Глава 30. Приключение русского офицера Ивана Русин

Март 1814 года.
Русская армия под оглушающие звуки музыки и бой барабанов торжественно вошла в Париж. Позади осталась изматывающая война, унёсшая жизнь трёхсот тысяч русских солдат, капитуляция французов, отречение от престола Наполеона Бонапарта.
Расквартировавшиеся в городе гвардейские части российской армии предавались заслуженному отдыху, знакомились с очаровательными парижанками, вдоволь пили вкусное вино, с большим удовольствием проигрывали своё жалование в игорных домах. В числе прочих способов времяпрепровождения были и частые посещения салона одной из самых преуспевающих гадалок в Париже — известной на всю Европу мадемуазель Марии Ленорман.
Поздним вечером Иван Русинов, рослый и крепкий русский офицер, и его друг, адъютант генерала Михаила Андреевича Милорадовича Фёдор Глинка вышли от предсказательницы и, погружённые каждый в свои мысли, медленно пошли по тёмной улице де Сен-Дени. Оба они находились под гнетущим впечатлением от произошедшего этим вечером, шли медленно, молча, внимательно глядя под ноги.
Только что пророчица по кличке Чёрная Магия, утверждающая что её предназначение — нести людям истину, при всех собравшихся, сосредоточенно разглядывая прозрачное нутро хрустального шара, предрекла офицерам Сергею Муравьёву-Апостолу и Павлу Пестелю смерть через повешение, несмотря на то что в России дворян не вешают. Предсказала поистине страшное: будто бы после казни в Кремле митрополит Филарет, лжесвятитель-человеконенавистник, в присутствии всей царской фамилии, сената и министров станет благодарить Господа молебствием за совершённые царём убийства.
В ответ на её слова Сергей с Павлом как-то нервно рассмеялись, бравируя перед собравшимися отсутствием страха перед неизбежностью. После короткой паузы Пестель, прервав внезапно наступившую тишину, высоко подняв бокал, с наигранным пафосом в голосе произнёс:
— Что посеял, то и взойти должно, и взойдёт впоследствии непременно!
Дошла очередь и до Ивана с Фёдором. Внимательно глядя Ивану в глаза, сивилла Ленорман умелой рукой быстро раскинула карты. Долго всматривалась в них, тихо шевеля полными губами, после чего сказала всего одну фразу:
— Всё у тебя будет хорошо до тех пор, пока страшная бумага при тебе будет.
Провидица категорически отказалась отвечать на дополнительные вопросы, лишь, недобро блеснув взглядом чёрных глаз, грубо молвила как отрезала:
— Я всё сказала тебе, друг князя. Уходи, тебе пора.
Ничего не понявший Иван отошёл в сторону, сел на один из свободных стульев и с головой окунулся в задумчивую растерянность. Вполуха прослушал предсказанное Глинке:
— Пиши, слава тебя ждёт. Бойся кровавого декабря. В тюрьму попадёшь, но ненадолго, простится тебе всё. Если будешь жить по слову Писания: «Чрез меру трудного для тебя не ищи, и, что свыше сил твоих, того не испытывай. Что заповедано тебе, о том размышляй; ибо не нужно тебе, что сокрыто», тогда долгую жизнь проживёшь.
На одном из перекрёстков Фёдор Глинка, дёрнув Ивана за рукав, посмотрев на друга взглядом побитой собаки, грустно произнёс:
— Вань, не могу, напиться хочу, тоска-стерва гложет. Да и вот уж как два дня не посещал я подругу Мариз, обидится ведь, чертовка. Ты иди, а я здесь сверну, — он показал рукой в сторону улицы де Прешёр. — Завтра свидимся.
Проводив глазами медленно уходящую в темноту сгорбленную фигуру, Иван пошёл дальше. Проходя мимо церкви Сен-Лё-Сен-Жиль он привычно снял шляпу и осенил себя крестом.
Ночь была тёплой, тихой. Побеждённый русским величием город мирно спал.
Иван, вспоминая предсказание, пытался как-то соотнести его с личными мыслями о будущем. Каким оно будет, что его ждёт, о какой бумаге поведала знаменитая прорицательница? Ему вдруг жгуче захотелось домой, в родное имение, к матери, жене, деткам, особенно к любимому сыночку Антипке.
Свернув на улочку Тиктон, он прибавил шаг, до квартиры, в которой он проживал, оставалось пройти совсем немного.
Внезапно прямо напротив него, сбоку, противно скрипнув, распахнулась дверь одного из домов. В освещённом мягким лунным светом проёме Иван увидел синее, с выпученными глазами, страшно оскалившееся лицо рвущейся наружу женщины. Её лохматые волосы, подобно змеям медузы Горгоны, беспорядочно топорщились во все стороны. Натужно хрипя, отчаянно цепляясь за косяк руками, упираясь ногами, скользя, падая на колени и вновь вскакивая, женщина из последних сил пыталась освободиться от кого-то невидимого. Палач, жёсткой рукой удерживающий накинутую на тонкую шею несчастной прочную верёвку, был скрыт в кромешной темноте дома.
Иван молниеносно выхватил шпагу и в то же мгновение увидел, как остриё длиной пики насквозь пробило тело отчаянно боровшейся за жизнь жертвы, из широко разинутого рта которой фонтаном хлынула кровь. Женщина рухнула на пол, после чего невидимая сила резко рванула мёртвую плоть внутрь.
Не теряя хладнокровия, Иван осторожно двинулся следом за волочащимся змеёй в чёрное чрево жилища обмякшим телом.
Убийца втащил женщину в слабо освещённую комнату, дверь которой тут же захлопнулась. Неслышно приблизившись, русский офицер тихо приотворил дверь и всмотрелся в происходящее внутри. По всей комнате были видны следы борьбы: мебель опрокинута, вещи разбросаны. Вытянутое стрелой тело убитой покоилось в груде каких-то тряпок. В той же комнате находились и тела двух детей лет семи-девяти с затянутыми на шеях обрывками верёвок, рядом с которыми, вытянув лапы, лежал задушенный пёс.
Посреди комнаты, отбрасывая зловещую тень и сверкая диким взглядом, стоял полностью голый старик. Это был не кто иной, как Андре Шаркёзи — бывший секретарь казнённого министра королевского двора в отставке (не понятно, кто в отставке — то ли королевский двор, то ли казнённый министр. Если имеется в виду секретарь, то о нём уже сказано «бывший») Кретьена Мальзерба.
Воздев широко расставленные руки к небу, седой безумец горячо шептал:
— Посланник ада, где ты? Я всё сделал, как ты мне велел. Я иду к Сатане со всем тем, что мне дорого. Документ клятвы, золото, дети и любимая жена, даже собака здесь. Всё готово! Посланник, появись, укажи мне путь!
Оглядевшись по сторонам, старик быстрым шагом подошёл к холодеющему трупу женщины и сказал, увещевая погибшую:
— Милая, всё хорошо. Скоро мы будем в вечности, скоро предстанем перед тем, кто нас любит, кто ждёт. Нам нельзя туда в одежде, я знаю, мне сказали, давай я помогу тебе раздеться, любовь моя, — стал снимать с жены платье.
После того, как помешавшийся разумом Андре освободил безжизненно распластанное тело супруги от одежд, он то же самое проделал и с синюшными телами детей. Подошёл к собаке, ласково погладил её и улыбнулся:
— Гастон, ты рад, что хозяин берёт тебя с собой из этого плохого мира? Мой преданный пёс, скоро ты будешь бегать по обширным обителям хозяина нашего, и поверь мне: тебе будет хорошо. Впрочем, как и всей моей семье.
Ответом ему служили потухшие глаза коченеющего животного.
Вдруг охваченный одержимостью встрепенулся, пристально уставился в пустоту и скороговоркой произнёс:
— Да, господин. Слушаюсь, господин. Сейчас исполню.
Подняв с пола огромный нож, безумец упал перед детьми на колени и двумя ловкими взмахами вспорол им животы. Поочерёдно глубоко засовывая руку в бездыханные, похожие на маленькие куклы тела, он, сжав трахеи, вырвал их вместе с внутренностями и отбросил в сторону, ласково приговаривая при этом:
— Мои сладкие, вам в том мире, куда мы с вами направляемся, ничего этого не нужно. Папочка ваш обо всём позаботился. Мы возьмём с собой только самое ценное и нашу заботливую маму. В аду мы ни в чём не будем нуждаться. Мне обещали это.
Там мы будем летать над голубыми облаками, подобно ангелам. Люцифер ждёт нас.
Мы с мамой как единое целое преподнесём хозяину ада верность нашу, а вы предстанете перед ним наполненные подарками. В одном из вас будут сокровища земные, глазу приятные, во втором — грамота преданности господину, которую я хранил многие годы, предав наказ министра Мальзерба.
Он с тревогой в больном взгляде воспалённых глаз оглянулся по сторонам:
— Посланник пропал. Где же он?
Внезапно лицо его озарилось улыбкой понимания:
— А, конечно же, я всё понял. Его нет, потому что мы с вами ещё не готовы в путь. Надо поторапливаться, дорогие мои, время не ждёт.
Вскочив на ноги, он кинулся к стоящему у стены массивному сундуку, открыл тяжёлый навесной замок и с головой нырнул в утробу обитого железом ящика. Покопавшись, осторожно вынул какой-то завёрнутый в чистую тряпку свиток. После этого достал несколько тяжёлых мешочков, в которых, судя по раздавшимся звукам, находились золотые монеты. С каким-то непонятным благоговением прижал свиток к груди, поцеловал его и, смахнув выступившую слезу, вновь завернул бумагу в тряпку и запихал в разорванное тело одного из детей. Вновь довольно улыбнулся, наклонился к ребёнку и нежно поцеловал того в неестественно белый лоб. После этого деловито стал заталкивать набитые золотом мешочки в опустошённое тело другого ребёночка, монотонно бурча:
— Всё тебе, мой хозяин, и золото, и драгоценные каменья, и души наши, всё тебе!
Управившись, скрепил брюшины детей большими ржавыми рыболовными крючками, потом связал обрывки опутавших шеи детей верёвок и перекинул беспомощно болтающиеся тела через правое плечо, подобно дорожным сумкам.
Голый старик с висящими на нём обнажёнными трупами подошёл к застывшей собаке, взял конец верёвки, идущей от её шеи, и обвязал вокруг своего тела. После чего быстро приблизился к залитой кровью жене, наклонился, обхватил тело, поднял и, крепко прижав к себе, громко крикнул:
— Посланник ада, мы готовы идти за тобой в вечные обители. Явись нам, проводи нас, великий Сатана ждёт!
В наступившей тишине был отчётливо слышен звук грызущей что-то под широкими досками пола одинокой крысы.
Обвешанный трупами дорогих ему созданий, беспомощно крутя по сторонам седой головой, безумец выискивал горящим взглядом того, кто обещал указать ему дорогу.
Прошло много долгих минут, посланник царства тьмы не появлялся.
Повидавший в мясорубке войны многое, Иван тем не менее был глубоко потрясён происходящим. Находясь в ступоре, пристально наблюдал он за приготовлениями ненормального убийцы. Происходящее в комнате, несмотря на весь ужас его, завораживало своей дикостью, казалось, будто границы между реальным и потусторонним миром исчезли, открыв врата преисподней. Противоестественность поведения потерявшего разум человека, несуразность его действий сковали тело затаившегося Ивана цепким гипнозом.
Долго стоял одержимый бесами агрессивный дурак, безуспешно ожидая появления проводника. Внезапно, оттолкнув от себя жену, он зло крикнул:
— Это ты во всём виновата! Почему ты сопротивлялась, непослушная? Из-за тебя мы потеряли время. Оставайся здесь, мы пойдём без тебя, ты недостойна вечности! — и вновь замер в долгом ожидании, пронзая страшным взглядом стену. Потом быстрым движением развязал обвивающую тело верёвку и отбросил собаку в сторону. — Видно, ты тоже лишний, пёс. Не по пути тебе с нами, прости.
Но по-прежнему ничего не менялось. В глазах безумца появились жгучие слёзы безысходности. Громко всхлипывая, он закричал хриплым голосом:
— Хозяин, я предал Бога, предал Мальзерба, предал свои убеждения, я принёс тебе в жертву всю свою семью! Что мне сейчас делать, как дальше жить? Не отвергай меня, умоляю! Наши души — твои! Посланник, где же ты, появись. Я в отчаянии!
И вдруг, замерев на секунду, одержимый бесами упал на колени и, низко кланяясь кому-то невидимому, быстро зашептал:
— Да-да, я всё понял. Сначала я, потом семья, всем сразу нельзя. Прости, я не расслышал. Да, верю, что они следом придут. Да, слушаюсь, господин. Подарки сам доставлю, в себе принесу, сейчас же! Только не покидай, только подожди. Я всё сделаю быстро, не заставлю тебя долго ждать, путеводная звезда моя!
Скинув под ноги тела детей, трясущимися руками торопливо стал вынимать из них спрятанные богатства. Сложив всё в одну кучу, схватил острый нож и с силой вонзил его себе в низ живота. Скривившись от нестерпимой боли, резким движением вспорол себя до самой грудной клетки. Находясь в состоянии транса, отбросил нож и принялся вырывать из распахнутого чрева окутанные тёплым паром кишки.
От отвратительности увиденного Ивана стошнило.
Старик, внезапно вскинув взгляд горящих глаз на притаившегося свидетеля, выплёвывая изо рта вместе со словами ненависти сгустки тёмной крови, захрипел:
— А-а-а, так вот кто виноват! Убью-у-у!
Он стрелой кинулся к лежащему на полу ножу, схватил его скрюченными пальцами и рванулся к застывшему Ивану. Но сделав два шага, безвольной тушей грохнулся вниз. Крепко сжимая в окостеневающей, багровой от крови руке отточенное лезвие, громко скрежеща окровавленными зубами, он изо всех сил рвался ползти вперёд до тех пор, пока остекленевшие, безжизненные глаза не уставились в одну точку потолка.
Иван изо всех сил ударил себя ладонью по щеке, заставляя поражённое увиденным сознание вернуться в нормальное состояние.
На память пришли слова указа государя Александра I, сказанные им, как только войска союзников пересекли границу Франции. Самодержец Всероссийский заявил тогда, что он воюет с Наполеоном, но не с французами и что все солдаты его армии обязаны вести себя по отношению к побеждённым как истинные добрые христиане. И любое нарушение этого указа, подкреплённого к тому же выплатой всем военнослужащим русской армии долга за два предыдущих года и двойным жалованьем за текущий год, непременно будет караться смертью.
Глядя на множество лежащих перед ним трупов, Иван явственно осознал, что в случае разбирательства ему крайне сложно будет доказать свою непричастность к убийству целой семьи, трудно будет объяснить, как он попал в чужое жилище поздней ночью. Вряд ли общественность поверит в рассказанную им правду, слишком невероятной она была.
Тогда он, как ему на тот момент казалось, принял единственно правильное решение. Быстро собрав мешочки с золотом, прихватив свёрнутый в тонкий рулон свиток, Иван выскочил из дома.

Спустя несколько месяцев Иван Русинов благополучно прибыл в своё имение, находящееся недалеко от столицы. Хозяйство за время его вынужденного отсутствия по причине недостатка средств основательно пришло в упадок.
Никому Иван не рассказал о случившемся с ним в Париже, даже самые близкие люди не знали о привезённом им с чужбины богатстве. Обустраивая имение, приводя в порядок дела, скрытно от всех залезал он в стоящий в его кабинете сундук и доставал из него золото, которое, несомненно, было хорошим подспорьем во всех его начинаниях.
Дела шли в гору, всё у Ивана на зависть соседям ладилось. Появилась заново отстроенная мельница, вдвое был расширен скотный двор, в просторной леваде, поигрывая мышцами, с довольным ржанием носились лоснящиеся от тщательного ухода любимые им рысаки орловской породы.
Однажды у проезжих цыган купил Иван медвежонка. Велел построить зверю жильё добротное с железной клеткой, выходящей на улицу. Потапом назвал быстро растущего зверя. Кормил прожорливого малыша сам, дрессировал, играючи боролся с косолапым. Как с человеком разговаривал, весело убеждая всех, что медведь понимает иной раз лучше какого человека.
Через несколько лет имение Русинова стало одним из самых зажиточных в округе, о сноровке и предпринимательской жилке хозяина слава разнеслась далеко за пределы губернии.
Со временем наскучила деятельному Ивану жизнь деревенская, бедная на события, и повадился он в Петербург наведываться, в дом одного из своих фронтовых друзей, где собирались такие же, как и он, любители азартных игр.
Всякий раз перед каждым своим отъездом в город Иван уединялся в личном кабинете и строго-настрого приказывал не беспокоить его, что бы ни случилось, пока он сам не выйдет.
Никто не мог знать, что Иван, достав из укромного места привезённую бумагу, вставал на колени, прижимал её к груди и, обращаясь мыслями к кому-то невидимому, искренне просил о помощи и удаче в игре. Ни разу он не проигрывал, ни разу пустым не возвращался домой. Радовал мать и жену дорогими подарками, угощал заморскими гостинцами сына и двух очаровательных дочек и, глядя на их довольные лица, чувствовал себя поистине счастливым.
Лишь однажды, нещадно опаздывая, торопясь, отказался он от привычного ритуала, не стал просить невидимую силу об успехе, подумалось ему, что сам справится, привык к тому, что удача неразлучна с ним.
Вернулся домой чернее тучи, проигравшийся в пух и прах, с огромным долгом. Злющий на всех, оттолкнул выбежавших его встречать мать, жену и детей, вбежал в кабинет и с силой захлопнул за собой дубовую дверь. Из комнаты не выходил, лишь тонкий вой да гулкие удары кулаков о стену слышались. Велел принести много водки и пил, пил, пил, пугая несвойственным ему поведением сильно переживающих за него близких родственников.
Из-за плотно закрытой двери слышались непрестанные молитвенные вопли о помощи, тоскливые завывания, заунывные тягучие рыдания.
На третий день не выдержала любящая мать, рискнула, перекрестилась, крадучись пробралась в кабинет и тихонько прикрыла за собой дверь. Уставший от безысходности Иван упал на колени перед родительницей и признался во всём, начиная с того случая, что с ним во Франции приключился. Поведал без утайки родной душе, благодаря чему он выигрывал, рассказал, что, возомнив себя баловнем судьбы, перед последним отъездом на игру не обратился к спрятанной в злополучной бумаге силе и проиграл всё, что у него было. Пожалела как могла мать, успокоила попавшего в капкан крупного долга забывшего об осторожности сына.
Между тем разговоры о крупной неудаче Русинова быстро распространились среди достопочтенного общества города, необходимо было как можно скорее расквитаться с победителем, иначе потеря репутации, позор, насмешки, презрение.
Время поджимало, ведь на все предложенные ему условия в игре шёл Иван, пытаясь наверстать упущенное, сквозь пальцы утёкшее. Дело офицерской чести не предполагало долгого отлагательства, пришлось Ивану заложить и имение, и всё остальное, более-менее ценное, в том числе и ставший бесполезным свиток.
Не смог он оправиться от нежданного удара судьбы, не нашёл сил взять себя в руки, продолжил пить горькую,
В секретном разговоре решили женщины продать все подаренные Иваном драгоценности, много их за сытое время скопилось, наскребли необходимую сумму долга, выкупили с грехом пополам закладную на имение.
Отдал деньги Иван, оставив семью практически нищей, навсегда выбил близких людей из ставшей привычной им колеи благополучия. Опустело хозяйство. От былой славы разве что разговоры остались.
Беспросыпно хлебал брагу сломленный неудачей глава семейства, дичать потихоньку начал, мимо матери и жены ходил, не замечая, так, как будто и нет их совсем, повзрослевшие детишки, завидев его, прятались, боялись.
Каждый вечер потемну, немытый, растрёпанный, дыша едким перегаром, покачиваясь из стороны в сторону и часто спотыкаясь, брёл потерявший себя Иван к клетке Потапа, заговаривался с ним, доказывая что-то своё молчаливому медведю, часто, озлобившись, почём зря остервенело бил терпеливого друга по морде, а после рыдал навзрыд, размазывая сопли по измождённому страданиями лицу. Жалеючи, обнимал большого мохнатого товарища и, напившись принесённой с собой хмельной бормотухой до беспамятства, засыпал в обнимку с косолапым на полу, среди кусков шерсти, объедков и помёта.
Однажды ранним осенним утром проснулись домочадцы от долгого истеричного крика приставленного ухаживать за Потапом мужика. Прибежали люди на наполненный ужасом зов, да и сами от увиденного тут же без чувств попадали.
Загрыз огромный зверь хозяина. Разорвал тело несчастного на части и разложил их крестом по залитой кровью грязной клетке. А сам, не обращая никакого внимания на вмиг собравшуюся толпу, сидел, свесив тяжёлую башку на грудь, угрюмо смотрел тяжёлым взглядом на куски бывшего офицера и, изредка кланяясь и рыча утробным низким звуком, обеими лапами водил так, будто слёзы утирал.
Застрелили убийцу неразумного. Останки Ивана сложили в гроб, смочили обильно горючими слезами, да закопали в сырую землю.


Рецензии