Глава 5. Сон Лиса

Однажды ему приснилось, что был он деревенским колодцем.
Долго всматривался колодец в звёздное небо, с нетерпением ожидая утра, когда послышится нестройное пение петухов, весёлый лай и звонкое поскуливание собак, дождавшихся выносящих им еду хозяев.
Нравилось пробуждение мира колодцу. Глядя на поочерёдно появляющиеся из печных труб деревенских домов ровные столбы густого дыма, устремляющиеся в даль начинающего светлеть неба, колодец завидовал им. Освободившийся из печных оков дым легко поднимался к небесному своду, медленно растворяясь в прозрачном воздухе.
Сбросив с себя тяжесть грубых примесей, дым рвался всё выше и выше. Поднявшись до самых облаков и смешавшись с ними, вольными, он радостно нёсся в неизведанные дали, с интересом разглядывая разнообразие просыпающегося мира земли.
Проводив взглядом последний запоздавший дымок и погрустив некоторое время оттого, что он, в отличие от копоти, не вверх, а вниз, в черное тело земли уходит, сделав ставший уже привычным вывод о том, что каждому своё, колодец приступал к своим обязанностям. Его предназначение было простым и в то же время важным — помогать людям в их ежедневных делах, начиная от самого их рождения и кончая смертью.
Вот уже и солнце полностью вышло из-за горизонта. Нагретая утренними лучами роса медленно испарялась, отчего прохладный воздух становился приятным, влажным, тёплым. Вдалеке послышался хриплый кашель живущего по соседству с колодцем мужика Федота и лёгкие шаги старающегося не отстать от него его внука Сашка. Именно так маленького мальчишку, неотступно следующего за ним, называл Федот.
— Глянь, Сашок, видишь, косой как неосторожно вляпался, — показывая узловатым пальцем в грязь высыхающей лужи, в которой чётко отпечатались заячьи следы, басовитым голосом объяснял Федот, — поди сидит сейчас под кустом да шкурку свою чистит, растяпа, — мягко говорил он с интересом разглядывающему землю ребёнку.
— Наверное, к тебе, внучек, в гости зайчишка прибегал, а ты спал в это время, — добрым голосом врал дед, скрывая улыбку.
Мальчонка удивлённо уставился на деда широко открытыми глазами:
— Неужто и правда ко мне он бежал, дедушка? Поиграть хотел со мной зайчик, покушать или ещё зачем?
Федот ласково улыбнулся:
— Так кто ж кроме него правду ведает, Сашок. А его-то ведь, этого сорванца косоглазого, уже и след простыл. Только уверен я, что к тебе он бёг, видишь, следы его прямо в нашу сторону пошли, — показал он рукой по направлению к дому. — Жди, внучек, ещё не раз придёт, обязательно появится, можешь не сомневаться. Зверь-то издали определяет хорошего человека, он врать неспособен. Если почует, что плох человек душой, то прочь без оглядки бежит. А коли доброе в ком увидит, то смело подходит, ластится, стелется, будто кошка домашняя. Ты ведь хороший мальчик, в меру озорничаешь, помощник по хозяйству, никого зазря не обидишь, — нахваливал внука дед.
Наивный мальчишка, довольный собой, с готовностью подтвердил:
— Да, деда, я хороший!
Он сунул тонкую ручку в большую, сильную ладонь Федота и доверчиво прижался к его ноге. Глядя снизу чистым взором безгрешного человека, переспросил:
— Дед, а зайчик точно придёт ко мне?
Федот с нежностью погладил светлую голову внука:
— Обязательно придёт, Сашок. Вот только дела свои переделает и появится, как пить дать, появится, — пообещал он.
Они подошли к колодцу. Федот снял с плеча молнией сверкнувшую на солнце ручную косу и попросил ребёнка встать поодаль. Смачно плюнув на широкие, с отполированными до блеска мозолями ладони, принялся обкашивать взятый в плен молодой крапивой, почерневший от времени сруб колодца. Вскоре, управившись, присел рядом с мальчиком.
— Дед, а откуда колодец здесь взялся? — гладя ладошкой дубовые брёвна, спросил ребёнок.
— Эх, Сашок, двоих близких друзей потерял я, пока рыли мы его, — низко склонив седую голову, с грустью ответил Федот, — кровью и горькими слезами досталась нам живительная кладезь эта. Ещё когда молод я был, надумали мы с друзьями воду добыть. Тогда ведь вручную всё делалось. По очереди спускались, землю ковыряли да вёдрами её на свет божий вынимали. Друг мой Данила, Царствие ему небесное, во время обрушения стен внизу тогда был, а я вёдра с породой наверх тягал. Привалило Данилу землёй так, что только одна рука из грязи виделась.
Выручать первым кинулся брат его родной, Николай, тоже нынче покойный. Колодец-то узкий, не развернёшься, землица тяжеленная, к вечеру дело было, устали мы вусмерть к моменту случившегося.
Схватил Колька за руку живьём захороненного брата своего, тянет, орёт, рыдает в голос, Господа на помощь зовёт. А тут и вторая волна обвала пошла, обоих братьев накрыло так, что потом без перерыва мужики деревенские, на крики сбежавшиеся, несколько часов землю кидали, не зная устали…
Колодец помнил эту историю. Не смог он тогда уберечь парней, мал был, слаб стенами. До последнего, пока сил хватало, сдерживал плохо закреплённые людьми бока свои. Храня в себе до поры синие от удушья тела погибших страшной смертью, плакал сочившейся из разрушенных стен грязной водой, жалея несчастных…
За воспоминаниями задремал колодец и не заметил, когда покинули его приятные чистотой своих мыслей люди.
Разбудила, растревожила водную гладь воды прибежавшая стайка озорных ребятишек. Совместными усилиями достали полведра, с жадностью пили ломящую холодом зубы воду, задорно смеялись, потом, черпая ладонями, кидали друг другу в лицо влагу, ёжились, визжали от удовольствия. Развлекаясь, поочерёдно крича «эй!», вслушивались в гулкое, тягучее эхо.
Утомили неугомонные дети колодец резким ором в нутро его. В надежде, что надоест им заниматься бесполезным делом, как мог долго он сдерживал в себе отголоски их криков, с запозданием выпуская наружу рвущиеся к поверхности резкие звуки.
Но беззаботные сорванцы нашли себе новую забаву. Настороженно оглядываясь по сторонам, стали бросать в колодец камни, а когда надоело и это, придумали смачно плевать вниз, вслушиваясь в звонкие шлепки слюней о чистое зеркало воды.
Сильно устав от них, несносных, невоспитанных, колодец внезапно зашевелился тяжёлыми брёвнами, будто надумал рушиться. Отскочили дети, сбились в плотную стайку, зашушукались испуганно. И наконец-то оставили кладезь воды в покое, скрылись вдали, сверкая грязными пятками.
Следом, громко споря о чём-то, грубо ругаясь, швыряясь друг в друга взаимными обвинениями, за водой пришли матери некоторых из убежавших сорванцов. С какой-то злостью бросали они мятое ведро вниз, остервенело рвали цепь, дышали перегаром, пугали одутловатостью пропитых лиц… Неприятные создания!
Дал колодец им ту воду, которую заслужили, вернул непотребное, с мутными плевками их отпрысков. Провожая взглядом расхристанных, непутёвых баб, тяжко вздохнул, пахнув наружу сыростью.
Раздавая людям живительную влагу, колодец таким образом посылал в их дома своих бессловесных агентов, видевших как явное, так и тайное, происходящее в семьях.
С нетерпением ожидал он возвращения использованной людьми воды. Верная доносчица, настойчиво пробиваясь вниз сквозь толщу земли, стремилась как можно быстрее вернуться в родную обитель.
Прибывшая обратно влага несла в себе разную энергию.
Порой, с трудом прорвав пласт спрессованной почвы, она, жизнерадостная, нетерпеливая, расплёскивая вокруг себя лучики позитива, восторженно делилась с подругами рассказами о том, как была свидетелем рождения в мир очаровательного ребёночка, как присутствовала при наречении имени новому дитю, как участвовала в таинстве Крещения малыша.
Наблюдала за тем, как сразу после того, как серебряный крестик заблестел на тонкой шее младенца, невидимый смертными созданиями небесный ангел лёгкими поцелуями покрыл голову божьего человечка.
Вспоминала, как плескалась прохладой на зардевшиеся нежным румянцем щёчки скромной невесты, с волнением ожидающей обряд венчания. Хвастала новостью о том, что во время самого венчания видела появление рядом с доверившей себя Господу, только что народившейся семьёй бесплотных посланников Божиих.
Наполненная счастьем, долго не могла успокоиться, мечась от края и до края дна родного колодца.
Но часто вода приносила в себе отрицательное, больное, страшное.
Обессиленная, с исковерканной внутренней структурой, влага рваными каплями из последних сил просачивалась между дубовых брёвен и полумёртвая падала в заботливые объятия водяной толщи.
Сжавшиеся от горя молекулы, ставшие невольными носителями негативной информации, после долгого забытья потихоньку оживали и делились с сёстрами скопившимся в их теле греховным материалом, собранным за время путешествия к людям. Это был жизненно необходимый процесс, ведь всем вместе намного легче справиться с несущей в себе смертельный яд человеческой ненормальностью.
Однажды возвратившаяся самая любимая колодцем капелька, сморщенная, подобно коже погибающего апельсина, дрожа от заполонившего её страха, заикаясь, рассказала о горьких слезах мальчика, которого отец — как выразился он сам — учил быть мужчиной.
Подросток с рождения имел тонкую, поэтическую натуру. Он разительно отличался своим восприятием жизни от сверстников. В отличие от них, сильных физически, дерзких, драчливых, малоэмоциональных, его внутренний мир был слишком чувственным, легко ранимым, хрупким, с душой, не имеющей жёсткой привязки к земному быту.
И это очень не нравилось отцу мальчика, который хотел видеть в сыне мужчину, воина в полном понимании этих слов — жёстким, смелым, по необходимости грубым, от которого исходила бы мощная энергетика, притягивающая противоположный пол и предупреждающая потенциальных соперников о том, что им стоит держаться подальше. В отце мальчика, как и в большинстве мужских особей планеты, преобладало животное, привычное многим, необходимое для выживания среди себе подобных начало.
Сын же был прямой противоположностью родителя — тихий, неконфликтный, малозаметный. Про таких общество, не желающее принимать в себя непонятное ему, говорит: «человек, который не от мира сего». И говорит оно это не с любовью, а либо пренебрежительно, либо брезгливо, либо осуждающе. Мало кому из людей дано понимание того, что именно разнообразие личностей, характеров, разнонаправленность мыслей и обилие разноцветных эмоций делает этот мир таким ярким, интересным, живым и желанным.
Мальчик, на свою беду, видел жизнь не так, как видят её другие жители земли, и, безусловно, страдал от этого. Страдал от неприятия себя обществом, не понимал того, почему большинство людей неспособны видеть и слышать прекрасное: завораживающие красотой восходы и закаты, утреннее пение птиц, буйство цветения разнотравья, мелодичное звучание спрятавшегося в раскидистых ивах ручья… Он искренне жалел людей, которые, каждый в меру своей чёрствости, не были способны улавливать рождающиеся в сознании любой творческой личности сказочные миражи, лёгкие, воздушные. С тихим состраданием относился необычный душой ребёнок к тем, кто так же, как он, не мог жить любовью, не той плотской похотью, грязным суррогатом любви, а душевной, близкой к божественной, манящей своей бескрайностью, истинностью.
В один из летних дней спрятавшийся от остального мира на сеновале подросток, зарывшись в душистое сено и слегка прикрыв глаза, предавался мечтам о земном рае. Ему очень хотелось, чтобы в мире не осталось ничего плохого, мрачного, чтобы никогда не было войн, слёз и горя, чтобы все без исключения люди жили в общем счастье. Он верил, когда-нибудь это обязательно произойдёт, если человечество будет стремиться к этому.
Со стороны соседнего дома звучала красивая песня с призывным названием «Пойдём со мной», чистый голос Демиса Руссоса проникал в самое сердце.
Внезапно дверь сеновала резко распахнулась, и в проёме солнечного света показалась фигура отца.
— Генка, хватит прохлаждаться, идём, поможешь, — коротко позвал он.
Выскочив наружу, мальчишка подошёл к мужчине.
— Что нужно делать, папа? —он непонимающим взглядом уставился на жилистую руку отца, в которой сверкал отточенным лезвием длинный нож.
— Сын, — лицо отца приняло серьёзное, сосредоточенное выражение, — я знаю, как сильно ты любишь Буяна. Но пойми, мы живём на земле, мы питаемся тем, что выращиваем, и бычок год назад был куплен именно для того, чтобы быть откормленным и зарезанным, а совсем не для того, чтобы ты испытывал к нему нежные чувства. Пришла пора прощаться с ним. Идём.
На глазах ребёнка выступили слёзы, он с надеждой смотрел на отца.
— Папочка, я прошу тебя, не надо резать Буяна, маленький он, пусть подрастёт, ладно? — Гена замялся, сознавая ничтожность своего довода.
В бессилии опустив руки вдоль туловища, жалостливый ребёнок лихорадочно пытался найти хоть какой-нибудь веский аргумент в защиту животного. Мысли лихорадило.
Не придумав ничего, он тихим, полным нежности голосом пробормотал:
— Он такой милый, хороший! Я так люблю его, папочка!
— Нет, решено, — не терпящим возражения тоном ответил отец.
Он приподнял рукой подбородок подростка и, сознательно состроив слегка презрительную гримасу, молвил:
— Прекращай быть мягкотелым, сын. Ты должен становиться мужчиной, без всех этих ненужных, мешающих жить сентиментальностей. Идём, поможешь разделывать тушу. Этот навык пригодится тебе в будущем, когда свою семью кормить будешь.
За сараем, крепко привязанный за рога к железобетонному столбу, стоял приговорённый к смерти Буян.
Увидев своего лучшего друга, бычок заиграл мышцами и, упёршись изо всех сил лбом, хрипя от усердия, попытался свалить препятствие, не позволяющее ему, как это было раньше, весело бежать навстречу Гене, от которого животное всегда получало не только ласку и тёплые слова, но и большой кусок вкусного, обильно посыпанного солью ржаного хлеба.
Нервно играя хвостом и шумно выдыхая носом клубы пара, Буян рвался к свободе.
Не сумев совладать со столбом, устав, на секунду замер, после чего, вытянув шею, громко, протяжно замычал, как будто призывал мальчика поторопиться с помощью.
Подойдя вплотную к ничего не понимающему другу, большие глаза которого были наполнены страхом, Гена принялся дрожащей рукой гладить разгорячённое борьбой животное, стараясь успокоить его. Бык доверчиво прижался к подростку потным боком и замер.
Отец, искоса поглядывающий на сына, достал из кармана наждачный брусок и широкими движениями принялся править лезвие ножа.
— Не дрейфь, Генка, — подбадривал он. — Вот мясо по соседям распродадим и поедем с тобой в город. Ты, насколько я помню, мечтал книг себе накупить, есениных там да пушкиных разных, считай, что сбылась твоя мечта, какие пожелаешь, те и купим. Да и одёжку тебе надобно обновить. А телка мы другого привезём, не переживай, их на рынке полно продаётся.
Мальчик, упёршись взглядом в многочисленные полосы на бетоне столба, оставленные рогами Буяна, плотно сжав губы, молчал.
Мужчина, желая смягчить мысли ребёнка по поводу предстоящего убийства животного, продолжал увещевать:
— Вон, у Ивановых, что через улицу от нас живут, Валька, ей всего лет десять отроду, а она уже вовсю отцу помогает поросят колоть. У батьки нож пытается выхватить, хочет сама научиться с одного удара в сердце скотине попадать. Дерзкая вырастет, с такой не пропадёшь. А ты ведь, Генка, не девчонка, ты мужик. Так что хочешь не хочешь, а ломай себя, без этого не выживешь.
Ещё раз взглянув исподлобья на прильнувшего к быку сына, он кивнул в сторону пустых вёдер:
— Сходи-ка до колодца, воды принеси.
Гена нехотя взял вёдра. Буян вновь рванулся к уходящему мальчику, замычал вслед обречённо, с надрывом, выплёскивая вместе со звуком скопившуюся внутри боль, умоляя не бросать его, беспомощного.
Как мог медленно возвращался к месту казни друга подросток.
Отец, глядя на то, как Гена еле передвигает ноги, буркнул с нескрываемым раздражением:
— Эх, да что ж ты такой непутёвый-то у меня, а? Ведёшь себя как баба, того и гляди расплачешься. Соберись, не позорь нашу породу. — Добавив в голос напускной строгости, прикрикнул мужчина.
Ребёнок, не говоря ни слова и не поднимая глаз, поставил вёдра рядом с родителем.
Тот слегка толкнул сына в плечо:
— Ну-ка, отойди в сторону.
Подняв с земли топор, мужчина подошёл к обездвиженному, ничего не понимающему животному, прицелился взглядом, и, шумно выдохнув, со всего размаха ударил обухом топора по затылочной части головы Буяна так, что послышался громкий хруст ломающихся костей черепа.
Смерть срубила с ног быка мгновенно.
Гена машинально поднял взгляд на звук рухнувшего тела и в ту же самую секунду увидел, как родной ему человек быстрым движением вонзил острый нож в шею мёртвого друга и из перерезанной артерии наружу рванулся фонтан ярко-красной крови.
Мальчишку затрясло, по ставшими бледными щекам крупными каплями потекли жгучие слёзы. Чёрное горе вмиг заполонило неокрепшую душу ребёнка. Насыщенным вкусом свежей крови воздухом стало невыносимо трудно дышать. Окружающий мир внезапно из цветного стал тускло-чёрным. Нахлынувшая мутной, вязкой волной тоска овладела сознанием, сердце сжалось. Захотелось исчезнуть, испариться, чтобы никогда больше не сталкиваться с поражающей своей жестокостью реальностью.
Трясясь в крупной нервной дрожи, сжавшись, подобно пружине, остекленевшим взглядом смотрел подросток себе под ноги, не видя при этом ничего. Ватный туман плотным коконом окутал незащищённый разум. В этот момент Гена вдруг явственно осознал, ему больше не хочется быть в этом мире, не хочется находиться в грязной среде, изобилующей грехами, отчаянием, безысходностью.
Несчастный ребёнок, не проронив ни слова, не издав ни малейшего стона, как подкошенный рухнул наземь, в залитую кровью зелёную траву.
Изнасилование детской души жестокостью не принесло желаемого удовлетворения отцу подростка. Напротив, он был зол слабостью сына. Но разве мог отец знать, что высшей силой его светлому мальчику предназначалось стать в будущем либо знаменитым поэтом, либо священником, либо известным художником, музыкантом.
Не осознавал он и того, что в данный момент случилось непоправимое — хрупкий внутренний мир ребёнка сломался, рухнул под гнётом непонимания, грубости и эгоизма. Душа сына навсегда потеряла необходимую для существования здорового человека чистоту, целостность. Острая боль будет мучать душу страдающего от горя маленького человека до самого конца его жизни, которая закончится спустя всего несколько часов после тяжкого испытания.
Дождавшись ночи, мальчишка под противный скрип веток старой яблони о стекло повесится у себя в комнате.
И та же самая вода, которая когда-то нежно смывала с новорождённого дитя первородную смазку, участвовала в омовении убитого миром ребёнка.
Стекая прозрачной слезой по мёртвой коже вытянувшегося в тонкую стрелку новопреставленного Геннадия, вода беззвучно кричала чёрному лицом мужчине, склонившему поседевшую голову над застывшим в смерти телом сына:
— Что же ты наделал, неразумный?! Ведь это же твоё дитё, плоть от плоти — твоё. В нём не было ничего своего, он был наполнен только тем, что дал ему ты и родившая его женщина. Так за что ты ломал невинного через колено, за что упрекал, ругал, насмехался, за что насильно загонял безгрешного, рождённого для того, чтобы нести в мир любовь, в гроб? Чего добился, способен ли теперь исправить содеянное тобой, сможешь ли вернуть в сына жизнь, как дальше жить будешь?..
Всё видела вода, всё пропускала через себя. Смешавшись со слезами избиваемых жён, с рыданиями обиженных детей, с воплями скорбящих матерей, впитав в себя все боли земного мира, возвращалась наполненная печалями влага обратно в колодец. А он жалел свою больную, заражённую людскими ошибками дочь. Заботливо прятал её, грязную, дрожащую от страха, в самую глубину своего длинного тела до тех пор, пока вода не успокоится, не отдохнёт, не очистится. Чтобы через время снова могла она отправиться на помощь испорченным созданиям божьим. И чтобы вскоре она, эта молчаливая жертва, избитая, немощная, негодная, вновь из последних сил рвалась сквозь черноту пластов земли назад, в спасительную обитель спокойствия, в уютное нутро родного дома.
Как-то раз в темноте послышались голоса двух человек. Колодец прислушался. Он узнал идущих к нему людей. Молодой парень, в прошлом году переехавший из города в деревню, сейчас нервно переругивающийся с находящейся рядом с ним девушкой, буквально на днях женился. Колодец вспомнил день, когда вся свадьба, пьяная, громкоголосая, шумная проходила мимо него, направляясь из дома невесты, очаровательной, тихой, скромной Анастасии, единственной дочери зажиточных родителей, в сторону нового, приобретённого специально для жизни молодожёнов просторного дома.
Знал колодец и ту тайну, что женился Павел, таково было имя парня, не по любви, а позарившись на богатство семьи Насти. Удалось обмануть хитрому прохвосту, бабнику, позёру и лгуну, умело скрывшему свою истинную сущность, наивную девушку, у которой совсем не было опыта отношений с мужчинами по причине её излишней робости и хорошего воспитания.
На протяжении нескольких месяцев с осторожностью волка очаровывал красивыми поступками доверчивую простушку Павел, умело влюбляя её в себя лживой обходительностью, умением слушать, весёлой дерзостью, изредка одаривая недорогими, но милыми подарочками. И, как это часто случается с романтическими натурами, влюбилась чистая неискушённость в оборотня, сознательно не желая видеть в нём того внутреннего негативного, что могло помешать её вспыхнувшим чувствам.
Ночной спутницей Павла была девушка по имени Оксана, вертлявая, наглая, жадная особа, под стать Павлу.
Достав полведра воды, со словами:
— Сушняк мучает, сдохну, наверное, сейчас, — Павел большими глотками стал насыщать свою страдающую с глубокого похмелья утробу.
— Паша, когда деньги отдашь, я не могу больше терпеть, срок подходит, врач сказал, что через три-четыре дня аборт делать будет уже поздно. А я не хочу от такого как ты рожать, ребёнок дураком вырастет, зачем он мне такой нужен? — грубо съязвила девушка.
Начало разговора не предвещает ничего хорошего, — подумалось ставшему невольным свидетелем выяснения отношений колодцу.
— Ксюха, да угомонись ты, обещал, значит отдам. Просто сейчас негде денег взять, сама знаешь, на мели я. Думал, женюсь, и всё изменится, но там тесть не дурак, не доверяет мне, каждую копейку под контролем держит. Он же, сука, с самого начала недоволен мной был, отговаривал дочку от свадьбы как мог.
— Слышь ты, урод, — угрожающе придвинулась вплотную к парню Оксана, — меня твои проблемы вообще не интересуют. Я каждый день бегать за тобой не собираюсь. Если завтра не будет денег, то в тюрьму поедешь, и поверь, надолго. Надька с Иркой подтвердят, что ты меня изнасиловал. Это я их попросила не говорить пока никому ничего, поверила твоим извинениям и обещаниям хорошо заплатить. Они видели, как ты издевался надо мной, пьяной, и если бы они в тот вечер ко мне случайно в гости не зашли, то ты бы точно убил меня, бешеное животное. Я и так слишком долго терпела, поверив, что ты мне денег дашь за то, что натворил, козёл. Обмануть меня решил, что ли? Не получится. Захочу, сделаю так, что каждый месяц дань отдавать мне будешь, и никуда ты не денешься.
— Ксюха, прекрати, всё отдам, как и говорил, просто времени мне больше нужно. Сейчас нет ни копейки, я же полностью зависим от дурости тестя, а он меня ненавидит. Стараюсь втереться к нему в доверие, но пока не получается…
— Да не собираюсь я ждать больше. Завтра не будет денег — пожалеешь о том, что на свет родился, гнида, — перебив его, со злой брезгливостью, угрожающе прошипела девушка.
— Слышь, курица, — взбесился оскорбившийся подобным к себе отношением Павел, — будешь так со мной разговаривать, вообще ничего не получишь, поняла? Доказывай потом, что я насиловал тебя. А я буду говорить, что ты не против была. Посмотрим, кому поверят, твоё слово против моего. А если спросят про твои побои, то отвечу, так и было. И подруги эти твои, продажные сучки, слова про меня не скажут, они обязаны мне, только ты об этом не знаешь.
— Ха-ха-ха, — прямо в лицо ему неприятным гортанным смехом залилась Оксана. — Ты что, думал, ты самый умный, что ли? Так вот знай, дебил, на следующее утро после того, как ты меня изнасиловал, мы все втроём в город поехали. У Надьки родной дядя адвокатом всю свою жизнь работает. Он, когда узнал про эту историю, сразу посоветовал подстраховаться. И мы сначала написали, каждая при свидетелях, кто что видел, а после вместе с адвокатом поехали в больницу, где зарегистрировали все побои и взяли мазок на анализ. А все мои вещи и нижнее бельё, тоже при свидетелях, были упакованы, опечатаны и спрятаны в сейф.
Я поверила тебе, но сейчас поняла, ты мразь, от которой нечего ждать обещанного. Так вот тебе моё последнее слово. Утром я иду писать на тебя заявление, а ты хорошо знаешь, что с насильниками в тюрьме делают, на себе прочувствуешь прелесть любви других заключённых. А их, надеюсь, очень много будет… О, нет, — не скрывая злорадства, продолжала пугать девушка, — я даже до утра ждать не буду. Прямо сейчас возьму подруг и к Насте твоей, потом к её родителям, а утром в милицию, чтобы сразу всех зайцев убить. Вот тогда и посмотрим, как ты запоёшь, голубок.
Взбешённая наглым обманом Оксана щедро плескала ядом и не видела, как сильно сжал кулаки её спутник, не заметила блеск вспыхнувшего в его злых прищуренных глазах огня жгучей ненависти. Не могла знать она и того, что в голове сильно испуганного Павла моментально созрел план, который, как ему на тот момент казалось, разом избавит его от неотвратимости мучительного наказания за содеянное им преступление.
Девушка, смачно плюнув парню под ноги, резко развернулась и сделала шаг в сторону деревни.
Чёрным коршуном сзади кинулся на неё преступник. Схватил руками за шею, повалил наземь и, громко шепча в ухо теряющей сознание жертве:
— Сдохни, животное, сдохни, тварь, сдохни! — стал душить.
После того, как предсмертный хрип, растворившись в ночной мгле, прекратился, убийца поднялся, сдерживая тяжёлое дыхание, настороженно огляделся по сторонам и удалился прочь. Вскоре вновь послышались мягкие, крадущиеся шаги. Павел вернулся, неся на плече кусок железного рельса и верёвку. Подошёл к обмякшему телу, торопясь, привязал к нему тяжесть и, обмотав крепкой верёвкой, подтащил к колодцу.
Принявшая Оксану вода, негодуя, с возмущением ударилась о стены громкими волнами так сильно, как будто стремилась немедленно покинуть свой глубокий дом, осквернённый мерзостным поступком. Скрыв на дне труп, она ещё долгое время, грозно шипя, накатывалась на дубовые брёвна, волнуясь, не желая успокаиваться.
Кошмарная ночь на этом не закончилась. Под утро чуть ли не ползком к колодцу приблизилась сгорбленная фигура местной алкоголички Зинки. Бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, женщина достала из-за пазухи небольшой, остро пахнущий свежей кровью свёрток и, воровато озираясь, сбросила его внутрь колодца. Вздрогнув от звука ударившегося о воду предмета, Зинка быстро, неумело перекрестилась и, не оглядываясь, скрылась в ночи вместе с тянувшимся за ней плотным шлейфом ароматов: едкой вонью немытого тела, отвратительным запахом кислой пищи и духом скопившегося в её грязном теле перегара.
С ужасом обнаружила вода, что в свёртке был упокоено тело новорождённого ребёночка. Заботливо уложила она убиенного мальчика рядом с холодным телом Оксаны.
Дни шли за днями. Ничего не ведающие люди не переставая брали для своих ежедневных нужд воду, колодец как мог противился этому, по многу раз не давая брошенному ведру принять правильное положение.
— Я заражён, мёртвую воду пьёте, люди-и-и! — скрипя старым деревом, обречённо стонал колодец, тяжело дыша смрадом начинающего разлагаться мяса в лица приходящим жителям села. Но не могли они слышать его, жадно хватали заражённую грехом убийства жидкость и торопились по своим делам.
Начавшаяся гангрена с быстротой чумной эпидемии поражала беззащитное тело колодца. Вот уже и плесень чёрная появилась, черви подводные, наплодившись несметным количеством, радостно копошились, мутные, скользкие водоросли заполнили больное нутро.
Наконец-то вернулся бывший в отъезде дед Федот. Первым заподозрил неладное. Достав воду, долго разглядывал её, мутную, принюхивался, морщился, пробуя на вкус плевался, задумчиво чесал затылок. Закинул ещё раз ведро. Помогла смертельно опасная утроба человеку, выдала ему косточки малыша, с висящими на них рваными кусками вымоченного мяса.
Понял Федот, какой именно страшный недуг поразил колодец. Собрал мужиков, опустили большой водяной насос, включили. Загудел натужно, завибрировал мощный аппарат и с огромной силой стал опустошать тело колодца до тех пор, пока до вязкого ила, на котором свидетельства безумного греха убийства лежали, не добрался.
Захлебнулся грязью насос, захаркал скользким противным илом, затих.
Спустился Федот, осветил дно мокрой могилы фонарём, ужаснулся. Неустанно бормоча молитвы, набил порченое ведро обескровленными водой останками. Достали из нутра колодца-поильца разложившийся труп ребёночка, а после него и до тела Оксаны очередь дошла. Обвязали крепкой бичевой невинно убиенную, вытянули на свет божий.
Долгое время сторонилось поражённого проказой колодца испуганное село. Медленно выздоравливал он, страдающий от невозможности помогать жителям.
Но прошёл срок, восстановилась кладезь, вновь наполнилась чистой живительной влагой, крайне необходимой земному миру, вновь зажила вода привычной жизнью на радость нуждающимся в ней людям…
Прелесть загадочных миров цветных снов медленно затягивала Лиса в омут виртуальной реальности всё глубже, всё чаще естественное пробуждение приносило разочарование.
Мужчина прекратил противиться случившемуся, ведь жить страстями, находясь в иллюзорном мире сновидений, легко. Ты ничем не рискуешь, всё происходящее в той, другой жизни не имеет для тебя негативных последствий в настоящем.
Это увлекало Лиса настолько сильно, насколько больной наркоман изо всех сил стремится вернуться в привычное для него состояние, не понимая, постоянное увеличение дозы обязательно приведёт к смертельному исходу.
Вернувшись со всеобщей молитвы, он немедленно ложился в постель и, зажмурив глаза, нетерпеливо ожидал новой порции манящих историй. Царство Морфея уверенно захватывало сущность человека, постепенно делая его своим рабом.


Рецензии