь пришедших в мир пацанят кажинный год мрёт много, почти полдеревни костлявая с косой прибрала, а первыми те ушли, кто девку портил, по очереди отходили, кто за кем насильничал, тот за тем и помирал. Бабы наши на погостах выть устали, все слёзы выплакали.
Ты слушай, паря, слушай, — внушал он Лису, с каким-то непонятным тихим бешенством глядя ему прямо в глаза. — Сейчас жизнь твоя решается, либо сделаешь как мы велим, либо забьём тебя прямо здесь и собакам скормим никчёмную твою душонку.
Застывший на месте Лис, беззвучно бормоча:
— Жить хочу, — зыркал по сторонам, быстро вращая расширенными зрачками, будто помешался умом.
— Так вот, — опёршись на огромную дубину, продолжил Архип, — родила она девчонку, от порока пьяного зачатую. Никогда девку свою на люди не показывала. Лишь изредка её, ещё малой, в лесу видели детишки наши, да бежали потом без оглядки до самого дома. Взгляд-то у ней волчий, как зыркнет, сучье племя, так в пятки душа-то и уходит. По всему видать, в мать свою негодная пошла бешенством разума.
Как только мы ни просили, не умоляли ведьму Настасью снять с нас наказание её, какие только подношения ни делали, ничего она людям не отвечала, лишь пальцем грозила и проклятия под нос бурчала, окаянная.
Уж только перед смертью своей молвила: «Все подохните в ответ за душу загубленную. А снимется проклятие моё только тогда, когда Светка понесёт», — то есть брюхатая станет — пояснил мужик. — Вскоре после этого отдала она душу, а кому отдала, не знаем. Знаем лишь точно, закопали мы её подле изгороди кладбища, с внешней стороны его. На три метра в землицу-то сунули, чтоб не выползла, змеюка миру ненавистная.
День похорон самым страшным был для нашего общества, ибо в день тот сразу троих крепких мужиков костлявая скосила, видимо, Настька так пожелала, беспричинно мужики те померли, за полдня, до ночи, управились все, разом.
Надежду-то на спасение ведьма-зараза оставила, но кто ж наказ-то сей выполнит, коль все мужики словно бабы становятся, как только речь о Светке, дочке колдуньи поведётся. Боятся, ироды, её, аки геенны огненной. Да и есть за что, страшная сила в ней таится, чёрная, ведомо нам.
Так вот, малохольный, — больно ударил он тяжёлым сапогом по ноге пленника, — доля твоя в том заключается, что ты сейчас к Светке свататься пойдёшь, и упаси тебя леший если ты из избы её ни с чем выйдешь, да ещё и сбежать попытаешься, на мелкие кусочки изрубим, об этом и просить нас не надо, сами горазды. Пригляд за избой, милок, постоянный будет, основательный. Как только ты, значит, нос за порог — получай пулю свинцовую в башку бестолковую, меж глаз, без всякого сомнения. Метко стрелять-то все мы могём, это точно.
Обрюхатить Светку задача твоя, самая что ни есть главная. Как хошь действуй, но наказ исполни, тем и жизнь свою паршивую сохранишь. Дева она нетронутая, эт точно, охочих судьбу пытать, дьявольское отродье трогать не находится. Ежели выгонит она тебя, считай, на этом твой продых земной и закончится, вмиг закопаем, как собаку плешивую, ни на что негодную. А коли справишься, то благодарность тебе от нас будет, на своих ногах деревню покинешь, забудем про тебя, как только Светку с робёнком углядим.
Говоря, он внимательно всматривался в помутневшие глаза Лиса.
— Таково наше общее решение по тебе, хилый. Сейчас твой ответ требуется, либо согласие даёшь, либо прямо тут жизни лишишься, церемониться не будем, эт точно.
Для Лиса это был единственный вариант остаться в живых, и он с готовностью кивнул грязной головой. Ему хотелось как можно скорее вырваться из этого жуткого круга бородатых убийц.
Лёгкий удар прикладом в спину толкнул его вперёд, по направлению к неказистой избе.
Мужики, плотно сбившись в одну кучу, наблюдали молча. Лишь когда Лис остановился перед покосившейся дверью вдогонку ему грубым басом полетело угрожающее:
— И Светке своей передай, ежели не примет тебя, тёмной судьбой ей данного, как с матерью ейной поступим, возьмём грех на душу, нам теперича терять нечего. Всё одно житья нет, что так, что эдак смерть по дворам бродит.
Просевшая до пола кривая дверь, издавая жуткий скрип, отворилась с трудом, Лис, пересиливая новый свой страх, страх неизвестности, протиснулся внутрь и замер, оказавшись в плотной, беспросветной темноте.
Послышалось чирканье о коробок спички, и пространство маленькой комнаты озарил свет скудной свечи.
— Пройди вперёд, от смерти спасшийся, могильной вонью напитавшийся, не стой у двери, — сказала хозяйка удивительно приятным, мягким голосом. И вдруг тут же, грубым, с хрипотцой мужским басом продолжила. — Всё знаю, ведомо мне, зачем ты здесь. Смерть мою ты принёс.
— Нет, я не хочу вашей смерти, — жалобно пролепетал Лис.
В ответ вновь послышался мелодичный, женственный голос:
— А тебя-то, милок, никто и не спрашивал, раз говорю, на погибель мою явился, значит, так и есть. Чай, вижу я, как в окно смертушка моя глядит на меня, ждёт, голодная.
Она подошла ближе, и Лис в тусклом пламени коптящей свечи увидел перед собой женщину небольшого роста, полностью закутанную в одежды, лишь глаза её сверкали пронизывающим огнём.
— Как меня звать ты уже знаешь, а как твоё имя? — спросила она.
— Азар, — ответил Лис.
— Сейчас воды нагрею, Азар, помоешься. Нельзя в таком виде человеку в миру находиться. Ты раздевайся, меня стыдиться не надо, почти покойную стыдиться глупо. Я — кусок мяса, ты — кусок мяса. Полна земля мяса. — Меняя попеременно голос с женского на мужской, тихо говорила хозяйка дома. Резкий контраст пугал неестественностью.
Пока Лис мылся в поставленном прямо на пол посреди комнаты старинном железном корыте, Светлана взяла его одежду и вышла на крыльцо стряхнуть её. Глядя в темноту испепеляющим взглядом, она, вновь по-мужски грубым басом, грозно прокричала:
— Огнём гореть души ваши будут, окаянные! Как вы губите, так и сами, и ваше отродье злое, погублены будете. Не будет вам спасения, черти дикие!
Принесла одежду, подождала, пока Лис оденется. После чего поставила на стол большую миску отварного картофеля, солёные огурцы, налила в пузатую глиняную кружку чай из лесных трав и заговорила громким шёпотом:
— Слушай меня да запоминай, Азар, что сейчас скажу. Бабку Матрёну-сухоножку попроси, чтобы поминали все наши душу мою, не забывали, нижайше прошу об этом. Игнату скажешь, хоругвь с образом Иудушки, ту, что чинить я брала, закопана под дубом, рядом с домом сгоревшим моим. Как узнают, что от меня ты явился, поможет община тебе, в этом не сомневайся.
Ничего не понимающий Лис, уплетая за обе щеки угощение, тем не менее пытался запомнить каждое слово. Наевшись, он искренне поблагодарил хозяйку. Выпив горячего чая, немного успокоился, размяк. Стал размышлять. Да, с голосом что-то странное у Светы, но привыкнуть можно, какого-то явного помешательства ума не заметно, так чего её бояться, хрупкую телом, не напраслину ли местные на неё наводят, ведь с виду обычная деревенская баба, вынужденная жить обособленно от ненавидящих её жителей деревни. И стало любопытно ему, что из себя представляет Света, страшна ли, красива? Набравшись смелости, он спросил:
— Светлана, почему ты полностью спрятана под одеждой, почему не откроешься, дома ведь находишься? Да и мне как-то не совсем понятно какая ты? Я ведь открыт перед тобой, почему ты закутанная с ног до головы?
Света слушала, и взгляд её вдруг стал какой-то тоскливый, глубоко несчастный.
— Азар, если посмотришь на в страшном грехе зачатую, век не забудешь. Не нужно этого, лишнее, гони искушение своё.
Но осмелевший Лис продолжил настаивать на своём:
— Прошу тебя, покажись, должен я увидеть ту, с кем судьба свела. Что в этом особенного, страшного?
На короткое время в полутёмной комнате повисла гнетущая тишина.
Вдруг Светлана резко встала, быстро подошла к Лису и, не отрывая от него взгляд, шёпотом, больше похожим на шелест осенних листьев, зашипела:
— Никто меня не видел. Мертворождённая я. Увидишь — пожалеешь, во снах твоих приходить буду, опосля этого проклинать начнёшь, добрым словом не вспомнишь. Откажись, Азар.
Но гость уже горел изнутри огнём съедающего его любопытства, поэтому не унимался:
— Не пожалею, не прокляну, всю жизнь добром тебя вспоминать буду! Неправильно это, когда не вижу ту, которой спасением обязан. Откройся, Света, прошу, обещаю, всё будет нормально, я многое повидал, меня сложно чем-то удивить…
— Помни, что твоим это желанием было, — с непонятной злостью перебила она, — вся покажусь, всё увидишь, чтобы понял ты ненависть мою к жизни этой постылой, — отвернулась и, быстро скинув с себя одежду, предстала перед Лисом в чём мать родила.
Взглянул на Светлану Лис, отпрянул назад, как будто кто кипятком ему в лицо плеснул. Опрокинулся спиной со стула, сильно ударившись головой о широкие доски пола. Не чувствуя боли, на карачках стремглав кинулся в дальний угол комнаты, упал на колени и, закрыв ладонями глаза, испуганно, надрывным голосом истерично закричал:
— Чур меня, чур меня!
Внезапно онемевшие руки Лиса упали вниз, оцепеневший взгляд застыл на голой Свете, медленно шедшей к нему. Причудливо извивающаяся в пламени свечи тень хозяйки дома увеличивалась, неумолимо заполняя пространство, нагнетая в душу мужчины холодный ужас, буквально вдавивший его в угол.
Громкий шёпот Светланы звучал зловеще:
— Смотри. Смотри, Азар, какой мерзкий плод рождается, когда сливаются вместе жестокость мужская и ненависть женская, насилие грубое и беспомощность, похоть звериная и проклятия искренние, девственный свет с непролазной тьмой! — женщина широко раскинула руки и обернулась вокруг себя, показывая тело со всех сторон.
Зрелище было поистине отвратительным, тошнотворным, кошмарным, на обнажённого человека невозможно было смотреть без содрогания.
Перед Лисом стояло глубоко несчастное существо, как будто искусно слепленное из двух половин. Одна половина была женской, сияла нетронутой чистотой молодого девичьего тела, с упругой грудью, миловидными чертами половинчатого лица, с густыми до пояса, шелковистыми волосами пшеничного цвета. Другая же половина тела была мужской: грубые черты лица, узкие губы, вернее, ровно половина их, борода и усы, не знавшие ухода, большое мужицкое ухо, жёсткие взлохмаченные волосы, густые чёрные брови, большой тёмного цвета сосок на мускулистой половине груди также заросший грубыми волосами. Нога и рука в жёсткой поросли волос, нога мускулистая, с широкой ступней, рука жилистая, грубая, кулак огромный. В промежности слипшиеся вместе женские половые органы и член, свисающий огромным червём почти до колена. Но расположены органы были неправильно, член располагался на женской половине тела, женские же органы — на мужской. И этот диссонанс усиливал восприятие, заставляя стыть в жилах кровь.
Обезображенное природой существо, приблизившись к сжавшемуся в маленький комок Лису, опустилось перед ним на колени, заглянуло ему в глаза и… вдруг заскулило тонким бабьим плачем, отчего волосы на голове мужчины встали дыбом. Через несколько секунд бабий вой сменился несдержанными мужскими рыданиями, череда сменяющегося тембра действовала на гостя, как резко меняющаяся температура контрастного душа.
Вдруг громко, оглушающе захлопали ставни на окнах. С невероятной силой бились они о рамы так, что казалось, дребезжащие стёкла вот-вот разлетятся на мелкие осколки.
Лис потерял сознание. Организм измученного страхами человека защищался от мощных стрессов, которым он подвергся за очень короткий промежуток времени.
Когда он очнулся и открыл глаза, то понял, он лежит на кровати, на мягком матрасе, от которого исходил приятный запах лесного разнотравья. Светлана, вновь закутанная так, что были видны только глаза, сидела подле него и смотрела молча, задумчиво, тепло. Увидев, что гость пришёл в себя, ласково молвила:
— Азар, пора, ночь на исходе.
Лис скинул с кровати ноги и, не понимая смысл её слов, переспросил:
— Куда пора?
— Спасаться тебе нужно, убьют ведь. И здесь оставаться нельзя, рано твоей душе в потусторонний мир, никто тебя там не ждёт, не созревший ты. Живи, покудова судьбе угодно.
А мне к мамочке пришло время прилепиться, всю свою жизнь в этом пустом мире мечтала я поскорее в тепло мамочки вернуться, чтобы навсегда спрятаться под крылышко любви её, родненькой. Знаю, ждёт она меня, роднее нас с ней друг у друга никого и никогда не было и уже не будет. Иудушка милостивый в видениях приходил ко мне, утешал, обещал, что сведёт нас в воздушном мире.
Светлана показала рукой на открытый люк в полу.
— Сейчас туда полезешь, там спасение твоё. Ход подземный мамка ещё моя рыть начала, а я продолжила. Далеко в лес он идёт. Для того лаз этот, чтобы как можно меньше грязных душами людей видеть, лучше уж во тьме пещеры ползти, чем по улице идти, видя извергов-мучителей, в глаза их бесстыжие смотреть.
Приведёт сей ход тебя к тропинке лесной, по ней пойдёшь, пока до церкви нашей не доберёшься, там тебя и встретят, и помогут, от меня, скажешь, говорила уже это тебе давеча. Да запомни, иди и, что бы ты ни услышал, ни увидел, назад не вертайся, погибель свою найдёшь, понял меня?
Слушая тихий шёпот Светланы, Лис вдруг осознал, ему нестерпимо жаль её. Перед ним сидел очень несчастный человек, дитя плотской похоти и вопиющего безразличия людей к судьбе одинокого, ни в чём неповинного человека, жертва жизни, с момента рождения не имеющая возможности чувствовать себя нормальной, лишённая всех радостей, отторгнутая считающим себя нормальным обществом.
Лис подошёл к ней и обнял. Светлана как-то совсем по-детски прижалась к нему и беззвучно зарыдала, изредка громко всхлипывая. Он долго гладил её плечи, спину, потом, вложив в голос всю свою нежность, участливо поинтересовался:
— Света, как же так, меня спасаешь, а сама? С тобой-то что будет? Ведь не пощадят звери эти, забьют до смерти. Давай вместе убежим?
— Нет, — Света с теплотой посмотрела ему в глаза, — нельзя мне с тобой, пришло время моё, устала я, не могу больше здесь, к мамочке мне нужно, ждёт меня, родимая, давно ждёт. За меня не переживай, Азар, не получат они возможности поиздеваться надо мной, ироды. Останутся наедине со своими грехами страшными… — Слегка оттолкнув его от себя, смахнув с лица слёзы, решительным голосом добавила, — всё, времени нет, уходи, спасайся.
Лис медленно стал спускаться в подпол, оглянулся в последний раз на Свету, голосом, полным грусти, попрощался:
— Прости меня, Светочка, если чем-то невзначай обидел тебя! И спасибо тебе за всё, прекрасная душа! — С этими словами он исчез в тёмном чреве подполья.
Потом долго полз по узкому и длинному тоннелю в кромешной темноте на четвереньках, слыша лишь своё частое дыхание. Очутившись на поверхности, постоял, вслушиваясь в тишину незнакомого леса. Тропинка, о которой говорила Светлана, была еле видна среди густой травы, вилась тоненькой ниточкой и исчезала в дебрях ночного леса. Лис, осторожно ступая, пошёл по ней.
Внезапно позади него ночное полотно разорвало взметнувшее ввысь пламя огня, свет от которого с каждой секундой становился все сильнее, все ярче. По щеке Лиса скатилась слеза, он догадался, что именно таким образом Света решила покинуть земную жизнь. Вдали были слышны разъярённые крики беснующихся мужиков:
— Сука! Тварь! Гори в аду! Надежды лишила, ведьма! У-у-у.
«И уйти-то спокойно бедной Свете не дают, сволочи!» — зло подумал Лис и, погружённый в тяжёлые раздумья, низко опустив голову, двинулся вперёд, в неизвестность.


Рецензии