Глава 4. Лис в секте морфеев

Ранним утром Лис, искренне поблагодарив Игната за помощь, вместе с Васляем, которого он до этого момента не знал, нагрузившись рюкзаками с подарками для морфеев, двинулись в глубь леса.
Долгое время шли молча, Васляй оказался не очень разговорчивым человеком, пребывал в своих думах, и Лис старался не тревожить парня вопросами. На привале Васляй с ним сам заговорил:
— Трое суток нам с тобой по буеракам топать, Азар. Игнат не объяснил про тебя мне ничего, может, ты скажешь правду, зачем в такую глушь собрался, надолго ли?
Постепенно мужчины разоткровенничались. Лис рассказал свою историю, а Васляй свою. Оказалось, он зол на Игната, тот постоянно отсылает его куда-нибудь подальше по всяким делам. И на это, по мнению самого Васляя, есть две причины.
Первая и самая главная причина в том, что, как подозревает Васляй, Игнат заглядывается на его избранную девушку, Анну, которая также находится в общине. И хотя это обстоятельство очень беспокоит Васляя, совладать с предводителем общины он не в силах по причине того, что Анна находится в полной духовной зависимости от Игната.
Кроме этого, Васляй не может, как прочие адепты церкви Иуды, жить слепой верой, не подкреплённой ничем, кроме занудных проповедей самого основателя семьи отшельников. Он вынужден задавать учителю крайне неудобные для того вопросы, ища подтверждения правильности данного учения, тем самым часто ставя Игната в неловкое положение, отчего руководитель впадает в крайнюю степень смятения и злости, ведь любопытствует Васляй в присутствии других, более внушаемых, послушных людей, которые или не могут, или не хотят сомневаться в правильности веры, к которой примкнули когда-то.
Ни в какую не желает Васляй безропотно соглашаться с любимым изречением предводителя: «Верить, не думая, ничего для себя не желать, надеяться всей душой на висельника Иуду, жить только лишь ожиданием смерти, которая благо».
Грустным голосом поведал проводник Лису о том, что в общину вынужден был пойти вслед за своей Анной, которую любит до безумия и которую не оставит до конца жизни. Разоткровенничавшись, признался, он православный и на самом деле верит в Иисуса Христа, но сейчас вынужден тщательно скрывать этот факт из-за страха потерять расположение своей женщины. Поделился секретом о том, что когда ему становится совсем тягостно от бредовых речей полоумного Игната, то уходит он как можно дальше в лес и там в полной тишине, включив плеер, про который не знает никто, даже Анна, подолгу слушает ангельское пение хора монастырской братии.
Лис внимательно выслушал рассказ, и когда повествование подошло к концу, попросил нового товарища показать плеер. Васляй бережно достал из внутреннего кармана куртки компактный, размером с ладонь проигрыватель минидисков, вставил в плеер наушники, включил и с небольшой задержкой, примерно в полминуты, лесную тишину нарушило тихое, приятное слуху пение. Из лежащих на земле между путниками наушников отчётливо доносилось: «Помилуй нас, Господи…»
Дослушав молитву Лис, едва сдерживая слёзы, проникновенным голосом произнёс:
— Как же хорошо поют, прямо за душу берёт! Васляй, а почему только одна короткая песня, давай другие послушаем?
— У меня только этот диск, и только эта молитва осталась на нём, и то, слышишь, с запозданием начинается и быстро заканчивается, видимо, брак заводской виной этому. — Грустно ответил Васляй. — Я уже наизусть песню выучил, а новые диски негде купить, в деревнях их не продают, а в городе я уж и забыл, когда последний раз был.
Валяй, вспоминая вслух прошлое, рассказал, каким образом достался ему этот плеер. Когда они с Анной, навсегда собираясь покинуть родное село, распродавали ставшее более ненужным им имущество, тогда случайно проезжавшим мимо заезжим скупщикам антиквариата приглянулся пылившийся в сарае разобранный мотоцикл немецкого производства, оставшийся от покойного деда. Этот мотоцикл марки Zundapp KS750 дед, бывший во время Второй Мировой войны одним из приближённых к маршалу Жукову, в качестве трофея привёз аж из самого Берлина. Многие десятилетия простоял сломанный аппарат в углу, закиданный всевозможным хламом, пока не обменял Васляй не представляющую для него никакой ценности железную рухлядь на плеер, бывший в ту пору диковинной новинкой.
Подкрепившись скудной едой, отдохнув, путники отправились дальше.
Совместный поход, длинные разговоры о жизни, размышления о будущем сильно сблизили молодых мужчин.
Однажды Васляй, долгое время наблюдавший внимательное отношение Азара к его рассказам, в душевном порыве искренне признался, ему совсем не хочется расставаться с новым другом, на что Лис, также вполне искренне, ответил, что попутчик ему тоже понравился многими своими человеческими качествами: бесхитростностью, честностью, отсутствием агрессии, серьёзностью рассуждений.
К утру третьего дня они вышли к деревне морфеев. Вдруг Васляй окликнул идущего впереди Лиса:
— Азар, погоди, послушай. Я сегодня же обратно поспешу, к Аннушке своей, ночевать не останусь, — он вынул плеер и протянул его Лису. — Возьми на память, друг, прошу. С твоим образом жизни рано или поздно ты всё равно к Господу душой прижмёшься. Когда совсем тяжко станет, ты слушай молитву, больно уж хорошо она в такие моменты разум лечит. А окунувшись в пение, и меня не забывай добрым словом помянуть, я это, не сомневайся, почувствую и сам мыслью тебя обласкаю, желая счастья надёжного.
Лис не знал, как поступить, он понимал, для Васляя плеер имеет большую ценность. Попробовал отказаться, но новый друг был настойчив, чуть ли не силой сунул дорогую ему вещь в руки Лису, достал запасные батарейки и тоже отдал. Добавил:
— Только ты смотри, чтобы морфеи не узнали про плеер, убить враз могут. Уж больно сильные противники они всего того, что хоть как-то к миру относится, сами принимают извне лишь малое, дюже необходимое. Стремятся, стало быть, души чистыми от всякого греха сохранить. Поэтому и спрятались от цивилизации в непролазных дебрях, подальше от всех. А тебя примут, в этом не сомневайся, потому как Игната уважают, да и гнева Господа побоятся.
Расчувствовавшийся Лис подошёл к товарищу и крепко, по-мужски, обнял его.
Деревня состояла из полутора десятка вросших в землю ветхих, крытых толстым слоем соломы изб. Рядом с каждым порогом лежали перевёрнутые верх дном, нахлобученные друг на друга крест-накрест, гробы, в самом низу большой гроб, выше него ящики поменьше. Количество гробов перед избами было разным, где-то больше, где-то меньше.
Лис, неслышно следуя за провожатым, с интересом озирался по сторонам. Не было видно ни души, казалось, жители покинули данное поселение. Путники подошли к стоящему в центре деревеньки дому, рядом с которым высилась пирамида из семи гробов.
На громкий стук послышалось недовольное:
— Иду.
Вскоре тягуче заскрипела дверь, и на свет божий, громко зевая широко открытым беззубым ртом, почёсывая затылок, вышел хозяин жилища, крепкий старик лет восьмидесяти, одет он был в длинную, до колен, сильно мятую рубаху и широкие штаны. Оглядев мужчин сонным, будто пьяным взглядом, голосом, полным безразличия, лениво произнёс:
— А, это ты Васляй. Ну, непрошеные гости, проходите в мою берлогу, погутарим, значит, зачем пожаловали. А я пока от скопившейся во мне за время долгого подвига мочевины освобожусь.
Отвернувшись от гостей, он, не сходя с крыльца, облокотившись рукой о стену, принялся безо всякого стеснения опорожнять мочевой пузырь.
Васляй, а за ним и Лис поторопились протиснуться внутрь, где и замерли, терпеливо дожидаясь долгое время сливающего из утробы жидкость хозяина.
На бревенчатой стене рядом с ними висел прибитый деревянными гвоздями прямоугольник бывшего некогда белым холста с вышитым на нём грубыми нитками текстом: «Сновидение — маленькая, хорошо спрятанная дверь, которая ведёт в ту изначальную космическую ночь, которой была душа ещё до возникновения сознания. Карл Густав Юнг».
Аскетизм обитателя избы был виден во всём: половину помещения занимала сложенная из камней печь, около маленького оконца — грубо сколоченный столик с двумя массивными табуретами, в углу находилось деревянное ведро с плавающим ковшом да небольшого размера ящик на стене, заполненный нехитрой посудой, — вот и всё убранство.
Вошедши, Еремей, так звали хозяина избы, зачерпнул полный ковш воды, жадно выпил его огромными глотками, после чего неспеша, добродушно покряхтывая, залез на полати отдающей слабым теплом печи, сел, свесил босые ноги, спросил, будто скучая:
— Ну а чего пожаловали-то, Васляй? С кем это ты?
Васляй рассказал всё, что велел передать Игнат.
Долго молчал предводитель морфеев, усердно сопя и почёсывая лохматую голову. Наконец, друзья услышали одобрительное:
— Ну, нехай поживёт, коли нашего порядку придерживаться будет. Брат Антип, значит, давеча к Господу отошёл, его хата свободна теперича, пусть там и прибивается пришлый. За гостинцы Игната благодари, поклон ему от нас передавай. Сейчас зайдите к Марфе, проголодались небось, накормит она вас. И вели ей от мово имени, значит, чтобы собрала солонины, грибов да ягод сушёных, Игнатовым людям на радость, пусть, значит, вкусненьким себя побалуют. Захватишь, когда обратно двинешься, — добавил, обращаясь к Васляю.
Тот, почтительно склонившись, утвердительно кивнул:
— Благодарствую, добрая душа Еремей!
Потянувшись до хруста костей, хозяин дома неожиданно весёлым голосом промолвил:
— Эх, наши сейчас соберутся, радовать меня будут, именины у меня нынче.
— Прими и наши поздравления, брат. Желаю тебе скорейшего достижения Царствия Божьего! — молвил, почтительно прижав руку к груди, Васляй.
Лис подхватил:
— Долгих вам лет жизни, здоровья, бодрости духа и земного счастья, уважаемый Еремей!
— Цыц, юнец! Сам не знаешь, чего желаешь, дурья твоя башка. — Внезапным грозным рыком оборвал его именинник, исподлобья зло блеснув огненным взглядом. И тут же, переведя взгляд на Васляя, добавил уже ласково, — благодарствую на добром слове!
Лидер общины вновь протяжно зевнул, лениво махнул рукой в сторону двери:
— Всё, парни, бредите до поварихи, устал я от долгой болтовни, душа отдыха требует, — отвернулся, завалился на бок и моментально захрапел.
Гости, ступая осторожно, на цыпочках поспешили на выход.
Из печной трубы избы, где хозяйничала Марфа, тоненькой струйкой шёл дымок. В обязанности женщины входило кормить всю немногочисленную общину, обстирывать, штопать, латать износившуюся одежду. Все эти заботы лежали на её плечах, другим членам общины отшельников заниматься подобными делами было категорически запрещено.
Крупная, лет пятидесяти, одетая в широкий, сотканный из грубой ткани сарафан Марфа всем свои видом показывала, гостям она искренне рада.
Светясь бесхитростной улыбкой, поставила перед мужчинами глубокие глиняные тарелки, наполненные до краёв наваристым борщом с аппетитными кусками зайчатины и душистыми лесными травами-приправами, наломала огромными кусками душистый хлеб. Довольная собой, усевшись напротив, деловито поправив венчавший голову выцветший платок, скрестила на пышной груди натруженные руки и принялась расспрашивать давно знакомого ей Васляя о новостях, изредка игриво поглядывая уплетающего за обе щеки Лиса.
Дождавшись, когда гости насытятся, тут же метнулась в подпол-холодильник, сняла со льда кувшин и, наполнив холодным клюквенным морсом две пузатые кружки, поставила их перед гостями. После чего, схватив рюкзак, выскочила за дверь, звонко бросив через плечо:
— Я за гостинцами людям твоей общины, Васляй.
Через несколько минут вернулась, с лёгкостью неся на плече увесистый, под завязку наполненный дарами леса мешок.
Поблагодарив Марфу за гостеприимство, за вкусную еду и за подарки, мужчины вышли на улицу и присели возле стены на широкую скамью. После сытной пищи, под ласковыми лучами солнца хотелось спать. Но засиживаться, вяло размякая, тем самым рискуя пропустить именины главного человека в общине, было недопустимо.
Спустя некоторое время друзья, лениво поднявшись, неспешно направились к избе Еремея, около которой уже столпилось человек двадцать-тридцать празднично одетых жителей деревни. Среди взрослых находилось и несколько детишек, некоторых, ещё совсем маленьких, бабы держали на руках.
Во главе толпы находились два крепких мужика, держащих на вытянутых над головой руках огромного размера свежевырубленный из цельного куска дерева гроб, от которого по округе разносился сильный запах хвои.
Вдруг люди, сделав несколько шагов вперёд, остановившись перед самым крыльцом жилища духовного наставника, сгрудившись плотнее, разом, как по команде, громко, торжественно запели:

— Господь с тобой, наш благодетель!
Желаем смерти мы тебе!
Ты задержался в этом мире.
Здесь места нет твоей душе.
Она должна быть подле Бога.
Средь ангелов сиять должна!
Умри во сне. Скорей! Как надо.
Порадуй наши ты сердца!..

Лица поющих выражали искреннюю радость.
— Что здесь происходит, Васляй, объясни? — шёпотом, стараясь не привлекать к себе внимания, спросил изумлённый происходящим Лис.
В ответ тот лишь улыбнулся:
— Всё нормально, Азар, у них так заведено. Еремей тебе всё потом объяснит, и уж точно лучше, чем я.
Дверь избы резко распахнулась, и перед людьми, расправив широкие плечи, предстал предводитель сектантов. Он внимательным, наполненным любовью и нежностью взором неспеша оглядел преданную ему, вмиг застывшую в безмолвии паству, сощурив поблёскивающие удовольствием глаза, ласково улыбнулся:
— Дети мои, спасибо, значит, за добрые пожелания! Идущее из глубин ваших сердец напутствие для меня дороже самого чистого золота! Самому не терпится покинуть этот грешный мир. Жажду ангелов небесных, значит, узреть, слиться с ними в небесную ипостась! Но, видно, не угодна пока душа моя Господу, мало, значит, испытаний прошёл я, ещё треба, значит, потерпеть. Ну да, дай Бог, недолго осталось. Ежели кто из вас раньше до небес доберётся, так вы уж не ленитесь, значит, милые, там, встречайте своих запоздавших братьев и сестёр хлебом душистым да солью пряной…
Толпа внимательно вслушивалась в речь своего наставника.
Еремей с теплотой молвил держащим гроб мужикам:
— Фёдор, Анатолий, устраивайте, значит, как положено, гроб в дюже богатую копилку мою.
Мужики осторожно сняли гроб с плеч и опрокинули его вверх дном на землю. Оглаживая со всех сторон мозолистыми ладонями ящик, с силой нажимали на углы, умело короткими тычками подталкивали из стороны в сторону, перемещали массивное изделие до тех пор, пока не убедились — всеми гранями стоит плотно к поверхности.
Отошли на пять шагов по сторонам, всмотрелись, будто оценивая правильность расположения ящика по отношению к дому виновника торжества, после чего ловко, со знанием дела, переместили на установленный гроб остальные, почерневшие от времени храмины.
Вновь отошли, осмотрелись, бросили быстрые взгляды друг на друга, после чего довольно вскричали:
— Знатная пирамида!
Толпа моментально всколыхнулась, зааплодировала. Люди, крепко зажмурив глаза, оглушительно хлопая ладонями, притоптывая в такт ногами, зашлись в весёлом пении:

— Знатная пирамида! Знатная пирамида!
Как помрёт, так встретит нас,
Как взовьётся — примет нас!
Ласкою приветит, любовью приласкает!
Все помрём, во сне уйдём. Жизнь как снег растает!

Звонко кричащее, с задором толкающееся телами, кружащее в беспрерывном танце племя морфеев издали походило на одного большого, ушедшего в своё внутреннее исступление дервиша, выпавшего сознанием из реальности и унёсшегося разумом далеко от планеты, в яркую интересность иных, неведомых трезвому уму миров.
Постепенно люди, будто вдоволь напившиеся сладкого дурмана, на ватных ногах, один за другим, сильно шатаясь, отходили в сторону и валились без сил на траву, где в полуобморочном состоянии продолжали шептать рваные фразы:
— Как помрёт… Все помрём… Жизнь, как снег, растает…
Зорким взглядом наблюдавший за состоянием послушной паствы именинник, дождавшись, когда последний из обессиленных людей распластался на земле, густым, обволакивающим, подобно тёплому одеялу, голосом завершил странное действо:
— Ну вот, на этом, дорогие братья и сёстры, празднество и закончим. Продых нутру дали и, значит, пора возвращаться к тому, чем и призваны спастись: продолжим морить тела наши немощные мучительным сном во благо себе и во имя Господа нашего! Идите, ласковые создания, почивать. Да не забывайте, во время бодрствования неустанно молитвы читайте. Не грешите леностью. Души свои в чистоте содержите! Храни вас, ангелам уподобившиеся при жизни, Господь Вседержитель! Вон вы у меня какие, смотреть приятно — светлые, раю нужные, Богу годные!
Ну всё. Аминь! — Он щедрым размашистым жестом перекрестил полусонную толпу.
— Аминь! Батюшка Еремей, храни тебя, благостного, Господь! — нестройным хором слабо прокричали жители деревни и, тяжело поднимаясь, стали расходиться по избам.
Еремей повернулся к стоящим в стороне Васляю и Лису:
— Васляй, давай прощаться с тобой, что ль. Раз подвизался на подвиг служения трудного, то, значит, не дело это, в гостях-то подолгу засиживаться, да и братия твоя тебя обратно ждёт.
— А ты, мил человек, — обратился он к Лису, — ступай в избу, я с тобой беседу вести буду, значит. — И сам, не дожидаясь гостя, зашёл внутрь, оставив друзей одних.
— Ну, прощай, Азар. Бог даст, свидимся, — с нескрываемой грустью молвил Васляй.
— Прощай и ты, друг! — сокрушаясь о потере для себя хорошего человека, ответил Лис. — Я искренне желаю вам с Анной любви и много счастья, тихого, надёжного, навсегда!
Они крепко, не стесняясь своих чувств, обнялись. Лис, проводив взглядом уходящего в прошлое Васляя, толкнул дверь внутрь хаты Еремея.
— Сидай, — приказал главный сектант. — Значит так, пришлый, порядки у нас простые: грешить начнёшь, сам порешу, за мной не заржавеет. Для меня чистота жизни моего общества превыше всего остального. С бабами шашни не заводить, они наперечёт, мужики зараз голову снесут. Спать всегда, как вся община спит. Перед сном, значит, и проснувшись по нужде, сразу молитвы читать. Пока вновь не уснёшь …
Заметив удивлённый, ничего не понимающий взгляд Лиса, принялся терпеливо объяснять:
— Каждый человек, находясь в состоянии бодрствования, подвержен искушениям, то есть грехам, в том числе и смертным. Во сне же человек как бы в бессознании находится, и нет у него желания соблазнам, мечтающим пожрать его душу, потакать. Следовательно, чем больше человек спит, тем, значит, чище нетленное тело его. Уразумел? — Зыркнув тяжёлым взглядом из-под лохматых бровей, спросил он собеседника.
— Ну да, согласен, логика в этом есть, — старясь показать своё понимание сказанному, поддакнул Лис.
— А раз согласен, да жить к нам явился, то, значит, или принимаешь и подчиняешься, или в сей миг чтоб духу твоего в нашей общине не было! Не потерплю того, кто в мой монастырь со своим уставом пришёл, — угрожающе заявил Еремей.
— Согласен я, — быстро отреагировал Лис, на мгновение представивший себя одиноко бредущим в тёмных, полных опасностей дебрях.
Лицо Еремея смягчилось. Он то точно знал, ещё никто из когда-то прибывших по собственной воле в деревню не покинул её, уж больно быстро привыкает человек к ничегонеделанию, к сладкой неге постоянного сна.
— Тяжкое это испытание — спать, — с глубоким вздохом поучительным тоном добавил он. — Но на то и жизнь нам дана: не в праздности лютой, пагубной время проводить, а чтобы изматывать тело своё забытьём до изнеможения, невзирая на пролежни, на желание вскочить, прогуляться, развеяться… тем самым вновь в омут губительных страстей нырнув. Претерпевшему до конца и награда великая, значит, будет, — райские кущи на веки вечные!
Я тебе так скажу, Азар, вот все смертные из тех, кто не придерживается нашего истинного учения, что-то там копошатся, стараются доброе делать, пытаясь, значит, угодить, каждый в меру своего рассудка, Богу. И это нормально, когда плоть стремиться ко спасению зарытой в неё на время души.
Но ведь не имеют людишки других исповеданий понимания того, далеко ли они делами жизней своих продвинулись в нужную сторону. Закрыто от них, значит, видение, какого уровня святости каждый из них достиг, хотя ясно Господь предрёк: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».
Тебе, хлопец, так уж и быть, поведаю я тайну, как распознать, где после смерти душонка твоя, значит, пребывать будет. На это и ориентируй и помыслы свои, и поступки. Точно не промахнёшься, проверено.
Ежели сны твои, к примеру, страшны картинами, полны хитрости житейской, изворотливой да суетной, если, допустим, ощущение при пробуждении шибко тяжёлое, гнетущее, либо стыдом, иль горечью, слезами наполнено, то, значит, дюже плохо сие есть! Не дай Бог, помрёшь в это самое вовремя, не сомневайся, во всём этом дерьме нетленка твоя вариться и будет аж до Второго Пришествия… Упаси меня Господь от этого! — округлив в испуге глаза, быстро перекрестился Еремей.
— А вот если, как мне сейчас, значит, частенько начнут ангелы небесные являться, поющие песни дивные, славящие Господа, если игры невинных детишек наблюдать изо дня в день будешь, если запахи райские во сне чувствовать начнёшь, если благодать ловить сном изловчишься, это, значит, самое что ни есть подходящее время помирать.
Достигла, значит, душа твоя состояния лёгкости, добралась до Божьих пределов праведностью. Увидел, получается, ты обитель свою, лучшую из лучших, в которой навечно и останешься.
К этому стремись, гони от себя всё плохое, ненужное, наполняй сердце мягкостью, нежностью, любовью ко всему, что тебя окружает. Да и слюнтяйством не брезгуй, слюнтяйство-то оно, когда в меру-то, шибко пользительно и лечебно, иной раз лучше какой настойки успокаивающей смиряет.
Вот, расскажу сейчас я тебе, значит, друг, один из своих снов подробнее, чтобы ты курс правильный мог держать, так сказать, на то, куда стремиться сознанию твоему необходимо. Сон-то мой этот чудной, но акромя правды в нём нет ничего, уж ты мне верь.
Оказался я, значит, душой своей, тогда ещё шибко негодной, средь рая Божьего.
Вижу, сидит Господь Саваоф на троне светлом, аки солнечном, да с любовью неизмеримою смотрит на несметную числом паству свою, чистотой искрящуюся. А сонм-то и правду бессчётный. Уподобившиеся ангельским души все сплошь в белые одежды одеты, да на лицах у всех благость неописуемая. Громко, значит, величественно поют, славя Господа, а округ всё святостью, умиротворённостью густо так насыщено! Заслушался я пением сладостным, оторвавшись мыслями от былого, земного, низшего.
И тут вдруг чувствую на себе взгляд Вседержителя. Затрясся я тогда, значит, от страха, глаза прячу, ибо стыдно мне стало, ведь и сам я знаю про множество скрытых грехов своих, да про душу немытую, нечёсаную.
Поманил меня к себе Всесильный, а когда, спотыкаясь часто, приблизился я, тогда провёл Он рукой округ себя и молвил: «Вот, Еремей, смотри, что тебя ждёт. Недолго тебе, страдальцу, на тверди быть осталось, терпи, скоро приберу тебя. А сейчас гляди да запоминай, чтобы, вернувшись обратно, в точности общине своей поведать мог, чему свидетелем был. Веди народ свой дорогой правильной, знай, наблюдает за тобой Небо, наслаждается правдой дел твоих!»
Ну, значит, отошёл я от Спасителя, радостью великой наполненный, встал как вкопанный поодаль от хоров праздничных и никуда не хочу с того места уходить, навеки бы остался. Долго, не думая о времени, пялился я на славу Вышнего.
А тут, слышу, вновь кличет меня Любящий, зовёт: «Идём, Еремей, идём со Мной. Ты, угождающий мне кротостью да нестяжанием, посмотришь на Царство Моё, да на связь обитателей небесных с теми нехристями, что до поры ползают по землице бренной, те, напялившие на себя одежды священнейшие, которые рискнули пойти против Моих заповедей. Они ведь, бесстыжие морды, ради подношений, вынуждают доверчивый народишко, к ним по недоразумению прибившийся, через них, недостойных Царствия Моего, к духам умерших обращаться, хотя ясно Я сказал всем: «Не обращайтесь к вызывающим мёртвых, и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш».
«…не должен находиться у тебя… вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мёртвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, …будь непорочен пред Господом Богом твоим».
«Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мёртвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них».
«И если какая душа обратится к вызывающим мёртвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Моё на ту душу и истреблю её из народа её».
«… неверных, … чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнём и серою» … — и вдруг рученькой белой легонько так махнул в правую сторону, — глянь-кось, Еремеюшка, вон туда».
Всмотрелся я, и вижу, к поющему хору незаметно подбегают какие-то ангелы, росточком невысокие, юркие, и некоторым из душ, тем, что с планеты нашей прибыли, на ухо-то шепчут: «Пора, брат, поторопись, неугомонные смертные ждут, идём, отработать авторитет свой теперь нужно тебе». И те, значит, которых от пения насильно оторвали, видом обречённые, будто избитые, грустные, заплаканные, плетутся вслед за бестелесными гонцами оставив дюже приятное любому существу общество. И по очереди, значит, скрываются за с виду совсем крошечными, неприметными дверьми, что в скалах белоснежных искусно вырублены.
Ну и мы, значит, с Господом да с ангелом-секретарём, неотступно за Боженькой следующим, направились туда же.
Двери-то и впрямь совсем маленькие, Создатель-то сквозь стену не сгибаясь прошёл, а вот мне пришлось на коленях внутрь вползать.
А внутри, Боже правый, зала-то огромная, потолков не видно, стены горизонт подпирают. Чудеса, да и только!
И куда глаз добивает, всё столами заставлено, а между столами, будто муравьи, снуют отроки, и у всех них крайне измученные лица, и у каждого на спине тяжёлая корзина, наполненная бумажками.
Вот тут-то Саваоф и говорит мне: «Смотри, Еремей, запоминай увиденное, а как вернёшься на твердь, пошли кого-то из своих, пусть миру поведает о творящемся на Небе безобразии, случившемся по вине архиереев, смерти поклоняющихся, хитростью человеческой живущих, деньги за прошения нещадно гребущих, до последних дней своих пресыщения не знающих, ослушавшихся Моего предупреждения: «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мёртвых или волхвовать, да будут преданы смерти». Все они, бесстыдники: «от малого до большого, — каждый из них предан корысти, и от пророка до священника — все действуют лживо».
— Оглядываюсь я по сторонам, а за столами, которых тысячи по зале раскидано, сидят, сгорбившись, не поверишь, те, кого синоды собственноручно к лику святых причислили, чьи портреты по стенам церквей раскиданы, о многих из которых я с молодости знал, что подвижники они Божии.
Мать честная, смотрю и глазам своим не верю, все почившие богоугодники там находятся.
Некоторые по колени, некоторые по пояс, другие по грудь заваленные дошедшими до Неба из бренного мира записками-прошениями, что-то там неотрывно читающие, без конца подписывающие, по стопкам бумаги раскладывающие.
Тут тебе и все двенадцать апостолов, и благочестивые ветхозаветные праотцы, и праведники монашеского сана, и великомученики, и просветители, и страстотерпцы, и знаменитые исповедники… Помню, аж голова кругом пошла от обилия встретившихся мне светлых, но очень грустных душ.
Сидят, они, значит, честные, за Бога жизни отдавшие, к Нему поднявшиеся, и монотонно разбирают прошения ненасытных смертных.
Уж по какому принципу они это делают, знать не могу: может, в одну стопку кладут бумажки тех, кому срочно помощь нужна, а может, и в сторону откладывают те записки, которые люди, поторопившись, по незнанию того, что скоро их улучшение ожидает, написали, а может, по степени важности какой прошения те раскладывают.
Ну вот, значит, идём мы с Господом по залу, сплошь столами усеянному, я головой-то во все стороны кручу, диву даюсь, читая вывески-таблички над копошащимися в бумагах душами тех, кто в своё время с избытком всего себя отдал истинному служению, но покоя по смерти так и не удостоился.
И на всю оставшуюся жизнь врезались те надписи в память мою, с названиями разных видов деятельности человеческой и именами святых душ, которые образами сродни каторжным предстояли в тот момент перед взором моим.
Ты только, Азар, послушай, я лишь некоторых назову, ответственных за прошения людей, трудящихся в том или ином земном институте:
Спортсмены — Георгий Победоносец.
Дипломаты, филателисты, почтовые работники — архангел Гавриил.
Женщины-политики — равноапостольная княгиня Ольга.
Певцы — Преподобный Роман, прозванный «Сладкопевцем».
Танцоры — Святой мученик Вит.
Риэлторы — Преподобные Александр Куштский и Евфимий Сянжемский.
Экономисты, банкиры, бухгалтеры, финансисты, налоговики и казначеи — апостол Матфей.
Юристы, судьи, библиотекари, прокуроры, научные работники — Ярослав Мудрый.
Охотники и рыболовы — апостолы Андрей и Пётр.
Писатели и издатели, печатники — апостол Иоанн Богослов.
Пчеловоды — Иоанн Предтеча, Преподобные Зосима и Савватий.
Цветоводы, садовники — мученица Дорофея.
Виноградари — епископ Тихон Амафунтский…
Ух, всё, не буду продолжать, устал от обилия, и так многих перечислил, а их там, ох ты ж Бог мой, видимо-невидимо насажено.
И вот, значит, обратил я внимание на отдельно находящийся от всех других стол, который под большой горой бумаг скрыт полностью. С головой ушла чья-то невинная душа, утонув в просьбах людских, почти и не видно её, макушка лишь изредка на поверхности появляется. И только руки видны из-под горы записок, будто крылья мельницы, ветром сильным разогнанные, мелькают, сортируя несметное число желаний плотских.
Подошли, значит, мы с Боженькой, и тут он-то, Милостивый, возьми да рученьками Своими заботливыми бумаги-то и откинь.
Глянул я на трудящегося без устали и, батюшки святы, тут же и узнал его — Иосиф Волоцкий, назначенный (ну или приговорённый, это уж как кто понимает, кто как рассудит) земными церковниками быть покровителем предпринимательства.
Никогда бы не подумал, что в такой тяжкой обременённости его встречу. Отдельно посажен он, от всех далече, чтобы, значит, направленные ему ходатайства с другими не путались.
И подумалось мне тогда: судя по загруженности Иосифа, неплохо у предприимчивого люда дела-то идут, достаточно на белом свете бизнесменов имеется, пашущих на два фронта, желающих, как говориться, и рыбку съесть, и в рай не промахнуться.
Узрела невезучая, значит, душа Иосифа рядом с собой ипостась Создателя да тут же и бухнулась на колени и возопила горестно, слезами умываясь: «Господи, помилуй! Я и будучи на земле от земного всеми силами бежал, не желая жить бренным, суетным, непотребным, мерзким.
Так разве ж для того я стремился на Небо, к Тебе, чтобы сызнова, но уже не имея возможности спастись от всего этого безумия, начать копаться в ненасытных желаниях тех, кто ещё в прах одет, тех, кто Слово Твоё не читает и лишь по выходным свечки толстенные покупает, чтобы довольным собой, сытым быть?
Разве для того я, будучи плотью, категорически отвергал мирское, чтобы вновь оказаться втянутым в него, дюже грешное, без всякой надежды на освобождение? Разве не отмерян каждому срок испытаний его, неужто навсегда буду привязан я к мелочному, алчному, далёкому сутью своей от святости бытию? В этом ли заключалась награда мне, прожившему Тобой?
Умоляю Тебя, Господь Мой, сжалься, пощади, отпусти меня к поющим Тебе, славящим Тебя, там хочу на века остаться, этой ведь я фантазией жил, это ведь и силы мне для борьбы с Сатаной давало!
И если можешь, если хочешь, прошу Тебя, посади на место моё того земного глупыша, кто дурью ума своего приговорил меня к вечной каторге, к нескончаемому разбору челобитных, кто во имя прибыли достатка своего напрочь забыл Живое Слово Твоё: “И когда скажут вам: обратитесь к вызывателям умерших и к чародеям, к шептунам и чревовещателям, — тогда отвечайте: не должен ли народ обращаться к своему Богу? Спрашивают ли мёртвых о живых?”
Пусть, как помрёт этот бедный духом человечишко, займёт этот стол без права на помилование, чтобы смог осознать он, расхристанный разумом, — бессмертие никак не вяжется с житейскими проблемами тех, кто исключительно благодати Твоей искать должен, но не временной выгоды, чтобы навсегда запомнил он, жестокий, слова Писания: “Есть один Бог и один посредник между Богом и людьми, человек Христос Иисус...”
Обнадёжил Спаситель Иосифа, пообещав, что скоро всё это закончится.
 А потом обратился к ангелу-секретарю: «Много у нас скопилось таких душ, ни дня ни ночи не имеющих возможности отдохнуть, к мучениям земными епископами пригвождённых?»
А тот, значит, отвечает ему: «Ох, много, Господь. На сегодняшний момент на планете только крупных четыре религии, а прочих, различных смыслом религиозных течений, аж около 10 тысяч, все и не перечислишь. Вот там, — стал он показывать по сторонам света, — буддисты находятся, там — приверженцы иудаизма, там — сторонники ислама, здесь — христиане. А за этим залом расположены комнаты меньшего размера, там так называемые святые остальных вероучений сидят, так же мучаются».
Выслушал Сущий, вздохнул глубоко, попросил ангела: «К вечеру завтрашнего дня сделай выборку в процентном соотношении, сколько напрямую ко Мне обращающихся, сколько к прожившим ради меня праведникам. И хочу знать, многие ли из людей ничего земного, из праха созданного, не требуют, а лишь молят о том, чтобы рядом со Мной по исходу из плоти пребывать, и сколько тех, кто не с просьбами, не с нытьём обращается, а лишь благодарит Меня за выпавшие на их долю испытания?»
А ангел потупил взгляд свой да отвечает: «Принесу результат исследований, Бог мой. Но уже сейчас могу ответить, по пальцам пересчитать можно тех, кто отвергает мирское и мечтает о том, чтобы быстрее отжить, скинуть с себя одежды кожаные и воссоединиться с Тобой.
Основная же масса смертных просит что угодно, но к Тебе и не помышляет идти, телами своими творения озабочены. Так, иногда, в редких порывах чувств, потешат душу свою короткими мыслями о Царствии Небесном, и всё, тут же отвлекаются на завладевшую их естеством бытовуху. Поблагодарить-то за сбывшееся с помощью Тебя почти всегда забывают, торопясь броситься в бешеный водоворот дальнейших событий своих, насыщенных пустотой дней.
Вот и здесь, видишь, Господи, сколько обрабатывающих прошения, которые не лично Тебе адресованы, а — как люди их умудрились назвать — к ходатаям, сомолитвенникам.
Хотя и ведают смертные, что Ты — вездесущ, и знают, что открыты для Тебя и жизнь, и нужды каждого, и осведомлены о том, что только Ты определяешь, какой именно дорогой идти человеку, и Сам, единолично, решаешь: когда, кому и чем, кем помочь.
Людям ведь ещё Сын Твой, Иисус, объяснял: про веру с горчичное зерно, про “где двое или трое собраны во имя Его”, про смысл слов: “просите, и дано будет вам”, и многое другое, подобное этому. И совершенно невозможно понять мне, почему земные священники, массивные кресты носящие, не к Тебе паству направляют, а к посредникам. Что в их головах и душах творится, есть ли правда в них, а если есть, то что тогда творят и для какой цели, мне, к моему глубокому сожалению, неведомо, Вседержитель», — глубоко вздохнул ангел.
Повернулся Боженька ко мне, посмотрел с нежностью во взгляде, да и молвил: «Вот видишь, Еремей, что делается. Не дают временно живущие покоя принадлежащим Мне, отошедшим в вечность душам, честно отстрадавшим своё. Тянут их, воспаривших на Небо, изо всех сил обратно вниз, в море бесконечных жадных желаний своих, не понимая, что вредны те желания им, смертельно вредны.
Эх, неужели совсем некому на планете подумать о том, что пребывающие ныне со Мной сделали для цивилизации всё, что могли, что отдали они, жертвенные, себя полностью, непрестанно молясь о заблудшем мире и желая ему добра.
Хоть вновь посылай кого-нибудь к ним, непутёвым епископам, самоуверенно, нескромно взявшим на себя право собственноручно назначать ходатаев, ответственных между земным и небесным, чтобы прекратили уже они, несвятые, штамповать святых, пачками канонизировать усопших, ведь не для того души праведников в Обители Мои стремились, чтобы, и находясь здесь, привязанными к земному праху быть».
И показал мне ещё кое-что Спаситель. Перст свой направил в сторону, я всмотрелся, а там, матерь честная, будто подземелье тюремное, а в нём, в тяжеленых железных кандалах, сотни несчастных душ, у всех них рты заклеены лентой какой-то, маются, с места сдвинуться не могут, лишь смотрят жалобно, будто молят Господа исправить их положение.
А Господь, значит, и объясняет мне: «Это, — говорит Милостивый, —Еремей, те немногие, которые хоть и причислены были патриархами вашими к лику святых, но войти в Царство моё никак не могут. А причина этому проста: причислить-то их причислили, да не знали возомнившие себя высшими судиями земляне про тайные, неугодные, противные Мне проступки этих душ».
И стал показывать мне поочерёдно на некоторых из них, поясняя: «Вон тот совсем мал грехом своим, но, тем не менее, попустил слабость в деле служения своего, не нашёл времени все записки, поданные и проплаченные людьми, прочесть, оставил некоторые в укромном месте алтаря, отвлёкся на мирское, неважное, да потом позабыл, а вскорости и помер.
А тот, который грустнее всех прочих, неоднократно, наспех, походя благословение раздавал, тараторя, как попугай, заученное: “Бог благословляет”. Совсем не задумывался, грешный, о бедах, стремящихся к нему как к источнику истины, плевать ему было на судьбу просящих его, не до молитв страждущих ленивцу было, все думы его заняты были вопросами, как ежемесячный план по денежным отчислениям в Епархию выполнить, да как сделать так, чтобы никто не узнал, что должность свою он за деньги приобрёл, взяткой.
А вон тот, который рядом с ним скукожился, тот однажды вообще учудил нечто странное и страшное — глубоко отчаявшемуся человеку, бесами изнутри мучаемому, велел “Отче наш” каждый день читать да водичку, которая якобы святая, при этом прихлёбывать. Посоветовать-то он посоветовал, да тут же и забыл о болеющем, поспешил навстречу богачу, деньги ему на строительство колокольни обещавшему подвезти. А больной-то, лишённый любви, заботы отеческой и поддержки душевной, быстро помер, во-о-он он, видишь, средь ангелов стоит, радуется, словно ребёнок, родной Мой.
Много здесь тех, на ком кандалы неподъёмные, чьи скрытые грехи неведомы были тем, кто в комиссиях церковных заседает, решает, кто и насколько приблизился к чертогам Моим.
Вот поэтому они — вглядись-ка —не светятся от счастья, ибо нет в них его. И ждут не дождутся, несчастные, когда с Земли к ним прекратятся бесполезные взывания: “Моли Бога о нас!”, — и когда возопиют с амвонов неравнодушные, пытаясь спасти эти души: “Господи, прости грешному рабу такому-то его грехи, вольные и невольные, видимые и невидимые!”»
Еремей по-доброму глянул на Лиса:
— Вот поэтому-то, Азар, нет у нас в общине ни святых, ни икон расписных, мы только одного Бога знаем, Ему и поклоняемся. Ведь Бог — Он ведь оправдывает нечестивого не иначе, как только по вере его. А истинная вера, значит, и есть сама праведность.
Верующий не может грешить, а если человек грешит, то он не истинно верующий, он — предатель Господа и всего воинства Его.
Полна Земля нечестивцами, ряжеными, на мерзкие сущности свои маски добродетели нацепившими.
Нашему племени нет нужды явными делами жизни своей доказывать преданность Создателю, в основе нашей веры находится высказывание апостола Павла: «А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность». Пусть другие, не нашей общины люди мыкаются в ошибках своих, мы же спать будем, так точно не ошибёмся.
Еремей вдруг зевнул:
— Ну, значит, Азар, напоследок, провожая меня обратно, в мою ветхую храмину, Господь возложил длань мне на плечо, отчего душа моя воспарила, возрадовавшись, и сказал Благий: «Спасибо тебе, Еремей за то, что в твоей общине нет того, что в других обществах творится. Правильный ты путь выбрал — мирно прожить и тихо уйти.
И очень хорошо, что нет в твоих людях желания самим лепить святых.
Вон, глянь, видишь, вдалеке скорбит душа благоверной тверской княгини, впоследствии принявшей монашеский постриг Анны Кашинской? Вроде и в раю, милая, но до сих пор успокоиться не может. Никак не готова была на мытарства небесные, страдает, вспоминая извращения людские, когда её, верную Мне, во времена церковного раскола сначала канонизировали, потом деканонизировали, ну а потом вновь канонизировали.
Поиздевались, поизмывались над светлой душой невинной женщины скоморохи бездушные, в алтарях ежедневно визжащие, как могли.
Нельзя поперёк Моей воле что-то делать, неправильно это, наказуемо, своими владениями один Я ведаю. Никто из внезапно смертных, по земному мыслящих, не имеет права решать, кому быть со Мной, а кому дорога в Эдем закрыта.
Ну ладно, любящий Меня Еремей, ты возвращайся, а Я к Анне Кашинской подойду. Пора бы её душеньку пригреть по-особенному, чтобы забылась она в благости, успокоилась. В особое место её, страдалицу, определю, навечно утешу!..»
Заплакал я, Азар, захлебнулся горькими слезами, уж как мне не хотелось Небо терять, да тут же и проснулся.
Предводитель морфеев замолчал, задумавшись о своём, после вздохнул тяжко и продолжил:
— Путь к светлым снам — вот цель всей грешной жизни твоей. Об остальном после узнаешь, ведь каждый из нас по-особенному трудные испытания проходит. Некоторые из забытья, бывает, сильно битыми возвращаются, мучают их, значит, некрепких в вере, бесплотные сущности дьявольские.
Помощник мой, Митяй, когда надо будет поработать на благо общества, тебя разбудит, как очередь твоя, значит, подойдёт. Работа несложная: силки ставить да проверять, по ягоды, грибы хаживать, рыбы наловить, дровишек заготовить, Марфе на кухне помочь, да ещё кое-что по хозяйству.
А всё остальное время, значит, приказываю спать безвылазно, как можно больше, значит, потому что во сне отсутствуют любые проявления человеческой воли, нет желаний плоти, а следовательно, нет и почвы для совершения непотребства.
Когда проснёшься и на еду потянет, то прямо к поварихе и ступай в любое время. Ежели спит она, то, значит, еду в избе сам найдёшь, все так делают. Но смотри, сильно-то не обжирайся, мучается дюже во сне тот, кто пищей по горло набит, наружу непереваренное лезет, страдает тогда не знающий меры в еде человек.
Ежели постирать что нужно, то тоже к Марфе, там же и сменку одёжи найдёшь чистую, и помыться помещение там имеется. А в остальное время спать, спать.
Самому на работу не напрашиваться, бороться изо всех сил с искушением дьявольским. Сатана тебе, значит: «Потом поспишь, иди потрудись иль погуляй по лесу, на красоту природную полюбуйся», — а ты ему: «Изыди, вражина!» — перекрестился и на бок.
Храпу крепкому диавол не соперник, не сдюжит он кознями своими с беспамятством, Господом нам данным, проверено, — с явной гордостью в голосе похвалился Еремей. — Да, и кажинную ночь к полуночи в церкву являться на службу будешь. По первому времени, значит, чтоб не просыпал ты, Митяй будить тебя будет, а потом организм и сам привыкнет ко времени просыпаться, подстроится, значит.
Живи, живи среди нас, Азар, наша-то община самая что ни есть правильная.
Вот возьми, к примеру, соседей наших, которые от нас вёрст за 70 обосновались, все их как зваков знают, особенность их в том состоит, что как только зенки-то от сна протрут, так до самого нового сна и талдычат, зовут, значит: «Господи, приди, устали, забери. Господи, приди, устали, забери…», — и так до посинения. Как мантру, мусолят эти слова зваки, а им взамен их сознание картинки разные выдаёт да плодиться запрещает. Вот и вымерли почти все, почитай, человек десять зваков осталось, да и те уж на ладан дышат. При жизни Господа не дождались, сами к Нему тоненькой струйкой утекли.
— Еремей, а много по лесам общин разбросано? От чего или кого люди бегут?
Задумался мужик, будто считая в уме:
— Сам-то я 12 стад отшельников разного толка знаю, а там кто ж ведает, насколько полна земля русская ищущими верного спасения страдальцами. Каждый ведь, значит, что ближе ему выбирает, это я про учения-течения, значит, говорю, на любой вкус, ежели поискать, найдётся спасительная обитель.
Вон, в позапрошлый год два ходока, случаем к нам забредшие, истины для себя ищущие, пожили, значит, у нас пару месяцев, да вдруг расхотелось им нашей правдой спасаться, переметнулись за сотню вёрст к часовщикам, там и осели. По сей день, значит, как мне ведомо, они в храме, где вместо икон часы развешаны, молятся. Ну да Бог с ними, нашли своё, и то хорошо!..
А бегут-то, значит, Азар, потерявшие терпение смертные от Православия, всё более неприглядным становящегося. Перестало нравиться честному люду свалившееся в одну постель с мирской властью никонианство, калённым железом конкурентов выжигающее, ради барышей готовое и Христа под уголовную статью кинуть, ежели явится Он да обличать непутёвых делами троеперстников примется.
Никто из наших, однажды кусками кровавыми оторвавшихся от государственной религии, — в которой ряженые непути народишко-то принудили не в Бога верить, а в чудеса разные да в обряды, сутью колдовские, ибо на костях основа обрядов тех, на трупах, на смерти, на кощунстве, — не сомневается — убьют ведь Христа попы-нечестивцы, глазом не моргнув, как пить дать, порешат, как и в первый раз сгубили, оставив среди себя разбойника Варраву.
 Вот как только начнёт срывать с них, загордившихся, Сын Божий одежды шёлковые, золотом расшитые, сдирать панагии драгоценные и под ноги псам бросать, да сгонять с кресел-тронов, да плескать бензином в лавки-то ихние, товаром заморским, дёшево выглядящим, набитые, да обличать-ругать громогласно примется, так тут же и приговорят к смерти в застенках тюремных Того, на чьём образе веками кормились, ненасытные.
Пошушукаются, закрывшись со светской властью в кабинетах дорогих, быстрёхонько приклеят какую-никакую статью, да и закинут Высшего Судию на нары к убийцам да насильникам, чтобы, значит, Он на Себе прочувствовал сказанное Им же: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища и в синагогах своих будут бить вас, и поведут вас к правителям и царям за Меня…» Им-то самим, нынешним беспутникам, такое не грозит, Сатана угнездил их как надо, и куда ему было.
А себя-то они, не сомневайсь, себя перед собой оправдают, как пить дать отмажут, ещё и, невоздержанные, меры ни в чём не знающие, ухмыльнувшись, брякнут вослед Христу: «Сам же говорил: “не здоровые имеют нужду во враче, но больные”, вот и проповедуй преступникам, в современное общество не вписавшимся, вот и убеждай их, сирых да убогих, много свободного времени имеющих, от утренней до вечерней проверки, с разрешения администрации лагеря. А нам не мешай властвовать, нас не отвлекай, всё хорошо у нас, в лечении не нуждаемся, сытые мы, справные, довольные».
Вот недавно, Азар, новость-то нам сорока на хвосте принесла, ряженые девки-похабницы, чьи души трупным запахом воняют, по скудоумию своему, подогреваемые изнутри бесовской силою, кинулись в дома, для молитв предназначенные, чтобы, значит, пред глазами самого Господа куражиться у алтарей, визжа, словно недоумки, ссаными щелями тряся.
Так ведь я что хочу сказать-то: не просто так сия мерзость случилась, по моему рассуждению, так Сатана, девок исподволь толкнувший на бесчестие, показал тем самым, что давно уж как не имеет уважения к церквям православным, что перестали они быть для него Божьими оплотами.
А иерархи-то седовласые митры царские на глаза-то натянули, девок-оторв тех по камерам тюремным скорёхонько раскидали да, не мудрствуя лукаво, вновь за старое принялись, похоти своих тел ублажать.
И не поняли-то они, значит, ничего из того, что случилось, не дотумкали маковками своими, что произошедшее — самое что ни есть предупреждение свыше им было, ибо ад близко.
Каюк скоро мироустроению нынешнему, в котором многие паразиты уютно устроились.
Та глупость девок беспутных — она ведь для потерявших небесную силу вояк, вздумавших на ветхость земную опереться, не что иное как щелчок камнем в лоб, прилетевшим из глубин Космоса, выпущенным пращой Создателя.
Дюже ненадёжные для замысла Вседержителя стали те хлипкие, кто запутался в обрядоверии, кто превратил служение Спасителю в угоду себе.
Вот, значит, если спросить меня, много на своём веку повидавшего, душу кого из первосвященников провожала паства с тверди земли не обязательными по уставу речами дежурными, а рвущимися от сердца верующих свободными, искренними молитвами? Я ведь и не назову ни одного такого. А почему? — Так ведь не были они любящими отцами детям своим, начальниками были властолюбивыми, страх подчинённым внушающими, поклонения себе требующими. Вот и поплатились лжепастыри за лёгкость неверия бездумного своего.
Помнится, читал я по молодости как хоронили Фёдора Михайловича Достоевского, читал да диву давался тому событию.
Человек-то писатель был обычный, не имеющий никакого церковного титула, сана, должности, а народ-то, значит, десятками тысяч по нему скорбел, ручьями прозрачными, долго не иссякающими слёзы лил.
Душенька его чистая, поддерживаемая молитвами жаркими, ко Богу-то легко возносилась, счастливая, будто птичка солнышку ясному радующаяся, потому что, значит, праведником слыл он отменным.
Помню, писали: десять тысяч людей в последний путь Фёдора Михайловича провожало, 15 хоров певчих добровольно пело, по всему Петербургу в церквях и учебных заведениях служились панихиды по русскому гению, а скорбящих, по зову сердца пришедших попрощаться мирян было столько, что отпевание пришлось отложить на следующий день. Александро-Невская лавра в те дни подобна гудящему улью была, «по швам трещащим». Толпа от венков цветочки да листья, перекрестясь, отрывала, чтобы, значит, память в своём доме о великом гражданине оставить.
Вот что значит истинным гуманистом быть, вот как можно, оказывается, правдой своей в душах людей прижиться.
Эх, — в сердцах махнул рукой Еремей, — поистаскалась-то церква Православная, поистрепалась, неприглядная нынче она, и судьба её видится незавидная, горькая.
Не удержался Лис, спросил:
— Батюшка, а на каком языке Господь с тобой говорил?
— На языке любви, Азар, близком и понятном любому существу.
А вот Богоматерь, слышал я от вездесущих ангелов, ныне исключительно на русском языке общается, она то, миленькая, раньше благостью исключительно изъясняющаяся, давно, значит, на наш язык перешла. А иначе то и быть не могло, некуда деваться Ей, не оставили жадные попы выбора, притянули, приковали Святую к собственной корысти, на себя заставили работать, принудили барыши помогать собирать им.., на одном лишь облике Честной миллиарды заработали.
Им ведь и разрешение на данное беззаконие ни у кого спрашивать не пришлось, сами себе, значит, хозяева они. Не мудрствуя лукаво, взяли да и приватизировали Её, самовольно назначив на пост защитницы всея Руси, насильно отрезав тем самым от остального мира, утверждая при этом: «Матерь Божия Сама взяла в Свои руки верховную царскую власть над Русской Землёй, после того как обезумевшие русские люди отвергли своего Государя — Помазанника Божия», вот ведь до чего может разум людской довести!
 И вот как сие безобразие-то случилось, как только ткнули изворотливые алтарники доверчивый народ носом в нужную им сторону, так с тех пор и потекли широким потоком из пределов государства нашего просьбы к Ней, жалостливой, только и успевает поворачиваться, обрабатывать поступающие несметным числом заявки от неугомонных соотечественников.
Шепчутся скорбно ангелы, видя усталость Божественной, плачет небесное воинство слыша Её причитания: «Ох, да что же творят-то человеки, приговорившие меня, всем ради них пожертвовавшую, к вечной заботе над куском принадлежащей им земной тверди?! Иль неизвестна им, жестоковыйным, еврейская пословица: «То, что вы не видите своими глазами, не придумывайте своим ртом». Я ведь Господа для них родила, растила, лелеяла, в жертву принесла, оплакала, в этом миссия моя состояла, Вседержителя волю я исполняла, Его я соработница, а не тех смертных, кто вздумал принудить Меня быть рабой своих прибылей. Всё, до конца, исполнила я, к чему призвана была, Бог тому свидетель, так почему не освободят меня из силков своих те, кому я ничем не обязана, кому ничего не должна, но которые сами Создателю должны; скромностью личного жития, постоянством покаяния, проповедованием заповедей Христа…» — старик смахнул набежавшие слезы.
— Еремей, — вновь, почему-то шёпотом обратился к старику Лис, — а объясни мне, пожалуйста, почему на день рождения тебе гроб подарили и смерти желали?
Еремей, посмотрел на него как на несмышлёного малыша.
— Ну, слухай, паря, суть истинного учения.
Как только человек на свет появился он, значит, начинает доживать свой век. И чем старше он делается, тем ближе к смерти приближается, так ведь? — спросил он.
— Ну да, — замешкавшись на секунду от необычности рассуждений Еремея, ответил Лис.
— Вот и повелось нашими праотцами на день рождения дарить гробы, чтобы человек, значит, всегда помнил о времени, ему отпущенном. С каждым новым днём рождения жизнь-то короче делается. На первый день рождения маленький гроб дарят, на второй больше, на третий ещё больше, и так до скончания дней.
Перед избами гробы выставляют, чтобы по их количеству было видно, сколько народу там проживает, какого возраста, и чтобы человек по выходе из дома всегда глазами в свою храмину утыкался. Дюже полезно это, о смерти почаще размышлять.
А когда душа человека, значит, к Господу отходит, гробы его, кроме последнего, в который тело ляжет, сжигаются, и огонь этот есть олицетворение как конца страданий земных, так и отхода души почившего отсюда в обитель Небесную.
У нас ведь именины не как у остального люда празднуются, у нас они — раз в десять лет. За десяток лет человек определённый цикл жизни проживает, трансформируется внутреннее состояние его, улучшается кардинальным образом сознание, если, конечно, он по вере нашей путь держит.
Вот мне, значит, нонче восьмой гробик поставили, а уж доживу ли до девятого, одному Богу известно. Честно сказать, устал я от мира, в вечный покой уж больно хочется.
А то, что мне смерти скорейшей желают, так это от большой любви ко мне, пастырю. Заботу люди проявляют, значит, понимание, сопереживают.
В земной жизни нет ведь радости, как народился, так и начались заботы, сначала пытаешься выжить, да потом стараешься не пропасть, и так до скончания века тянешь лямку невзгод немеряных. Немила эта жизнь, никаким образом не мила, вот поэтому каждый из нас и мечтает в душе своей скорее закончить путь грешный да подле ноженек Господних покой обрести.
— Батюшка Еремей, позволь ещё один вопрос задать. Вот слышал я от кого-то, что сон — это лень, а лень как бы тоже грех?
Еремей хитро прищурился и, не задумываясь, ответил:
— Азар, даже если допустить, значит, что сон — один из грехов, то он что ни есть самый лёгкий, лучший из них, ибо мешает совершению других, тем более смертных грехов.
Предводитель морфеев вновь зевнул, широко, сладостно.
— Ну вот, кажись, всё я тебе поведал про жизнь нашу трудную. Пошли, покажу избу покойного Антипа, — вздохнул он.
Выйдя с Лисом на крыльцо, пастырь отшельников, ткнув пальцем в стоящую неподалёку полуразвалившуюся избу, промолвил:
— Туды, значит, топай. Молитвенник усопшего у топчана на табурете найдёшь. Трынди молитвы, пока не уснёшь, да насильно мысли сторонние, привыкшие душу твою терзать, прочь гони.
Начинай подвизаться на подвиг во имя всего святого да рая будущего. Да и я пойду спать, долго не спал сегодня из-за тебя, грешно это, как бы в прелесть бодрствования не впасть. Как впадёшь, так сразу и заблудишься во грехе. Страшно! Спаси, Господи!
Развернулся, громко хлопнул дверью, и было слышно, как через минуту захрапел.
Лис дошёл до избы умершего Антипа, без сил упал на топчан недавно умершего сектанта и мгновенно провалился в глубокий сон.
Среди ночи разбудил Митяй, позвав на службу.
Вошедши в плохо освещённую церковь, Лис обратил внимание на то, что кроме огромного креста в помещении не было ничего, ни одной иконы. Выдержав многочисленные оценивающие взгляды собравшихся на службу отшельников обоих полов, новый член общины стал подпевать им, стараясь в многоголосом хоре уловить незнакомые для него слова молитвы.
Дни шли за днями. Для деятельной натуры Азара подобный «подвиг» стал поистине адским мучением. Он как ребёнок радовался, когда подходила его очередь идти на работу с угрюмыми, молчаливыми мужиками.
Ну не мог он спать так, как другие. Подолгу сидел в темноте избушки, глядя на окружающий мир сквозь затянутое паутиной маленькое тусклое оконце и думал, думал, как вырваться из этой добровольно сотворённой живыми людьми могилы. Просто сбежать, не зная дороги, значит обречь себя на возможную гибель, а Лис хотел жить, очень хотел.
Неужели, рассуждал он, все адепты секты сделаны из одного, какого-то особенного материала, иначе как же могут они вот так легко, по-медвежьи, безостановочно спать. Какая сила помогает им, нет, даже не сопротивляться, а наслаждаться, довольствоваться ненормальным для любого другого человека образом жизни, пребывая в постоянной сознательной отрешённости от реальности?
Но вскоре и сам он незаметно для себя самого стал втягиваться в подобный наркотическому сон, спать хотелось всё чаще, больше. Этому способствовало и общее состояние сонливой вялости в общине, жадным вирусом охватившее всё население, и отсутствие необходимых для выживания человека ежедневных трудов, и, несомненно, боязнь под страхом смерти нарушить установленные суровым Еремеем правила.
Свернувшись калачиком под тёплыми тряпками, Лис медленно размякал телом, сладко зажмуривался и постепенно проваливался в приятную негу. Ему не нужно было думать о завтрашнем дне, у него было, по сути, всё самое необходимое: уют, еда и чувство безмятежности. Подобное существование начинало ему нравиться, всё меньше хотелось сопротивляться плавному течению ленивой жизни. Этот оторванный от остального мира островок был лишён минуса опасности, он давал ощущение бесконечного покоя, стабильности бытия.
Через какое-то время Лис стал ощущать некие не поддающиеся объяснению изменения в своём сознании. Долгий сон незаметно менял его изнутри. В бессознательности он стал видеть яркие события, никогда не имевшие место в его прежней жизни. Сны не были отрывистыми, рваными кусками, они шли долгим непрерывным фильмом, манили разнообразием интересных сюжетов, завлекали непредсказуемостью развития. В них он играл непосредственную, иногда странную роль.


Рецензии