Глава 6. Сон Лиса 2

Но как-то один из снов напугал его своей правдивостью и обилием кошмаров настолько сильно, что, очнувшись, Лис побоялся вновь зайти в обитель призрачного мира.
В этот раз он страдал не только во время самого сна, но и после пробуждения. Страдал сильно, не имея никакой возможности добровольно покинуть густое и неприятное облако больных переживаний. Сознание Лиса было как будто наэлектризовано, оголено, разорвано в клочья.
Но самое ужасное заключалось в том, что сам он никаким образом не мог повлиять на продолжительность нахождения своего разума в сильнейших, разрушающих целостность его натуры, чувствах.
Результатом пребывания его в этом энергетически мощном сне явились сильные боли в разных частях тела. После пробуждения состояние тревоги долго не покидало сознание, мозг кипел так, будто его кинули на раскалённую докрасна сковороду, всё тело также жгло нестерпимым огнём. К тому же, спина Лиса покрылась зудящими пятнами непонятного происхождения, как будто кто-то плеснул на неё кипятком.
Ощущение полного бессилия перед неизвестной опасностью, интуитивное понимание того, что сам он не сможет найти противоядие медленно вползающей в его сознание отраве, вызвало у Лиса сильнейшую душевную панику. И он всерьёз задумался о необходимости как можно быстрее бежать из этого места, навсегда покинув секту морфеев, обитель невидимой, ядовитой опасности, ведущей к неминуемой гибели.
Наполненный обилием сильнейших эмоций сон испугал своей реалистичностью, Лис явно жил в нём. В этом жутком забытье он был сыном, давно не видевшим свою мать, живущую в небольшой, затерянной в бескрайних полях деревеньке.
Азар-Лис в смятении стоял перед родительницей. Он испытывал огромное чувство вины за то, что очень долгое время не посещал родной дом и появился только сейчас, когда не приехать было уже нельзя. Глядя на седую старушку, улыбающуюся еле заметной, такой до боли знакомой ему улыбкой, он никак не находил нужных слов, соответствующих торжеству момента. Хотелось сказать что-то мощное, проникновенное, но все рождавшиеся сейчас в его сердце слова казались какими-то слишком лёгкими, не имеющими должного веса.
Пауза неприлично долго затягивалась.
А между тем набившие комнату многочисленные соседи с интересом разглядывали его, уверенного, богато одетого, источающего тонкий запах дорогого парфюма. Они тоже ждали, когда единственный сын соседки Анны начнёт красиво, как не умеет никто из них, простых трудяг, выражать словами любовь к матери, слова искренней благодарности за всё то, что она сделала для него.
Собравшиеся сельчане сидели тихо, с серьёзными выражениями на обветренных, имевших оттенок некоторой суровости лицах.
— Ну вот, мама, я наконец-то дома, — смущаясь, начал Азар. — Прости за то, что так долго меня не было! Я виноват, прости!
Глядя на еле заметную улыбку матери, он вспомнил своё беззаботное детство.
Именно так мама улыбалась, когда рассказывала ему на ночь убаюкивающую сказку, постепенно говоря всё тише и тише, а он, наивно хитря, притворялся уснувшим…
Слабый свет ночника, уютная постель, ласковые тёплые руки матери, её успокаивающий голос, и он, смешно подёргивающий ресницами, пытающийся сквозь тонкие щели приоткрытых глаз разглядеть, вышла ли мать из комнаты и можно ли уже продолжить своё любимое занятие — чтение очередной интересной, с захватывающим сюжетом книги.
Мать, как всегда, поцеловав сына в лоб и перекрестив его, осторожно вставала с кровати, он же, выждав время, тихонько открывал глаза и… встречался взглядом с ней, стоящей в полной тишине и глядящей на него с улыбкой, которую он видел и сейчас. Застигнутый в своей хитрости Азар быстро закрывал глаза и открывал их уже утром.
Наивный, купающийся в постоянной любви матери ребёнок.
Да, сейчас он нашёл нужные слова, говорил горячо, с каким-то внутренним надрывом, с искренней, рвущейся из души болью. Уйдя в воспоминания, долго не мог остановиться. Не стесняясь находящихся в доме людей, заплакал.
Мужики угрюмо молчали, бабы громко шмыгали носами, утирали платочками слезящиеся глаза, атмосфера в комнате была тяжёлой, тоскливой, за окном пронзительно выл сильный ветер.
К Азару со стороны спины неслышной походкой приблизился дядя Саша, небольшого роста приветливый мужик, добровольно изъявивший желание помочь с организацией насущных, не терпящих отлагательств дел.
Дядя Саша, прекрасно зная менталитет местных людей, способы правильного подхода к ним, за приемлемую плату обещал содействовать тому, чтобы, как он выразился, всё было на высшем уровне.
Наклонившись к уху стоявшего в глубоких раздумьях Азара, он громко зашептал:
— Азар, я всё подготовил, мужиков собрал, подводу отыскал. Завтра поутру могилу выроем, сам прослежу, чтобы, как и положено, не меньше двух метров глубиной была. Крест Федька Зубанов сварганит, красивый, дубовый, недорого. Олеська моя с бабами стол накроет, всё чин по чину сделает, не впервой ей. Только ты это, денег-то дай, за бесплатно никто работать не хочет, да и продуктов для поминок уже сейчас закупить нужно.
Азар, погруженный в свои мысли, тем не менее со всей вежливостью поблагодарил дядю Сашу, достал кошелёк и отсчитал в два раза большую сумму чем просил сосед. Не обращая внимания на крайне удивлённый взгляд добровольного помощника, ответил:
— Бери, дядь Саш. Раздай людям, всем, кто помогает с похоронами, пусть помянут добрым словом матушку мою.
— Ну, Азар, я тогда сейчас, это, бабок ещё призову, которых в такие дни все наши приглашают, плакальщицы они. Молитвы поют истошно так, что поневоле душу слезами прошибает. Мать-то твоя шибко верующая была, молитва для неё самое то, дюже необходима.
Дядя Саша также незаметно, как и появился, исчез.
Люди приходили и уходили, много их было, со всей округи наведывались. Простые, привыкшие к смерти деревенские жители. Постояв около гроба, крестились, желали почившей Царствия Божия и, тихо скользя вдоль стен, незаметно исчезали.
Под вечер в доме, кроме самого Азара, осталось всего несколько женщин. Они сидели небольшой группой и тихо, неспешно вели беседы, вспоминая события из жизни новопреставленной Анны.
Темнота спустилась на землю быстро. Внезапно густо-синее небо заволокло тяжёлыми, полными чёрной воды тучами, ветер многократно усилился. Гулко, одна за другой по бревенчатой стене дома застучали неплотно прижатые ставни, мелко задрожали стёкла окон.
Где-то вдали беспорядочным огнём заискрили перехлестнувшиеся электрические провода и, как это уже бывало не раз, внезапно во всей деревне погас свет.
Бабы, осторожно ступая в темноте, скоро нашли имеющиеся в каждом хозяйстве свечи, зажгли их и расставили вблизи стоящего посреди комнаты гроба.
Азар, застыв в одной позе, обхватив руками голову, сидел рядом с умершей. Казалось, он вообще не замечал происходящего вокруг него.
Вдруг откуда-то из тёмной глубины комнаты тоскливо, тонкими скрипучими голосами запели плакальщицы. Плотно прижавшись плечами, слегка покачиваясь из стороны в сторону, бабушки поочерёдно включались в процесс заунывного исполнения посмертных мотивов.
Исполняемое ими трудно было назвать пением в привычном понимании этого слова. Это была смесь, состоящая из древнерусских напевов заупокойных молитв и негромких, но пронзительных воплей. Протяжное пение с сильно плавающим диапазоном звуков удивительным образом глубоко проникало в самые потаённые уголки души. Слушать их и не думать о холодном мире смерти было невозможно.
Доносящееся с улицы неистовое буйство взбесившейся природы хаотично смешивалось с заунывными подвываниями дряхлых старух:

— Вспоминайте маму чаще, и, колени преклоня,
Богородице Скорбящей вы молитесь за меня.
Навсегда благословенны те, кто долг исполнил свой,
Покаянием смиренным завершили путь земной.
Боже славы бесконечной! Душу верную спаси.
И для счастья жизни вечной в день последний воскреси!..

Постепенно немногочисленные люди покидали дом. У всех были свои семьи, неотложные дела. Вот уже и уставшие плакальщицы засобирались восвояси.
Перед самым уходом, выстроившись у входной двери, возвысив голоса, пропели:
— Боже духов и всякия плоти, смерть поправый, и диавола упразднивый, и живот миру даровавый, упокой душу усопшей рабы Твоей Анны в месте светле, в месте злачне, в месте покойне. Всякое согрешение, содеянное ей, делом, или словом, или помышлением, яко Благий Человеколюбец Бог, прости: яко несть человек, иже жив будет, и не согрешит, Ты бо Един кроме греха, правда Твоя правда во веки, и слово Твоё истина. Ты еси Воскресение и Живот …
После этого, пробормотав хором:
— Господь Вседержитель, спаси и сохрани! — ушли.
Азар остался наедине с упокоившейся. Тягучие мысли давили камнем. Вдруг вспомнилось: по дороге к матери, в купе поезда, на столе оставленная кем-то из пассажиров раскрытая книга, на странице бьющий ярким светом обличения текст — Иосиф Бродский: «Старайтесь быть добрыми к своим родителям. Если вам необходимо бунтовать, бунтуйте против тех, кто не столь легко раним. Родители — слишком близкая мишень; дистанция такова, что вы не можете промахнуться».
А сразу под этими строками другие, не менее честные, вызывающие жгучий стыд — Сергей Довлатов: «Человек привык себя спрашивать: кто я? Там учёный, американец, шофёр, еврей, иммигрант… А надо бы всё время себя спрашивать: не говно ли я?»
Быстро закрыл тогда он книгу, постарался забыть, навсегда выкинуть из себя прочитанные цитаты. Но, видимо, не смог, как раз сейчас всплыли они в памяти, жгли оголённую совесть, нещадно мучили правдой…
Постепенно догорая, гасли одна за другой свечи.
Пытаясь разогнать навалившуюся тяжесть, Азар сильно тряхнул головой и неожиданно для самого себя упёрся взглядом в стоящую в красном углу большую икону с изображением лика Богородицы.
Пресвятая Богородица в тусклом, неровно горевшем огне лампадки казалась живой, создавалось впечатление, что святая женщина смотрит на него с неизъяснимой грустью и вот-вот из её глаз польются слёзы. Азар с силой прижал ладонью то место груди, где располагалось щемящее острой болью сердце.
Икона досталась матери по наследству от её бабки. В самый разгар кровавой революции, когда большевистское отродье безжалостно убивало служителей веры и злонамеренно уничтожало церкви, в их село также прибыл отряд пьяных, расхристанных богоборцев.
Однажды утром занимавшееся повседневными делами крестьянство потревожило нестройное, противное слуху горластое пение:

В грозный час страна велела
Не смыкать орлиных глаз.
Мы, бойцы Нарковнудела,
Помним Родины приказ.

Мы от чёрной силы вражьей
Бережём страну свою.
Днём и ночью мы на страже,
Днём и ночью мы в бою…

Свора вооружённых до зубов отъявленных, привыкших к безнаказанности негодяев под предводительством комиссара, худого, имевшего вид голодной крысы, смотрящего вокруг себя тяжёлым, мутным взглядом, без остановок, лениво похлёстывая крупы лошадей, проследовала к маленькой, ставшей родной для сельчан церквушке.
Брезгливо пиная грязными сапогами визгливо причитающих старух, небрежно порыкивая на вздумавших их стыдить мужиков, дикое племя варварски выгребло из храма всё более-менее ценное, а само здание под крики:
— Бога нет, молитесь Ильичу, — спустя несколько часов взорвали.
Тогда-то бабушка, рискуя жизнью, успела выхватить из рук одного из бандитов икону. От неожиданности уже замахнувшийся топором над ликом Матери Христа красноармеец на мгновение опешил, после чего, уставившись на женщину дурными, наполненными безразличием зенками, неохотно, будто пережёвывая солому, выдавил из себя:
— Супротив революции, стерва, решила пойти? Бросай икону, или вмиг башку снесу.
Отчаянная баба, сорвав с себя массивные серьги из серебра, быстро сунула их в руки обезумевшего выродка со словами:
— Поди есть у тебя иль мать, иль жена, невеста, вот им и подаришь, рады будут. Что тебе с этой доски, изрубишь, не изрубишь — всё одно. Тебе ни к чему, а мне пригодится.
Прижимая к груди намоленную, напитавшуюся людским горем икону, заторопилась, засеменила, спотыкаясь, к дому, прочь от страшных, плетущихся по пятам воинствующих слов речёвки Лебедева-Кумача:

Враг умён, мы — умней,
Враг силён — мы сильней.
Весь советский народ нам поможет
Вражьи когти срубить,
Вражьи зубы спилить,
Вражьи шайки огнём уничтожить…

Так икона и прижилась в доме.
Азар вспомнил, как мать ночами, опустившись на колени и покорно склонив голову, подолгу, со слезами на глазах, молилась перед святыней. Выпрашивала ему, любимому сыночке, здоровья, счастья, благополучия, да бог весть что ещё.
А он, молодой, дерзкий, уверенный в себе, всегда считал её веру присущей лишь женщинам слабостью, предрассудком, пережитком прошлого. Был убеждён, не материнские молитвы сделали его успешным, не воля какого-то там невидимого Бога, а это он сам, благодаря своим личным качествам, смог стать сильным.
Совсем не хотелось ему вспоминать о том времени, когда он, неопытный, начинающий бизнесмен, попав в очень трудную ситуацию, без зазрения совести подчистую выгреб с принадлежащих матери счетов огромные суммы. Это были накопления предыдущих поколений семьи, которые мать бережно сохранила и безропотно отдала сыну.
Постыдными были воспоминания о том, что когда-то они с мамой жили в городе, в просторной квартире, приобретённой сразу после смерти бабушки. И вот однажды, когда сумма его долгов кредиторам превысила все допустимые пределы, он, испугавшись грозящей ему ответственности, пришёл плакаться к матери. Давил на жалость, в колени тыкался, пугал тем, что убить могут, слезу, как полагается в таких случаях, пустил.
Всё поняла родная мать. Продала жильё, передала вырученные средства сыну. Спасла его от расправы злых людей, а себя от чувства пожизненной вины. Оставила лишь маленькую толику денег, на которые и приобрела старый домишко вдали от родного города. Навсегда покинула обжитые места, захватив с собой в дорогу лишь необходимый скарб да непреходящую материнскую любовь к сыну.
Только сейчас его, великовозрастного дурака, посетила правда — именно этот лежащий в гробу труп вылепил из него, не представляющего из себя в детстве, молодости ничего путного, успешного, дерзкого проныру — самоуверенного, отчего-то считающего себя самым умным, любящего учить других, менее удачливых людей.
Именно это износившееся в испытаниях, неподвижно лежащее тело дало ему основу, так необходимую для движения вперёд.
Родительница воспитывала дитя одна, питала грудью, купала, целовала розовые ножки, объясняла, что мальчики писают стоя, терпеливо учила правильно вытирать задницу, ласково смеялась, когда он, пуп земли, сморщившись от вида собственного кала, неумело размазывал его по себе, кормила привередливого вкусненьким, терпела капризничающего барчонка… Всё делала для того, чтобы сын радовал её в будущем.
На её деньги он первую свою машину купил, жильё добротное отгрохал, стал питаться исключительно в дорогих ресторанах, щеголяя перед шлюхами, которых пачками пользовал, тряпками-обновками новыми, заграничными, прекратив думать о том, что не на свои, а на деньги матери шикует.
И ведь лелеяла его, как оказалось, стервеца, совсем не для того, чтобы он, выросший, сытый, расфуфыренный, гордо выпячивающий грудь под комплименты «одноразовых» барышень, презирал всех тех, кто не вписывался в систему выдуманных им самим ценностей, и в тоже самое время заискивающе улыбающийся тем, кто сильнее его.
Он — негодяй с напрочь фальшивым нутром, вместо преклонения перед терпеливо собирающей за ним сраные трусы и вонючие носки родительницей, укорял её, не жалел, не ценил, презрительно глядя сверху вниз, смело обвинял в старомодности взглядов. Не любил, бессовестная сволочь! Продолжая тем не менее жировать на накопления добровольно отдавшей ему себя в жертву женщины.
И лишь сейчас он, жалея прежде всего самого себя, понял — пришла пора искреннего покаяния.
— Мама, мамочка, милая, любимая, прости! — судорожно шептал Азар сквозь слёзы, прижав дрожащие руки к груди…
Как же всё-таки невыносимо трудно найти правильные слова. Чем оправдаться за своё долгое отсутствие? Какими аргументами прикрыть неприглядную правду своего безразличия к нуждающейся во внимании матери, у которой в этом мире не осталось никого из родных, кроме него, единственного сына?
Мать неустанно пробовала дозвониться до него, связь в деревне была отвратительная. И даже когда получалось дождаться длинных гудков, сын не отвечал.
«Наверное, не слышит, родной», — не желая терять надежду, обманывала себя мать, и пыталась звонить вновь и вновь.
Видел Азар множество пропущенных звонков, видел и, снисходительно упрекая себя за чёрствость, быстро забывал об этом. Лишь иногда перезванивал, всё некогда было, собственный бизнес — дело суетное.
Мать, не дождавшись обратной реакции, наивно поругивая телефонную связь, садилась и по старинке писала сыну длинные письма, рассказывая в них обо всём, чем жила. Ей казалось, что её кровиночке будет интересно всё-всё.
Но некогда было Азару вникать в наполненные бытовой простотой откровения, и некогда было отвечать на них. Он звонил, так ему было проще, знал, мать всегда держала трубку возле себя. Быстро спрашивал, как дела, всё ли хорошо, нужна ли какая-нибудь помощь. На сыпавшиеся без остановки вопросы матери отвечал коротко, быстро, так, чтобы давать как можно меньше поводов для продолжения разговора, для возможного развития той или иной темы.
Неинтересно было сыну общаться с живущей примитивной жизнью матерью, не было общих тем. Скучно ему было, деловому, успешному, купающемуся в ярком разнообразии событий слушать о маленьких радостях, которыми во всех подробностях делилась с ним мама; что сторговалась яички покупать дешевле, так как маленькие они размером, от кур-молодочек, что молоко придумала брать вчерашнее, так как со скидкой продают его, что калоши новые почти задаром на рынке взяла, слегка потёртые они, никто брать не хотел, а она схватила, ибо не перед кем форсить ей, по грязи топая.
 Азар, еле сдерживаясь, под разными предлогами старался как можно скорее закончить общение, чтобы наконец-то заняться своими, как ему думалось, более важными делами.
Иной раз он вполне искренне удивлялся тому, почему мать сама не может понять, что ведёт себя излишне навязчиво. Её рвущаяся из телефонной трубки любовь со временем всё больше тяготила, заполняла душу непонятным раздражением, тяжестью.
— Да, да, мама, я всё понял. Да, приеду. Да, я же сказал, обязательно. Вот только разберусь немного с проблемами. Прошу тебя, не надо меня стыдить, не маленький я уже, без тебя всё знаю. Ну всё, мама, пока. Звони, пиши, жду. — Вот так, сухо, с примесью явной фальши и видимой невооружённым глазом незаинтересованностью, заканчивались почти все разговоры.
Лишь однажды, когда он слишком долгое время не отвечал, с трудом дозвонившись, она аккуратно, опасаясь расстроить родное чадо плохо скрываемой тоской в голосе, мягко сказала:
— Где же ты, сынок, не случилось ли у тебя что? Пропал совсем. Испереживалась я вся, ночами не сплю, сердце болит. Может, помощь какая нужна, так ты скажи, кто ж кроме матери-то поможет. Соседи, вон, язвы этакие, выговаривают мне: «Что-то запропастился твой, не слышно и не видно его». Но ругать им тебя, сыночек, я не позволила, придумала, что по заграницам ты мотаешься. А так бы давно приехал. Ишь, умные, нашли кого совестить, — хвалилась своей находчивостью мать.
В тот раз Азару по-настоящему стало стыдно, как вору, застигнутому за неприглядным делом. Желая как можно скорее избавиться от гнетущего душу состояния, он, заверив старушку, что всё у него хорошо, вновь постарался как можно быстрее попрощаться. Ведь мать, сама того не ведая, угадала, он ведь правда был в это время за границей. В который уже раз за год, бросив работу, отправился развлекаться с очередной понравившейся ему пассией. Но не знала утирающая горькие слёзы, страдающая от одиночества мать — опять она неудачное время для звонка выбрала, занят сын был тем, что держал за упругую грудь прыгающую на нём белокурую, жаркую красавицу. Не до разговоров с родным человеком ему было тогда, не до сентиментальностей старушки.
Сейчас, сидя в темноте рядом с гробом, не было больше нужды врать, притворяться, искать, глуша крики совести, нелепые отговорки.
Азар, прерывисто всхлипывая, положил руки поверх заледеневших рук матери, прошептал:
— Спасибо тебе за жизнь, любимая! Ты недоедала, недосыпала, ограничивала себя во всём, лишь бы было хорошо мне, твоему ребёнку. А я?..
Мне очень стыдно, мамочка! Стыдно за то, что я бесцеремонно пользовался своим привилегированным положением в твоём сердце. Для меня твоя любовь была сама собой разумеющейся, я никогда не испытывал к тебе большого чувства благодарности, живя по принципу: надо — получил, проехали и поехали дальше. Ты для меня всю мою жизнь была лишь обслуживающим мои потребности персоналом.
Сам-то я, конечно, не был готов к такой роли. Мне даже страшно представить себя заботящимся о ком-то, пусть даже и об очень близком человеке. Мне нравилось быть свободным, никому ничем не обязанным.
Ты была моим психологом, отдушиной, в беседах с тобой я не стеснялся в выражениях, мотивируя это тем, что я на нервах. Я слишком часто раздражался, когда ты просила меня о чём-то, ведь твои просьбы казались мне такими ничтожными, а мои дела такими неотложными!
Представь, любимая моя, я даже не догадывался о том, что этим я делал тебе больно. С тобой я был капризным, зажравшимся диктатором. Ты позволяла мне быть сильным… Сильным на фоне тебя. Сколько же раз, обиженная мной, ты тихонько плакала в сторонке, скрывая слёзы.
Твоё одиночество — моя вина. Я ревновал тебя ко всем мужчинам, я, зажравшийся циник, не хотел делить твою любовь ни с кем.
Но самое страшное, родная моя, это то, что осознание моих ошибок пришло ко мне слишком поздно. И сейчас я вынужден признаваться в грехах тебе, тихо лежащей в гробу. Никогда больше твои красивые глаза не посмотрят на меня, мама!
Плавный ход его раскаяний прервал рычащий звук подъехавшего автомобиля. Скрипнула входная дверь, и в комнату мышью скользнула хорошая знакомая мамы, хромая баба Нюра. Отряхнула наспех воду с плеч, оглянулась, перекрестилась на покойницу, сверкнув из-под низко надетого платка взглядом, заторопилась с новостями, заверещала, затараторила без умолку:
 — Здравствуй, Азар! Голубчик, прости меня, непутёвую, не смогу маму твою, подруженьку мою, схоронить, доча в больницу слегла, аппендицит, будь он неладен. Только что звонила, тревожится, торопит меня. Детишки одни дома у ней. Так нельзя ж им одним-то, сотворят ещё чего, не дай Бог, непутное. Выручать еду, на ночь-то глядя. Целый день не жрамши, не пимши, ну уж потерплю ещё чуток. Вот, Кольку Иванова кое-как уговорила довезти, никто в такую непогодь не хочет из дому выходить. И днём я зайти не могла, час назад как вернулась из района, на суде была я, непутёвая. Ты уж извини, нет моей вины, чай, суду-то разницы нет, умер кто или народился. Суд он и есть суд.
И сейчас здесь бы надо быть, рядом с упокойницей, но опять в дорогу нужно, дитятки-то совсем одни, как бросишь одних-то их. Коль случится беда, как жить-то потом с этим. Вот и нужно ехать-то мне срочно. Прости, Господи! Машина у Кольки совсем старая, а на улице-то, видишь, что творится, хляби небесные, доехать бы уж как-нибудь, не сломаться в дороге-то, ненароком.
Азар, так я что сказать-то тебе хотела, — резко сменила тему баба Нюра, — за этим-то, чай, и забежала. Чтоб успеть с новостью-то, пока навсегда ты не покинул деревню. Меня-то долго не будет, от кого ещё узнаешь важность, акромя меня-то.
Знай, мать твоя завещание на тебя оставила. После похорон в райцентр обязательно съезди, зайди к нотариусу, он заверял, а я рядом была, всё видела, вместе с матерью твоей мы в тот раз ездили, машину-то нанимали на двоих, дешевше так.
Азар без какого-либо энтузиазма ответил.
 — Баб Нюр, да что она оставить могла, не было у неё ничего, лишь этот дом старый, да пенсия маленькая.
— Эх, Азар, Азар! Наведывался бы почаще и знал бы тогда — впроголодь матерь твоя жила, каждую копеечку берегла, вдруг спонадобится, вдруг помощь тебе нужна будет-то. Глаза-то разуй, видишь, лежит в гробу, инда спичка, исхудавшая, кости кожей обтянуты. На одном хлебе и воде много-то, чай, не протянешь.
А ты поезжай, забери деньги-то, не пропадать же им. Похороны и те сможешь оправдать, что из своего кармана-то платить.
Матерь твоя, чай, позаботилась о смерти своей. А карман-то у тебя твой, не чужой, поди. Не упускай выгоду-то. Иль мать зазря голодом себя морила, о тебе думая?
Эх, сыны, сыны, — с нескрываемым упрёком в голосе произнесла баба Нюра, — роди-то вас в скорбях, да живи потом вами, ночами не спамши, а вы и дорогу-то к матерям не помните, ироды.
Дочка-то моя, вон, дюже хорошая случилась, не нарадуюсь, глядючи. Хотя, бывает и дочери-то хуже татя попадаются, над матерьми измываются, страха Божия не ведая. Но назад-то их, непутёвых, разве ж запихнёшь? Вот и я говорю, что никак не затолкаешь, вновь не родишь кобыл-то этих бесстыжих.
Ох, не дай Боже с таким-то столкнуться, сбереги меня Царица Небесная от эдакого, позорного. Разный люд-то на земле грешной водится, тут уж как кому повезёт, прости, Господи! — женщина вновь перекрестилась, быстро смахнув набежавшую слезу.
С улицы раздался долгий зовущий сигнал автомобильного клаксона. Баба Нюра заторопилась:
— Ну, я побежала, ты уж не обессудь, Азар. Как ворочусь, так сразу на погост-то к Аннушке и схожу. Не переживай, ухаживать буду за ней, покудова сама жива-то. Тятя с мамой мои рядом с ейной могилкой покоятся. Ну, прощай, милай! Не поминай лихом, от меня-то никто плохого не видел, и перед тобой чиста. Ежели будешь навещать мамку-то, заходи, чай, ты мне не совсем чужой, привечу как полагается, не обижу.
Волоча ногу, проковыляла к гробу, поклонилась низко покойнице, размашисто осенилась крестом и добавила горестно:
 — Покойся с миром, многострадальная! Скоро свидимся, недолго и мне-то осталось, подруженька моя разлюбезная.
Вновь широко перекрестилась, крутнулась тёмной тенью и выскользнула наружу.
Гулко хлопнула дверь. Звук удаляющейся машины утонул в раскатистых клокотаниях грома.
Зарыдал Азар громко, взахлёб, сотрясаясь большим сытым телом. Со всей силы впечатал кулаки в грязное дерево косяка и сквозь крепко сжатые зубы зло прокричал:
— Сволочь! Какая же я сволочь!
Обшарпанные стены ветхого дома губкой впитывали горький стыд и запоздалое раскаяние блудного сына.
А мать, лёжа в грубо сколоченном гробу, хрупкая, беззащитная, светлая ликом, какая-то неземная, воздушная, продолжала еле заметно улыбаться, как будто пыталась успокоить плачущее дитя.
Растворившись в густой темноте, погас огонёк висящей перед иконой Богородицы лампадки, последний источник скудного света.
— Прости меня, мама, за то, что я вопреки твоим стараниям вырос жестоким, бессердечным, негодным! Только сейчас, лишившись тебя, я осознал, что всю свою жизнь купался в бесконечном море твоей любви!
Я вырос, мама. Вырос. Но ты ушла. Навеки, навсегда!
Ой, мамы, милые вы наши жертвенные женщины, ежедневно доказывающие свою любовь потребительски относящимся к вам детям, как же часто мы вас обижаем свои эгоизмом, мы, те, которые плоть от плоти ваши, должны жить бесконечной благодарностью к вам, своим кормилицам, но…
Мужчина, вцепившись сильными руками в край гроба, опустошённым взглядом всматривался в светлое лицо до боли родного человека, вместе со смертью которого он потерял самое ценное, что есть на этой планете — несравнимую ни с какой другой любовь матери.
Внезапно ночь разорвал оглушительный грохот, и мощный ливень потоком хлынул на землю. Взбешённая природа неистовствовала. Хлёсткие удары водяных струй, звенящий вой бьющегося о стены домов холодного ветра, тяжёлые раскаты непрекращающегося грома, огромное количество ярких молний, вырывающихся из оков чёрного неба и устремляющихся к земле. Казалось, наступили последние времена.
Вдруг от сильнейшего удара грома дом содрогнулся, затрясся, закачался, в сенях что-то громко, падая, загремело, невидимым снарядом бухнулось в дверь, отчего сидящий в одиночестве мужчина резко вздрогнул.
Одна из молний угодила в угол ветхого жилища.
И как-то очень быстро, неожиданно, сверху послышался треск горящих брёвен, сухих досок потолка. Сильный запах гари моментально заполонил пространство. Всё происходило как в кино: слишком динамично и слишком страшно!
Азар, дико вращая глазами, заметался по комнате, лихорадочно думая, что делать. Сознание отказывалось работать ясно, голова была словно чугунная, дало о себе знать многочасовое напряжённое бдение.
Наконец, обхватив руками длинный узкий гроб, это последнее пристанище единственного родного ему человека, он приподнял его над служившими постаментом табуретами, сделал шаг по направлению к выходу и понял, не в силах он вынести с виду хлипкую, но неимоверно тяжёлую дубовую храмину. В отчаянии опустив гроб обратно, Азар огляделся.
В углу дома, где находилась икона Богоматери, с потолка сползал быстро увеличивающийся в размерах широкий язык жаркого пламени. Безжалостно пожирая всё на своём пути, огонь неумолимо отвоёвывал катастрофически сужающееся жизненное пространство маленькой комнаты.
Плотно сжав зубы, задыхаясь в едких клубах чёрного дыма, сын схватил на руки безмятежно лежащее тело матери и кинулся наружу. Пнул ведущую в сени дверь, но она не открылась. Прижимая к груди окоченевшее тело, Азар изо всех сил принялся бить ногами дверь так, что сотрясались стены бревенчатого дома. Отчаянно пытаясь выбраться, он не заметил быстро подкравшееся сзади пламя. Оно, ненасытное, моментально схватило одежду, резкой болью обожгло спину, не обращая никакого внимания на попавшего в капкан человека, упрямо лезло вперёд.
Внезапно в сознание обезумевшего от безысходности мужчины оглушительными волнами ворвались неизвестные ему прежде слова:
«Почитай мать твою, чтобы тебе было хорошо, и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, даёт тебе».
«уважающий мать свою — как приобретающий сокровища».
«Делом и словом почитай мать, чтобы пришло на тебя благословение»
«не пренебрегай матери твоей, когда она и состарится», «да торжествует мать твоя, родившая тебя».
«не покидай матери своей; почитай её во все дни жизни твоей, делай угодное ей и не причиняй ей огорчения. Помни, что она много имела скорбей из-за тебя ещё во время чревоношения».
«не отвергай завета матери твоей, потому что это — прекрасный венок для головы твоей и украшение для шеи твоей».
«не отвергай наставления матери твоей; навяжи их навсегда на сердце твоё, обвяжи ими шею твою». «Мудрый сын слушает наставление, а буйный не слушает обличения».
«глупый человек пренебрегает мать свою». «Родил кто глупого — себе на горе». «сын глупый — огорчение для его матери».
«Разоряющий и выгоняющий мать — сын срамной и бесчестный».
«Кто обкрадывает мать свою и говорит: «это не грех», тот — сообщник грабителям».
«Горе тому, кто говорит матери: «зачем ты родила меня?»
«позор детям — мать в бесславии».
«проклят от Господа раздражающий мать свою».
«Глаз, насмехающийся и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!» …
Слова безостановочно били оглушительным колокольным звоном в уши так, что казалось, перепонки вот-вот лопнут, но рвущийся из адской западни Азар не обращал на них никакого внимания, желание жить затмило разум погибающего.
Снаружи в растерянности метались прибежавшие на пожар сельчане. Но чем могли помочь люди, если даже неудержимые струи ледяной воды, непрерывно падающие из недр бездонного неба, и те были не в состоянии сдержать напор огненного убийцы?
Столпившийся беспомощной кучей народ смотрел на то, как две стихии, не зная жалости, сражались между собой на фоне зарева бесчисленных молний, мощными снарядами бьющих в земную твердь.
Находясь между молотом и наковальней, одинокий, стоящий на коленях человек с бездыханным телом на обожжённых руках обречённо стучал разбитой до крови головой о тяжёлые врата судьбы. Бился истово, тщетно пытаясь вырваться из огненного плена…
На следующее утро сердобольные жители села, утирая горькие слёзы сострадания, сообща пытались найти ответ на вопрос: хоронить ли останки семьи вместе, на третий после пожара день, или каждого в отдельности, с разницей в те же три дня, Анну первой, дабы не нарушать установленный церковными правилам порядок.
Первой мыслью пробудившегося от страшного сна Лиса было: «Как хорошо, что это не моя мать и история меня не касается. Слава Богу, нет во мне греха вот такой, правдивой до ужаса сыновней любви».
Испуганный, взбудораженный произошедшим Лис, с пересохшим горлом, испытывая нестерпимое желание пить, вскочил и кинулся к ведру с водой. Схватил ковш, наклонился к воде и… в испуге отпрянул. В отражении он увидел себя, беззаботно улыбающегося, с большими закрученными рогами, длинной козлиной бородой и с белыми как снег волосами.
Ощупав голову, не обнаружив ни рогов, ни бороды, вновь заглянул в ведро: седина исчезла.
Кое-как приведя своё сознание в относительный порядок, Лис понял, если всё останется как прежде, он рискует навсегда провалиться в преисподнюю кошмаров вязких снов. Не желая гибнуть, Лис принял твёрдое решение — как можно быстрее бежать из деревни.
Изредка Еремей звал Лиса к себе на разговор, а вернее, на свои проповеди, ради, так сказать, укрепления духа молодого мужчины. Он понимал, нельзя пускать на самотёк душевные терзания новоиспечённого члена общины. В процессе их общения Лис обратил особое внимание на два озвученных стариком обстоятельства.
Первое заключалось в том, что население деревни с каждым годом уменьшается, а новые члены братства редко появляются.
Еремей искренне сокрушался тому, что гибнущие в пороках люди внешнего мира и рады бы искать спасения своих душ, но не знают, где. Не могут они самостоятельно найти дорогу в истинную обитель веры, которая, по словам организатора деревни, находится именно здесь, среди них, затерянных в непролазных лесах.
Еремей намекал, что хорошо было бы, если бы однажды кто-то из утвердившихся в учении добровольно согласился взять на себя подвиг, отправиться на поиски заблудших душ, которых, по словам Еремея, на тверди не счесть. Чтобы, собрав их в кучу, вести за собой под начало предводителя морфеев, вести, уподобившись ветхозаветному Моисею, спасающему своих собратьев от ужасов египетского плена.
Тогда заодно с этим угодила бы община и Господу, повелевшему отослать в грязь внешнего мира человека, который смело возопит русскому племени о творящихся в нём безобразиях.
Но старожилов товарищества уже не подобьёшь на нужное дело, ибо все они настолько утонули в трясине снов и так сильно боятся внешнего, что, когда с ними пытаешься заговорить на эту тему, те в ответ лишь истово крестятся и бормочут:
— Нет, нет, нет. Свят, свят, свят, Господь. Пастырь, родной, любимый, не казни, не лишай рая небесного. Не хотим от козней жестокого мира погибнуть.
Второе обстоятельство было прозаичнее. Еремей, повелев сначала Лису побожиться, что, когда тот узнает тайное, то не созреет в нём дурных мыслей, поведал ему о драгоценной находке, принадлежащей общине и хранившейся у него в избе. Находка состояла из множества золотых монет времён царя Фёдора Алексеевича и была ценна для морфеев тем, что появилась в обществе по молитвам умершей три года назад бабки Пелагеи, провидицы. Перед самой смертью созвала всех жителей праведница, перекрестила народ да молвила:
— Истинно говорю вам, молитесь, спите, и обрящете. Славу обретёте невиданную, в счастье глубоком все, верные, упокоитесь. И запомните: что найдёте — не теряйте, на пустое не потратьте, во общее благо находку обратите. Предрекаю — размножится братство морфеев по всей земле, от края и до края, коль мово слова не ослушаетесь. Терпите, предсказываю, уже вскорости быть этому. Новый средь вас появится, на него смотрите, ему верьте, ибо за ним многие придут. Для всех них вы примером будьте. Узнаете, что сверху он дан обществу по знамению видимому да слышимому. — И добавила при всём скоплении народа, обратившись к Еремею. —А ты, хороший сердцем, готовься стать спасителем тьмы страждущих. Не жалей на это сил, свыше тебе вдоволь даденных. Там же и подпыр, когда тяжко станет, проси…
Хотела ещё что-то сказать, да зашлась в хрипе, захаркалась и тут же дух испустила благочестивая Пелагея.
И так уж случилось, что ровно через год, аккурат в день памяти почившей угодницы Божией, явились нежданно-негаданно Азар с Васляем.
Лис, стараясь не выдать своего волнения, вложив в голос как можно больше безразличия, спросил:
— Еремей, учитель, а когда и где клад-то нашли, тайга ведь кругом?
Рассказал основатель морфеев, сундучок, доверху наполненный золотом, был обнаружен через три дня после того, как прикопали Пелагею. Случайно обнаружили на месте, где издревле находилось поселение старообрядцев-раскольников, сподвижников мученика протопопа Аввакума, ярых противников никонианцев.
Поселение подчистую вымерло, о чем говорили многочисленные полусгнившие кресты на погосте. Землянки, в которых проживали раскольники, также были разрушены. Лишь в одной из них под полусгнившей крышей мужики увидели лежащий на полу скелет, судя по всему, последнего умершего, рядом с которым находился сундук и куски истлевшей Библии, которую совсем не пощадило время, истлела многострадальная книга, лишь по обложке определили морфеи её.
Исходя из полученных сведений, Лис, горевший изнутри страстным желанием вернуться в привычное ему общество, принялся усиленно раздумывать над дальнейшими действиями, которые позволят ему навсегда покинуть это странное место.
Однажды после проникновенной проповеди Еремея Лис, накинув на лицо маску смиренности, демонстративно медленно встал, приблизился к создателю секты и, бухнувшись перед ним на колени, дрожащим, взволнованным голосом «признался»:
— Батюшка Еремей, я, нисколько не сомневаясь в правде твоей, всё же в молитвах своих часто просил Небо дать знак того, что ты истинный, точно Богом назначенный. И вот, три дня назад во сне явился мне ангел в ослепительно белых одеждах, и молвил: «Никогда более не сомневайся в избранности Еремея, не смущай сомнениями воинство небесное. Разве само высшее положение его в общине не является для тебе показателем того, что он — достойнейший из учителей? Вникай наставлениям отца Еремея с кротостью и любовью, иначе сгинешь в бесчестии.
Он явлен в мир, дабы спаслись тысячи! Его слушай. И передай ему слова Вседержителя, не спускающего с него, благого, взор свой, так говорит Господь: «Еремей, преданный мне ангелоподобный человек, тебе за дела твои место в раю уготовано, но ты не успокаивайся, помни о том, что заповедал я тебе. Погибающий мир ждёт посланного тобой человека. Когда при входе в церковь какого-либо смертного из находящихся под твоим началом услышишь пение посланных мной в Поднебесье херувимов, того и посылай, и пусть не противится, иначе взыщу с непокорного. Отпуская в жестокость внешнего мира любимое тобой дитя, не жалея отсыпь ему того, о чём ныне находящаяся подле меня в счастье Пелагея заповедала. Вот, я всё сказал».
Что это было, батюшка Еремей, как мне к этому относиться, как быть, научи, мудрый? — преданным взглядом смотря старику прямо в глаза, горячо прошептал Лис.
Руководитель общины нахмурил густые брови, долго молчал, размышляя над услышанным, и потом произнёс.
— Услышал, значит, таки Вседержитель молитвы мои! Продолжай отрок, мне полюбившийся, молиться часто и рьяно, закаляй душу свою, чтобы подобна кремню была она. Возможно, и тебе придётся отправится, к супостатам, волю Христа предавшим, ежели, значит, воля Господня на твою душу тяжким бременем ляжет.
Отползай сейчас в свою берлогу, молиться батька ваш будет, просить Отца чтобы скорее указал на нужного Его делу сильного волей морфея, спасителя заблудших овец, рассеянных по тверди земной.
И слышь, Азар, коли ещё видения такие будут, то, значит, сразу ко мне ступай, без промедления, не мешкай, приму и среди ночи, коли, значит, случится чудо вновь.
Лис с готовностью покорно кивнул головой, часто крестясь и кланяясь, попятился задом к двери.
Через несколько дней, вернувшись с очередной беседы с Еремеем, где он вновь поведал главе отшельников о том, что ангел являлся, предупреждал: «Жди, скоро случится предрешённое», — Лис достал спрятанный плеер и в который уже раз проверил его работоспособность. Сходил к Марфе-хозяйке, отмотал для своего дела метров пять крепкой нити. Немного потрудившись, наконец-то смог сделать так, чтобы плеер включался если потянуть за нить.
Прекрасно знающий распорядок жизни общины, пройдоха, выбрав время, когда его никто не сможет увидеть, подкравшись к церкви, ловко взобрался на крышу и найдя там укромное место спрятал в него заранее прихваченную с собой для усиления звука ржавую, дырявую, непригодную в хозяйстве железную банку, в которую и положил плеер с подключёнными к нему наушниками. Нитку протянул до самого низа церкви, аккуратно спрятав её между брёвен. Убедившись в том, что всё сделано хорошо, он, в беспокойстве крутя головой по сторонам, немедленно опробовал своё приспособление, после чего, довольный результатом, прошмыгнул в ставшей ему родной избу.
Ждать оставалось недолго. Прежде неверующий в высшую силу Лис в этот раз со всей искренностью умолял невидимых богов помочь ему совершить задуманное, крайне рискованное и по-настоящему опасное дело.
В полночь, как и было заведено, вся община во главе с Еремеем, собравшись в церкви, хором выла занудные примитивным содержанием псалмы.
Лис неслышно подошёл к зданию, вслушался, зачем-то перекрестился, нащупал в темноте нить и, дёрнув за неё, быстро вошёл внутрь, сознательно для привлечения к себе внимания громко хлопнув тяжёлой дверью.
Стоявшая на коленях толпа людей, вмиг смолкнув, машинально повернулась в его сторону. Лис прямо у порога бухнулся на колени, задрал голову и, страдальчески глядя в потолок, громко вскричал:
— Господи, прости за опоздание на службу раба грешного, батюшкой Еремеем пригретого да обласканного! В долгой молитве, во сне горячем время упустил, каюсь, жду наказания!
И тут же в звенящей тишине храма послышалось тихое, но отчётливо слышимое пение множества прекрасных голосов. Дивная песнь монастырской братии искусно переплеталась с густым перезвоном невидимых колоколов:
— Господи, помилуй нас: на Тя бо уповахом, не прогневайся на ны зело, ниже помяни беззаконий наших, но призри и ныне яко Благоутробен, и избави ны от враг наших: Ты бо еси Бог наш, и мы людие Твои, вси дела руку Твоею, и Имя Твоё призываем...
Находящийся в здании народ оцепенел и находился в безмолвии религиозного экстаза до тех пор, пока звуки, плавно снижаясь, не прекратились. Некоторые из прихожан, не выдержав свалившегося на них чудесного явления, попадали в обморок, на них никто не обращал внимания.
Через мгновение после остановки записи тишину разорвали истошные крики:
— Господи-и-и, не уходи-и-и, снизойди вновь, не покидай, не оставляй нас, немощных, без славы Твоей. Забери-и-и!..
Все без исключения морфеи, задрав наполненные диким счастьем глаза в потолок, протягивая руки вверх, орали, шептали, захлёбывались в собственных возгласах, по лицам многих из разбитых о пол лбов обильно сочилась кровь.
Продолжавшийся долгое время приступ массового безумия прервал мощный, похожий на грозный рык льва голос Еремея:
— Братья и сестры. Господь услышал нас, непотребных. Снизошёл чрез пение ангелов. Сбылось пророчество матушки Пелагеи. Пришла, значит, пора исполнить волю небес, отправить в мир, аки апостола, брата нашего Азара.
А мы с вами до самого конца его трудного дела поддержим избранного Вышним молитвами непрестанными, прикроем, значит, воина правды от напастей сатанинских. Не отступим от унаследованного, не оставим одного, против никонианцев восставшего, новообращённого в нашу веру Азара, ибо удостоился он чести великой!
Верю, братья и сёстры, скоро заполнится округа ищущими спасения страждущими, и выстроим мы тогда, значит, город, великолепием своей чистоты земной мир поражающий, на радость Верхнему, Знающему, Милостивому.
Находящиеся в духовном изнеможении люди, быстро перемещаясь на четвереньках, окружили плотным кольцом гордо смотрящего поверх них афериста, встали на колени, и, пошатываясь и поддерживая друг друга, протянув к Лису руки, протяжно завыли:
— Избранный! Избранный! Избранный!
Морфеи смотрели на отчаянного пройдоху кто с немым недоумением, кто с восхищением, кто подобострастно, и у всех по щекам текли слёзы.
Лис торопливо склонил в почтении голову, всем своим видом выражая полную покорность судьбе и готовность во что бы то ни стало исполнить возложенную на него ответственную миссию. Затем он, с необычной для себя лёгкостью, заплакал. Плакал вполне искренне оттого, что понял, ему всё-таки удалось обдурить множество взрослых людей, которые в случае провала его затеи запросто могли убить, не церемонясь, без всякой жалости, чтобы после, тщательно вымыв руки, просто заснуть и, проснувшись, не помнить о нём вообще, как будто бы его никогда и не было.
Молитвенно прижимая сложенные ладонями руки к груди, он, опустившись на колени, торопливо подполз к стоявшему в стороне от всех Еремею и, глядя снизу вверх взглядом преданной собаки, твёрдым, полным решимости голосом произнёс:
— Благослови на подвиг, батюшка?!
Хозяин общины возложил поверх головы воина Азара руки, быстро прошептал короткую молитву, помог подняться мужчине, шумно вздохнув, перекрестил последнего, крепко по-отцовски обнял и наградил смачным троекратным поцелуем.
В оставшееся до утра время, когда жители деревни были заняты «соревнованием по храпу», хитрец вновь пробрался к церкви, схватил плеер и тенью юркнул обратно, к своему вмиг ставшему опостылевшем жилью.
Нежась на широком топчане под тёплым полушубком, поверивший в своё счастье проходимец с довольной улыбкой наблюдал за тем, как догорает в топке печи ставший ему более ненужным звуковой проигрыватель.
Спустя сутки новоиспечённый «апостол», сопровождаемый угрюмого вида проводником-морфеем, бодро шагал прочь от деревни, навстречу новому этапу своей жизни. Приятная тяжесть заплечного мешка, в котором находились отданные Еремеем, все до последней золотые монеты, вселяла надежду на то, что всё самое интересное в жизни Азара Вагановича Чахлого только начинается.


Рецензии