Глава 32. История переселенца по имени Павел

Спустя три десятка лет появился в деревне молодой весёлый человек по имени Павел, напросившийся за небольшую плату на ночлег к деду Митяю. Присматривал он для своей семьи место, где можно поставить дом новый, добротный. Объяснил любопытным сельчанам, что женился недавно и решили они с женой переехать из города в деревню, где чистый воздух и раздолье.
Бросил машину да пешком всю округу обошёл. И понравилось ему место последнего пристанища Катерины: высокое, прямо под ним река извилистая, вокруг поля зелёные, взор радующие.
Рассказал гостю словоохотливый дед Митяй всю правду про место страшное, но в ответ лишь посмеялся Павел, сказав, что не боится ни Бога, ни чёрта. Пошутил неумело, что имя Катерина переводится как «вечно чистая». Удачливый, наглый, хваткий, парировал предупреждение тем, что не верит в невидимое. В ответ поманил его к себе дед Митяй и хитро спросил:
 — Иль точно не веришь в то, что глазу твоему не видимо, Павлуша?
 — Точно, дед Митяй, раз не вижу, значит нет этого. И все эти предрассудки ваши, жить нормальному человеку мешающие, меня не касаются. Я и без Бога как с Богом, у самого всё отлично получается.
Вздохнул глубоко дед Митяй, мягко ответил:
— А давай-ка по-другому поступим, авось урок впрок тебе пойдёт. — Достал из ящика с инструментами, стоящего возле печи, кусок толстого провода, по концам оголённого, сунул одной стороной в розетку и подал самонадеянному Павлу другой конец:
— На-ко, хватайся, хлопчик, раз невидимого не опасаешься.
Отпрянул от него парень, затылок почесал:
— Да, дед Митяй, твоя взяла. — И тут же, непоколебимый в своей правоте, добавил, — но это всё равно не значит, что Бог и дьявол существуют, это пережитки того прошлого, когда люди писать и читать толком не умели. Современная наука доказала, что нет никакой высшей силы, все явления, с которыми мы сталкиваемся, имеют научное объяснение.
— Ну, парень, переубеждать я тебя не буду, — снисходительно сдался дед Митяй, — делай как знаешь, твоя жизнь — твои правила. Но на досуге подумай о том, что если вскрыть твоё тело, то там тоже невозможно увидеть ни душу, ни совесть, ни внутреннюю силу, ни упрямство твоё, хотя они, без всякого сомнения, присутствуют в тебе.
Молодость твоя не позволяет тебе соприкасаться с невидимым, но существующим. Вот, к примеру, ты решил окунуться в реке, в незнакомом тебе месте, и уже готовишься прыгнуть с моста в воду, и тут тебе незнакомый человек заявляет: «Не делай этого, в этом месте по всему дну торчат острые, как иглы, железные прутья». Как ты поступишь, пошлёшь советчика подальше и сиганёшь в неизвестность или поостережёшься?
Или вот ещё. Чтобы убедиться в том, что где-то рядом с тобой в густом лесу находится хищник-людоед, тебе будет достаточно лицезреть его свежий след или этого всё же мало, и для доказательства наличия смертельной опасности тебе необходимо само присутствие животного?
Павел замялся, не находя что ответить.
— Вот тот-то же, — по-доброму усмехнулся дед. — Не обязательно стараться целиком выпить солёное море, чтобы убедиться в том, что вода в нём вся солёная. Явное не всегда бывает видимым. Повзрослеешь, поймёшь.
На том и закончился разговор.
Спустя небольшое время получилось у Павла приобрести участок бывшей усадьбы Русиновых. Оформил он все бумаги как полагается, после чего привёз двух подручных, и застучали топоры, завизжала бензиновая пила. Падали как подкошенные стволы деревьев, валился снопами поверженный колючий кустарник, быстро расчищалась площадь под сруб нового дома. Вот уже и до бани добрались. А как разобрали крышу, сняли верх и стропила, тут и нашёл Павел завёрнутую в рогожу рукопись. Развернул находку, увидел текст старый, на непонятном языке написанный, и решил сохранить у себя бумагу, нутром чуял — вещь стоящая, свернул аккуратно да припрятал.
Через несколько месяцев, в середине осени, пригласил Павел всех своих соседей на новоселье. Старожилы деревни не изъявили никакого желания идти, страшились места, помнили народную мудрость — бережёного Бог бережёт. Дерзкая же молодёжь, наплевав на предрассудки и уговоры старших, не захотела отказываться от дармового угощения, потянулась стайками к новому дому в предвкушении весёлого праздника.
Долго гуляли, до поздней ночи, нещадно вливая в себя спиртное, которого на столах было без меры. И, как это часто бывает, пить-то пили, кушать-то изрядно кушали, но злости своей, рождённой завистью к удачливому приезжему человеку Павлу, не скрывали. Демон хмеля раззадоривал буйство пьющих, сталкивал в разговорах горячих лбами, исподволь вёл событие к греху скандала.
Не стерпела хозяйка жилища, красавица жена Павла Ульяна, начавшегося за столом да вокруг него свинского поведения опившихся водкой гостей, попросила разгорячённого супруга немедленно завершить затянувшееся застолье. Услышали слова её одурманенные сивухой парни, стали насмехаться над сильно захмелевшим Павлом, ехидно подначивая, говоря:
 — Чаво это баба-то рулит тобой, сосед? Иль увалень ты, подкаблучник, слова своего не имеющий? У нас так-то не принято, чтобы баба поперёк стола вставала да командовала. Нет, Павлуха, ты или закрепляй делом авторитет свой, либо никто из нас тебя уважать не будет. А коли уважения к тебе не будет, то и житья тебе хорошего среди нас не видать.
Вскочил Павел, крикнул задорно:
— Гуляем парни. Я хозяин, я в своём доме решаю всё. Наливайте, пейте, веселитесь!
А сам тихонько на ухо жене шепнул:
— Ульянушка, потерпи, солнышко. Нельзя нам ссориться с местными придурками из-за пустяков, нам с ними жить. Пусть нажрутся сколько в них влезет. Сейчас я какую-нибудь примитивную музыку им включу, чтобы они, наплясавшись, быстрее устали да сами ушли. А ты, когда колена ломать начнут, тихонько из-за стола выйди да иди ложись. А вскоре и я приду к тебе.
— Хорошо, милый, — согласилась с мужем Ульяна, — потерплю, куда ж деваться. Там рядом с магнитофоном кассета новая лежит. Подруга Валька перед нашим отъездом дала мне её, сказала, какие-то частушки весёлые. Поставь, пусть веселятся, черти.
Павел быстро прошёл в дом, воткнул в розетку вилку шнура магнитофона, вставил лежащую рядом кассету и, выйдя на улицу к гудящей разговорами пьяной толпе, нарочито игривым голосом крикнул:
— А сейчас танцы!
Толпа откликнулась радостными возгласами, пьянь, облокачиваясь на плечи рядом сидящих, с трудом выкарабкивалась из-за стола.
Ударила по ушам громкая задорная музыка. Сидевшие за столом разрумянившиеся от обилия выпитого сельчане, затушив сигареты в салатах, подталкивая друг друга, выползали и, спотыкаясь, притоптывая неуверенными ногами, выстраивались в круг.
После долгого проигрыша залихватский мужской голос заорал на всю округу:

Деревенские кобылы с кобелями пляшут.
Ноги грязные в навозе, носом землю пашут.
Ни к чему мозги чумазым, ни к чему им город.
Молоко да самогонку пусть хлебают вдоволь…

Начавшие танцевать молодые люди внезапно остановились, вслушиваясь в текст. Когда отягощённое выпитым сознание их смогло переварить слова частушки, они с налитыми кровью глазами, сжав кулаки, двинулись в сторону хозяина дома.
Павел, не ожидавший такого подвоха от судьбы, моментально оценил произошедшее и возможные негативные последствия для своей семьи. Сильно испугавшись, желая хоть каким-то образом успокоить собравшихся, он примирительно поднял обе руки и, перебивая весёлые, но очень оскорбляющие гостей слова куражащегося исполнителя, крикнул:
— Прошу прощения, гости дорогие, накладочка вышла, сейчас всё исправлю!
Но было поздно. Толпа похожих на зомби, перепивших водки, откормленных на деревенских харчах крепких парней и их спутниц всем своим видом давала понять, что не желает выслушивать никакие объяснения. Сейчас гостям уже не нужно было ничего, кроме добротного мордобоя, каким часто заканчиваются праздники. Молодецкая удаль рвалась наружу, мутные глаза источали злобу, истово чесались кулаки.
Первым от сильного удара с расквашенным носом наземь свалился Гришка по прозвищу Миротворец, попытавшийся не допустить избиения гостеприимного Павла. Он на любой подобной этой гулянке был первой жертвой, так как считал своим внутренним долгом, подкреплённым выпитым спиртным, непременно заступаться за всех тех, кому грозила опасность. Из раза в раз сильно избитый «миротворец» возвращался домой, чтобы и в следующий праздник, искренне будучи уверенным в силе убеждения своего слова, пытаться призывами к благоразумию остановить очередную пьяную драку. Вот и сейчас принял на себя Гришка первую волну увесистых тумаков от своих мало что понимающих, рвущихся к убийству собратьев.
Быстро наступило и время наказания неосторожного в действиях Павла.
Над избивавшими его пыхтящими выродками неслось весёлое, лживое, злое:

Тракторист с селянкой грязной в стоге сена ночевал,
Облевал её мазутом, трусы с лифчиком порвал.
Дохнут с голоду коровы, не хотят то сено есть,
По полям деревни дикой растерялось слово «честь».

Отбили гостеприимного хозяина от смерти прибежавшие на шум за своими отпрысками родители. Помогли также избитой в суматохе Ульяне внести потерявшего сознание Павла в дом.
Уходя, грубо рыкнули:
— Сами виноваты. Мозги нужно включать. Радуйтесь, что совсем не убили. Поделом вам, пришлые.
Долго болел избитый, долго мучился, никак не желал ехать в больницу, уверяя любящую жену в том, что сам выздоровеет. Боролся молодой организм с хворью изо всех сил.
Вскоре от ушибов и синяков и следа не осталось, Павел мог потихоньку вставать и передвигаться по дому. Радовалась, глядя на успехи любимого мужа, Ульяна.
В один из дней раздался возле их дома короткий звук автомобильного сигнала. Объяснила Павлу выходившая узнать, в чём дело, Ульяна:
— Скупщик старья, назвавшийся Мойшей, ездит по деревням, скупает всякую рухлядь, хоть какую-то ценность имеющую. Спрашивает, нет ли у нас чего ненужного, что можно на деньги обменять.
Ответил ей, лёжа в тёплой кровати и ощупывая рукой неправильно сросшиеся рёбра, Павел:
— Откуда у нас старое, нет ничего, так и скажи ему, — и уже переступившей порог жене вдогонку крикнул, — хотя постой! Помнишь тот свёрнутый кусок старой бумаги с непонятным текстом? Где он у нас? Найди, может, стоит он каких-то денег. У нас просто сгниёт, а человеку, возможно, пригодится. Эх, жаль, не знаем цену мы этой бумаги. Если что, бери сколько даст.
Тщательно скрывая радость, долго разглядывал Мойша принесённый манускрипт. Предложил хорошую цену, заплатил не торгуясь, не прекращая осыпать комплиментами красивую хозяйку. Обе стороны довольны остались.
Со дня избиения прошло около двух месяцев. Ничто не беспокоило Павла, лишь тонкая острая боль в груди временами внезапно появлялась, если резко нагнётся он влево. Вечером одного дня решил он выйти на улицу, прогуляться по двору. Спускаясь с крыльца, оступился, ударился левой стороной грудины о низкие перила и тут же умер.
В то же самое время на лавочке возле своей избы сидел, наслаждаясь спокойствием старости, мудрый дед Митяй. Небо было серым, пасмурным, преддождевым. Вдруг увидел он, как со стороны погоста идёт в его сторону с косой на плече фигура, укрытая с головы до ног в чёрный плащ. Дед Митяй, опираясь руками на зажатую между колен палочку, прищурившись, внимательно разглядывал приближающегося, пытаясь угадать, кто же из местных жителей так сильно припозднился с покоса. Пока перебирал в голове знакомых, поравнялся с ним идущий, на секунду замедлился и, не поворачивая головы, тихо, жёстким голосом спросил:
— Где Павел побитый живёт?
— Вон там. — Дед махнул рукой в сторону новостройки.
Внезапно фигура с косой плюхнулась наземь, рассыпалась чёрной пылью, и, превратившись в большой сгусток тёмного дыма, стелясь и петляя по извилистой дороге, подобно длиннохвостой змее, молниеносно рванулась к одиноко стоящему дому Павла.
Понял дед Митяй, сама смерть скользнула мимо него в сторону скорой добычи, перекрестился и, склонивши в грусти голову, задумался о делах прошлого, лениво рассуждая о скоротечности бренного бытия.
Уж потом узнала Ульяна от врача-патологоанатома о том, что часть ребра Павла откололась и находилась близко к сердцу, и при падении осколок пронзил сердце её мужа.
Несправедливая судьба, принёсшая нелепую смерть.


Рецензии