В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство

Часть 4. В овраг
Глава 1. Замедление
        Я ждал. Сначала несколько дней, потом недель, но ничего не произошло, мама не звонила, это стало невыносимо, поэтому я позвонил сам. Ничего не произошло, так сказала мама. Стало быть, мой гениальный план не удался. Правда, только наполовину. Потому что Никитский всё же получил назначение в районную прокуратуру в Филях. Ему теперь была положена служебная квартира, но главное, что Катя, наконец, будет в Москве, от этого всё менялось в моей душе, в моей голове, во мне самом…
       А вот с остальным…
        – Что делать, я ума не приложу, Платон… – вздохнула мама по телефону.
       А потом добавила не очень уверенно:
        – Вот возникла, какая, оказия у нас… Мы тут… мы с отцом познакомились с матерью этого… ну, ты понимаешь? Бадмаева… Я не знала бы, что это Бадмаев, оказывается, отец, но…
       Я ахнул, пока мама не знала, всё будто бы для всех оставалось тайной. Ведь могли никогда и не узнать, от кого забеременела Таня, она не говорила ни мне, никому другому. И то, что я догадался, не делало это фактом. А теперь…
        – Мама, ты что? Ты с ума сошла?! Да ещё отца втягиваем в это… зачем? Зачем общаться с этой семьёй? Мама, этот Бадмаев… неужели ты не понимаешь… он теперь не «звезда» футбола, он – преступник! Впрочем, он преступник уже потому, что приблизился к ней!
        – Как бы нам не хотелось, как бы не было противно, Платоша, но эти люди стали частью нашей жизни.
        – Я ничего не желаю слышать об этом, – отрезал я.
        Мама рассердилась:
        – А как я не желаю, ты не можешь даже вообразить! Потому что ты далеко. А я здесь… И должна смотреть на мою дочь, которая то ли сбилась с пути, то ли с ней произошло несчастье, и думать каждый день… каждый день, что же мне с этим делать! – сказала она раздражённо и нервно, так, как обычно не разговаривала. Но разве то, что сейчас с нами всеми происходит, обычно?
       Но мама быстро справилась с собой. Поэтому дальше произнесла уже совсем другим голосом, будто выдыхая:
        – Но я вынуждена думать, как быть, как жить дальше, как… Так вот, она, эта женщина, его мать, Бадмаева… Она живёт в Краснодаре и… Словом, она предложила Таню отправить к ней. Она очень тепло говорит о Тане и вообще, мне кажется, очень рада, что у неё скоро будет внук. Из её слов я поняла, что… Что Таня с ним… Что у них там любовь. Получается, я ничего не видела и не знала… Я ничего теперь не понимаю, кроме того, что в нашей жизни появились новые люди и с этим придётся как-то мириться... И потом, она хочет помочь с ребёнком, ты понимаешь...
        – Ну отлично! – теперь уже я рассердился. – Мама…
        Она не понимает… Конечно, это был бы отличный выход, если бы этот Танин соблазнитель не был бы теперь под следствием. И ладно бы он машину угнал или ещё там с чем-то мелким попался, но ведь он обвиняется в таком преступлении, страшном, кровавом, позорном, о котором без преувеличения знает вся страна…
        – Нет, мама... Пожалуйста, мамочка! Не надо общаться, с ними, с этими людьми. Пусть никто не знает, что… И тем более Таню нельзя к ним отправлять, я понимаю, как ты устала от всего этого, особенно от перспектив скоро стать бабушкой. Но что мы можем теперь сделать… Слава Богу, ничего… – сказал я.
       И я, действительно, радовался, что с моей затеей ничего не вышло, и Таня не пострадала, ведь будь иначе, я не простил бы себя никогда. Я жаждал этого, рассчитывал и надеялся так, что потерял сон, и при этом я боялся. Когда я вернулся в Москву, я всё время вспоминал, как рассказывал Кате обо всём, и как это оказалось ужасно, когда я не представлял в своей голове, а произносил вслух. Всё стало настоящим, материальным, осязаемым и чудовищным. Я будто не только увидел, но и почувствовал всё, как учила меня бабушка у картин Эрмитажа. Я почувствовал, что я приготовил, было пережить Тане по моей вине: и страх, и даже ужас, и отчаяние загнанного человека, больше, чем просто человека, девочки, представить, как страшно не мне, большому и сильному, способному за себя постоять, но девочке как она, тоненькой и юной… И как славно, что этого не сбылось, что ничего с Таней не случилось. И уже не важно, что помешало, я благословлял эти неизвестные мне обстоятельства. Я не получил, но именно этому я рад. Несказанно и даже неожиданно рад. Если бы Таня знала, что я задумал для неё… хорошо, что не знает и даже не догадается никогда, иначе возненавидела бы меня, я уверен… Хорошо, что ничего не вышло. Господи, как хорошо!
        Но как страшно было ей, когда этот… тут я задохнулся от злости… этот Бадмаев сделал то, из-за чего мы все теперь не находим себе места, и, главное, мы не находим места среди нас самой Тане. Готовы отправить подальше, с глаз долой…
        Господи, как же хорошо, что ты не дал мне упасть ещё ниже, чем теперь… А я пал низко… Я понимал это теперь, когда мы с Викой стали жить вместе под одной крышей, пользуясь отсутствием её родителей, молодой, хотя ещё и не официальной семьёй. И вот тут я и понял, какой это грех, и какое мучение жить с человеком, которого ты не любишь и даже не уважаешь, потому что даже этого не было в моей душе. До их пор я был рядом только с теми, кого любил: с мамой и Таней, с Катей, это мои любимые люди и то, что все они женщины, делало их только милее, потому что все их слабости, все женские вещички, как бельё и чулки, косметика, расчёски, бигуди, шампуни, плойки, духи, бритвы, маски, ночнушки и утренний вид с отпечатками подушки на щеке, всё, что не попадает в поле зрения, пока ты не живёшь рядом – всё это умиляет или волнует.
       Но если ты живёшь с той, кто в тебе не вызывает в тебе этих чувств, то даже мокрая зубная щётка подергивает отвращением, что говорить о брошенных колготках, они кажутся змеиной кожей, или дорогие кружевные лифчики, сохнущие в ванной – похожими на заскорузлые струпья нехороших больных… Я даже потрогал один из них, надеясь, что это впечатление исчезнет, потому что кружево окажется мягким… но отдёрнул руку, потому что оказалось, что они не мягкие и нежные, как я думал, а кусачие, как заскорузлые корки. Что уж говорить о месячных, о звуках, которые она издаёт во сне или во время еды, когда мне кажется, что у неё во рту хрустят мои суставы, о запахах, исходящих от неё, даже её духов… Во всём этом нет ничего неприятного, ничего такого и не замечаешь, если ты встречаешься с женщиной время от времени, когда хочешь. Но если ты заставил себя жить с ней… то всё это превращается в пытку и каждая мысль о том, что это пытка, на которую я обрёк себя сам с целью сугубо материальной, заставляла меня себя ненавидеть. И после возвращения из Кировска, где я организовал свой заговор против сестры, стало вообще невыносимо. И насколько легче сделалось, когда я понял, что с Таней ничего не произошло.
       И выходило, что хотя я всё равно остаюсь преступником, как тот, кто выстрелил, но промахнулся, но я рад, что произошло именно так. Что именно произошло, что было, почему, вообще ли Таня не была в тот день на улице, или её не догнали, или ещё какая-то ошибка или случайность, я не мог узнать, не спрашивать же о том саму Таню… Но теперь было уже неважно. Главное то, что говорила мама, а она говорит о том, что матери Бадмаева желается видеть Таню и её ребёнка в Краснодаре…
        – Мама, не стоит заставлять Таню ехать в чужой город и к чужим людям, даже если они показались тебе приятными и заслуживающими доверия. Не стоит этого делать, даже если тебе очень хочется отправить Таню куда-нибудь подальше. И даже если она сама этого хочет.
        – Да Таня и не хочет, – вздохнула мама.
        – Тем более… Отправь лучше в санаторий.
        – В санаторий… Легко сказать… Кто будет держать её там пять месяцев, роды и прочее… Ох, Платоша, и от отца помощи никакой, заладил: «Ну что же делать, воспитаем внука»…
        – Мама, боюсь, ничего иного и не остаётся, – сказал я, скорее себе, чем маме.
       Она помолчала, я думал, что разговор на этом и закончится, но оказалось, я ошибся. Мама, будто вспомнив, словно думала сказать, но едва не забыла:
        – Да, Платон, ты когда-то упоминал этого, Вьюгина, говорил, чтобы я была внимательнее, если он станет ошиваться около Тани.
        – Лётчик? – удивился я. – Так ведь Лётчик в Москве, учится в медицинском…
        – Не знаю я этих ваших кличек… – проговорила мама, ей всегда претило, когда я называл друзей прозвищами, питерская интеллигентка не могла терпеть этих привычек уличной шпаны. – Но Вьюгин в Кировске и он около Тани. Он приходит, они много времени проводят вместе, боюсь даже больше, чем я знаю... Болтают, смеются, она звонит ему всё время, я уверена, раньше она не висела на телефоне даже  с Книжником… Скажи мне, Платон… ты уверен, что она беременна от Бадмаева? Может быть, это Вьюгин?
        – Уверен… – растерялся я, и стал думать, почему я уверен, что именно Бадмаев... так Водочник сказал мне, то есть не сказал, а намекнул, но я правильно его понял. Правильно, из маминого же сегодняшнего разговора и следует это, она ведь сама только что рассказывала мне о матери Бадмаева, или что, все заблуждаются?! Да нет, ерунда…
        – Ерунда? Ну хорошо, – сказала мама. – Честно говоря, голова кругом у меня. На работе Бог знает, что, с этой гласностью и сексуальной революцией. Понимаешь, теперь всем требуются не просто рассказы о событиях, но обязательно пикантные, обязательно «с перчинкой». Как это противно, если бы ты знал! Я должна не просто рассказать об открытии нового клуба в совхозе, но обязательно упомянуть, что теперь юноши и девушки не будут обольщаемы самогоном, наркотиками и распутством там, где они завсегдатаи. Такая глупость…
       Мама ещё рассказывала с досадой о том, что прежде надо было писать обязательно в какой-то приподнято-радостной манере, потому что натурализм, как ей сказали, «В провинциальной газете не будет пользоваться спросом, это не столица и не Ленинград, где дозволены мрачность и вольности». Н-да, а теперь мрачность едва ли не самая главная черта любого повествования. Будто вечная глубокая осень-предзимье опустилась над миром, и никогда не только не было лета, но не будет и весны.
       Но весна будет! Вот от этого сегодняшнего разговора мне стало гораздо легче и я, уже не болея и не мучаясь, слушал, как Вика рассказывает о своих «мучениях» о том, где ей заказать свадебное платье у Юдашкина или Зайцева, или купить готовое за границей.
        – Понимаешь, у этих модельеров совершенно разные стили. Ради платья я могла бы и в Лондон к родителям слетать, но мама сказала, что будет выглядеть не очень хорошо, что я, как «номенклатурная дочка» за каждой мелочью лечу за границу, сейчас на это косо смотрят. Особенно, если нам с тобой предстоит поехать работать туда… Мы должны быть безупречными. Понимаешь? Чем скромнее мы сейчас поведём себя со свадьбой, свадебным  путешествием и прочим, тем благосклоннее к нам будет начальство, ЦК, КГБ и даже ТАСС, куда, как я понимаю, ты планируешь попасть…
        – Викуша, закажи у обоих, – сказал я. – А потом выберешь. С мамой посоветуешься. У моей будущей тёщи безупречный стиль.
       Вообще, я бы лучше на ней женился, на Марте Ивановне, она женщина красивая, остроумная и живая, уверен, с ней не скучно. И Вика недурна, если… если бы я уже не объелся ею. Скорее бы Катя переехала… 
       Вика посмотрела на меня.
        – Ты… серьёзно?
        – А почему бы нет? Или это очень дорого получится?
        – Да нет… – Вика растерянно пожала плечами.
        Подошла к зеркалу, ей нравится всё время смотреть на себя в зеркало, охорашиваться, поправлять волосы, макияж, то и дело занимается этим.
        – Сразу два… А вообще, тоже мысль. Одно для церемонии, второе – на банкет. Скромный будет, но всё же. Ты – гений, Платончик!
       Господи, уже бы сразу «бобиком» назвала…

       Кира «шепнула» мне о Тане, когда мы шли домой из школы, она увязалась за мной и рассказывала с видом человека, сделавшего удивительное и неожиданное открытие:
        – Моя тётя из Краснодара приезжала, тётя Лена, мама Марата... ну… который… – она сделала вид, что смущена и я сейчас очень хорошо вижу её притворство. Странно, но раньше я не обращал внимания, что она всё время врёт и прикидывается. Впрочем, мне кажется, я многого не замечал прежде и не потому, что кто-то хорошо скрывал свои чувства, а потому что во мне будто не работали «датчики», способные различать ложь. Может быть, я просто повзрослел.
      Сегодня Таню вызвали в учительскую, а потом она сразу ушла, не оставшись на последний урок. И вот сейчас Кира рассказывала мне вполголоса о том, что несколько дней назад приезжала её тётя, мать Марата, чьё имя в нашем городе стало известно всем с прошлого лета, хотя мы знали его и раньше, все, кто дружил с Кирой, знали её краснодарского кузена класса с пятого. Но я не думал, что услышу о нём в связи с Таней после лета, когда я, увидел её в компании Марата и его друзей, весёлой и смеющейся, после чего развернулся и ушёл, и больше Таня не хотела встречаться со мной. Я думал, она просто обижается, но теперь, когда она оказалась беременной, а я выброшен из прежнего мира, ни в каком новом мире я не оказался, я потерян. Без Тани мой мир распался, а никакого другого я никак создать не мог. И не уверен, что смогу. А Таня не хочет теперь быть со мной…
       Зато Кира, оживлённо вращая глазами, румяная и даже очень красивая в своём возбуждении, но какой-то неприятной красотой, как бывает прекрасен с виду гнилой персик, рассказывала мне, что её тётя Лена из Краснодара, мать Марата, оказывается, знает о его отношениях с Таней и…
       – Они, получается, уже года два встречались, представляешь?! Ну, вернее, переписывались или как-там… Ещё с тех пор как он тогда, два года назад приезжал. Он мне тогда все уши прожужжал ею, но я не думала, что.… А оказывается, он своей маме сказал, что он Таню любит, и что она его девушка. Вот так… – Кира остановилась, усиленно изображая смущение и замешательство. – И вот ещё, что… Володь, тётя Лена Таню своей невесткой считает… Понимаешь, она… Таня от Марата беременная.
       Она посмотрела на меня своими маслянистыми чёрными глазами, рассчитывая, видимо, на неотразимость их взгляда.
        – Понимаешь теперь, почему она… не встречалась с тобой всерьёз?
       Я остановился, ну что она мнила в наших с Таней отношениях? Что она могла о них знать, даже если предположить, что Таня рассказывала ей всё, как принято у подружек. Но знать, что было в наших душах, Кира не может. Но она сейчас уверена, что знает всё и всё понимает.
       Я смотрел на неё и думал, вот почему она прицепилась ко мне? Как клещ… Она так нравится парням, и многие были бы счастливы оказаться на моём месте, и она знает об этом, почему она из всех выбрала меня? Господи, как меня это достало…
       – Кир, я знаю, что Таня беременна, она сказала мне об этом ещё в ноябре. Но знаешь… для меня это мало что меняет. Потому что… – и я сказал то, что очень хотел сказать: – Совсем не обязательно, что она беременна от твоего дурацкого Марата.
      Этого Кира, очевидно, не ожидала, потому что она побледнела под своей персиковой смуглостью, отступая.
        – Пока, Кир! – сказал я, всем сердцем желая, чтобы она поняла сейчас, что моё «пока!», означает не прощание до завтра, а гораздо более серьёзное и всеобъемлющее прощание.
        Я развернулся и пошёл к своему дому. А придя, сразу позвонил Тане, ещё не успев даже разуться и снять куртку. Прямо из прихожей, где стоял один из аппаратов, расставленных по всему дому. Я хотел сказать Тане, что я надумал: пусть все считают, что это мой ребёнок, и я буду считать так. И мы поженимся. Вот и всё…
       Мама с возмущённым лицом вышла ко мне сюда, сверкая глазами, смотрела на меня, пока я стоял с бестолково гудевшей трубкой в руках. Потом я набрал номер Тани ещё раз. И ещё раз, и ещё… Она не ответила, может быть, ещё не пришла домой или не хотела говорить. Она отделилась от меня и отдалилась. А в то, что они с Маратом тайно общались два года, я не верил. Я верил Тане, когда она сказала, что любила меня. Я это чувствовал тогда и чувствовал её отношение теперь.
      Я не знаю, что произошло между Таней и этим Маратом, что он думает о ней, что очередное Кирино враньё, а что правда, и не произошло ли с Таней несчастье на самом деле, а не новая любовь. Настоящее несчастье в тот вечер, когда я, обиженный мажор, ушёл, а она осталась на той даче, и с теми парнями… Я не мог этого знать, и понять не мог, просто не был способен на это. Вообще не мог или пока не мог, не знаю, я только чувствую, как мало я ещё могу и понимать и чувствовать…
       Вот, к примеру, я думал, зачем Таню сегодня вызвали к завучу, и я волновался, не связано ли это с тем, что Таня… что они узнали, что она беременная и её теперь накажут или… Или вообще исключат из школы? А она не отвечает. Или не пришла до сих пор домой, или просто не хочет меня слышать…
      Я поднял глаза на маму и положил трубку на рычажки. Мама долго смотрела на меня, а потом сказала, разглядывая свой свежий маникюр, я это понял, потому что в прихожую вышла одеваться и уходить мамина маникюрша, с маленьким чемоданчиком. Она поздоровалась со мной, снимавшим кроссовки, хотя эта обувь была уже не по погоде, промокли от снега насквозь, и сказала маме:
        – До свидания, Анна Любомировна.
        – Да-да, Леночка, до свидания.
       Леночка сама открыла входную дверь и ушла, и едва щёлкнули «собачки» на замках, как мама сказала мне, ещё не успевшему уйти из прихожей и запереться в своей комнате с уроками и гитарой.
        – Вова… – сказала мама, будто нарочно называя меня этим противным именем. – Я вот что хотела спросить, ты и Таня Олейник больше… э-э… не встречаетесь?
        – Мам, ты только заметила? – рассердился я.
       Мама покачала головой, удовлетворённо.
        – Да нет, просто до меня дошли слухи, что Таня Олейник… э-э-э… в положении. И рада, что вы не встречаетесь, уж думала, не пора ли мне готовиться к… к чему, Вова? К свадьбе или… Что теперь пелёнки начинать покупать и с этой странной дамочкой Олейник начинать дружить? Но, к счастью, как я понимаю, не ты счастливый будущий отец.
        – Почему же? Как раз я, – сказал я, мне было безразлично, что это не так, препятствия меня не волновали. А вдруг Таня всё же захочет быть со мной, вот поймёт, что я её люблю, что я всё сделаю для неё, и захочет, зачем мне мамино мнение, что Танин ребёнок не мой? Даже, если мне на мамино мнение плевать?..
       Мама побледнела, стягивая насмешку с лица.
         – Но ты ведь… Погоди, Во… Вовик, ты… ты ведь не думаешь жениться?
        Мама растерянно смотрела на меня. Но не получив нужного ей ответа закипела:
        – Ни я, ни отец согласия не дадим, учти! Ты несовершеннолетний, без нашего согласия вас не распишут.
        – Распишут, ведь будет ребёнок, – с удовольствием возразил я, направляясь по комнатам к своей.
        А мама после секундной паузы разразилась грандиозной истерической речью, бросаясь за мной, но я успел нырнуть к себе и закрыть дверь, после чего включил «Led Zeppelin» на всю катушку, и только по содроганию двери можно было понять, что мама яростно стучит в неё.
      Но я на дверь не смотрел, я сел в своё кресло спиной к двери и думал, почему я раньше, как только Таня сказала, что она беременна, почему я не сказал всем, что ребёнок мой? Почему сегодня, когда её вызвали в учительскую, я не пошёл с ней? Ведь догадался же, зачем вызывают? Струсил? Растерялся? Просто вовремя не подумал? Придумал только, когда Кира сообщила свою «потрясающую» новость… Только в ответ на Кирино радостное сообщение и сообразил…
       И как жаль, что я просто так, напрасно злю маму сейчас, без причин, из глупого мальчишеского озорства. Какое счастье было бы, если бы сейчас она сердилась по делу. И вечером они распекали бы меня на пару с отцом тоже по делу. А так я чувствовал себя только ещё более несчастным. Одиноким и незрелым, вовсе не достойным настоящей любви и настоящих испытаний. Нет, теперь я понимаю, что Таня отказалась от меня как раз, потому что она меня любит, чтобы я не слушал вот этих родительских воплей, чтобы я был свободен. Таня-Таня… зачем ты решила избавить меня от хлопот и страданий? Разве ты любишь того, кто… этого Марата? Ты любишь меня… надо найти её, найти и сказать, что и я её люблю и не оставлю, и не отдам никакому Марату…
 
        Верно догадался Володя, меня вызвали не просто в учительскую, но, оказалось, на педсовет, где присутствовал и директор, и даже кто-то незнакомый, какие-нибудь из РОНО… Я вошла в учительскую и остановилась в растерянности. Хотя я давно предполагала, что это произойдёт, что меня заставят уйти из школы, потому что не может в школе учиться беременная. Потому что беременной может быть только замужняя, а замужняя школьница – это уже чересчур. Я надеялась дотянуть до Нового года, закончить полугодие. А в январе-феврале подготовиться и экстерном сдать за второе полугодие. Ну не в вечернюю же мне идти… И вот, всего за две недели до конца полугодия меня вызвали распекать.
       – Проходи, Олейник, присаживайся, – сказала мне завуч, злобно сверкая глазами, похожими на смородину, подёрнутую «мучнистой росой», такая зараза нападала на дачные кусты смородины, Кира рассказывала и показывала даже, поэтому сейчас это сравнение и пришло мне в голову.
       Татьяна Юрьевна, наша замечательная классная, бросила на неё недовольный взгляд и сказала мягко:
        – Иди сюда, Таня, сядь рядом со мной.
       Татьяна Юрьевна не напрасно была заслуженным учителем, она и человеком была замечательным, болела душой за каждого из нас, и сейчас я почувствовала, что она приготовилась защищать меня.
        – Ну хорошо, Татьяна Юрьевна, я вижу, вы взяли на себя роль некоего защитника, хотя никто тут никого ни в чём обвинять не собирается, – дёргая бледными ноздрями блестящего острого носа, проговорила завуч. Вот она этим клювом и приготовилась меня клевать… Впрочем, оказалось не только меня. – Тогда, может быть, вы нам ответите, что с вашими учениками происходит?
        – Я не понимаю, для чего устроено это судилище, товарищи, – сказала Татьяна Юрьевна, оглядывая всех. – Для чего вы позвали девочку? Вы Таню Олейник знаете с какого?.. С третьего класса? Или со второго? Я – с четвёртого. И она из моих лучших учениц, моя гордость. А то, о чем вы намерены теперь тут говорить… Я вам не позволю, вот что!
      Она вдруг повернулась ко мне и сказала:
        – Иди-ка, домой, Танюша. Я вечером сама позвоню твоей маме или тебе.
       Я поднялась нерешительно. Но Татьяна Юрьевна повторила:
        – Иди.
        – Татьяна Юрьевна, что за самоуправство?! Неуважение к дирекции, представителям РОНО и райкома комсомола?! Кто позволил вам вольничать и отпускать ученицу?
      Я испугалась, что из-за меня мою любимую учительницу накажут или будут распекать, и проговорила снова:
        – Татьяна Юрьевна… – я хотела спросить, может, лучше я останусь.
       Но она повернулась ко мне, сердясь:
        – Ты ещё здесь?! Я сказала тебе, Таня, иди! Сейчас же иди домой!
       И пока я дошла до двери, успела услышать от неё, поднявшейся со своего стула:
        – Вольничать мне позволило звание заслуженного учительства, это, во-первых. Во-вторых: то, что я сама женщина и мать, а в-третьих: мучить девочку я не позволю. Не те, знаете ли, времена!
       Вслед за её словами зашумели, перебивая друг друга, крича о вседозволенности и «сексуальной революции», но я уже не слышала, спеша по пустым и гулким коридорам школы за своей сумкой, чтобы поскорее уйти домой. Похоже, школу я закончила…
       Я спешила домой. Мне казалось, что меня догоняют, что вот-вот вернуть обратно в школу и всё же высекут или не знаю, что ещё они там сделать хотели…
       А прибежав, я скорее позвонила Валере, слава Богу, он оказался дома. Мне хотелось ему первому рассказать о том, что случилось и чего не случилось. Как хорошо, что он вернулся в Кировск, не представляю, что бы я делала без него, без моего самого большого друга…
Глава 2. Спасение непрошенное и необходимое
      Это правда, что мы с Таней встречались очень часто, она звала, я приходил, объясняя себе, что нельзя отказывать человеку, когда он в таком положении, в каком находится Таня. Я не только беременность имею в виду. Потому что она рассказала, что об этом знают уже её друзья, а значит, вскоре будет знать вся школа, весь город… Так что я из сочувствия откликался, иначе не пошёл бы, шастать туда-сюда к блудливой девчонке, у которой начал потихоньку появляться живот, было не очень безопасно, дойдёт до Альбины, сделает мне нахлобучку. Это я говорил себе всякий раз, когда Таня звонила, или с вечера просила: «Приходи завтра после работы, ладно?», и смотрела громадными своими глазищами. Тогда я себе и повторял то, что выучил для оправдания наших встреч.
       Я не хотел самому себе сознаваться, что мне просто хочется видеть её каждый день. Что мне с ней интересно и весело, и я вовсе забывал, что она девчонка-школьница, которая находится в двусмысленном положении. За эти недели, что прошли с начала ноября до Нового года, я так привык видеть её каждый день, что ждал уже её звонка каждый вечер, и был готов к выходу. Мама даже спросила как-то:
        – Это что за краля у тебя завелась новая? Что, с Альбиночкой всё?
        – Да ты что, мам? Ну какая краля? Это Таня Олейник, сестра Платона, помнишь, может?
        – Таня? Она же… школьница ещё, – нахмурилась мама ещё больше.        – И вообще… не пара тебе. Совсем. Ты и… Таня эта. Она не для тебя…
        – Это почему же? – обиделся я.
        – Она… Слишком красивая, Лер.
        – Ну да… Мам, да ты что, она просто друг… друг и всё.
       Мама покачала головой.
        – Что?! – возмутился я.
       Ни разу я рядом с Таней не чувствовал себя ни некрасивым, ни неловким, ни глупым, вообще каким-то ей не подходящим, наоборот, у неё радостно блестели глаза, когда она смотрела на меня и ей приятно со мной и интересно. Непонятно, с чего это мама считает, что Таня мне как-то там не подходит. Я же не жениться на ней собираюсь или ещё что-то в том роде…
        – Ну и что? Что, с красивыми дружить нельзя?
       Мама пожала плечами, собирая тарелки в стопку, чтобы унести на кухню, и посмотрев на меня, сказала:
        – Ты скажи мне, Лер.
        – Глупости это всё, так бабки на лавках только рассуждают, но не ты же, мам!
        – Ну, нет и нет. Тебе виднее, – сказала мама. – Только гляди, невеста узнает, тоже поверит, как я, что вы дружите?
        – Поверит, это же правда, – сказал я и забрал у неё стопку с тарелками, сам отнесу и помою, там сосед-алкаш опять сидел в голубой драной майке, нечего маме на кухню ходить, его пьяные бредни слушать. К тому же кухня как раз от прихожей, куда заглянет соседка, если Таня позвонит…
        Позвонила как раз, когда я убирал последнюю тарелку в шкаф. Заглянула тетя Рая:
         – Иди, давай, Валер, невеста там звонит опять.
        Всё время так Таню называет, видимо, путает с Альбиной, а я и не думал разубеждать, зачем? Пусть так все и думают, тем более что мама права в одном: Альбине может не понравиться, что мы общаемся с Таней, это правда. Она не будет вдаваться в то, что мне с Таней легко говорить обо всём, что с ней мне вообще легко, и я могу рассказывать всё и обо всём, не стесняясь. Ну, о самой Альбине не рассказываю, конечно, и то только потому, что Таня ни разу не спросила о ней.
      Дядя Витя почесал блёклую тощую грудь с какой-то дряблой кожей, казалось, она тянется за его корявыми пальцами, как старая жвачка, и, подняв синее лицо на меня, сказал:
        – Счастливый ты, жёних, ишь, кажный день звонит…
       А я почему-то представил в этот момент, взглянув в его синеватое и одутловатое лицо, что он лежит на секционном столе в морге… От этой мысли меня пробрал неприятный мороз, потому что возникло точное видение и даже с подробностями, как у него случился инфаркт... Вот гадость, придёт же в голову, думал я, сбегая вниз по лестнице, чтобы ответить Тане.
       Мы сходили с ней в усадьбу, как собирались, и не один раз, там действительно было очень красиво, когда всё было засыпано снегом и покрыто инеем.
       – Как владения Снежной Королевы, а, Валер? – сказала Таня, выдыхая парок в восхищении.
       – Ты похожа, – засмеялся я, имея в виду, что у неё на белой шапочке и на шарфе и воротнике тоже осел иней от дыхания, и на ресницах. И сама она такая же красивая, как героиня из мультфильма, но та была взрослая женщина, а Таня нет, не взрослая женщина, всё ещё девочка, девочка в первом расцвете юности…
        – А на Герду не похожа, значит? – спросила Таня, шутливо «обидевшись».
        – Тебе Герда нравится?
      Таня пожала плечами.
        – Наверное, должна нравиться. Она ведь настоящая положительная героиня: добрая, преданная. Вот только… Кай ведь не звал её, он выбрал другую, вот эту самую, Снежную Королеву, сам к её саням прицепился и уехал. А Герда зачем-то за ним подалась, спасать… Может он и не хотел быть спасённым?
        – Ты забыла, у него же в глазу и в сердце были осколки от колдовского зеркала, он не хотел того, что делал, – сказал я.
        – Это мы так думаем, что не хотел, потому что принимаем решение Герды за истину, – возразила Таня, глядя мне в глаза. – Потому что считается, что это правильно. А это правильно, спасать против воли?
        – И всё же то не была его воля. Его заколдовали.
        – Ну хорошо, осколки, отношения у него испортились якобы из-за осколков, а по-моему, он просто повзрослел, начал превращаться в мужчину и эта приторная положительная Герда ему так осточертела, что он на край света от неё убежал. И то не удалось скрыться, она настигла! И Снежную Королеву погубила, и непонятно теперь, то ли вечная весна настанет в связи с этим, что тоже нехорошо, потому что в мире нужен баланс тепла и холода, добра и зла… Нет?
      Я захохотал, такой трактовки я ещё не слыхал, и сам не думал, что можно так думать, глядя на жертвенную любовь Герды. Хотя сейчас я понял, что пассивная позиция Кая, сидевшего и ждавшего, пока его девушка, голая-босая, явится и спасёт от окончательного погружения в Вечность, мне самому всегда казалась какой-то слабой и не мужской.
       – Да и к саням Снежной Королевы он сам привязался, она его не похищала, даже не знала, что он там, позади, едет. Так что… кому нужны были подвиги Герды, кроме неё самой… неясно.
        – Да ладно тебе, главное же, что Добро победило, разве нет?
      Таня пожала плечами:
       – Наверное, – она качнула головой, оглядывая белизну окружающего – стен и ступеней на лестнице. – Только мне не представляется, что Снежная Королева такое уж зло. Она такая, какая есть и никто не просил к ней соваться. И потом, по миру полетели тысячи осколков того злополучного зеркала, но почему они воткнулись только в Кая, а не в Герду, или там, в бабусю? Значит, он был предназначен или готов к этому?
        – Он дерзил Королеве. Обещал посадить её на горячую печку, вот она и наказала.
        – Ну, если только… Ладно, Лётчик, будь по-твоему, пусть ты прав, а не я. Хотя… я бы так не сделала, как Герда: не стала бы насильно возвращать того, кто меня не любит. Или разлюбил.
        – Кто это тебя разлюбил? – засмеялся я.
        – Да ну тебя! – засмеялась и Таня и, собрав снег с перил, слепила снежок и бросила в меня.
       И побежала от меня вверх по лестнице, тут уже снега не было, только иней, красиво, и бежать легко, не как по снегу. Только задохнулась вскоре, и я нагнал её со смехом, чуть не сбил с ног, когда она остановилась, держась за притолоку в проёме двери. Обернулась на меня, улыбаясь, но побледнела всё же, хотя румянец от морозца и свежего воздуха полностью не стёрлись, но губы побелели. Анемия, наверное, вот и задыхается, подумал я.
        – Устала, небось, Танюша? – спросил я. – Пошли домой?
       Она кивнула, улыбаясь смущённо:
        – Слабая какая-то стала…
       До дома дошли без приключений, я по дороге сказал всё же:
       – А вообще, ты знаешь, я в чём-то согласен с тобой. Если Кай не по своей воле там, в плену был у Снежной Королевы, так что сбежать не пытался? Дома дерзкий, а тут… как раб… Так что стоило ли Герде за этого Кая биться ещё не ясно…
       Таня посмотрела на меня.
        – Правда, так думаешь? Или подлизываешься, потому что я такая квашня стала жалкая?
       Я засмеялся.
        – Какая же ты квашня? Да ещё жалкая!
       Мы дошли до её дома. Таня позвала с собой, обедать.
        – И у меня ещё дело к тебе есть, Валер. Твоя помощь нужна, никак без тебя... Понимаешь, мне надо постельное бельё поменять, а оно на антресолях в шкафу, высоко, я боюсь одна лезть. Маме некогда, это всегда была моя работа. А теперь голова на ровном месте кружится, а с табуретки и вовсе свалюсь ещё… Поможешь? Я только достану, а дальше, не волнуйся, с тряпьём возиться не заставлю, сама застелю, я люблю, и мне несложно.
       Поэтому, мы разделись в передней, Таня поставила суп греться на маленький огонь и повела меня с собой.
        – Поставь стул вот сюда, Валер, – сказала она, подойдя к большому старинному шкафу из темного дерева с резьбой и даже какими-то вензелями на дверце. – Ну вот, я сейчас заберусь, а ты просто рядом стой, если начну качаться, ты уж поймай, ладно?
        – Может, лучше я достану, – спросил я.
        – Ну ты что, Лётчик, как ты поймёшь, что именно надо достать?
       Таня бодро встала на венский стул, не разувалась, потому что вообще не носила тапок, ходила в носках. Я бы держал сразу, чтобы наверняка, но она не просила держать, она просила страховать, а я стану её хватать за ноги и зад?
       Она открыла дверцы наверху, и потянулась, встав на цыпочки. Высоко, действительно, даже с её ростом, а он едва ли меньше моего, и то приходится вот так тянуться, кто такой высоченный шкаф сделал?..
        – Так… – проговорила Таня, перебирая между аккуратными стопками своими удивительно длинными пальцами. – Валер, я тебе сейчас дам одну стопку, ты её на стол положи.
        – А ты?
        – Ты пока отвернёшься, обещаю не двигаться.
       И Таня опустилась на пятки и подала мне стопку дорогого сатинового белья, накрахмаленного, и пахнущего утюгом. Я знаю, что такое бельё стоит дорого. Мы с Альбиной ходили в магазины в Москве, где она выбирала. Что хотела бы на свадьбу. И вот на Ленинском проспекте был такой большой магазин. Где продавались ткани и такое вот постельное бельё, но Альбина повертела в руках свёрток, и отдала продавщице со словами:
        – Красиво, конечно, но чересчур дорого.
       А продавщица ответила:
        – Дорого, но прослужит долго. И не выцветет от стирки.
       Альбина только отмахнулась, как всегда уверенная, что знает лучше. От этой уверенности мне всегда казалось, что я под защитой, хотя, кажется, это я должен был её защищать.
        – Во дворце, что ли, на таком спать… Бязь есть или перкаль? – спросила Альбина, и мы ещё долго разглядывали свёртки с бельём, а я мучился от жары в тёплой куртке и шарфе в хорошо натопленном магазине…
       Я положил на стол бельё, какое никогда не купила бы рачительная Альбина, и поспешил повернуться, а Таня только этого и ждала, чтобы развернуться и снова опасно подняться на мысочки. Вообще-то со стула свалиться нехорошо и не будь она беременная, можно и сломаться и убиться даже…
      Только я подумал, она качнулась, роняя крахмальную стопку мне на голову, а я ухватил её поперёк тела, удержав над стулом в последний момент. И оказалась она в моих руках такая маленькая и хрупкая, как я совсем не ожидал, потому что она была высокая, хотя и тонкая, а теперь я держал её всю, ощущая и вполне отчётливо и длинные бёдра с натянувшимися, как струны мышцами, и кругленький, твёрдый как мячик живот, и хорошенькие упругие ягодицы. Таня, охнув, оперлась о мои плечи руками, склонившись к моей голове, отчего я почувствовал прикосновение её мягких волос к моему лицу.
       Я, стараясь не толкать и не дёргать, посадил её на диван и заглянул в лицо, отведя распущенные волосы:
       – Ну ты… как? Как ты, нормально?
       Таня кивнула, прикрытые ресницы кажутся очень длинными, она, выдыхая, провела ладонью по побледневшему лицу.
        – Ты у врача-то была? На учёт встала? Когда кровь сдавала? Что молчишь-то, Тань? Это не шутка, наблюдаться надо.
        – На учёт? – Таня посмотрела на меня, откинув голову на спинку дивана. – Меня что, в Детской комнате милиции поставят на учёт?
        – Ну, Тань! Что ты ерунду-то говоришь! В консультацию надо, к акушерам. Чтобы наблюдали, всё ли хорошо с тобой и ребёнком. УЗИ там и прочее. Ну ты ладно, дикая ещё, а мама твоя должна же знать.
       – Мама… ну да. Да. Она говорила, что надо. Но она, по-моему, боится, что если я вот так на учёт и всё прочее, то всё станет реальностью, а так, вроде пока… ничего и нет…
       Я вздохнул, собирая разбросанное бельё с пола, с кухни потянулся запах рыбного супа.
        – Ох! Суп-то… Лётчик, закипел, небось! – Таня колыхнулась было встать, но я опередил её.
        – Сидит уж, я выключу…
       Через несколько минут мы всё же ели перегретый и оттого ставший мутным суп. А ещё через час Тане стало плохо, её неожиданно затошнило и вырвало, едва добежала до ванной. И там же и упала. Я подскочил, но она была в обмороке. Похлопал по щекам, она медленно очнулась и будто нехотя открыла глаза и посмотрела на меня сквозь ресницы, подняв брови:
       – Ва-алера… Валерочка-ах… Живот… болит… Валера… Валера… – она опять закатила глаза, содрогаясь снова в рвотных позывах и её снова вырвало, уже на пол.
       – Сейчас-сейчас, – заторопился я, холодея. – Щас, Танюша… ты потерпи! Я в «скорую» позвоню…Ты только…
       …Это последние слова, что я запомнила перед тем, как провалилась в какую-то душную темноту. А потом очнулась уже на какой-то жёсткой и холодной поверхности, было уже не так больно, но голова кружилась очень сильно.
       – Очнулась? Хорошо… Ты не проваливайся, держись, – сказал чей-то голос, постепенно из мути проступило незнакомое, но приятное лицо. – Муж волновался, со «скорой» приехал, сидит там теперь в приёмном. Так что ты, давай, держись ради него. И ради ребёнка.
      Муж? Испугалась я, подумав о Марате, но сразу поняла, что фельдшерица имела в виду Валеру, и мне сразу стало спокойнее. Вообще стало хорошо, не буду им говорить, что он не муж.
       – Документов, правда, твоих со страху не нашёл. Олейник ты, правильно? Татьяна Андреевна?
       Я кивнула.
       – Полежи немного. Щас доктор осмотрит, на УЗИ потом поедем…
       Доктор пришла скоро, пока я ждала, разглядывала больничный потолок в переплетении труб. Пришла доктор, небольшого ростика, строгая сосредоточенная, но с тёплыми маленькими руками, осмотрела небольно.
       – Ну не знаю, Наташ… – сказала она медсестре. – Раскрытия, вроде нет, тонус, конечно… Ладно, повезли на УЗИ, посмотрим, что… Тогда яснее будет, что делаем, живой плод или нет.
        Мне стало так страшно от этого деловитого разговора, я замерла, заставляя себя не думать ни о слабости, ни о боли, которая и правда сильно уменьшилась. А на УЗИ водили по животу, который сразу стал казаться таким большим, каким, вроде и не был дома, водили холодным и твёрдым датчиком, от которого опять стало больнее.
       – Плод живой, мальчик… Так двадцать две-двадцать три недели… Так всё в норме, отслойки нет. Измерять сейчас не будем, после, планово пройдёт. Кровь взяли? Бледная больно, анемия, небось…
      Меня отвезли куда-то, в интенсивную, наверное, потому что рядом что-то пикало, и кровати были необычные с решётками по бокам, хотя я заметила это только к утру. Мне наладили капельницу, и вскоре непреодолимо потянуло в сон, всё стало так спокойно и хорошо…
      …Я сидел в коридоре в приёмном, ожидая, что мне скажет сердобольная фельдшерица, что прониклась к нам с Таней симпатией, считая юными супругами, я никого разубеждать не стал, какая сейчас разница… Вот будет с Таней всё нормально, скажем, что мы  только друзья.
       Я прождал, наверное, часа два, не меньше, я мучился, боясь выйти покурить, чтобы не пропустить её, пока та самая фельдшерица всё же спустилась вниз.
        – Спит, – сообщила она радостно. – Мальчик у вас будет… Теперь всё нормально, но… У неё сильная анемия, гемоглобин 75, это очень мало. Поэтому, полежит пока. Утром посмотрят, решат. А пока домой идите. Да, документы принесите утром, не забудьте.
      Я вышел на улицу. Здесь мороз был всё тот же, что и днём, когда мы ходили в усадьбу, всё так же пахнет и посверкивает в свете фонарей искрами на сугробах. День ещё даже не кончился, а сколько всего произошло. Я держал Таню в своих руках сегодня, это было так удивительно и странно, потому что я ещё ни разу не прикасался к ней, а тут… И потом в больницу посчитали, что я муж… Но главное не это всё, всё это глупости, просто вихрь непонятных чувств и обрывков мыслей, а важное было другое, вот эти слова: «мальчик у вас будет». Как Таня сказала, всё становится реальным, когда вот так говорит кто-то со стороны. До сих пор я не представлял, что у Тани и, правда, ребёнок…
       Но теперь самое важное – это Таниной маме всё сказать, напугается, наверное. Она уже была напугана, когда я пришёл. Лариса Валентиновна была бледна и растеряна, и вид у неё был такой, будто она готова была вот-вот броситься искать Таню. Я сказал, что Таня в больнице и тут же успокоил, как успокоили меня, повторив всё, что сказали мне. И только по дороге домой я понял, что Лариса Валентиновна не сказала ни слова, только смотрела на меня молча и подозрительно.
       Дома я понял, почему. Оказалось, она успела позвонить маме и…
        – Ты что с этой девчонкой сделал, Лера? – хмурясь и бледнея от гнева и испуга, спросила мама, едва я переступил порог квартиры. Она выскочила в прихожую, не обращая внимания, что на кухне пьяный Витька невнятным голосом пел «Мороз-мороз» вперемешку с «Белыми розами», от чего последние становились не такими отвратительными, а бедный «Мороз» явно страдал.
        – Сделал? Что?! – удивился я, думая, что, может быть я, когда подхватил её со стула как-то неловко или грубо коснулся её? Или потом, когда переносил из ванной, где она упала на пол, потому что мне пришлось непросто – поднять человека без сознания, лежащего на полу, да ещё с такими длинными конечностями, не так-то просто.
        – Ты скажи, что? Где Таня? И почему её мать думает, что ты что-то с ней сделал?
        – Таня в больнице, но я… ничего плохого не делал, – растерянно проговорил я.
        – Тогда почему она в больнице? Что вообще у вас происходит?! Зачем ты связался с этой девчонкой? Что тебе, Альбины мало?
        – Да что ты говоришь, мам! Что значит, «связался»? какое-то слово… липкое… – скривился я от отвращения, проходя в комнату, но даже за закрытой дверью были слышны Витькины вопли. Он вообще песни никогда не пел, напивается молча и всё…
       Мама прошла за мной в комнату, продолжая строго смотреть на меня.
        – Что между вами, Лера?
        – Мам, сегодня только говорили что, мы дружим.
        – «Дружим»… Тогда почему она беременная? – от последнего слова мама дрогнула всем своим небольшим полным телом.
        – Я не имею к этому отношения, – вздохнул я, стягивая свитер, в комнате у нас душно.
       Я не хотел, чтобы мама знала, чтобы она стала  что-то думать и вообще рассуждать на эту тему, обсуждать и тем более осуждать Таню. И ещё, как ни парадоксально и как ни глупо, но я жалел, что я не имею к этому отношения. Глупость какая-то напала, наверное, из-за того, что меня назвали её мужем в больнице.
        – Не имеешь отношения?! – воскликнула мама, вообще-то она была впервые в таком возбуждении, в таком возмущении мной, до сих пор я её только радовал, а сейчас ей казалось, она не знает и не понимает меня. – Как бы ни так! Рассказывай… вот и таскался к ней поэтому… и из Москвы с учёбы уехал. Она тебя сбила… Какая же девчонка бесстыжая… вот дрянь… Учти, Лера, если ты из-за неё профессию не получишь, если ты… Что… жениться тогда надо, ей шестнадцать, Лер, посадят за такое, она же несовершеннолетняя. Ты слышишь, что ли?!
      – Мам, да это ты меня не слышишь! – я открыл форточку пошире. – Какая женитьба, о чём ты говоришь?! Я женюсь на Альбине, причём тут Таня?
       Мама обомлела, бессильно опускаясь на стул у нашего большого стола, за которым мы обедали, я делал уроки когда-то.
        – То есть как это?.. То есть ты… спишь с одной, а женишься на другой… Это у вас, мужчин, нормально так, да? – в оцепенении от ужаса перед чудовищем, каким ей вдруг представился я, проговорила мама. – А я и смотрю… исхудал даже… Ах, Лерка… как же это ты? Как же так можно? И как девчонка теперь? Даже если такая, что стала с тобой, стервецом до свадьбы… стала с тобой… но разве не жалко? Соплячка совсем… А?
        – Жалко мам, – сказал я, садясь на свою кровать. – Очень мне жалко Таню, поэтому я с ней дружу, от хулиганов уличных защищаю и сегодня в больницу отвёз, потому что ей стало плохо. Но я никогда на неё не смотрел как на свою невесту. И тем более не касался. Я не имею отношения к  Таниной беременности никакого. Что и как, и кто, меня не касается. Я дружу с ней, а не с ним. Она вообще… ни в чём не виновата. Понимаешь? Он взрослее был, ну и… в общем, Таня не виновата. Думаю, он… её изнасиловал. Вот так. Она не говорит, но…
       Я не хотел говорить, что отец Таниного ребёнка – это Бадмаев, которого теперь знает весь город как страшного убийцу, я не хотел, чтобы имя Тани вообще связывали с ним. Но я почти уверен, что не было у них отношений вроде романа, она сама сказала, что не знает его… Но это не отменяло того, что она с ним… Я заставлял себя не думать об этом, не представлять, и мне удавалось до сегодняшнего дня. А теперь мама устроила мне такой допрос, что невольно пришлось…
       – Изнасиловал, ну, конечно, рассказывай… Знаешь, как говорят: «сучка не захочет...»
       – Мама! – воскликнул я в ужасе. – Как ты можешь?!
       – Потому что я знаю таких… прошмандовок. Будет шляться с одним, с другим, а потом такой дурак как ты и женится, грешки её прикрывать. А она всю жизнь так и будет шляться, ты учти! Тебе нужна такая жена? Молчишь… Ты ж влюбился в неё! А раз влюбился, то и женишься. На то они и рассчитывают, такие хитрые сучки! Находят порядочных и морочат всю жизнь! Я понимаю, конечно, она красивая и… семья такая, необычная. Платон этот, да и родители… что, небось, обволакивают…
       Я покачал головой. Это же надо, сколько всего может прийти в голову двум взрослым женщинам, глядя на наши с Таней отношения, одна Бог знает, что в голову себе взяла, и вторую настроила.
        – Мам, ни в кого я не влюблён. Таня вообще… не в моём вкусе, да и… ну что я, совсем? Я люблю Альбину и не думал ни о ком другом.
        – Посмотрим… – мама покачала головой, уверенная в своей правоте.
        – Мам, не будем мы ни на что смотреть. Таня – мой друг, и останется другом, она мне тоже много в чём помогла. И вообще… Давай считать что этого «чудесного» разговора не было?
        – Друг… с чего это ты с девчонками стал дружить? Сказочник… Ладно, – мама встала, расправила скатерть, хотя она и так была идеальна. – Ужинать будем.
        – Я не хочу есть.
        – Что ещё выдумал? Голодом себя морить? Или Таня считает, что ты толстый?
        – Тане всё равно, толстый я или нет, это Альбина так считает, всё время упрекает этим, но при этом кормит, как на убой своими котлетами.
       – Вот-вот… Тане всё равно…
       Вдруг на кухне дурное Витькино пение стихло, и он… кажется, завыл? А через мгновение, вероятно, упал, потому что послушался звук упавшего тела, что-то ещё повалилось, табуретки…
       Мы с мамой переглянулись и бросились на кухню. Так и есть, Витька лежал на полу, скрючившись, и протяжно стонал, прижимая руку к подмышке, ударился или… инфаркт? Господи, что же это такое…
       «Скорая» приехала сюда довольно быстро, и, удивительно или нет, но та же, что забирала Таню. Они посмотрели на меня удивлённо, не сразу, но узнавая. А уходя за носилками, на которых несли бедолагу Витьку, суровый фельдшер обернулся на меня:
      – Ты прям на дежурстве сегодня, парень… Приходи работать, если что.
     Утром я сразу сходил в больницу к Тане, но меня не пустили, сказали, ещё обхода не было, нечего шастать.
       – После одиннадцати приходите.
     Я позвонил её маме, но она не ответила, в обед меня опять не пустили, а вечером я уже к Ларисе Валентиновне зашёл, несмотря на её явное предубеждение. Я застал её только около десяти вечера, когда пришёл уже в третий раз, в больницу после шести уже не пускали и в мою душу начала закрадываться тревога.
      Лариса Валентиновна открыла мне, но не пустила дальше прихожей.
      – Таню отправили в область. Сильное кровотечение… – сказала она, буравя меня небольшими строгими серыми глазами, похожими на металлические свёрла. – Она… в реанимации. Всё очень серьёзно.
      Я онемел на какое-то время, думая, что когда я оставил её в больнице вчера всё было хорошо.
      – А… а ре-****ок? – проговорил я, наконец.
     Лариса Валентиновна покачала головой в том смысле, что уже всё... А потом подняла голову и, буравя ещё сильнее, будто скорость в её дрели увеличилась в несколько раз, спросила:
      – А вы… почему интересуетесь, Валерий? Это… всё же… ваш? То есть вы… отец… э-э… были?
       Я покачал головой. Увы, как сказала как-то Таня, можем помечтать, но нет…
Глава 3. Разящая рука судьбы или маньяка?
         Я узнал, что с Таней беда, через две недели после того замечательного разговора с мамой. Кира мне сообщила об этом перед уроками, в последний учебный день перед Новым годом.
        – Володь, слышал уже, нет?
        – Что?
      Мне стало страшно, что она скажет, что Таню исключили. Таня не ходила в школу с того дня, я насмелился и спросил Татьяну Юрьевну, а она сказала, внимательно глядя на меня:
        – А ты зашёл бы, Володя. Людям необходимы друзья. Особенно в беде. А Таня сейчас в беде.
        – Я заходил, она… я не застал её ни разу.
       Тамара Ивановна покачала головой:
        – Таню не исключили, если ты это хочешь знать, этого я им не позволила. Она будет сдавать экстерном после каникул. Так что… в школу не вернётся. А ты зайди. Таня девочка славная, хорошая, вам не надо расходиться, как бы ни складывалось. Ведь так?
        – Я её люблю! – вдруг выпалил я, наверное, так долго молчал, а мне хотелось говорить, петь об этом, так давно хотел сказать самой Тане, а она будто в крепость спряталась от меня.
       Тамара Ивановна улыбнулась, покачала головой и погладила меня по плечу.
        – Ну, тем более. Не отказывайся тогда…
       А спустя всего несколько дней и моих бесплодных попыток поговорить с Таней, или встретить её перед самыми каникулами, когда, я был уверен, я её найду, Кира заговорщицким тоном проговорила:
        – Таню в больницу отправили Володь, в Областную.
        – Что… почему? – как-то глупо проговорил я.
        – Мне мама её сказала. Положение серьёзное. У Тани же на сердце была операция в детстве… Ты не знал? Ну и вот… чем теперь дело кончится, не известно. А ещё… Марат сбежал.
      Последние слова не сразу дошли до меня. Как-то много сразу сообщений всего в нескольких словах: Таня в больнице, у Тани операция на сердце и ещё Марат…
        – Чего? – проговорил я, чувствуя себя идиотом, и посмотрел на Киру.
        – Я говорю, Марат сбежал из тюрьмы. Ну, то есть не из тюрьмы, он на экспертизе какой-то был, и… Как будто узнал, что с Таней тут неладно. Но как он мог узнать?.. Теперь, наверное, при Тане там засаду устроят, как думаешь? – Кира, по-моему, говорила сама с собой. Мне всё равно, что на её Марата засада, хоть пять, я услышал главное: я знаю, где Таня, и я её увижу.
       Я подхватил сумку и стремглав бросился из школы.
        – Володь! Володя, ты куда?!
       Я  уже не слышал Киру, но она скоро нагнала меня, остановив у перехода, когда я едва не бросился прямо перед самосвалом.
        – Что ты… как сумасшедший… – проговорила Кира, крепко держа меня за локоть. – Чего полетел-то? Автобус до Пскова только через час.
        – На папиной машине поедем. Щас из дома позвоню, нас отвезут. Поедешь? – спросил я.
        – Конечно! – обрадовалась Кира. – Только, Володь, я домой зайду, предупрежу, и к тебе, не уезжай без меня, ладно?
      …Он кивнул, и точно как сумасшедший. А во мне работала мысль ещё со вчерашнего дня, когда я вечером узнала о Таниных злоключениях от мамы. Они с отцом обсуждали это на кухне, но нарочно громко, чтобы я слышала, как мне кажется.
       – Привезли позавчера вечером с угрозой выкидыша, ничего не предвещало, только анемия была и довольно значительная, не понимаю, почему мать не предпринимала никаких мер. Тем более, оказывается, у Тани оперированное сердце, не знаю, можно ли ей вообще было беременеть. А утром стал нарастать ДВС-синдром. То ли всё же аборт начался или ещё какая-то причина, но в тяжелейшем состоянии её увезли в Область. Сейчас уже лучше. Если всё неплохо завтра переведут в палату из реанимации.
        – Может она сама? Приняла что-нибудь? – негромко сказала бабушка. – Что там пьют… какой-нибудь йод…
       Все помолчали, потом мама снова отчётливо сказала и я снова поняла, что это для меня:
         – Возможно…
        – Тогда не сама, это ещё надо знать, что принимать, – снова вполголоса проговорила бабушка, не понимая воспитательной роли этого разговора, при котором я не присутствовала, но должна была всё слышать. А потому ещё добавила: – Лену жалко теперь, она так надеялась, что внук будет… Марат-то сбежал. От-ить, ведь всесоюзный розыск объявили, найдут – расстреляют. И внука теперь ещё не будет, как все сразу-то…
        – Что ребёнка ей было всё равно не выносить, теперь ясно, странно, что раньше выкидыш не случился. С таким анамнезом всю беременность женщины на сохранении проводят. Детей может и не быть больше…
       Вот за все эти новости и, особенно, за последнюю, я очень уцепилась и поспешила домой. Теперь мне надо было предупредить бабушку, которая оказалась очень недовольна, что я «общаюсь с этой девчонкой».
        – Бабушка, когда Таня была дочкой писательницы и журналистки, это было очень хорошее знакомство и полезная дружба, а теперь? – дерзко сказала я.
        – Кто знал, что она такими вещами занимается, эта «дочка»?
        – Бабуля, я просто навещу подругу и всё. К тому же Володя меня отвезёт. Он шофёра своего отца попросит.
        – Володя… И Володе нечего там делать, если он твой кавалер. Или что он, и нашим, и вашим? С вами обеими дружит? А жениться как будет?
      И вечером мне ещё устроят головомойку по этому же вопросу. И тоже будут пытать, зачем ездил Володя, просто чтобы меня отвезти, или тоже хотел навестить Таню. Как я могла им сказать, что это я за ним увязалась? Что это он хотел видеть Таню? И больше того, заявлял, что Танин ребёнок от него? Врал, конечно, я знаю, но это ещё хуже…
       Пока бабушка ворчала, следуя за мной по комнатам, я никак не могла сделать то, ради чего пришла, потому что предупредить, что поеду в Псков, можно было и по телефону. А мне нужно было…
       Наконец, я смогла остаться одна, потому что зазвонил телефон, и бабушка, усевшись поудобнее в кресле, увлеклась разговором со своей подружкой, а они могут болтать сутками, и я взяла то, что собиралась. Тот же транквилизатор, что я уже использовала летом, чтобы с Таней произошло то, что теперь вот так трагично заканчивается. Но я думала, что если Володя, несмотря на то, что я ему наврала о давних отношениях Тани и Марата, несмотря на то, что ребёнок был не его, и Таня ему изменила, несмотря ни на что всё равно рвётся к ней всё больше, и если сообщение о том, что Таня теперь ещё и бесплодна, не произведёт на него впечатления, я сделаю то, что задумала вчера, пока слушала, о чем говорили мои родственники. Потому что теперь, когда ребёнка у Тани не будет, что может помешать Володе, быть с ней? Если до сих пор ему ничто не мешало этого желать?
       Таня только из-за ребёнка, не желая обременять Володю, держала его на расстоянии от себя, куда там, какое благородство! Как я ненавижу её и за это тоже! Любая другая на её месте воспользовалась бы случаем и женила самого завидного жениха на себе. Тем более что он сам только и мечтает об этом. А она… Но теперь незачем даже и благородничать, теперь вон как он летит, чтобы видеть её, конечно, я уже никак этому не помешаю. Если только… не осуществлю задуманное. Или не смогу внушить Тане, что ей, убогой, недостойно морочить голову парню, что его родители никогда и ни за что её не примут. Но на это я не слишком рассчитывала…

       До Пскова ехать минут сорок, но если поторопиться за полчаса можно, дорога хорошая, мой отец и озаботился пару лет назад и поговаривал, что нужно строить ещё. Как он говорит: «Много дорог не бывает!», что ж, я рад, что мы по хорошей дороге едем так быстро, хотя всё равно недостаточно быстро. Кира всю дорогу рассказывала в подробностях, как с Таней нехорошо, что она едва не умерла, а теперь после всего не сможет иметь детей. Это, конечно, прискорбно, но какое это имело значение, если Таня могла умереть? И все из-за братца Киры!
        – А ведь он к ней сбежал, Володь, представь! Из института Сербского, кто сбежит, а он сбежал. Вот какая любовь…
       Это так злило меня, что я не выдержал и повернулся к ней, мы сидели рядом на заднем сиденье и то и дело подскакивали на пружинах от скорости. Я сто раз пожалел, что не сел впереди, на «штурманское» место. Я повернулся и спросил:
        – Твой брат, что, татарин?
        – Поч-чему татарин? – наконец-то растерялась Кира, отодвигаясь. – Прадед бурят был… шаман известный.
        – И что, у них так принято? У бурятских шаманов? Вот так с девушками действовать?
       Кира смешалась и замолчала, мне казалось, она говорила всё это не только для меня, но и для водителя, чтобы как можно больше людей знали о Тане и всём, что происходит с ней.
       Наконец, мы приехали. Чтобы найти нужный корпус на территории Областной больницы тоже пришлось постараться, но Кира тут бывала и вообще девица она бойкая, расспросила и узнала, где Таня, хотя всё же несколько корпусов мы обошли зря. Меня пускать не хотели, всё же гинекология, но Кира, пошепталась с вахтёром, наверное, сказала, что я сын Кировского директора, и нас пустили.
        – Что ты сказала им?
        – Что ты жених и очень о ней беспокоишься после случившегося, – сказала Кира, слава Богу, оставила свои попытки быть моей девушкой.
        – Молодец, – благодарно улыбнулся я и даже потрепал её по плечу. Вот не думала бы ко мне липнуть, вообще отличная девушка была бы.
       Таня была в палате с ещё одной женщиной. Но та вышла, запахивая халат поглубже, едва мы вошли. Таня… наконец-то…
       Я никогда не видел таких бледных людей, какой оказалась она в это утро. Холодный зимний свет, что лился в окно, ещё больше остужал её кожу, придавая ей голубоватый оттенок, ещё эта сероватая больничная наволочка, голубые стены палаты. И личико такое маленькое, словно Таню заколдовали, и она уменьшилась вдвое. Зато глаза оказались такими громадными, что, когда она открыла их, не в силах при этом приподняться повыше на кровати, мне показалось, это две Марианские впадины смотрят на меня, столько в них было тёмной синевы бесконечной и безбрежной. И губы, большие и тоже бледные, приоткрылись и улыбнулись нам.
        – Ребята… ребята, как вы узнали?.. Володя…
       Я не мог больше быть на расстоянии, я быстро дошёл до кровати и обхватил её за плечи в этой чудной, казённой, что ли, ночнушке, приподняв от подушки, и прижал к себе, а потом поцеловал в губы. Не было больше никаких препятствий, которые она выдумала между нами, теперь не было даже ребёнка, который мне совершенно не мешал продолжать любить её и хотеть только её. Губы сейчас у неё были слишком горячие и слишком сухие, а они всегда были влажными и тёплыми для меня, как цветок розы.
        – Таня… Танюшка… ты... – я погладил её по лицу, только сейчас заметив, как строго заплетены в косу её волосы. – Как ты чувствуешь себя?
       – Хорошо, – она улыбнулась и тоже подняла руку к моему лицу. – Совсем хорошо.
       И голос у неё стал сейчас такой тихий.
        – Вы как сами? Полугодие без «троек»?
        – Володька нахватал, – сказала Кира, садясь в ногах Таниной кровати, мне пришлось сесть на стул, чтобы не сидеть спиной к Кире.
        – Были бы смелее, «параш» бы наставили, а так «шефов» боятся разочаровать, – сказал я. – Я вообще мимо полугодие пропустил, ну ты помнишь… наверное.
      Я хотел сказать, что ей теперь можно не уходить из школы, но не стал, наверное, это было бы не к месту, тем более что она, очевидно, было очень больна, я ещё никого не видел таким больным и слабым и только сейчас вспомнил, что Кира сказала, что Тане в детстве сделали операцию на сердце, так вот откуда у неё был шрам на груди, а она отшутилась когда-то...
       Поэтому я не сказал этого, но сказала Кира:
        – У всего есть хорошая сторона, Тань! – улыбаясь румяная и персиковая, даже кажущаяся этим сочным персиком сейчас. – Зато из школы можно не уходить…
       Таня не улыбнулась, но попыталась изобразить улыбку, хотя я увидел, в уголке глаза блеснуло… слеза? Я так растерялся, что спросил совсем уж глупое, просто со страху оттого, что я не понимаю, что она должна переживать сейчас:
        – Тебя когда отпустят?
        – Скоро, думаю, – обрадовалась Таня возможности ответить. – Только кровь хотят перелить пару раз и отпустят. Стану как вампирша, бойтесь! По ночам стану приходить…
         – Ко мне приходи поскорее! – обрадовался я, я не помню ни одной шутки от неё с самого лета.
        – И ко мне, стану сексуальная, как ты, – засмеялась Кира, снова неловко пошутив.
        – Ну да, этого хоть отбавляй, – хмыкнула Таня, оглядев себя, действительно, сейчас, в этой ужасной рубашке, со стянутыми волосами, такая сине-белая, будто сама жертва вампиров, она, как ни странно, была на удивление привлекательной. И даже Кира не могла этого не заметить, а сама Таня, похоже, поверить не могла…
        – Марат-то сбежал, слыхала? – сказала Кира. – К нам приходили, сказали, сообщить, если объявится.
       Она всё сегодня говорит невпопад, со злости что ли? Понимает, что мы с Таней теперь не расстанемся ни за что. Пусть только окрепнет. Только выйдет отсюда…
        – Я думаю, у тебя тут и вовсе засада где-то.
        – Надеюсь, у Марата всё будет хорошо, – только и сказала на это Таня, отведя глаза и невольно хмурясь.
       В этот момент вошла медсестра.
        – О… да тут целое собрание. Вы на выход ребят, щас капельницу принесу уже. Завтра приходите. На-ка, пока таблетки выпей.
       Она протянула стаканчик с таблетками, Кира взяла его.
        – Давайте, я дам, – сказала она, и поднялась, чтобы подойти к Тане, и воды налить, запить.
       Медсестра вышла, а Кира сказала мне от крана:
        – Не работает, Володь, на стакан, принеси из коридора.
        – Да у меня тут… что, компот есть, – услышал я, уже из коридора. Значит, Тане не хотелось, чтобы я уходил. Я так обрадовался… что тут же вернулся, а Таня с помощью Киры уже выпила таблетки, запивая ярко-розовым компотом, из смородины, вероятно.
        – Вымой кружку, Володь, извини, что гоняю тебя, но грязной оставлять нельзя, тараканов ещё разведём…
       Пока я шёл с кружкой, сам не знаю, куда, мыть её, я хотел приплясывать, но при этом не мог не думать, что Кира нарочно отослала меня зачем-то. Но, возможно, им, девчонкам, есть о чём поговорить…
      …Не о чем нам особенно было разговаривать. Едва Володя вышел, как Кира снова заговорила о Марате, и мне кажется, больше половины выдумала. Особенно о том, что он сбежал, чтобы быть со мной.
       Марат сбежал, это само по себе ужасно, потому что считают, если человек бежит, значит виновен. И ещё это значит, что его могут просто убить при задержании как опасного преступника. Если предстоящий суд мог бы ещё вынести какой-то иной приговор, я была уверена, что не могут теперь, когда у нас перестройка и свобода, осудить невинного человека на смертную казнь. Но этот его побег… он пугал меня. Особенно, когда Кира сказала, что Марат сбежал, чтобы быть со мной. Но уже через мгновение я поняла, что это чушь. Марат же не безумец, чтобы так поступить. И ни в какую там громадную любовь с его стороны я не верила. Он хотел немного отвлечь свою маму от себя, вот и рассказал обо мне. Но теперь, если в нем есть хотя бы капля здравомыслия, а он не маньяк, которым его представляют, он спрячется, и никто его не найдёт никогда. Во всяком случае, я очень надеюсь, что будет именно так. Марату я не желала зла, несмотря ни на что, и ни в чём его не винила. В своих бедах я винила только себя.
       Вот и сейчас, кто, если не я, виноват в том, что я оказалась в больнице? Ведь сказали же, что анемия и надо наблюдаться и таблетки пить, а я забывала, и на учёт так и не встала. Из-за меня не будет у Марата сына… Но даже, если бы мой малыш родился, Марат, скорее всего никогда бы его не увидел… Вот где он теперь? Только бы его не нашли…
       У меня начали слипаться глаза. Я почти все время почти от слабости, и зрение сильно ослабло, стало трудно читать, я не сразу поняла, в чём дело, когда открыла книгу и долго не могла пристроить её к глазам. Когда сказала об этом доктору, она пожала плечами:
        – Большая потеря крови была, возможно, повреждение сетчатки. Я вызову к тебе окулиста.
        А сейчас ребята засобирались, потому что их уже гнали из палаты, пришли ко мне с капельницей, кровь там, значит, других сегодня капать не будут…
     …И я с удовлетворением заметила, что принесли только флакон с кровью, значит снотворное, которое я подсунула Тане, не вымоется с растворами. Да, я могла бы на смерть отравить её, и даже хотела это сделать, и уже вылущила десяток таблеток из блистера, но вовремя остановилась, вспомнив о Марате и всём, что с ним, с тётей Леной, да со всеми нами… Убийство, это как-то уж очень серьёзно. И Марат не виноват, а я… что, буду жить с призраком мёртвой Тани? Ну нет… я же не маньяк. Хотя ненавижу её уже с маниакальной страстью. Как и к Володе отношусь с маниакальной страстью. Может, я в Таню влюблена платонически, восторженно и восхищённо, и не могу себе самой признаться в этом, в том, что хочу быть на неё похожей во всём, так же похудеть и даже покрасить волосы в светлый цвет? Может, из-за этого я так ненавижу её?
       Я придумала лучше. Я высыпала все таблетки, кроме трёх в раковину, эти три и дала Тане. Они найдут пустые блистеры в тумбочке, и Таню, спящую беспробудным сном, от трёх таблеток и крупный мужчина свалится как подкошенный… Я очень умная девушка, я отлично знаю, что делают с суицидниками. Не будешь ты, Володечка, со своей прекрасной феей Таней танцевать на Выпускном. И в Ленинград вместе с ней ты не поедешь. Ты со мной поедешь, потому что я буду рядом, а эта чокнутая талантливая художница, эта провинциальная красавица международного класса, проведёт остаток дней в психушке. Потому что только сумасшедшие могут кончать с собой. Это же все знают…
Глава 4. Семья
         На новый год мы с Викой поехали на Домбай. Всего на неделю и она стала бы, конечно, замечательным отдыхом, если бы я был там не с Викой, а с Катей. Катя сказала мне, что в апреле они уже переедут в Москву. Это абсолютно точно, что уже подыскивают место Ванюше в детском саду.
        – Наргизу Анваровну тоже надо перевезти, – сказал я.
     Катя засмеялась:
       – Она ни за что не бросит роддом. Что ты, Платон, она его любит больше, чем меня. Он её детище, её гордость. Это из меня ничего примечательного не получилось, а мамин районный роддом и все её ФАБы лучшие не только в нашей области, но и во всём РСФСР.
        И надо такому случиться, что именно Катя мне сообщила первая, когда мы уже на чемоданах собирались в аэропорт, что у Тани произошёл выкидыш.
        – Мама сказала мне сегодня. Там нехорошо как-то. Ты бы приехал, Платон? – сказала Катя.
       А из прихожей уже поторапливала Вика:
        – Платончик, с кем ты там болтаешь? Скорее… уже опаздываем, впритык времени. Два часа до самолёта… Уже регистрация, а мы из города даже не выехали…
        – Да-да… спасибо, что сказали… – проблеял я.
        – Ты не можешь говорить? – догадалась Катя. – Не говори. Приезжай.
       Я положил трубку. Потому что Вика подошла ко мне с гневным лицом, уже красная от жары под шубой.
        – Идём уже?
        – Да-да…
        – Что там у тебя? – спросила Вика, недовольно хмурясь.
        – Таня заболела, – сказал я.
       Вика посмотрела на себя в зеркало снова, поправляя волосы, которые и так зализаны идеально.
        – Ну и что? Ты врач, что ли?  Позвонишь потом и спросишь, как дела. Или она умирает?
         – Да нет…
         – Ну и всё тогда, всё, Платончик, полетели! – Вика подхватила меня под руку.
        Из Домбая позвонить невозможно, так что позвонил я маме только когда вернулся в Москву. И надеялся, набирая номер, что ответит сама Танюшка, потому что прошла почти неделя с того дня, как звонила Катя. Но мне вообще никто не ответил. Кате позвонить я не мог себе позволить. А всё это уже начало меня пугать. И я позвонил Валере Лётчику. Да. Я помнил его номер ещё со школьных времён, когда редко, но всё же звонил ему. И вот теперь… если он всё время крутился там возле Тани, как говорила мама, может быть, он знает что-нибудь.
        – Платон? – Лётчик удивился только в первое мгновение. – Ты… из-за Тани?..
       Мне стало нехорошо, неужели, действительно произошло что-то нехорошее, по-настоящему.
        – Что с Таней, Валер? – едва в силах вдыхать слова, проговорил я. Неужели, пока я дышал кристальным воздухом Кавказа и катался на лыжах пил глинтвейн и кофе, Таня…
       – Ничего хорошего, – скрипя каким-то особенно высоким сегодня, прямо бабьим голосом, сказал Лётчик. – Она… Понимаешь… она пыталась отравиться. И её… ну ты понимаешь… Это обычно так делается. Ну… если кто-то решается на такое… Я не знаю, что и… почему это произошло…тот-то маньяк, который… ну… понял, нет?
       Он подождал с мгновение, чтобы я догадался, о ком он говорит.
        – Да понял-понял… – пробормотал я, любое упоминание Бадмаева доводит меня до белого каления.
        – Так он сбежал и она… со страху ли… Или с горя, что ребёнка потеряла… А может… тут ещё один парень её к ней в больницу приходил… Может, он сказал ей что-то… Не знаю, твоя мама не знает… не знает никто, но Таня… три пачки таблеток выпила, Платон… И так едва откачали после выкидыша, а она… Твоя мама даже… у отца.
       Лётчик не лез с советами, не говорил, что мне делать и как чувствовать себя сейчас. Но мне казалось, что я виноват, что с Танюшкой такие несчастья одно за другим. Я виноват. Виноват, я хотел, чтобы… я даже сам подстроил всё. Тогда не удалось. Зато теперь… что это теперь? Как это мне понять?
      Мама… мама, почему Танюшка с тобой оказалась беременной, а теперь… мама…
       И сама у отца… и так, что даже Лётчик знает об этом… Он знает потому, что говорил с мамой, как я не догадался сразу, в его словах мамины. Сам Лётчик, если бы рассказывал от себя, говорил бы иначе.
       Я положил трубку. Господи, как страшно. Всё страшно… Вот только чтобы Таня впала в такое отчаяние, что попыталась отравиться, я не верю. Не Таня. Кто угодно и в любых обстоятельствах, но не Таня. Она даже младенцем была стойким. И даже тогда со швом на груди весело хохотала над бабушкиными «ладушками» и «по кочкам», прямо заливалась весёлым смехом. Синела и слабела от него, но веселиться не переставала.
       И чтобы она теперь… когда её сделали беременной, может быть, и изнасиловали, как думала мама, я рвал и метал, злился и обезумел, а она не пала духом, даже картины её, я видел, не утратили солнечных красок. И чтобы она слов какого-то мальчишки испугалась? Или Бадмаева ей бояться? Что мог, он уже сделал… Нет, это ошибка, это ужасная ошибка с этим дурацким отравлением. Что-то не так в этой истории. Я могу поверить, что столичный ловелас соблазнил неопытную девочку, это, как говорится, в рамках обычной жизни, для семьи и для самой Тани, конечно, катастрофа, но история самая банальная, как говориться, не надо было уши развешивать. Но поверить в то, что Таня после выкидыша или какого-то там разговора могла вдруг взять и отравиться?! Да не поверю ни за то!
       Не говоря ни слова Вике, я собрался за пять минут и уехал. Уже на следующий день я говорил с родителями дома у отца, после того как  побывал в областной психиатрической больнице и меня не пустили дальше порога, сказав, что моя сестра на обследовании и пока ей все посещения запрещены.
        – Вы не понимаете, если у человека депрессия, то даже встреча с родными может усугубить положение.
        – Никакой депрессии у моей сестры нет! И быть не может! – горячился я, не в силах сдерживаться в противовес спокойному психиатрскому подходу.
        – Вы не можете знать. Психика подростков очень лабильна. Можно не замечать органического заболевания, даже находясь рядом, а вас не было рядом уже несколько лет.
       Крыть, как говориться, было нечем, и я отправился в Кировск.
       И вот я у отца в его холостяцкой берлоге, которая была весьма уютной, и здесь всегда присутствовали женские руки, а теперь и мама, и я подумал вдруг, не была ли мама одной из тех женщин, что всегда при отце? Тайно, так, что не знал не только я, но для них самих это был какой-то чуть ли не подпольный роман. Вот что они, спрашивается, чудят? Или жить как обычные супруги им невмоготу, а только вот так – тайно встречаться, чтобы будоражить остывающие сердца? Или для мамы, как для писателя, жизнь нормальной семьи представляется удушающей рутиной? Тогда не стоило и заводить эту самую семью… 
        Примерно это я и сказал родителям, наконец, застав их вместе дома у отца, после того, как несколько часов безрезультатно прождал маму дома. Но маму я не дождался. А вот в комнате у Тани все эти часы и пробыл. И что вы думаете? Множество, сотни рисунков, несколько эскизов в масле, сотни акварелей – золотые, туманные, солнечные, в инее, в дожде, первом тающем снеге осенние пейзажи, вид с Таниной веранды в любую погоду, усадьбы, которую знают все, только зачем она туда ходит одна? Но тут я понял, что не одна: в другой стороне, а также на столе всюду, но прикрытые сверху пейзажами и портретами дворовых кошек, были портреты Лётчика. Тут был и Книжник, я отлично его помню, в разном, кстати, возрасте, совсем ещё пацанчик с рыжеватыми вихрами, и уже теперешний, длинноволосый юноша, такие причёски, думаю, в школе позволили ради него, сынка директора комбината, и Танина подруга, кажется, Кира. И наши с мамой портреты, и Катины, и Ванюшкины тоже во множестве, и портреты отца. Но больше всех, больше всех вместе взятых – портреты Лётчика, Валеры Вьюгина. Вот так…
       Это не было потрясающим открытием, и всё же, разглядывая именно его изображения, я подумал, что они самые живые, меняющиеся, она рисовала его при самом разном освещении, с натуры и по памяти, и его лицо, руки, его улыбки точно для неё самые прекрасные на земле. Когда они успели так сблизиться, не понимаю, и почему?
       Но сейчас я спросил родителей, но конкретно маму, как она могла отдать Таню в психбольницу?
       – А как я могла воспротивиться?! – вспыхнула мама, значит, всё же осознаёт свою вину и неправоту.
       – Платон, я не понимаю, что за обвинения? – отец нахмурился. – Всё произошло в больнице, даже не дома, когда мы могли бы всё скрыть. Никто слишком и не спрашивал, можно ли отправить Таню в психиатрическую.
       Это меня возмутило сильнее маминого попустительства во всех смыслах. Да ещё сидит в своё  уютном кресле, такой вальяжный и спокойный, как сытый кот, у него почти всегда такой вид.
         – Я понимаю, отец, тебе Таня чужая, потому и душа не болит.
        Мама вспыхнула, подскочив, а отец повернул лицо к ней:
         – Вот. Вот, Лара, к чему привела твоя дурость по сохранению непонятного  renommee интересной женщины. Будто кто-либо считал иначе. Довольна? Ладно общественное мнение, плевать, но для чего ты сыну внушила эту же дикую идею.
        – Да чтобы и в его глазах не выглядеть жалкой покинутой клушей! – вскричала мама, вскочив с места, я редко видел её в таком волнении. Вообще при отце она другая, её большая фигура кажется сразу куда более изящной и тонкой, движения более женственными, даже голос заучит иначе. Но главное сейчас было не это, получалось, она меня обманула, зачем? Чтобы казаться гордой изменщицей? И ради этого лишиться карьеры, Ленинграда, но главное, и тут отец прав, так затуманить мне голову, чтобы я родную сестру начал считать чужой…
        – Мама… – я поднялся. – Ты… такое натворила, Таня… да нормальнее её я вообще никого не знаю. Нормальнее и сильнее. И талантливее. Ты сама…
       Но и мама тоже вскочила.
        – Я?! я – да! Я ужасная, безрассудная женщина, гордячка, всё потерявшая из-за желания не быть жертвой вечных супружеских измен главного Питерского Казановы! Которой надоело ловить на себе сочувственные взгляды и слышать перешёптывания, что у моего мужа очередная возлюбленная. Да, я захотела отомстить ему и себе за то, что выбрала его, а не кого-то другого, что могу любить только его! Да, никаких оправданий! Хотите – ненавидьте меня! И Таню упустила. Когда, не знаю… может быть и давно, с самого начала. Я никогда не была близка с ней, как бывают близки с дочерьми. Но и моя мать не была близка со мной. Куда ближе с вами, детьми… да, пусть я негодная мать и дурная жена, но ты сам, Платон?! Ты был хорошим братом? Когда узнал о том, что Таня в положении. О чём ты думал? О ней? О том, что её жизнь под откос? А не о том, что это повредит твоей репутации? Не об этом? Что ты сделал? Ты поговорил с сестрой, посочувствовал, погладил по голове? Что ты сделал?! Чужой парень стал ей как брат, приходил каждый день, на каждый её звонок, на любую просьбу отвечая. Не было бы его, неизвестно, может быть, Таня ещё в тот вечер, когда попала в больницу, умерла от кровотечения. Какой-то Валера Вьюгин оказался рядом! Вот так, идеальный брат, и суровый обвинитель. Я виновата. Виновата, конечно, что Таня не ночевала дома, а я и не знала об этом. Сколько это продолжалось, сколько было мужчин, чей ребёнок был у Тани, которого так охотно признали Бадмаевы, я не знаю. И когда она пошла по рукам, я тоже не знаю. Для меня работа всегда была важнее всего остального. И для тебя! Разве не для этого ты живёшь теперь так, что твой взгляд гаснет? И ты прав, и я понимаю тебя и поддерживаю. Не надо обвинять других, пока не посмотришь на себя…
        – Да, я сын своих родителей-чудовищ, – сказал я, направляясь к двери. – Только вы просто чудовища, как дети-эгоисты, а я… куда хуже…
       Я не стал договаривать, потому что понял сейчас, что признаться в том, что я замышлял против Тани, я не могу. Не им. Они мне казались сейчас детьми, которые продолжают играть в игры, ломают игрушки при этом, нас, своих детей…  Мама… если бы мы хотя бы остались в Ленинграде… Ты не можешь себе представить, чего ты лишила меня, когда загнала нас в этот Кировск. Как мне, парню из Кировска трудно среди московских снобов. Но, с другой стороны, то, что ты писатель и небезызвестный, открывает для меня кое-какие двери и сердца. Так что, даже если ты и виновата в чем-то перед нами с Таней, но столько же ты дала нам просто тем, кто ты.
      Я вышел под черное вечернее небо. День начал прибавляться, уже январь. Иней толстыми комьями висел на деревьях. Дышалось удивительно легко. Машин зимой в Кировске почти нет, все ставят свои в гараж. Сейчас и прохожих уже мало, я направился к дому, думая, знать бы, что Катя одна дома, я позвонил бы и позвал её к себе, мама останется, конечно, у моего отца. У нашего отца… ох, мама… обиженная женщина способна разрушить полмира…
       Я почти дошёл до дома, когда увидел знакомую фигуру, вернее, походку, потому что фигура как-то изменилась, я ещё не совсем понял, как именно, но… Лётчик.
        – Лётчик! – крикнул я, бросаясь за ним через дорогу.
        Он обернулся, ёжась и пряча уши в воротник, и шарф, чего он так замёрз-то?
         – О… Платон, приехал, значит, – он достал руку из кармана и снял перчатку, чтобы пожать мою. Твёрдая рука, но ледяная.
         – Ты замерз, что ли? – усмехнулся я, от меня едва ли не пар валил, а он съёжился
         – Да околел не то слово, – засмеялся Лётчик. – Прождал проклятый автобус на станции, лучше бы пешком пошёл.
         – А что ты делал там?
         – Вагоны разгружал, Платон, что ещё? Вот, заработок несу, – он показал две бутылки водки в карманах, верно, сейчас валюта, почище денег.
         – Может, зайдём ко мне? – предложил я.
         – На водку мою покушаешься? – засмеялся Лётчик.
         – У меня своя есть, не переживай. Идём? Я там со скуки, пока родителей ждал, жаркое приготовил, угощу тебя.
         – Вкусное? – спросил Лётчик со смехом.
         – Ага. Мясо отменное было.
         – Ладно, пошли уже скорее, а то щас сдохну. С утра не ел, – махнул головой Лётчик.
         Едва мы разделись и прошли на кухню, я налил Лётчику водки, пока будет разогреваться жаркое, ему надо согреться.
        – Ещё выпей, – сказал я, наливая ещё.
        – Напьюсь же…. – сказал Лётчик, но водки выпил. – В первый раз так вкусно тёплая водка. В серванте держишь?
        – В буфете.
      Лётчик снял, наконец, и шарф. И тут я понял, что в нём изменилось: он немного похудел, всегда бы эдакий налитой колобок, не рыхлый, но сбитый. Сильный, хотя и толстый. А сейчас и не такой толстый, на ляжках джинсы свободно болтаются, всегда крепкие ляжки обтянуты были любыми штанами.
        – У меня тут сосед от водки помер недавно, – сказал Лётчик, садясь за стол, взял нож и хлеб, всё знает, где у нас, и нарезал спокойно, ровными ломтями. Не в первый раз это делает, всё привычно ему здесь всё, я думаю, он лучше меня знает и где какая посуда стоит.
       – Ну, тебе не грозит.
        – Напрасно ты так уверен. У меня отец от водки помер, так что наследственность у меня самая паршивая.
        – Ну да… наследственность… – пробормотал я, думая, какая у меня наследственность? Самая превосходная на первый взгляд, но это тоже, как расценить...
       Жаркое согрелось, распространяя замечательный аромат по всей квартире.
       – М-м-м, пахнет и правда очень вкусно, – сказал Лётчик, берясь за ложку.
      Позволив ему съесть почти всё, и выпив вдвоём уже по три рюмки, я спросил, наконец:
        – Лётчик, вы очень сдружились с Таней?
      Он поднял глаза на меня, немного опьянел, действительно.
        – Или ты… влюблён в неё?
        – Ты ещё спроси, не сплю ли я с ней, – сказал Лётчик, откладывая ложку. – Ваша мать уже спросила. Точнее утверждала, что это так, когда оказалось, что Таня…
        – Мама?! – изумился я.
      Лётчик кивнул, вздыхая, и достал сигареты. И вот вам, поднялся, достал пепельницу, я и не знал, что она у нас есть, появилась, из цветного стекла, не иначе как Таня купила для него, довольно красивая вещица... Лётчик закурил, и снова превратился в голливудского киногероя с этой обыкновенной «Стюардессой» в зубах…
        – Я тоже удивился, когда она влетела к нам в квартиру, с этими обвинениями, – сказал он, выдыхая дым, привычно встав к форточке.
       Вот так можно считать, как живёт человек, просто наблюдая за ним. Он тут у нас свой. А он меж тем продолжил говорить:
        – Хорошо, мамы дома не было, а остальные поминали соседа Витьку и сидели пьяные, ничего не разобрали. Это вы в отдельной квартире живёте, мы – в коммуналке, на другой день весь город говорил бы, что Таня из-за меня… что… – он нахмурился, отворачиваясь.
       Ему больно, только я не мог понять, от обиды за несправедливые обвинения или потому что ему жаль Таню.
        – Только, когда я после размышлял об этом и вспоминал весь разговор, то понял, что произошло, догадался, что с горя Лариса Валентиновна… Сразу предвосхищаю я все твои вопросы на эту тему: я не влюблён в Таню, никогда не смотрел на неё в этом смысле, тем более не касался.
        – Ну… ты может и не влюблён, – сказал я, выдыхая. – Могу и поверить, мне трудно судить о сестре в этом смысле, привлекательная она, как женщина и насколько. Зато её я понять могу, и она точно тебя любит.   
       Лётчик посмотрел на меня и хмыкнул, качнув головой:
        – Ты шутишь, Платон? Ты посмотри на меня. И на неё. Что я ей, пельмень безглазый… – он даже засмеялся, дымя и ноздрями, как дракон. – Не-ет, просто… я оказываюсь там, где надо, чтобы помочь ей. Будто нарочно. Кстати…
        И тут он вдруг переменился в лице, разворачиваясь ко мне. И глаза его, очень светлые, сейчас жгли через те два метра, что разделяли нас.
        – Вот скажи мне, Платон Олейник, преданный и любящий брат, как ты мог натравить на сестру волков? Ты представляешь, что они сделали бы с ней? Ты всерьёз полагал, что стаей, почуявшей кровь, можно управлять? Особенно «деревенскими»? «Попугать, не бить,  не насиловать», ты думаешь, они удержались бы?
       Я отпрянул в ужасе. Теперь, из его уст это прозвучало так страшно и так непоправимо, что я готов был провалиться сквозь землю.
       – Т-ты… откуда знаешь? – прошептал я, потому что голос мгновенно пропал.
        – Я был там. И звериные их рыла видел… – Лётчик раздавил сигарету в пепельнице. – Мне интересно, ты сейчас приехал почему? Надеялся, что она умерла?
        – Да ты что… – беспомощно прошептал я.
        – Да ничего, Платон, я многое могу понять, и как жениться на деньгах и связях, и как под нужных людей подстилаться, хотя сам и не умею… как ни глупо… Но чтобы родную сестру под целую банду «деревенских». Да любую девчонку, но сестру… Свою кровь…
        – Я не…
        – Только не ври, – скривился он с отвращением. – Даже если бы я не знал этого от Тани, я сейчас бы понял, что это так.
      Я взял бутылку и налил нам по целой рюмке, это грамм семьдесят пять примерно…
        – Так Танюшка знает, что… это я? откуда? Кто сказал ей?
      Я выпил, выпил и он, даже не поморщившись.
        – Никто. Незачем говорить тем, кто может сложить в уме два и два. Таня никогда глупой девочкой не была. И слабой не была тоже. От того, что с ней произошло, любая сломалась бы. Но, когда предают самые близкие люди… Когда ты… Ты представь, только на мгновение вообрази себя на её месте: ты оказываешься беременной, не знаю, пьяна она была или влюбилась в Бадмаева этого, теперь не важно, на беременность, не рассчитывала. Тебе шестнадцать, ты мечтаешь о Ленинграде, Академии Художеств, и вдруг всё раздавлено вот этим… А твои близкие не просто возмущены и отвернулись с отвращением, но хотят твоей смерти…
        – Нет… – прошептал я и ещё налил водки.
        – Да да! – махнул Лётчик, и мы снова выпили. – Ты думал, как сестра, родившая в шестнадцать, будет выглядеть в твоей анкете. Мама писательница, журналистка, отец главный учёный-гуманитарий в городе, бабки-дедки герои войны и блокадники, сам ты, как с первомайского плаката, а тут такое… А только я секрет тебе открою, Платон Андреич, теперь времена сильно изменились, а ты, журналист, и не почуял. Теперь трудные подростки на волне событий, «перемен» орут, и главной силой перестройки становятся. Потому что даже номенклатурщики стали вести себя как такие вот подростки и хулиганы…
      Он прав. Это удивительно, как он верно видит всё. Только он не видит всего до дна. Конечно, всё так, как он сказал, но это верхний слой морской воды, а в глубинах как были, так и есть старые свинцовые жопы и ничто их не сдвинет. Они как управляли, так и будут управлять, даже если этих самых горе-подростков в правительство посадят на потеху толпе, наслаждайтесь реформами и демократией. И  пусть плебс пребывает в сладостной иллюзии перемен. Все перемены будут за его счёт, не за их…
       Но насчёт модных тенденций относительно трудного подростка в виде родной сестры, Лётчик прав абсолютно, а я сплоховал, сразу это понял, теперь тем более…
       – Спасибо тебе, Валер, что ты… спас Таню, – сказал я и снова налил водки.
        – Да пошёл ты! – мы выпили снова.
        – Нет, правда, мне жаль, что ты не влюблён в Таню, и что ты… в общем я был бы спокоен, если бы… ты был с ней.
        – Пошёл ещё раз!
        – Нет, правда. Не повезло Тане с братом и вообще с семьёй, но с тобой повезло.
        – Господи… напился, дур-рак… – пробормотал Лётчик, ещё более пьяный, чем я.
       Мы давно допили мою водку, что стояла в буфете в хрустальном штофе сто лет, и допивали уже Лётчиковскую бутылку. А потом прикончили и вторую, съели всё жаркое, которым Лётчика потом выворачивало в туалете, я слышал, но помочь был не в силах, валяясь, налитый хмелем, как свинцом. Но поздним утром я выполз, наконец, в непреодолимой жажде и желании отлить, и, просыпаясь по дороге в ванную, почувствовал запах кофе. У мамы всегда был запас кофе, она любила работать по ночам, когда все спят, присутствуют, но не мешают. Я вышел на кухню, там Лётчик гипнотизировал кофеварку. Поднял больные глаза на меня.
        – Кофе у тебя украл, – хрипло сказал он. – Мы всю водку выпили вчера?
        – А ты похмелиться хотел?
       Лётчик позеленел, морщась:
        – Ох, молчи… я думал, сдохну. Никогда ещё столько не пил… Даже курить не могу, выворачивает…
        – Вот и хорошо, бросай, – прохрипел и я, чувствуя себя ещё пьяным.
        – Ох… молчи, голова щас разорвётся…
       Словом, в эту ночь и это утро мы очень сблизились с Лётчиком, как не были раньше, я всегда знал, что он парень отличный, и только сейчас понял, что настоящих близких друзей у меня нет, а вот в его лице, похоже, всё же  появился.
Часть 5. Кошмар и солнце
Глава 1. Ад и его обитатели
         Любой человек, который хоть раз в жизни был отравлен, представляет, каково это, приходить в себя. Когда вначале появляются запахи, за ними возвращаются звуки, потом начинаешь понимать, как и что с твоим телом, и самым последним приходит зрение. Когда я, наконец, открыла глаза и почти ничего не увидела, я снова их закрыла и стала думать, почему я чувствую не только странную муть в голове, такая была после наркоза в больнице, пересохшие губы, но и то, что мои руки и ноги… привязаны. А ещё, и это было страшнее всего и всего непонятнее, у меня было чёткое ощущение, что… со мной только что было то, что было с Маратом прошедшим летом, потому что между ног было больно и мокро. Что это значит?..
       Я снова открыла глаза и теперь увидела, наконец, темноватое помещение, свет лился только от двери с окошком, там, в коридоре горел неярко. Я повертела головой и увидела светло-коричневые стены, окно без занавесей, но с частыми и двойными решётками, скудная больничная обстановка, я сама всё в той же рубашке, что я помнила, с зеленоватыми клетками, под тощим байковым одеялом, впрочем, тут было тепло, даже душно, воздух застоялый, даже затхлый, пахнущий телами и… нездоровьем. И нездоровьем непростым, не телесным, а каким-то иным… Но всё это было не главное, самое важное состояло в том, что я была привязана к кровати. Буквально. Настоящими ремнями захвачены запястья и лодыжки.
       Почувствовав всё это, я пришла в такой ужас, настоящий животный ужас: меня держат в плену и… насилуют… и в этом самом ужасе, я собралась закричать, даже воздуха уже набрала в грудь, но к счастью вскрик вышел без звука, какой бывает, когда кричишь во сне. С колотящимся сердцем я замерла, поняв вдруг, что на мой крик придёт тот, кто только что... я не хотела произносить этого даже про себя…
       «Подожди… подожди, Таня… подожди… Ш-ш-ш… дыши! Дыши ровно. Ровно, глубоко, вспомни, как в детстве учили в больнице, дышать ровно и глубоко, это успокаивает ход сердца… Дыши. Дыши… Вот так… тише… тише… Так кровь начинает правильно циркулировать и снабжать кислородом мозг.  Ну вот… теперь думай. Надо понять, где ты и что происходит», – сказала я себе, заставляя дышать ровно, чтобы постепенно выровнялся и бег сердца.
       Сначала, где я?
       Это точно больница, хотя и похожа на тюрьму, но что мне делать в тюрьме? Хотя я уже ничему не удивляюсь… Но нет, больница, это и по вони ясно. Но не та, где я была до сих пор. Ничего похожего. И стены, и одеяла и кровать, и запах, там пахло карболкой, хлоркой тоже, а здесь совсем иное, так пахнет там, где люди и не проветривают, а моют без энтузиазма, никакого сходства с хирургией, гинекологией, даже с терапией… есть и запах больничной еды, подмешанный вот к этому. Но всё превозмогает он – тела плохо моющихся или особенно неприятно пахнущих людей… Странно.
      «Что странного, Таня, мозг работает плохо, вот ты и не сообразишь никак. Посмотри на печати на этом постельном белье и всё станет ясно. Ищи печать», – сказал мне мой разум.
       И я стала оглядывать себя и постель. Да, я привязана, но приподняться я могу. Вблизи вижу плохо… как испортилось зрение, вот чёрт. Но вдаль превосходно, только темно тут. Я наклонилась и подтянула зубами пододеяльник за угол… мне стоило применить всю гибкость, на которую я была способна, чтобы выгнутся, чтобы видеть печать так, чтобы прочесть. «Областная психиатрическая больница №1» стояло на подслеповатом штампе…
      Мне казалось, я уже знаю, что такое ад… Вот сейчас ужас ещё больший пробрал меня и я снова чуть не закричала, но сдержалась, если бы я не чувствовала, что кто-то только что насиловал меня, я не боялась бы закричать, а я боялась, что он вернётся, поэтому только заплакала, стараясь не издавать звуков…
       Со слезами пришла головная боль. Но я, наконец, успокоилась, и снова заставила себя соображать.
        Почему я здесь? Вот это вопрос, который я сейчас не разрешу точно.
        И как мне выбраться? Это тоже только утром можно понять. Наверное, какой-то врач со мной поговорит, и я пойму всё…
       Я стала вспоминать, не могло ли произойти что-то, чего я не помню? Но из-за этого я оказалась здесь. Что я могла сделать настолько ненормального, чтобы меня вот так положили в дурдом? От этого слова я опять затрепыхалась, настолько мне становилось страшно. Мне стало казаться, что оттого, что я здесь, я стану сумасшедшей и меня продержат до конца жизни. Потому что из тюрьмы выпускают, когда кончается срок, а из психбольницы не выпускают никогда...
      Утром, Таня, утром. До утра ты всё равно ничего не поймёшь. А теперь дыши ровно и думай… Успокойся! Успокойся, не вспоминай, что тебя насиловали тайно, и что это мог быть не один человек… Всё! Всё, дыши… ровнее. Глубже…
        Я закрыла глаза, чтобы заставить себя дышать ровно, чтобы сердце не перескакивало через удары, не захлёбывалось. Я заставила остановиться слёзы и отвлечься от связывающих ремней. Никогда прежде я не была несвободна, никогда не могла подумать, что окажусь в таком месте. Почему? Что я могла сделать и не помнить. А ведь я не помню… ничего не помню после того, как ушли Кира и Володя. Володя… милый, золотистый, радостная улыбка всё время выскакивала ему в глаза искрами, он был так рад нашей встрече. И я была рада. Очень. Не было и речи, чтобы возобновить наши отношения, я, такая как теперь после всего, что было с Маратом, не могу снова быть девушкой Володи, они чистый, как первый снег, а на мне повалялся весёлый мохнатый пёс… Нет, теперь мы не можем быть парой, я всегда буду стыдиться себя, того, что так поступила с Володей, что изменила ему. Но мы можем снова дружить, теперь мне хотя бы не надо выходить замуж… Прости меня, мой бедный, несчастный нерождённый сыночек, так многим ты мешал в мире, что Бог и не позволил тебе родиться. Мой сыночек…
       Я заплакала, снова заплакала, как заплакала в больнице, когда пришла в себя от наркоза и мне сказали, что ребёнка не будет. Во мне была лёгкость и пустота, звенящая, гулкая пустота, там, где уже поселилась ещё маленькая, но тёплая и осязаемая моим сердцем и моим телом жизнь. Я уже любила его, моего малыша, у него уже было место в моей душе и оно росло с каждым днём, когда я, замирая от неведомого раньше счастья, ощущала его движения и толчки внутри себя, а они становились всё отчётливее и привычнее. Я планировала, как мы будем жить, как мне всё устроить, понятно, что представляла с трудом, потому что вообще плохо представляла, что такое дети, я только хорошо помнила себя маленьким ребёнком, и мне казалось, что я пойму, что надо делать и как. Ведь все справляются. И мама подскажет, так что я почти не волновалась уже об этом. Меня волновала только учёба и то, как мне совместить её и малыша, как сделать так, чтобы не расставаться с ним, вот это я пока вообразить не могла со всей отчётливостью. Но, думаю, и это решилось бы как-то. О мужчинах я не думала вовсе, ни о Володе, ни тем более о Марате, я только не хотела, чтобы с ним была беда и несправедливость. Мама его меня пугала своим напором, я понимала её умом, но я не была готова к тому, что моя жизнь так сильно обогатится новыми людьми. Однако, с появлением малыша, я уверена, и я сама изменилась бы.
       И вот, теперь… теперь ничему этому не бывать. И меняться не придётся. Вот от этой мысли, от этой потери и жалости к моему мальчику, которого я так и не увидела, я заплакала снова. И так, что завыла в голос, вокруг никого не было, и я могла себе это позволить. Но от этого начала опять пухнуть голова и путаться и застывать мысли. Поэтому я снова стала командовать себе, как в детстве: «Дыши! Не плачь, дыши!»…   
        К тому же я слышала, как говорили маме, что детей вообще может больше не быть. Я не могла ни осознать до конца, ни как-то понять этого до сих пор. В гинекологии я была так слаба, и в голове всё время был туман от этой слабости. Теперь туман развеялся. Почему? Сколько прошло времени, сколько я здесь? Моя голова яснее потому, что я стала здоровее или потому что она прояснилась от ужаса, что окружает меня? Я не могла пока этого понять. Хотя бы разобраться с тем, какой сегодня день. Володя с Кирой приходили накануне Нового года, теперь мне казалось, что Новый год прошёл уже давно. Но насколько давно? Своё тело я ощущала совсем иначе, настолько, что его будто вовсе больше нет. Кроме вот этого тошнотворного ощущения между ног теперь. Так нет, об этом тоже думать нельзя. Я подумаю об этом завтра, когда осмотрюсь. Я пойму, кто сделал или делал это, не сомневаюсь, что этот человек захочет посмотреть в моё лицо в сознании. Я пойму это по взгляду. Надеюсь только, что это был один человек…
       Боже мой…
       Я опять запрокинула голову, заставляя себя ровно, спокойно и глубоко дышать, не позволяя сбиваться и сбивать сердце с правильного хода. Я даже заставила себя заснуть, вспоминая, как мы с Валерой гуляли в усадьбу, какие мы обнаружили там замечательные комнаты, промерзшие и холодные, но пронизанные светом. Снега не было внутри, потому что почти все стёкла были целы, только иней выступал на стенах, и Валера даже сказал, что если растопить камины и печи, а дымоходы там просто перекрыты заслонками, но не заложены, то будет и тепло… Мне снова захотелось там жить. И, думая об этом, я заснула…
        Наутро свет солнца сквозь довольно плотные облака проникал очень слабо, но это обычное наше зимнее северное утро, сизое, но радостное, потому что ночь тут у нас зимой так длинна, что кажется, не доживёшь до рассвета. Я открыла глаза, потому что меня трясли за плечо:
      – Таня! Таня! Просыпайся. Слышишь меня?.. Зоя Михална, проснулась.
     Я разлепила веки и увидела сначала просто свет, но силуэты быстро сконцентрировались и собрались в двоих человек: большущую тётку с желтыми от гидроперита дикими кудрями, впрочем, ей пора снова краситься, корни жуткие, изжелта-чёрные… И вторая, маленькая и какая-то жёлтая, с очень спокойным лицом, почти неподвижным взглядом небольших серых глаз, у этой, в отличие от первой, наверное, «очень модной», аккуратная причёска «бабетта», волосок к волоску начёсиком. Эта самая Зоя Михална внимательно смотрела на меня, но когда я, наконец, смогла сконцентрировать свои глаза на её, она немного приподняла свой взгляд куда-то вверх, будто мне на лоб.
        – Таня, как ты себя чувствуешь? Танюша? – спросила она удивительно низким для её дробненькой фигурки голосом с хрипотцой, впрочем, она курит, я чувствую сильный запах табака, пропитавший её, потому и хрипит.
        – Хорошо,  – сказала я, чувствуя, что я уже не привязана к кровати. – А где я?
        Я решила не показывать, что я понимаю, где я, тем более что тут со мной было уже… Я хотела сначала понять, что они думают, обо мне и что ещё мне готовят.
        – Ты в больнице, тебе было очень плохо, но теперь всё будет хорошо. Ты помнишь, почему было плохо?
        – Нет, – сказала я, и в этом не было ни капли притворства.
        – Ничего. Мы поговорим об этом. Ты готова поговорить, Танечка?
        – Да. Конечно.
        – Очень хорошо. Сейчас будет завтрак, тебе обязательно надо есть, а потом тебя проводят ко мне, и мы побеседуем. Хорошо?
        Она обернулась к тётке-громиле и сказала:
        – Елена Евгеньевна, у неё дополнительное питание, не забудьте предупредить Анну Иванну.
         – Конечно-конечно, Зоя Михална, не беспокойтесь, – кивнула громила, а я подумала, ну как у неё может быть такое красивое и интеллигентное имя-отчество? Её должны были какой-нибудь Громилой Косматовной назвать.
        С этими словами доктор поднялась и направилась из палаты, но на пороге обернулась:
        – Постельное поменяйте ей, помойте и новое бельё дайте. Но сначала покормить.
        Она ушла, а громила Евгеньевна по-хозяйски отбросила одеяло.
        – Пфуй! Ну, вставай, давай, мыться пойдём! В столовой все от смрада сдохнут, если сразу пойдёшь. Давай-давай, живее!
       Оттого, что я лежала много дней, у меня потемнело в глазах, едва я села. Качнувшись, я задержалась на кровати. Н-да, смердит от меня изрядно, потом и не только моим, семенем и грязью, кровью даже и просто телом. Слишком…
        – Не прикидывайся, принцессу дома станешь строить, тут не дворец. Давай, накидывай халат, а то кости по дороге растеряешь, скелетина.
       Вытертый байковый халат жуткого какашечного цвета был мне сильно велик, но я уютно завернулась в него. Почти как в одеяло. Громила Евгеньевна взяла меня за руку повыше локтя и потянула за собой к двери, а я ещё не попала в какие-то стоптанные тапки босыми ногами. Пол, покрытый линолеумом очень холодный, будто там под линолеумом лёд. Или могилы… на лодыжках у меня синяки и ссадины, как и на запястьях, хоть ремни и мягкие, но кожу мне сильно повредили, и суставы болят, как будто их выворачивали…
       Мы на первом этаже. Возможно здание вообще одноэтажное, не чувствуется, что над нами кто-то ходит. В коридоре чего-то ожидая, рядком сидели люди, при виде которых мне стало совсем нехорошо, они были одинаково ужасны, лохматые, очень бледные, кто-то обрит, все женщины, все разного возраста и с такими лицами, каких мне не забыть никогда, мне казалось, это существа не из нашего мира. Вот Евгеньевна из нашего, ужасная, но как все, а эти нет, эти как дыры, в которые уходит свет. От них не исходит ничего, даже любопытства, хотя, кажется, я впервые перед ними, неужели не интересно просто рассмотреть нового человека? От вида этих женщин и, особенно от ощущения их отсутствия, и какого-то даже вампиризма, словно через них из меня вытекают силы, мне стало совсем не по себе, тут у меня, похоже, союзников нет...
       Я отвернулась. С этой минуты я всегда сразу чувствовала и не терпела умалишённых. Когда мы дошли до душевых, я увидела здесь кроме синеватого кое-где выщербленного кафеля на стенах, душа без рассекателей, текущего толстой струёй, ещё и зеркало, но пройдя мимо, не сразу узнала себя, я даже дёрнулась, подумав, что там мелькнуло какое-то привидение: белое с громадными чёрными глазами и громадным ртом, всклокоченными белыми волосами. Чего они такие белые? Я блондинка, конечно, но у меня был светло-русый цвет, а не такой… лунный… И худоба… Господи, я похожа на узницу концлагеря, все кости на мне видны…
        – Что, долго любоваться-то будешь, страшилище? На-ка мыло и давай, под душ, быстрее! – Евгеньевна не церемонилась. И прибавила веско, и не приглушая голоса, полагая, что мне безразлично, если я среди здешних пациентов? – И кто обрюхатить тебя мог? Кто пьяный залез, если только, оспади…
       Вода была едва тёплая, я замерзла, но мылась усердно и измылила весь кусок, вначале много раз намыливала волосы, потом этой пеной всю себя много-много раз, смывая всё, чего я не помню и не стану вспоминать, хватит мне той июльской ночи для кошмарных снов…
       Но как ни странно, это мытье, после которого я дрожала, потому что и вытереться было особенно нечем, зато дали свежую рубашку, а халат оставили прежним. Как и мерзкие тапки, грибок ещё подхвачу… Но главное, общение с водой, не только очистили моё тело, но освободило и очистило душу, мне стало намного легче и даже прилило сил.
       – Идём в буфет, пока всё не сожрали, – проговорила Евгеньевна, оглядев меня уже с каким-то другим выражением, будто удивлённо.
        – Нюр! Новенькую покорми, слышь? – крикнула она, на пороге буфета, приведя меня назад. И добавила мне, подтолкнув в дверь: – Иди, Нюрка тебе даст всё. Потом выйдешь и вон в тот кабинет, видишь, белые высокие двери? Всё, иди, лопай, зад хоть отрастишь, может…
       Я вошла в столовую, из-за стойки выглянула пожилая сморщенная женщина со сломанным на бок носом, и быстрыми умными серыми глазами. Вышла ко мне, маленькая в большом халате и фартуке до пола.
       – Новенькая? Олейник? – спросила она, оглядев меня. – И чё ты сюда загремела? Ты ж…
       Она обернулась по сторонам, и спросила, приглушив голос:
        – Или изнасиловали? О-о…. – она махнула рукой. – Ну ниче. Перемелется. У нас тут такие бывают часто. Хотя это я понимаю, после такого любая в петлю полезет. Или травиться…
       Я лишь пожала плечами, улыбнувшись, мне понравилась эта женщина, маленькая, ростом мне до плеча, но сильная, у неё были очень длинные руки, она легко подняла громадную ведёрную кастрюлю с кашей и поставила на раздаточный стол.
        – Как тебя зовут-то?
        – Таня.
       И это понравилось Анне Ивановне, она улыбнулась, одобрительно кивая, налила мне манной каши, положила масла, и дала блюдце с четырьмя кубиками масла и стопкой сыра.
        – Хлеб вон, – он кивнула на поднос. – Белый бери, он сегодня свежий. И приходи, не опаздывай, тебе усиленное питание прописали, а Ленка сегодня всё твоё «усиление» сожрать успела. Так что ты не позднись, я, конечно, припрячу, но она и залезет, не постесняется.
        – Тебе тут… совсем не место. Красивая ты… худая – ужас, но это пройдёт. А и не пройдёт, ты как… фея, али артистка… И волосы. Свои? – продолжая с удовольствием разглядывать меня.
        – Свои, – кивнула я, не совсем понимая, о чём она говорит.
        – Ц-ц-ц… красота-то, откуда и берутся-то такие девки… – мне кажется, она даже рада, что я появилась здесь. – Таких у нас не бывало сроду…  Костька не лез?
      Я отрицательно покачала головой.
        – Ты гляди… – Анна Ивановна вышла из-за своей стойки, мы давно были здесь с ней одни, но она всё же снова обернулась по сторонам. – Он по ночам шастает, может и залезть, лапать. Ты ночные таблетки не пей… а то у нас тут всё бывало. А ему нипочём. Понимаешь? Он заведующей сынок, сам вроде шизофреника, вот она его при себе и держит, чтобы не натворил чего. Если что будет, не говори никому, не то привяжут, заколют аминазином, будешь валяться, ссаться, а он трахать по ночам станет. Так что: тсс! Поняла?
        – Спасибо, – сказала я, понимая, что всё, о чём она говорит сейчас, со мной уже произошло. Но как много я узнала, пока ела очень вкусную и горячую кашу, закусывая хлебом с маслом. Ничего вкуснее не ела ещё…
        – В обед без пяти приходи, Таня, слышишь? И не спорь тут с ними, подержат и отпустят, а станешь доказывать чего, так диагноз поставят, вообще не выйдешь никогда. Так что… кумекай. Глаза умные, сообразишь, небось.
       Я пошлёпала к Зое Михалне, постучала в большую белую дверь, выкрашенную многими слоями масляной краски. Она как раз курила, стоя возле большого окна, обернулась ко мне и на моё: «Можно?», кивнула, затушив сигарету. Форточка была открыта, а волосы у меня ещё не просохли, так что голове стало холодно, но я не стала ничего говорить.
        – Садись, Таня, – проскрипела она своим странным голосом и села за слишком большой для неё стол, я думаю, у неё даже ноги до пола не достают... Я не злилась на эту женщину, позволяющую своему сыну безобразничать здесь, она не выглядела довольной жизнью, по-моему, она отлично осознавала трагизм ситуации, в которой существовала и не могла по слабости поступать иначе, она давно переступила черту, но продолжая лететь вниз, смотрела в небо. Понимая, что разобьётся о дно, но уже не думая об этом. Мне стало её жаль, пленницу слепой материнской любви, сделавшей её соучастницей преступлений… А ведь кандидат наук, между прочим, на двери написано. Мужа нет точно, был и был любимый, но предал её, оставив один на один с больным сыном.
       Я села в предложенное кресло напротив её стола. Оно было скользким и мне казалось, я всё время скатываюсь к ней. Здесь пахло кофе, крепкими духами, должно быть «Красной Москвой» или похожими, мне нравился этот запах с детства, бабушкины подружки, элегантные тётеньки в шляпках и кружевных перчатках на наманикюренных ручках, сама бабушка пользовалась французскими «Climat», но кроме запахов духов тут ещё пахло и сигаретами, а ещё морозом с улицы, Зоя Михайловна, видимо, тоже  не могла выносить здешней вони.
        – Как чувствуешь себя? – спросила Зоя Михайловна. – Кури.
       И подвинула мне сигареты с зажигалкой и пепельницу.
         – Я… я не курю, – удивилась я, мне впервые предлагали сигареты, это немного сбило меня с толку.
         – А насчёт алкоголя? – спросила Зоя Михайловна.
        Я пожала плечами, думая: вот я не пила ни разу в жизни, а была будто пьяной тогда с Маратом, как это объяснить? Я не могла никак…
        – Ну хорошо, может быть. Так что же произошло в тот день, Танюша?
        – Я не знаю, – честно сказать, я не знаю, какой день она имеет в виду. А если тот, в июле?
        – Ты не помнишь, или не знаешь? – она коротко взглянула, опять вопрос-загадка. Чего она хочет от меня?..
        …Чего хочу? Девчонка… я предпочла бы никогда тебя не видеть. Но главное, чтобы Костенька никогда тебя не видел… Мой сын, мой бедный мальчик… бедный мальчик.
       Когда он сделал это в первый раз, я пришла в ужас, я поняла, что он болен, и, несмотря на весь свой природный ум, редкостное прилежание к учёбе, никакой перспективы, кроме, быть маньяком, который дальше будет становиться только всё более страшным чудовищем, у него нет. Откуда это взялось в нём, любимом чаде, в которого и я, и моя мать вкладывали всё лучшее, что было в нас?
       Конечно, его отец не женился на мне, но только потому, что был женат. Я училась в аспирантуре, он был одним из преподавателей и даже не моим, и ничего в отношении меня не предполагалось с его стороны, он даже не замечал меня, это я влюбилась и почти преследовала его, одержимая мыслью родить ребёнка от талантливого учёного, умнейшего интеллигентнейшего человека, из старинной ленинградской профессорской семьи. Мне было тридцать два, и это был мой последний и, признаться, единственный шанс. Потому что все мои мужчины, что были прежде, не стоили того, чтобы даже открывать дверцу его машины. Я искала, я всегда хотела выйти замуж, но всегда влюблялась или в тех, кто любил моих красивых подруг или в тех, кто намеревался каким-то образом использовать меня. А  с Геннадием всё было иначе, он был совсем не таким… Да, мы встретились всего несколько раз, я скрывала беременность, опасаясь, что он и вовсе порвёт со мной, но он порвал всё равно, всего через пару месяцев. И, тем не менее, я получила, что хотела: кандидатскую степень, хотя Геннадий к этому отношения и не имел,  и ребёнка, о котором он так никогда и не узнал, так что выходило, что тоже почти не имел отношения.
        И Костенька рос послушным умным мальчиком. Учился исключительно хорошо и все учителя души не чаяли в нём. И вдруг в девятом классе он пригласил домой девочку, сославшись на то, что он помогает ей с уроками, так и было, вероятно, поначалу, но однажды я пришла домой и застала их…Точнее, его, девчонка была без сознания. Оказалось, он угостил её чаем с одним из транквилизаторов. Он ведь был очень умный мальчик и прекрасно разобрался по моим книгам с тем, что и как надо дать, чтобы девочка незаметно заснула…
       Я должна была тогда уже положить его в стационар. Я ведь всё поняла. Я видела, что он не остановится, что дальше будет только движение вниз, ибо в таких случаях иного не бывает. Но я не захотела верить себе. Я убеждала себя, что он влюбился и то, что сделал, сделал, потому что иного способа соблазнить её не нашёл. Девочка отоспалась, и ушла домой, немного удивлённая. Но больше он с ней не занимался, ни математикой и физикой, ничем иным. Она стала ему неинтересна сразу же. Конечно, я разговаривала с ним, пыталась его увещевать, что такого делать нельзя, что если он попадётся – это тюрьма и позор навсегда. Но, очевидно, моих слов было мало или они уже не могли подействовать, потому что были не теми словами или были сказаны поздно. А может быть просто потому, что он был болен и никакие слова в его случае помочь не могли.
      Но я уговорила себя, что это случайность, подростковая девиация влечения только и всего. Но прошёл год, и он изнасиловал девочку на выпускном. Теперь уже не опаивал таблетками, они все выпили, стали веселы и, когда пошли гулять по белой ночи, что у нас длятся недолго и неполно, не так как в Ленинграде, он и утянул какую-то из одноклассниц в парк, на скамейку. Он был достаточно привлекателен, чтобы нравится ей, и все произошло само собой. Но когда он её оставил, потеряв интерес, и тут же занялся другой, та, первая девица заявила, что ничего не хотела и он её изнасиловал.
       Шум удалось замять, все одноклассники подтвердили, что она отправилась с Костенькой сама, а я снова закрыла глаза, тем более что на этот раз всё произошло вполне обыкновенно. А потом была пьющая соседка по площадке, молодая женщина, и тут мне стало страшно, потому что он опять воспользовался тем, что она была пьяна. Он не тратил времени на ухаживания, когда ему захотелось снова, а соседка стала сопротивляться, он просто придушил её до бессознательного состояния… Мне пришлось заплатить ей, чтобы она не сообщала в милицию… И пользоваться её «услугами» в ближайшие несколько лет, пока Костенька учился в институте. Отпустить его куда-нибудь в Москву или Ленинград я не решалась, потому что уже начала бояться, что там случиться что-то, что я не смогу поправить или замять.
      Но случилось и дома… Однажды меня уже вызвали в милицию, потому что на Костеньку подано заявление об изнасиловании. Я снова пошла с конвертом, и пребольшим, денег, я готовила их на такой черный день. И меня удивило предложение следователя, который деньги взял и сказал мне, беззастенчиво глядя в глаза:
        – Зоя Михална, давайте закроем глаза на то, что сделал Константин, вы возьмёте его в свою больницу, например, санитаром или медбратом, как вам угодно, и будете наблюдать за ним сами, оформите ему инвалидность по психическому расстройству. Вторую группу с правом работать. Он и в безопасности будет, и… – он долго смотрел мне в глаза. А потом добавил: – и в случае необходимости станете помогать мне. Ведь поможете?
        – В чём же? – удивилась я.
        – Бывают, знаете ли, такие случаи, когда нужно признать человека невменяемым, ну вот как вашего сына, чтобы он избежал наказания. Ну… или, чтобы не прислушиваться к его заявлениям и свидетельствам.
        Вот так я и оказалась втянута в настоящее преступное сообщество. С тех пор прошло восемь лет, и я была составной частью того, что правило теневым миром области, который, в действительности, управлял всем, потому что пророс всюду. Это понимаешь только, когда находишься внутри. И бороться с этим невозможно, можно только принять правила игры или погибнуть. Если бы у меня не было Костеньки, я бы и погибла и даже с радостью, потому что жить больше мне было не для чего, а так я стала тем, что ненавидела с пионерско-комсомольской юности. И ненавидела сама себя за то, что делала.
       И за то, что всё время рядом оказывались эти проклятые шлюшонки, которые завлекали моего Костеньку, который по-прежнему, был привлекателен, а после не хотели продолжать, чем провоцировали его. Или желали продолжать, но не так, как желалось ему. Теперь я понимала, что он просто болен, и то, что он никого ещё не убил, а ограничивается только сексуальными забавами с беспомощными и безответными женщинами и девушками тут, в моём отделении, это благодаря мне. Я могла его держать при себе, при этом своеобразном гареме. Ну, в самом деле, не загружать же мне мальчика препаратами и не сажать же на привязь, что я сделала бы с любым другим.
      Вот так мы и жили. И вполне спокойно теперь, уже много лет. Пока в моё отделение не привезли эту девчонку…
Глава 2. В аду всегда смрад
       Эта Таня Олейник вообще не должна была попасть в моё отделение, ей шестнадцать, а значит, её место в детском отделении, хотя в исключительных случаях я беру к себе с пятнадцати лет, когда в детском карантин, как бывает нередко, или как на этот раз, когда мне позвонил сам областной прокурор и не попросил:
        – Зоечка Михална, надо девочку одну взять и подержать немножко. Ну… подольше, как сможешь. Понимаешь, с ней водил шашни сын такого человека, что и произносить всуе не станешь, она забеременела, судя по всему криминальный аборт сделала, а потом отравилась таблетками… И всё бы ничего, но это случилось как раз после того, как он посетил её в больнице. Он ли таблеток принёс или довёл её до самоубийства, ещё как было, не знаю, но факт, что у него рыло в пуху, и тут наши, кировские следаки принципиальные взялись, понимаешь ли, на перестроечной этой волне подкапываться под парня. Был бы он обычный парень, никто бы и не заметил инцидента, а так… ну, ты понимаешь, ищут, как отца, принципиального коммуниста, прижать и карьеру на этом сделать. Один уже на убийстве в Москву перевёлся, уже переехал, так остальным завидно… Ну что, поможешь?
        – Признать шизофрению девице? – спросила я.
        – Да не обязательно, это как сама захочешь. Но подержи, пока шум не уляжется.
        – И где она?
        – Да везут к тебе.
       Вот так, везут и уже не спрашивают...
       Когда её ещё только выгружали на каталке из машины в отделение, Костенька, увидев в окно, уже вытянулся, ноздри завибрировали. Но это понятно: молодая девушка, это не провонявшие безумные тётки, которыми полно моё отделение, и которые изрядно надоели ему. А тут шестнадцатилетняя, конечно, он обрадовался.
        – Зоя Михална, какой-то новый контингент привезли, – сказал он.
       На работе он называл меня исключительно по имени-отчеству. К сожалению, болезнь прогрессировала и забирала его природный интеллект всё больше, он утратил способность вести долгие пространные разговоры на самые разные темы, поскольку был когда-то чрезвычайно эрудирован, теперь же все его знания застаивались где-то в глубинах его сознания, сваливаясь и разрушаясь, как пересохшие саманы, из которых ничего так и не построили, раскисали опять в глину, в которой его мозг увязал всё сильнее. И все более и более растормаживались самые примитивные его устремления. Теперь я могла удерживать его только от убийств, что он неизбежно совершал бы, будь он без присмотра, таково течение болезни, иного не дано. Но я остановила его на стадии только сексуальной разнузданности.
       Я спустилась встретить каталку, Костенька, конечно, последовал за мной. Надо было видеть, как загорелось его лицо, когда он разглядел девчонку, хотя в тот момент она не была так уж хороша, под серым байковым одеялом, иссиня бледная, очень худая, с обозначившимися скулами, подбородком, запавшими громадными глазницами, прямо как смерть. Её положили в отдельную палату под замок, куда кладут всех буйных, зафиксировали, и капали, питательные растворы, витамины, кровь, но держали пока вот так, опасаясь повторных попыток суицида или буйства. Обычная практика.
       Когда девчонку устроили, старшая сестра зашла ко мне сказать:
        – Зоя Михална, девчонка после аборта…
        – И что? – разозлилась я, какое мне дело? – Что, по-твоему, я должна озаботиться здоровьем этой малолетней шлюшки?
        – Да нет… Но… мало ли может быть, чтобы Костенька не заразился чем нехорошим. Может, пока запирать её?
        Но я видела его взгляд, он как зверь, почуявший кровь. Нет-нет, удерживать его нельзя, это к беде приведёт…
        Словом, мне удалось продержать её без сознания девятнадцать дней, дольше было нельзя, она всё же была истощена, начало страдать сердце, терапевт, что осматривает наших больных раз в неделю, предупредила ещё в прошлый раз. Смертей мне только не хватало… Так что пришлось её из комы вывести. Но, надеюсь, она Костеньке уже прискучила.
       И вот она, сегодня, семнадцатого января, она пришла в себя и оказалась совсем не такой, как мне представлялась, пока лежала, привязанная навзничь. Особенно, когда вымытая, и расчёсанная, вошла ко мне в кабинет. Во-первых: она очень высокая, чего было не понять, пока она лежала, во-вторых: удивительно уже то, что она может ровно и даже вполне уверенно ходить после стольких дней лежания в постели, впрочем, в ней почти нет веса, это облегчает задачу её телу. В-третьих: глаза, они оказались какими-то необыкновенными, слишком взрослыми и проникающими, настолько, что мне стало не по себе, и самой захотелось её убить. Лучше бы я позволила ей умереть, сразу же подумалось мне, и меня охватила паника и нехорошее предчувствие из-за неё.
       Да, таких пациенток здесь ещё не было. Она, несомненно, куда более здорова психически, чем, к примеру, я, учитывая, как я живу последние пятнадцать лет. Даже в том положении, что она находится, даже после стольких дней без сознания, даже обнаружив себя в таком месте, эта девушка не потеряла ни присутствия духа, ни способности ясно мыслить. И сейчас в ней ни растерянности, должной, кажется, быть, ни протеста, тоже вполне объяснимого, того самого, который я намерена спровоцировать, чтобы использовать против неё.
        Но это, оказывается, не так-то просто: она только широко открыла глаза и уши и хочет понять, что происходит, почему она оказалась здесь, она затаилась и ждёт. Откуда эта осторожность и способность сохранять самообладание, когда, кажется, сохранить его невозможно? Знала, что после попытки суицида, может попасть с психиатрическую больницу, если это не явилось для неё ошеломляющей неожиданностью? Или как? Или она настолько хладнокровна и умна, что несмотря ни на что, приспосабливается к обстоятельствам? Человек, особенно такой юный и незрелый, в неожиданных обстоятельствах, должен быть подобен оленю в свете фар: растерянным и напуганным, мечущимся. Этот же олень, прикрыв веки, отошёл к обочине и выжидает объяснения странностям, происходящим с ним. Почему этот олень так ведёт себя? Потому что его уже ослепляли фары? Или он выбегал на шоссе и знает, как вести себя? Что метаться и паниковать – это погибнуть, а выжить можно только трезво оценив обстановку. Это было так необычно и так странно для настолько юной девушки, пусть даже она чрезвычайно опытна и давно ведёт взрослую жизнь, что мне пришлось на ходу перестраивать мою тактику в отношении её. Не пришлось бы пересмотреть и стратегию…
       И к тому же она на редкость красива, таких я не только здесь, а вообще нигде не видела. И эта прозрачная кожа, и тонкое лицо, и изящное сложение, которое не скрывает даже весь этот ужас, надетый на неё, и высокий рост, надо думать, она вдвое выше меня, я, должно быть ей до пояса… ненавижу этих дылд, меня под ними, как гриб под деревьями, никто никогда не только не замечал, но и не искал…
       Но ничего, ничего… можешь думать, что ты такая умная и такая красотка, но что ты против меня, хотя и смотришь с высоты своего великолепного роста, будто я блоха. Нет, это ты блоха. И я проведу над тобой столько опытов, сколько понадобится Костеньке до полного насыщения. Потому что я умнее тебя в тысячу раз, во столько же раз сильнее, и потому ты бессловесная подстилка под моего сына, а я полновластная хозяйка над тобой, захочу, останешься тут до конца своих дней. Шизофрения с паранояльным бредом, склонностью к дисфории и суицидальным попыткам – диагноз, который позволит держать тебя здесь вечно. И я вызову в тебе буйство, чтобы опять погрузить в сон,
        – Ты работала проституткой? – неожиданно спросила Зоя Михална, я даже вздрогнула от её вопроса.
        – Н-нет.
        – Нет? Это хорошо. Хорошо, если правда. Ты не запирайся, вот что, расскажи всё, как было, так мне будет легче тебе помочь. Врачу лгать нельзя, – она снова взглянула на меня и, взяв сигареты, сунула одну в рот, листая мою историю болезни, увесистую уже, надо сказать. – Понимаешь, Татьяна, пока ты приходила в себя после того, что натворила, шло следствие, ведь доведение до самоубийства – серьёзное преступление.
       Так вот оно что… самоубийство. Я кого-то довела до самоубийства? Господи, кого?! Но, наверное, скажет. Не самой же спрашивать… Хорошо, что я научилась сдерживаться и не произнесла этого вслух, потому что Зоя Михайловна, надела очки и стала читать в моей истории болезни:
       – «Со слов подруги, Татьяна Олейник могла захотеть свести счёты с жизнью и даже не раз говорила об этом, потому что очень переживала из-за разрыва с Владимиром Книжником. Он отказывался жениться на ней», – Зоя Михална, спустив очки на кончик носа, посмотрела на меня. – Так пока?
        – Нет, – удивилась я.
       Какая подруга могла такое выдумать?!
        – Я вовсе не думала выходить замуж. Мы не окончили школу, какая может быть сейчас женитьба?! И у Володи и у меня были совсем другие планы.
        Зоя Михайловна сняла очки, продолжая дымить сигаретой, держа её маленькими пальцами с жёсткими ногтями, выкрашенными оранжевым перламутром.
        – Как это понимать? Ты забеременела, но не использовала для того, чтобы выйти замуж за сына директора комбината? Это странно, или как, по-твоему? Вероятно, он отказался, потому что у него были планы. Так ведь? Не пытайся выгородить его. Даже милиция утверждает именно это. Разве не это заставило тебя попытаться покончить с собой?
       Может, я и правда покончила с собой и в наказание оказалась вот в этом самом мерзком отделении ада? А Зоя Михална кто, трёхглавый цербер, что рычит сейчас на меня своим прокуренным басом.
        – Я не думала о замужестве вообще. И к тому же… – приходится говорить об этом, вот уж не подумала бы… – Мой ребёнок не имеет… не имел отношения к Володе.
        – А говоришь, не занималась проституцией, – она сбросила пепел в громадную как таз пепельницу, саму Зою Михайловну можно было бы в ней спокойно купать, ещё место поплавать осталось бы.
        – Нет, – сказала я, думая, ну большего бреда и придумать невозможно.
        – Тогда, как это понимать? – и сверлит меня своими мутными желтоватыми глазами, подгнившими от лжи и страшных грехов, я даже боюсь представить, каковы они и сколько их...
       Я пожала плечами. Вообще-то облегчение после мытья довольно быстро прошло, и я чувствовала сейчас сильную слабость, и думать от этой самой слабости было очень тяжело…
      …Девчонка опустила глаза, с этими громадными длинными веками, отягощёнными чёрными ресницами. Вот как у неё могут быть такие тёмные ресницы и брови? А волосы… нет, с волосами что-то, они не были такими белыми, когда её привезли. Что, грязь смылась или… они сплошь поседели?.. Чёрт…
        И вызвать в ней агрессивную реакцию мне не удалось, она скорее, задумалась. Или не задумалась, а просто её ум в тумане и она не способна соображать? Или просто глупа как пробка, вот, что скорее всего… Конечно, она просто тупая малолетняя проститутка, у которых и вовсе никакого мозга нет, вот она и неспособна ни на какой всплеск эмоций, с чего ему взяться, если он прошла Крым-Рим и медные трубы? Вот почему она так спокойна, она не спокойна, а тупа, то не вода океана, готовящая цунами, способное снести всё, то загнившее болото, какое волнение?
        А я-то уж нафантазировала себе, испугалась, что передо мной достойный противник, способный концентрироваться и выжидать. Это её внешность так подействовала на меня, заставив видеть в ней что-то необычное, чего и близко, конечно, не могло быть. Просто всегда до сих пор подобные девочки, попадавшие ко мне в отделение, или те, кого я видела вообще в своей практике с расторможенной сексуальностью, были именно такими: тупыми и холодными, с атрофировавшимися или не развившимися чувствами и тем более мышлением. Тем проще, хотя и скучнее…
       – И всё же нам надо ответить следователям, Танечка, – сказала Зоя Михайловна. – Кто же или что подтолкнуло тебя к этому страшному шагу? Меня не интересует, откуда ты взяла столько таблеток, к счастью, доктора вовремя заметили неладное, поэтому и успели тебя спасти. Но я должна ответить им, и себе, чтобы понимать, смогу ли я считать тебя здоровой и выписать когда-либо. Расскажи, что был за разговор у вас, после чего ты решила свести счёты с жизнью?
        – Хороший был разговор, – сказала я. – Мы были рады видеть друг друга.
        – Он был рад, что произошёл выкидыш?
        – Этого я не знаю. Мы не говорили об этом.
        – Не говорили? Это странно.
        – Вы перестали встречаться, когда ты забеременела? Или как было?
        – Мы учимся в одном классе, конечно, мы встречались.
        Зоя Михайловна снова потянулась за сигаретами. Она отравить меня решила этим дымом? Впрочем, дым мне не мешал, мне куда больше мешала слабость, нарастающая в теле, кажется, даже лихорадка…
       – Я совсем о других встречах говорю, ты же понимаешь. Когда Володя узнал, что ты беременна не от него?
       – Володя вообще не имеет никакого отношения к делу.
       – Тогда почему ты отравилась, Таня? У нормального человека должна быть причина.
       Думаю, нормальный человек вообще не поднимает руку на жизнь человека, другого и тем более на себя, подумала я, но вслух ничего этого не сказала, мне вовсе не казалось, что эта женщина хочет как-то мне помочь. Тем более что я вообще не понимаю, чем мне может помочь психиатр. Может быть, я действительно больна, поэтому я и считаю, что мне не нужна помощь психиатра? Ведь сумасшедшие не осознают своего безумия. Может быть, я действительно напилась таблеток? Вот только почему? Я этого не помню…
        – Я этого не помню, – повторила я вслух.
       Но почему я не помню ни одной своей мысли о том, чтобы умереть? Даже, когда я шла, а вернее, бежала домой утром пятнадцатого июля, даже, когда меня выворачивало от отвращения к произошедшему, и к себе, даже, когда я узнала, что все мои планы разрушены, потому что я беременна, я не думала о том, что хорошо бы умереть. Ни разу, никогда. С детства я так привыкла бороться за жизнь, напрягая все свои силы, и все силы мироздания концентрируя вокруг себя и в себе, что подумать о том, чтобы вдруг взять и отказаться от жизни. Так что… это всё как-то странно. Надо это обдумать. Как и то, что уже сказала эта Зоя Михална, что-то, что удивило меня, но после было сказано столько всего, что меня сбило с той мысли. Столько о Володе, каких-то странных инсинуаций, словно кто-то нарочно хочет обвинить его в преступлении.
        – Я ничего не помню, кроме того, что Володя никак не может быть ни в чём виноват, – твёрдо сказала я.
       Зоя Михайловна откинулась на спинку своего кресла.
       – Та-ак… ты влюблена в него?
       Я пожала плечами. Какое теперь я имею право быть влюблённой в него? После Марата, после того, что тут со мной происходит… Да, я не виновата, но я не та, что влюбилась в него в шестом классе. И вообще, Володя, не хочет видеть и понимать, что я совсем не та, в кого он был влюблён… Но думать о Володе сейчас было так больно, как о солнце, потому что он всегда был солнцем – золотистым и тёплым, а я сейчас в темноте и холоде зимы...
      Сейчас не время думать о Володе и о солнце…
       Я почти поняла, что происходит. Почти. Главное не ясно всё же, что конкретно произошло. Что именно. Зоя Михална сказала, таблетки… а где я взяла их? Да и не пила я никаких таблеток, кроме тех, что мне давали в больнице. Последние Кира дала, я подумала ещё что-то… что я подумала, надо вспомнить. Вспомнить… и что-то ещё, что-то сказала Зоя Михайловна, не могу вспомнить, как ослабел мой ум…
         – Пока ты не вспомнишь, Танюша, я не могу перевести тебя в общую палату, ты должна быть под присмотром, ты понимаешь? Твоя жизнь в опасности и я за ней отвечаю, – сказала Зоя Михална.
       Я не придала значения её словам, сейчас мне хотелось только лечь, потому что силы окончательно оставили меня.
       – Можешь идти пока, завтра снова поговорим. Кстати, уже обед, так что иди в столовую, тебе надо хорошо питаться, чтобы выздороветь.
      Говорит, кажется, правильные вещи, и кажется хорошие слова, но глаза при этом источают яд, тот, что там за ними, в её мыслях, она так ненавидит меня, как никто ещё не ненавидел. За что? Как странно…
       Но мне было о чём подумать, и я, не в силах есть, отправилась сразу в ту палату, откуда меня вывели этим утром. Там убрали, пока меня не было, застелили чистое бельё, что уже было приятно, я, не снимая халата, тем более что замёрзла или меня знобило, неясно, сразу легла и заснула. Было жаль тратить день на сон, но я не выбирала, он просто завладел мной. Я проснулась от укола, который кто-то, по-хозяйски подняв рукав и сильно сдавив, сделал мне в плечо.
        – Что… что это?.. – только и успела спросить я.
       Но медсестра уже ушла и это была не Елена Евгеньевна, а какая-то маленькая, как мелкая собачка, укусила и бежать. Но дальше только сгустился сон…
       Но я чувствовала. На сей раз, я чувствовала… мне было больно, я чувствовала запах, я чувствовала прикосновения очень больших шершавых сухих ладоней, движения, каждый толчок отдавался болью не только в животе, но, кажется, во всём теле… Я даже увидела его… Странно, этот человек не был похож на чудовище, каким я вообразила его, когда поняла, что кто-то делает это со мной. Нет, довольно молодой, высокий, со светлыми волосами и, наверное, светлыми глазами, в полутьме и сквозь толстый слой тумана в моей голове было не разобрать, но он мог бы показаться красивым, если бы не чёрная печать безумия на нём, делающая его мало похожим на человека, молодого мужчину. От  него почти не осталось человека…
       Сделав своё дело молча, он сел рядом, подтянув штаны, перевод дыхание. Потом посмотрел на меня с удовольствием, по-хозяйски потрогал, и опустил рубашку и халат, прикрыв наготу. А, вставая, даже набросил одеяло, ещё раз по-хозяйски, проведя по мне рукой. Было очень больно, я чувствовала себя больной и очень грязной. Я лежала так и думала, не встать ли мне, хотя бы вымыться, но я не дойду сейчас ни до какого душа, сейчас, в том тумане, что во мне и вокруг меня, я не очень помню, где он… да и открыто ли там ночью?
      Оставалось одно: ждать окончания действия лекарства. Или хотя бы ослабления. Я снова заснула… но за эту ночь он приходил ещё раз, а когда в третий раз уже под утро, незадолго до того, как стали шуметь в коридоре, просыпаясь, сдавая смены, громко разговаривая и шлёпая по линолеуму, едва он ушёл, меня вырвало тут же, я едва доскочила до раковины. Тут и упала, соскользнув на холодный пол...
        – Зоя Михална, у этой, Олейник, должно быть аднексит. Надо гинеколога вызвать. Она же после аборта вроде? Может половой жизнью сразу стала жить… Не знаю, я в этих делах не разбираюсь, но там воспаление у неё, – сказала мне терапевт, уходя после очередного осмотра.
        Гинеколог… ну нет, этого допустить нельзя. Осмотрит… Костенька таскается к ней каждую ночь по нескольку раз… Как я стану объяснять гинекологу, с кем живёт половой жизнью эта шлюшка, если она в закрытом стационаре?.. Нет-нет!
        – Лихорадка была бы, да на аминазине нет её. Опасно, Зоя Михална, кровь сегодня снова перелили, но гемоглобин низкий. А если сепсис? Подумай. Вызови гинеколога.
       Я вызвала, мне не хотелось отвечать за смерть этой девки, потому что на вскрытии станет ясно, что тут с ней было, родители были у меня не раз, я им о том, что дочь в состоянии тяжёлой депрессии. Он рассказывали, какая она замечательная у них девочка, талантливая, и подающая надежды, и не могли поверить, что она могла совершить попытку суицида. Мать плакала, отец был внешне спокоен, но ему очень жаль её. И люди, как оказалось, приличные, она, кстати, внешне не похожа на них, только что такая же высокая как они. Так что замылить её возможную смерть не удастся, они вряд ли примут на веру, что она с чего-то умерла от генитального сепсиса… Так что гинеколога я позвала, пришлось обмануть, что девчонка у нас недавно, и поступила вот в таком состоянии.
      Чёртов умник, консультант, хмуро посмотрев на меня, сказал холодно:
        – Половую жизнь запрещаю, по крайней мере, на две недели. Аминазин уменьшите, если отменить нельзя, он ей вреден, влияет на гормональный фон, ухудшает состояние… Антибиотики вводить внутривенно, через неделю осмотрю снова. Но всё очень нехорошо на сегодня. Вы тут хоть следите за ними. Что они у вас, как…
       Хорошо, что считая девицу безумной, он все это сказал мне, а не ей… Но как мне выполнить его назначения?.. Ясно, что удержать Костеньку я не смогу. Поэтому я дала ей не один антибиотик, а два, чередуя. И уменьшила дозу аминазина. У девчонки поднялась температура. Она совсем не ела, и я пришла к ней в палату вместе с Анной Михайловной и столиком с обедом.
        – Послушай, Таня, если ты не будешь есть, мы станем кормить тебя через зонд. Или ешь или Елена Евгеньевна придёт зондировать.
        – Я не могу, меня тошнит, – проговорила нахалка. Как её может тошнить на аминазине?!
        – Я предупредила, у меня просто нет иного выхода. Анна Ивановна, помогите ей. И если есть не будет, скажите Елене Евгеньевне.
       …Едва её мелкие шажки смолкли, удалившись, в коридоре, Анна Ивановна подсела ко мне на кровать.
        – Детка… давай есть, – произнесла она, таким голосом и так тихо, что я не выдержала и заплакала.
       У неё одной тут было человеческое лицо или она одна позволяла своему человеческому проявляться, в том время, как остальные прятались за масками. Или все они наслаждались безраздельной властью над нами, всеми пациентками этого отделения. Но если остальные будто и не замечали этого, пребывая где-то в собственных реальностях, то я не встречала ещё так много садистов в одном месте. Впрочем, я вообще ещё садистов не встречала…
       Добрая женщина, оказавшаяся маленькой и жилистой под форменным халатом и фартуком, обняла меня.
        – Ах ты, дета… ты поплачь. Об чем так убиваисся? Всё никак сердце не успокоиться о том, из-за кого отравилась? Да бог с ими, мужики никогда наше сердце женское не оценят.
        – Я не травилась… – сказала я, разогнувшись, и глядя ей в лицо. – Я никогда не стала бы… Меня подружка сюда… из ревности. Понимаете?
        Да-да, я сложила, наконец, два и два в своей голове. Все обрывки событий, происходивших совсем не так, как они должны были бы происходить, всё, что происходило странного и необъяснимого в последний год, оказалось просто после того, как я вспомнила фразу Зои Михалны, вернее её начало: «со слов подруги…». И если бы в тот момент моя голова была светлее я сразу бы всё поняла. Всё объяснилось: таблетки, что Кира дала мне в больнице, были маленькие и одинаковые, и сладковатые на вкус, а те, что были до сих пор, все были разного размера и одна горькая точно, потом приходилось долго запивать. И все эти слова обо мне и Володе, которые цитировала Зоя Михайловна, сказала Кира. Зачем, ясно, но неужели так можно действовать? Так жестоко? Или она не представляет, что это такое, куда я попала. Я не могу поверить, что Кира может так ненавидеть меня. И за что? За Володю? Просто из девичьего соперничества?.. Но ведь Володя уже и так стал её парнем, а я… какая я уже была соперница к этому времени. Кира-Кира…
       Но ведь и Володю она оговорила, когда сказала, что он мог довести меня до того, что я напилась таблеток. Выходит, мстила ему?..
       Но Анна Ивановна, похоже, не поверила мне, тут у каждой, я думаю, такой вот «заговор» против неё. Тогда я сказала, отодвинувшись и глядя ей в глаза.
        – Поверьте, поверьте мне!.. Я после кровотечения лежала, не могла даже встать, откуда мне было взять каких-то таблеток? Да и не с чего мне было травиться, никогда бы не стала... А Кира… подложила таблетки.
        – Зачем? Парня хотела твоего? – у Анны Ивановны что-то мелькнуло в глазах.
        Я отмахнулась:
        – Да Бог с ней, разве теперь важно? Анна Ивановна, помогите мне!
        – Помогу. Как же… – немного растерянно сказала Анна Ивановна, ещё не зная, верить мне или нет.
        – Ты поешь.
        – Я поем. Непременно. Но… Понимаете… меня рвет, потому что… этот… я не знаю, как его зовут, я не видела его днём… русые волосы, высокий… Он приходит и… Может, я правда уже сошла с ума, и он мерещится мне?..
        Но она побледнела, качая головой.
        – Приходит-таки… конечно, как бы он такую кралечку пропустил…ну ты, не горюй, пришёл раз-другой, да отстанет.
        – Он каждую ночь приходит и не по разу…
       Она побледнела.
        – Оспади… дорвался Костька, ай-яй-яй… ты… От потому и гинеколог тут.
        – Анна Ивановна, помогите мне.
        – Да как помочь-то?
        – Мне бы до телефона добраться, а? Я только позвоню. И… и всё.
        – Как же я… тебе дам-то? У меня в буфете телефона нет. Да и… Ты вот что, ты поешь. Давай, есть надо, иначе помрёшь. Ты же говоришь, что помирать не хочешь, так давай, будем есть. Ладно… А я что-нибудь придумаю.
       Она вздохнула и подала мне тарелку с супом. Суп рыбный, прозрачный и даже довольно вкусный. Я заставила себя проглотить несколько ложек, дальше пошло легче. Главное, не думать о том, что скоро вечер, а за ним ночь…
Глава 3. Солнце всё сильнее
       Я не мог поверить, что Таня отравилась, и не поверил. Из-за чего? Ну, из-за чего ей травиться? Всё было хорошо, всё уже было хорошо, она даже вернулась бы в школу после каникул. Только бы поправилась поскорее. И слова Киры после того, как мы вышли из больницы не показались мне странными и пугающими. Она сказала:
        – И тебе не противно? – и даже приподняла губу, наглядно демонстрируя отвращение.
        – Противно? Что? – я не мог понять, я был счастлив. Таня смотрела на меня сегодня и улыбалась, и губы вытянула навстречу моим, и даже позволила мне немного раздвинуть их, задерживаясь влажным поцелуем. Я так давно не целовался… потому что целовался я только с ней. Все остальные поцелуи в моей жизни были будто и не настоящими. А что должно быт теперь противно? Может я, где в собачье дерьмо наступил в снегу и не заметил?
       Я даже оглядел свои ботинки, как балбес.
        – Ну… Таня, она… спала с кем-то, и не с одним, она рассказывала, как только попробовала, ей понравилось, вот и… думаешь, она вообще знала, от кого была беременна? – меня так удивили эти слова, что я остановился.
       Кира, которая только что разыгрывала добрую подругу, Кира, что поила Таню водой и давала лекарства, улыбалась ей, Кира, только выйдя за порог вдруг стала говорить такое мне. Даже если она всё это и правда знала о Тане, зачем она говорит? Разве не положено хранить в тайне секреты подруг? Но… даже если и так…
       – Даже, если так… – сказал я, щурясь на солнце, вышедшее из-за облаков и расцветившее небо и всю землю, солнце – такая радость среди зимы… И слова Киры лишь злобная ложь, я это не знаю умом, я чувствую это сердцем. Поэтому я сказал: – Я люблю её, и на всё мне плевать. Только бы согласилась быть снова моей девушкой.
        – И ты будешь с этой… падалью… Да с тобой даже общаться никто не будет.
        – А мне плевать, Кир. Если Таня будет со мной общаться, на остальных мне плевать.
         Она не сказала больше ничего. И до дома мы доехали молча. А через день к нам домой пришли милиционеры. Долго расспрашивали меня в присутствии мамы, из-за чего она узнала много такого, чего не знала бы никогда. И эти дикие обвинения, что я издевался над Таней и довёл её до суицида, потому что не хотел жениться на ней. Даже маме это показалось бредом.
        – Да вы что?! Мой сын… он Таню любит. И вообще, он добрый мальчик и никогда никого не обижал! – горячо воскликнула она. – Вот даже поехал в больницу, как только узнал, что Таня больна.
        – Ну да, и таблеток ей привёз, – сказал милиционер.
        – Что?! – в изумлении подскочил я.
        – Каких таблеток?!
        – Тех, которыми она отравилась.
        – Что?!
        – По словам свидетелей, вы бросили ей эти таблетки со словами: «да хоть травись, ни за что на тебе не женился бы, а теперь тем более!», скажете, такого не было?
        – Бред сивой кобылы! – воскликнул я. А потом и вовсе захохотал: – Да хоть что я сказал бы Тане, я или ещё сто таких, как я, она никогда травиться бы не стала. Кто хочешь, но не Таня!
      На этих словах недовольные милиционеры, начали собираться, а мама чуть ли не подтолкнула их в спины.
        Но меня взялась допрашивать сама. Я рассказал всё, как было, в подробностях, как она хотела.
        – Н-да… странная история. Чего же она тогда…
        – Да не могла Таня! Никогда не стала бы. Здесь ошибка какая-то. Кто-нибудь что-нибудь напутал с лекарствами, а теперь сливают на нас.
        – Ты точно ничего такого не говорил? Не обижал её, чтобы кто-то слышал? Ну, может в сердцах, от ревности?
        – И  от ревности не говорил, мам! Ну, какая ревность, я без неё жить не могу и буду ревновать, чтобы она скорее от меня сбежала?
         А вечером я слышал, как они говорили с отцом об этом, мама рассказывала о явившихся к нам «фараонах» и допросе. А папа долго и мрачно слушал, а потом произнёс:
        – Понимаешь, надеются жареных фактов, если не обо мне, то о моей семье нарыть, да так, чтобы погаже. Там, где и нет ничего, пытаются из пальца высосать. Никитский на убийстве Фролкиных в саму Москву укатил, да ещё местную шпану всю успел переловить, вот и в фаворе. Так оставшиеся теперь ищут жертв себе, думают, если сейчас обвинят меня в чём-нибудь мерзком, так тоже сумеют подняться на волне этой теперешней кампанейщины – все борются с номенклатурными преступниками. Только я в жизни ничего против совести не делал, работал честно сутками, вот и все мои преступления.
       Мама обняла его, я даже подглядел сквозь приоткрытую дверь. И в этот момент я их любил как никогда в жизни. Оба ни секунды не усомнились в том, что я не виноват, и сейчас мама обнимала его, а он притянул её к себе нежно, посадил на колени, и зарылся лицом куда-то ей на грудь, мягко обнимая за спину. И не было в них ничего взрослого и притворного, потому что никто их не видел, и всё это происходило, потому что они и правда, оказывается, близкие люди и счастливые супруги.
       С каникул мы все вышли какие-то другие, или мне казалось так, потому что я ждал теперь напряжённо и каждый день, что Таня вернётся домой. Сказали, что всех, кто пытается покончить с собой отвозят в психиатрическую на обследование. Ну, там-то точно мгновенно разберутся, и отпустят Таню. Только бы она выздоровела, наконец, какой бледной она была, какой слабой, когда я видел её в последний раз. Я звонил её маме каждый день и просил, чтобы Таня позвонила мне, как только окажется дома. И ждал звонка и снова звонил…

      …Я не ждал звонка. Я позвонил один раз, когда узнал, что Таню увезли в психиатрическую после отравления таблетками. Я не мог поверить, что Таня сделала это, как Платон не верил в это, так не верил и я. Я хотел спросить, как Таня и можно ли навестить, но не успел представиться, как Лариса Валентиновна набросилась на меня:
        – Валерий?! Почему вы звоните моей дочери? Вам не кажется, что это ваши с ней отношения, для меня непонятные и подозрительные, привели к тому, что случилось?!..
       Памятуя, как она прибежала к нам с мамой и обвиняла в таких вещах, о которых здоровый разум и не подумает, я понимал, что она от горя и жалости набросилась на меня, от растерянности и бессилия. Всегда легче кого-то обвинить, чем подумать, что делать дальше. Поэтому я выслушал снова всё, что она обо мне думает, и услышал главное: к Тане не пускают, потому что «это может повредить её состоянию».
        – Как могут повредить её состоянию родные и друзья?! – не выдержал я.
        – Специалистам виднее, Валерий, – снижая тон, ответила Лариса Валентиновна. – Подождём, пока идёт обследование. И… вот что, не звоните больше.   
        И я не звонил. Я поехал бы, но если не пустили мать с отцом, то с чего пустят меня? Даже Платона не пустили, а он прошёл бы, наверное, в Кремль, так что обо мне и речи не было. Я жалел, что не успел навестить её в больнице, но как же я мог знать, что всё так быстро поменяется, что ей станет хуже, а потом её отправили в область, а потом вот это… Всё свершилось так быстро, как любая катастрофа, очень быстро и непоправимо.
      Поначалу я всё время ждал звонка, надеясь, что её вот-вот выпишут, и она позвонит. Но прошёл Новый год, на который приезжала Альбина, вглядывавшаяся в меня с подозрениями и вопросами, уж не заболел ли. Потом она уехала снова, прошла неделя, две, три, почти месяц, это было уже как-то странно. Ну, поговорили с девочкой, разобрались и выписали, какой суицид?! Ясно, что там произошла какая-то ошибка.
      Потом я перестал ждать, потому что приехала Альбина на каникулы, и мы много времени проводили вместе. Притом она всё время пытала меня насчёт моего будущего, решил ли я восстанавливаться в институте, думаю, в зависимости от этого она строила свои планы на лето: свадьба или нет. Я просто слышал, как в её мозгу щёлкают счёты: две костяшки влево – Валера продолжает учиться – выхожу за него, три костяшки вправо – бросает институт – расстаюсь.
      Я не осуждал её, она правильно строила свою жизнь, просчитывая и продумывая своё будущее и будущее семьи, которую очень разумно намеревалась строить, настоящая жена и мать, просто готовая, надёжная и правильная. Я знал, что вернусь, но не хотел пока говорить ей. Возможно, мне просто хотелось видеть её истинное отношение ко мне, не стать её верным или ошибочным расчётом, а узнать, кто я для неё. Я как мазохист наблюдал за этим, будто со стороны. Я знал, что люблю её, потому что любил с двенадцати лет, и всегда хотел на ней жениться, но любила ли она меня? И почему я теперь стал задаваться этим вопросом?..
       И вот, в первых числах февраля, мы втроём, с мамой были у нас, пили чай с тортом из нашей кондитерской, невкусный, мокрый и с приторным жирным кремом отвратительного розового цвета. Я удивлялся, как он мог мне нравиться раньше, и не хотел его есть, а мама и Альбина смеялись надо мной:
        – Да ты с ума сошёл, отощал уж! – сказала мама. – Аля, я ему штаны уже новые купила, так он и из них выпадает!
         – Да-да! и я не узнала, моего милого поросёночка, такой весёлый был, заводной, а тут какой-то мрачный тип теперь! – подхватила Альбина.
        Вот тут и заглянула в нашу вечно открытую дверь тётя Рая.
         – Валер! Там тебя…. – тётя Рая увидела Альбину и удивлённо договорила: – …э-э… к телефону тебя.
       Я вспыхнул, и дёрнулся было встать, но мама опередила меня, поднявшись:
        – Я отвечу. Альбин, не поверишь, день и ночь звонят и зовут поработать. Прямо грузчик международного класса. Сиди, Лерка, я отвечу.
       Альбина засмеялась. А я с тоской посмотрел вслед маме, я не сомневался, что это Таня…
      …Конечно, это была эта его Таня. И я, сердясь и едва сдерживая себя, спустилась в квартиру к Раисе, с которой мы дружим всю жизнь, даже детей тайком крестили вместе, сначала я её, они постарше моего сына, потом она – Лерку. Ну, сейчас получит от меня эта наглая девица по первое число, это же надо, прицепилась.
       Я не знала подробностей того, что происходило с ней, но мне достало «нападения» её матери как-то влетевшей к нам и с обвинениями напустившейся на Лерика. И как бы он не уверял меня, что не влюблён в неё, она мне не нравилась, слишком уж они сблизились, с чего, спрашивается, ему дружить с ней, соплячкой? У него невеста. А уж когда я узнала, что она лежит в областной гинекологии после выкидыша… это уж совсем отвратило меня от неё, после этого и звонить перестала, ходили какие-то слухи, но брала отгулы после Нового года и не слышала ничего, а потом разговоры утихли и я успокоилась, лишь бы любые сплетни не касались моего сына, остальное меня интересовало мало. И вот вам, только я подумала, что она отстала, как она объявилась, потому что я не сомневалась, что это она опять звонит Лерику.
        – Да? – строго проговорила я, взяв трубку, пластмасса громыхнула по серьге в моём ухе, и мне показалось, что это мы с телефоном вместе клацнули зубами.
        – Тётя Катя? Тётя Катя… К-катерина Михайловна? – голос Тани оказался таким… не просто детским и слабым, но до смерти испуганным и даже будто надломленным и отчаянным, что вся злость из меня разом куда-то испарилась.
        – Я с-слушаю, – сказала я, чувствуя, что и мой голос дрогнул, словно страх девочки, что звонила сюда, передался и мне. И чего она там так испугалась? И где «там»?
       – Тётя Катя, это… Катерина Михайловна, позовите, пожалуйста, Валеру? Пожалуйста… это… очень… важно.
       И всё таки надо быть жёсткой, иначе она втянет Лерку во что-нибудь нехорошее. И так институт вон, бросил и не пойму, собирается ли восстанавливаться или нет, мудрит, а эта девчонка мудрёная, и семья у неё мудрёная нездешняя, совсем эта Таня Лерке не подходит.
        – Валера подойти не может. Кто это говорит? – строго спросила я.
        – Не может… он… он здоров? – выдыхая со страхом, проговорила она.
        – Здоров, кто говорит?
       Она выдохнула с облегчением на том конце провода и сказала:
        – Ох, слава Богу… Это Таня… Тяня Олейник.
        – Таня, очень хорошо, давно хочу поговорить с вами. Вы бы, Таня, не звонили больше. К Лере невеста приехала. Незачем вам с Лерой вообще… говорить и встречаться тем более. Так что…
        – Да-да… невеста, конечно… простите… Я не буду… я больше не буду, конечно… только… Тётя Катя… Я… пожалуйста, тётя Катя, передайте ему… что… что я в Областной психиатрической. В шестом отделении. Пусть он… спросит буфетчицу Анну Иванну… Только… пожалуйста, передайте, очень вас прошу. Очень… очень вас прошу, помогите мне…
       Мне казалось, она сейчас заплачет. Я знаю, какие они бывают профуры такие девчонки, сама в юности знавала таких хитрюг, изображали принцесс и выходили за лучших парней, а потом наставляли им рога направо и налево, и хотела ей сказать, что ничего говорить не стану, как она, только пискнула «Спасибо», кажется и впрямь, задыхаясь от слёз, и отключилась. Я вернулась в нашу комнату, где Лера и Аля сидели за столом так мирно, по телевизору начинался новый фильм, я собиралась смотреть сегодня, кажется «Полёт птицы», вон и титры уже, ребята головы к экрану повернули. Когда я вошла, отвлеклись. И какие разные лица у них притом, Аля просто улыбнулась, а Лерка прямо жжёт глазюками, ишь, догадался, кто звонил. Но ничего, успокойся, кино, вон, посмотри…

       Анна Ивановна смотрела на меня с вопросом в глазах. Я зажала рот, чтобы не плакать в голос.
        – Дета, дета, не плачь… пошли скорей, пока не видали тебя… тс-с-с… услышат, знаешь, что будет… Спасибо, Иринка, всегда разрешает мне заходить звонить, не вредничает…
        Мы вышли из сестринской, отделённой от коридора перегородкой, сначала Анна Ивановна выглянула, потом потянула меня за собой.
       – Идём-идём… Што, не застала его? Хто ответил-то?
       – Мама… его мама.
       – И… передаст? Как думаешь-то? А?
      Я пожала плечами, судя по голосу и словам, что я услышала, нет. Но…
        – Передаст. Катерина Михална, она добрая, – сказала я вслух, потому что надеялась, что моё мнение о Валериной маме верное.
        – Добрая…. – вздохнула анна Ивановна. – Все добрые, пока дело их сыночков не касается, а так, если что – всех под гусеницы, лишь бы свой целый…
        – Какие гусеницы? – я перестала плакать и посмотрела на неё.
       Анна Ивановна смутилась немного.
       – Ну какие… у танков которые, траки. Вон наша Зоя, вишь, чё… сама умом съехала за Костеньку своего. Ведь даже ординаторов не берёт в отделение, потому что Костенька при нём, чтобы не прознал никто, что за медбрат у нас такой… И других стерв немало… У меня свекровь была, знаешь… У-у, што ты… не приведи Бог, змея… Идём, молоком напою тебя горячим, пора тебе… Идём-идём, не кривись, питаться надо, силы нужны, чтобы спасаться, на одном духе-то далеко не уедешь. Наша-то Змейка шизофрению выставила тебе, ничего не боится… сверху прикрывают её давненько, вот и... Но ничего, сколько верёвочке не виться. Идём… И ждать станем твоего Валеру…
       Было почти пять часов вечера, уже смеркалось, по зимнему времени вечер, но день хорошо прибавился, даже за последние недели, когда я могу наблюдать вечера, день много прибрал к себе. У нас тут, на севере, солнце и отступает по осени быстро, но и к весне шагает смелее, чем где бы то ни было. Странно, но почему-то мне кажется, что в южном полушарии нет такого, как у нас, но ведь и земель на таких высоких широтах там нет, только уже Антарктида. Но мне кажется, что даже если бы и были, а всё равно там было бы не то же, что у нас. Ни наших прозрачных лесов, тонкой и нежной травы, какой никогда не бывает южнее, ни мягких мхов и рек с тёмными и прозрачными водами…
      Вот о чём я думала, о чём угодно, только чтобы не думать о том, что скоро ночь. Теперь этот мой мучитель являлся, едва стемнеет, и мать уйдёт из отделения домой. Взялся придушивать, и лизать мне кожу каким-то громадным языком, будто он не человек, а целый дракон, и в последние дни шептал, рыча:
       – Я женюсь на тебе… я скажу об этом матери... ты всегда будешь моей…
      Он повторял это по многу раз, будто забывал и повторял для себя, как повторяют стихотворение. Одно счастье было в этом: он никогда не пытался целовать меня, трогал везде, но только не лицо, смотрел в него и мне кажется, его безумие только усугублялось от этого созерцания. Я думала только, чтобы он не придушил меня совсем своими заскорузлыми ручищами… всё происходящее я в моей голове представляла теперь как болезненную медицинскую манипуляцию, как капельницы или промывание дренажей в детстве, тоже был ужас… иначе я уже, наверное, сошла бы с ума на самом деле или убила его, чтобы отправиться в тюрьму отсюда… Только надежда на то, что я смогу выбраться без этого, и останавливала меня. Но если Валера не придёт за мной… ничего другого мне не останется…
     …Мы смотрели какой-то тягомотный фильм, на остромодную тему, сейчас без Сталина никто не чихнёт, а я не мог уследить за сюжетом, и всё ждал, когда же он окончится, и я провожу Альбину домой и спрошу маму, что сказала Таня. Ожидание становилось невыносимым, фильм оказался ужасно долгим, я раз шесть выходил курить за это время, и мама и Альбина шипели на это, что я курю ужасно много, оттого и похудел.
       Наконец, фильм закончился, началось «Время», но мама с Альбиной решили ещё пообсуждать фильм, хотя, по-моему, в тоскливом повествовании не было ничего интересного, но и они быстро закончили, слава Богу, не решили снова чай пить. Наконец, мы с Альбиной пошли к её дому. На улице подморозило после дневной оттепели, под ногами похрустывало и скользило, и Альбина, чтобы не упасть, взяла меня под руку, она продолжала обсуждать фильм скорее сама с собой, потому что я и фильм не смотрел, можно сказать, и сейчас её не слушал.
       Наконец, мы дошли до Алиного дома, она ждала, что мы будем целоваться, а я, остолоп, чуть не забыл сделать это, и всё же обмануть её не удалось, ни желания, ни вдохновения на это во мне сейчас не было. 
        – Ты что-то сегодня сам не свой, Валер? Я завтра уезжаю, а ты…будто и забыл.
       Признаться, я и правда забыл, но тут же и нашёлся и сказал:
        – Так я потому и сам не свой, что ты уезжаешь, Алюша. Как опять останусь без тебя-то?
        – Так сам же эту дурь придумал: институт бросать. Давай, восстанавливайся, и вообще расставаться не будем, – усмехнулась Альбина как всегда немного свысока. – Хватит, потаскал мешки, подкачал мышцы и хорош, пора возвращаться к интеллектуальному труду. Или тебе нравится среди ханыг?
        – А?.. да-да… – пробормотал я, рассеянно, опять прослушав всё, что она говорила.
         – Что, «да-да»? Ты вообще, где? – скривилась Альбина.
         – Да я здесь, – выдохнул я и снова принялся «доедать» остатки помады на её губах. Хоть бы уже замёрзла и поспешила домой…
         – Ладно, Валерун, чего тут лизаться, – выпросталась от меня Альбина. – Ты завтра приходи, провожать меня на автостанцию. Может, и до области со мной доедешь? На поезд проводишь?
        – Конечно, – я вспомнил, что и верно, мы договаривались с ней, что я провожу её завтра, поезд ночной, она собиралась из дома на трёхчасовом автобусе в область…
    Наконец, Альбина скрылась в подъезде, и, думаю, она ещё не успела подняться на третий этаж своей хрущёвки, а я уже добежал до нашей улицы. Я влетел в квартиру, мама мыла посуду на кухне.
        – Мама… мам, это Таня звонила? – выпалил я.
        – Может, разденешься, что как ненормальный? – ответила мама, глянув из-за плеча. – И не топчи, сними ботинки, только вытерла пол.
         – Мама, не томи!
         – Раздевайся, говорю, или собрался куда? – мама развернулась, взяла полотенце, вытирать тарелки.
         – Ты нарочно? Что Таня сказала? Что…
         – Не знаю я никакой Тани. Ничего никто не говорил. Раздевайся и мойся иди, пока Люська ванну не заняла.
         – Мама, перестань!
       Мама пожала плечами и отвернулась от меня, поставила тарелку на сушилку.
        – Мам, если ты не скажешь, я пойду к её маме, и пусть она милицию вызывает, как обещала.
        – Ты совсем уже? – мама посмотрела не меня, проходя мимо меня в комнату. – Раздевайся, говорю. Ничего такого никто не сказал, чтобы тебе лететь, вылупив глаза.
        – А что сказала?
       Мама дождалась, пока я войду в комнату и закрою дверь.
        – Сказала… – произнесла мама со вздохом, расправляя и так идеально разглаженную скатерть. – Вот знаешь, что, Лер, если бы… вот если бы она не спросила сразу, почему ты не подошёл, здоров ли ты, я… ничего не сказала бы тебе. Она заволновалась об этом… наверное, тебя любит, что ли?.. Не знаю… не пойму… Аля ни разу за столько лет не спросила, здоров ли ты.
        – Мамочка, не тяни ты жилы, что Таня сказала?
        – Она в психбольнице. Сказала, чтобы ты в шестом отделении спросил буфетчицу Анну Ивановну, – сказала мама и посмотрела на меня.
       Сообщение было таким странным, что я растерялся и сел рядом с мамой.
         – И… что это значит?
         – Я не знаю, Лер, – мама пожала плечами. – Но… мне показалось… ей надо помочь. Это я определённо поняла.
        Я посмотрел на маму вопросительно.
         – Да-да… она… плакала.
         – Что?! – задохнулся я. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел Танины слёзы. Она такая стойкая девочка…
         – Лер, признайся, что теперь, я никому не скажу, она… от тебя была беременна?
         – Нет.
        – Правда, от директорского сынка, как говорят? И поэтому отравилась…
        – Не травилась она. И сынок Книжника ни причём. Она беременна была от Бадмаева… который летом Фролкиных, помнишь…
        Мама ахнула.
        – Это как же?
        – Бандит, что ты хочешь…
       Я поднялся, начав собираться.
        – Ты чего? Куда собрался-то? Ночь на дворе, самому голову проломят и… Лер, в больницу среди ночи не пустят, и буфетчица самое позднее в семь уходит, угомонись! – воскликнула мама.
       Я посмотрел на неё, она говорит разумно, всё это верно. Но…
        – Во сколько первый автобус в Псков?
        – Не знаю, в семь… или… С ума не сходи, Лерка! – мама всерьёз забеспокоилась, увидев, что я не оставил свои сборы.
        – Мам, я деньги возьму, ладно?
        – Твои деньги… ты ж на свадьбу копишь…
        – Ничего. Заработаю ещё, хватит и на свадьбу.
       Мама покачала головой, глядя на меня.
        – И ты мне будешь говорить, что не влюблён в неё? Да ты…
        – Не говори глупостей, – рассердился я. – Таня спасла меня когда-то от тюрьмы, а может от чего-нибудь и похуже. Так что же я не отплачу тем же?
        – Ну да… да, конечно, – мама смотрела на меня, усмехаясь глазами. – Отплати, а как же…
       Я поспешил с целой пачкой денег в кармане на улицу.
Глава 4. Моё!
         Друзья нужны всем и у меня они были, несмотря на то, что я три с лишним года мало общался с ними, потому что, вернувшись, почти всё время работал, но и они все были уже взрослыми, а кто-то и семейный, а потому прежних тусовок, конечно, не было. Тем более что осенью после памятного инцидента, снова похватали по целому десятку ребят и из наших и «деревенских», что, конечно, не стимулировало сборища снова. Разошлись по «качалкам», что устраивали в подвалах, по домам и квартирам. Сегодня было воскресенье, так что я легко застал нескольких человек у Водочника.
        – Ребят, помощь нужна – сказал я, войдя.
        – Какая помощь, Лётчик, садись, выпей, – усмехнулся мой бывший одноклассник Макс Фонарёв.
       А Водочник, который вообще не пил, сказал, серьёзно глядя на меня:
        – Кому нужна помощь?
        – Тане, – сказал я, не сомневаясь, что они сразу всё поймут.
        – Её… – он осёкся и не договорил. Потому что я боялся думать, и он подумал о том же: Таню держат в психбольнице против воли. Я только кивнул…
 
      Я чувствовала, что лихорадка опять потрясывает меня, в теле застыла тупая боль. «Костенька» ушёл, и уже занималось утро, наверное, не придёт больше. Я поднялась кое-как, добралась до раковины, где меня привычно уже вывернуло. Как только откроют душевые, сразу отправлюсь туда, а пока я вымыла лицо, шею, руки, грудь и живот и там… всё что могла и как могла, вытираясь халатом. Я делала так всякий раз, как он уходил, с тех пор как уменьшили дозу аминазина, я вообще почти не спала, забывалась только днём, потому что чувствовала себя в безопасности в это время. Пациентки иногда о чём-то заговаривали со мной, бывало, смеялись, что-то рассказывали, но у меня была словно вата в ушах от лекарств и нездоровья, и я думала иногда, что было бы, если бы не это состояние полудурмана-полунаркоза?..
       Когда я пришла на завтрак, Анна Ивановна положила мне в рисовую кашу второй кусочек масла.
        – Как ты? – тихо спросила она.
       Я только кивнула, волосы ещё не высохли после душа.
        – Пришёл твой. Я сказала, чтобы до вечера погодили… Как Змейка уйдёт, и Ленка, так я и открою. Поняла? Лишь бы никто из них до темноты не задержался, а то… этот явиться успеет.
       Во мне задрожало сердце. Валера… так скоро… Валерочка, сразу… сразу пришёл… Настоящий… настоящий друг…
       – Ну-ну, не вздумай плакать. Ешь, как следует, и иди на капельницы.
       Весь день меня потрясывало от нетерпения и лихорадки, и я не могла никак заметить бега часов, кажется, стрелки на циферблате в коридоре вообще не двигались. Ожидание всегда мучение, но ожидание в сочетании со страхом тем более.
        Наконец, солнечный день начал закатываться, Анна Ивановна принесла мне полдник.
       – Я носки тебе принесла, мои, не ношенные, принесла, думала, если мёрзнуть буду. В общем, надевай. Надевай, надевай, зима на улице, одёжи-то нет никакой, а ты и так… пока там до дома. Но домой не ходи, дета, найдут и вернут, спрятаться надо. Поняла, что ль? А то ведь на принудку запрут, это пожизненно можно сидеть. Так что… или уезжай куда подальше или… Ну, разберёшься, ты умная, что я тебе своими мозгами чугунными советую?..

       Корпус, где держали Таню, как и все прочие, кроме одного, административного, где располагалась и поликлиника, были одноэтажными, одни старинные, как вот этот, шестой, где Таня, другие страшноватые, кирпичные, недавней постройки. Мы подъехали поближе и встали за корпусом. Заборов никаких тут не было, как ни странно, я, почему-то считал, что психбольницы за заборами. Но Водочник был сведущ, его отец-алкоголик не раз лежал тут, он и сказал:
        – Ей только из корпуса выйти, а там… умчимся и всё.
        – Так просто?
       Водочник усмехнулся:
        – «Просто»? Там каждая дверь на замке, на окнах решётки. Это совсем непросто, даже если у тебя союзник.
        – Почему же заборов-то нет?
        – А на что заборы? Кому можно гулять, сами не сбегут, остальные – вон, взаперти сидят или под такими препаратами, что они как ватные куклы. Так что молись, чтобы она смирная была и ничего ей не вкололи такого. Но, как я понимаю, нам главное, даже не сбежать, а потом не попасться. Так что поиграем в подполье.
      Да, мы все приготовили для этого за ночь, и помогли мне все, кого вызвонил Водочник, а это немало людей. И кое-кто сказал:
       – Я слышал уже нехорошее про психушку нашу, девчонки рассказывали, но кто кому верит после дурдома…
       Послушав это, я посмотрел на Водочника. Он понял без слов и сказал мне:
        – Лётчик, ты Платону позвони. Он птица высокого полёта.
        – Да его даже на порог не пустили.
        – Ничего, у него информации не было, а теперь будет. Журналистика – сила. А я с людьми поговорю, мы этих мозгоправы выведем на чистую воду, времена изменились, о карающей психиатрии только слепой и глухой не слышал. Так что звони Платону.
        Я позвонил прямо от Водочника. Платон сразу включился, будто ждал.
        – Я понял, Лётчик… Я так и думал... Я подниму тут всех, кого смогу, а вы соберите все факты, всё, что сможете. Слышишь, Лётчик, всё, что сможете. И всех, кто хоть что-то знает. Ты понял?
       Я понял и я рад, что Платон сразу включился и тоже ни секунды не верил в Танино безумие. Всё это я сказал Водочнику, он понимающе кивнул.
        – Я уже клич дал.
        И вот мы приехали в психбольницу, Водочник встал поодаль, за пределами территории, за высокими сугробами. Я отправился искать шестой корпус. Нашёл нескоро – площадь большая, корпуса далеко друг от друга, к тому же снег скрывал и дорожки и корпуса.
       Я позвонил от входа, не сразу выглянула какая-то здоровенная тётка.
        – Кого вам?
        – Мне буфетчицу, Анну Ивановну.
        – Ты кто? Племянник какой? – она смерила меня взглядом. – Щас позову, жди вон в комнате для посетителей, замерзнешь.
       Оказалось, тут и правда есть довольно большая комната для посетителей, куда и отвела меня великанша. Здесь стены были обиты деревянными панелями, стояли стулья, какие-то пыльные герани, но тусклые лампочки и запах, сочащийся из отделения, затхлый и угнетающе-тоскливый, сразу настраивали на определённый лад – тоска и безысходность. Маленькая, но жилистая, длиннорукая женщина в белом халате с закатанными рукавами и с вышитыми зелёными буквами на кармашке на груди: АИ, и длинном фартуке. Она посмотрела на меня с прищуром:
        – Валера?
       Я кивнул.
        – Хороший…. – она одобрительно оглядела меня. – В пять будь тут, но не около корпуса, чтобы не приметили, листьев-то нет… Я форточку открою, окно второе слева от входа. Понял?
       Я опять кивнул.
         – А её выпущу вон в ту дверь, за углом, там чёрный ход, с кухни сразу, щас иди, посмотри. И…Спрятать её надо будет. Домой нельзя, с милицией придут и на принудку заберут. Она не двинутая, не думай, всё, что расскажет – всё правда.
        – Спасибо, – сказал я.
        – На здоровье, Валера, – улыбнулась она, сморщив маленькое лицо. – У меня дочка Таня, только взрослая давно, уж внуков двое, так что... Ну всё, иди. Да, ты на машине хоть? А то она раздемши, в тапках. Я бы одела её, да заметят, сразу тревогу поднимут.
       Я вернулся к Водочнику в машину, сказал всё.
       – Ну и хорошо, поедем, поесть купим и… одеяло, что ль?
      Мы оба были напряжены, до вечера далеко, и дождаться как-то надо. Так что мы поели, конечно, каких-то консерв, вроде бычков в томате с хлебом и боржоми. Мы почти не говорили весь день.
        И вот, небо начало темнеть, в половине пятого я уже торчал между корпусов, скрываясь за высокими сугробами, покрытыми осколками серых ледяных корок, сколотых с дорожек. Я видел, как уходили какие-то люди, наверное, врачи и медсёстры с дневной смены, становилось всё темнее, и я чувствовал, что замёрз, но почти не осознавал этого, меня только потрясывало, но скорее от нервов, чем от холода, всё же не каждый день устраиваешь побег из застенков, а именно так мне представлялись все эти корпуса с зарешеченными окнами.
       И вот, форточка, о которую я мозолил глаза, распахнулась, даже парок вырвался изнутри, я махнул Водочнику, и он поспешил ко мне из машины, стоящей «под парами» с включенным двигателем. Во мне дрогнуло и побежало сердце, я весь собрался в горячий сгусток, и мне точно сразу стало жарко. Я слышал не только, как похрустывал ледок под моими подошвами, но и как щёлкает замок в неприметной двери, повернулась ручка, и в распахнутом проёме я увидел Таню, выглядевшую так странно, что я больше почувствовал, что это она, чем узнал её. Она бросилась к нам с низкого крыльца, такая худая и такая бледная, что казалось, она сломается от такого быстрого и резкого движения. Но вдруг за ней вырос высокий серый человек в белом халате и заревел:
        – Куда?!.. Моё!
       И, вытянув длинную руку, схватил Таню, затрещала ткань халатика, что был на ней, с плеч слетел пуховый платок, которым она была накрыта. Я, мне кажется, даже подлетел над землёй и, вытянув кулак, в который вложил всю возможную силу, какая только могла родиться в человеческом теле, вдвинул свой кулак в морду серого, отбросив его внутрь. Он отлетел, вверх ногами буквально, в его руке остался платок, но я больше не смотрел, спеша, боясь, не поднял бы он погони, и приглушённо крикнул:
       – Водочник, помоги! – хотя незачем было призывать, он и так подхватил упавшую с крыльца Таню, обняв за спину и под локти. – Скорей!
      Я поспешил за ними, обернувшись от угла, я боялся, что за нами гонятся, что отнимут её и вернут назад в этот затхлый коридор. Но нет, погони не было, дверь за нами, захлопнулась, и замок щёлкнул снова, закрываясь. Все мои чувства были так обострены, что я видел и слышал и чувствовал всё, что было вокруг нас, пока мы не добежали до машины. Водочник поспешил за руль, мотор, который продолжал работать всё это время, взревел, и «шестёрка», чуть забрав юзом на льду, похожая на кота, скользящего на паркете, рванула к дороге. Нам предстояло пересечь несколько улиц окраины, прежде чем мы выехали на дорогу к Кировску. Мы продолжали мчаться, трясясь от возбуждения.
       Дорога была пустая, и, когда на шоссе стало ясно, что никто за нами, конечно, не гонится, кто мог теперь уже гнаться? Водочник немного снизил скорость. Я посмотрел на Таню, в полумраке сгустившихся сумерек я плохо видел её, только понял, что она дрожит, сжавшись и обхватив себя за плечи.
       – Ох, Танюшка… вот я… балда… – ахнул я, опомнившись, и поспешно стянув с себя куртку, набросил ей на плечи, а потом и свитер, мне было жарко в натопленной машине, я надел на неё свитер, и снова сверху куртку, и притянул к себе, потому что её трясло. – Сейчас согреешься…
       Она была такая холодная, такая маленькая и такая… костлявая, какой не была никогда, я чувствовал скелет даже сквозь куртку. Выпростав холодную ручку из-под куртки, она сжала моё запястье.
        – Спасибо… Валера… Валерочка, я знала…
       И прижала голову к моей шее. Она говорила очень тихо, Водочник обернулся и спросил:
        – Ну как вы там?
       Я посмотрел на него, качнув головой, откуда мне знать, как? Я даже лица её сейчас не вижу, чувствую только, как она дрожит. По-моему, она плохо. Ехать недолго, тем более что Водочник на нервах гнал, несмотря на зимнюю дорогу. Мы приехали с усадьбе, где со вчерашней ночи наши «центровые», под моим руководством устроили для Тани убежище.
        На призыв Водочника откликнулось несколько десятков человек, все были рады помочь сестре Платона. Принесли старую мебель, запрятанные в хозяйствах одеяла, покрывала, подушки, настольные лампы, даже какие-то коврики. Словом несколько комнат, где были целы окна и мы смогли растопить камины, где надо было только вкрутить лампочки, чтобы был свет. Их и  решили оборудовать для Тани. И вот, теперь здесь было убрано, даже пол вымыт, построены перегородки, забраны досками выбитые окна, чтобы не впустить холод и ветер, навешаны снятые двери на петли. Меньше чем за сутки в нескольких комнатах старинной усадьбы мы сделали вполне пригодное для жизни помещение. До туалета, правда, придётся идти длинным холодным коридором, но вдоль него вкрутили лампочки.
       Когда я пришёл к Водочнику вчера вечером и сказал, что Таня в беде, он ответил, что так именно и думал и спросил только, что надо делать. А я, говоря ему, что я задумал, вспомнил, как Таня спрашивала меня, можно ли жить в усадьбе. Как будто чувствовала, что придётся…
       Мы доехали сюда, когда ещё даже не вполне стемнело, вот как мчали. Доехав до ворот с поломанными ржавыми решётками, мы остановились, потому что дальше было не проехать, до крыльца надо добираться пешком. На Тане были только носки, потому что тапки соскочили, когда она скатилась с крыльца, оказалось, ободралась о лёд, но это, как и прочие синяки, я разглядел только утром. А сейчас стало ясно, что идти ей никак невозможно, я взял её на руки, несмотря на протесты:
        – Да ты что, Валер, я дойду, ну что тут…
        – Тань, не городи, как ты с голыми ногами по снегу-то пойдёшь? – сказал я.
       Она даже не весила ничего, я, уже привыкший таскать мебель, огромные бидоны, мешки и ящики с бутылками и овощами, её веса вообще не ощутил, под моей курткой она как-то сложилась, торчали только ножки, длинные и тонкие в больших толстых носках. Нас встречали и проводили туда, где было всё приготовлено.
        – Мы посты выставили, Лётчик, ни одна легавая собака не подойдёт. Даже не догадается никто, кто тут, – сказали ребята, провожая нас взглядами полными ужаса и любопытства.
      Я опустил Таню только внутри, там, где был уже чистый пол и коврики. В камине шипели и потрескивали дрова, вкусно пахло согревшимися стенами и деревянным полом. Таня огляделась. И правда, было замечательно: несколько больших смежных комнат, с огромными окнами, их, кстати, по вечернему времени, занавешенных вытертыми плюшевыми шторами, которые, как позже оказалось, принёс как раз мой одноклассник Генка, у него дед служил пожарным в Клубе Железнодорожников, и эти шторы пылились и мешались у них на чердаке уже много лет, ещё со времени давнего ремонта в клубе. Разномастные, протёртые, но крепкие кресла, стулья, стол, тахта, укрытая мохнатым покрывалом с прожжённым краем, зеркало без рамы, в пятнах от старости, но зато размером в два метра, выцветшие абажуры вокруг лампочек под высоченными потолками, торшером, с погрызенной собакой ножкой, кто-то даже цветы принёс в керамической вазе с отколотым горлышком – семь белых гвоздик.
        – Боже мой… ребята… красота-то… какие же вы… Это же просто дворец какой-то. Это… всё для меня? – она посмотрела на тех, кто был здесь, всего пять человек, включая меня и Водочника, ещё несколько толпились вне пределов видимости, но слышали её отлично.
        – Таня, для тебя мы сделали бы и больше, – сказал Водочник. – И не только из-за Платона.
        Она только опустилась на край тахты, оглядываясь на всех, кого могла видеть.
        – Спасибо вам… спасибо. Вы… – у неё дрогнула шея. – Даже представить не можете… из какого ужаса вы меня… спасли… спасли из такого… кошмара...
       И заплакала, задохнувшись, безудержно и горько, и зажав рот одной рукой, а другую прижав к глазам. Я почувствовал, что она вот-вот завалится, ужасающе худая, руки… на запястьях чёрно-багровые синяки их было видно в рукавах, я не знал в тот момент, что они сплошь и выше – почти до локтей… Волосы только и остались… но и они не прежние, её волосы теперь посверкивали лунной белизной, очень красиво и странно, как странно всегда смотрели тёмные и яркие глаза.
        – Танюша, – я подсел к ней, обняв за плечи. – Не надо, всё кончилось…
        – Может, ей выпить? – сказал кто-то.
        – Да ты чё, сдурел? Марафет с бухлом… ей же там… точно дряни какой-нибудь ширяли. Чаю надо. Давай, подсуетись, вон там электрочайник. Взбодри. Ребята принесли и чаю и сахару, надо сладкий. И спать. Выспится, начнёт выздоравливать.
        – Во как… я думал, такое только в страшных книжках про репрессии бывает…
       Таня не дождалась чая, заснула, будто потеряла сознание, неожиданно и тихо, прильнув ко мне. Я стянул с её плеч свою куртку и уложил, боясь разбудить, укрыв толстым покрывалом, обернулся на ребят.
        – Дежурить надо пока при ней, не только снаружи… – сказал Водочник, поймав мой взгляд. – После психушек, знаешь, как штырит… отходняк, что ни говори. Какие-то витамины капать надо…
        – Надо, – согласился я.
       Всё это надо сделать и скорее, тут Водочник прав, «штырить» как он выразился, может очень серьёзно, кто знает, что именно вводили Тане… Надо маму попросить принести систем для капельниц с работы, лекарства я куплю. Я попросил Водочника посидеть при Тане, а сам поспешил домой, поговорить с мамой. Я конечно, медик, летом сестринскую практику честно прошёл, но мама опытная медсестра, больше того – акушерка, училась на фельдшера, так что куда больше меня и знает и, тем более, умеет.
       Мама не так давно пришла с работы, только и успела, что поесть, и слушала меня, всё больше выкатывая глаза.
        – Сынок… ты в своём уме? Так вы ей… сбежать помогли? Да ты… что?! Она же… А если опять надумает в петлю? Отвечать, кто будет?
        – Мам, человек за жизнь боролся, рвался на свободу, а ты «в петлю». Она из петли скорее.
         – Ты с кем это дрался? – мама заметила, что у меня на правой руке раздулись костяшки. – Вы там, что… с боем её отбили? Ты… соображаешь?! Это ж… уголовщина, Лер! Найдут, её обратно вернут, а вас-то, дураков, под суд! Вы что делаете? Шутки думаете? Всё как дети?
       – Мам, давай посмотрим, чем Тане помочь, а потом ты меня пожуришь, как следует?
       Она посмотрела на меня, посопела, хмурясь и бормоча под нос: «Ну, Лерка! «Пожуришь», засранец… Тебя высечь надо! Так поздно уже… лучше бы промолчала вчера…», потом взяла биксик со шприцами, у неё всегда был дома, просмотрела аптечку, не забыла и пузырёк со спиртом, вату.
       – На, в коробку вон, от туфель сложи, я пока оденусь. Где она есть? Я так понимаю, не дома?
        – В усадьбе. 
        – В усадьбе? – мама выглянула из-за дверцы шифоньера. – Там же… развалины.
        – Да, но они вполне пригодны для жилья, если захотеть. Для временного тайного убежища, по крайней мере.
       Мама вышла из-за дверцы, застёгиваясь на ходу.
        – Как дети вы, мальчишки… вы, что же думаете, шутки вам?
        – Да нет, мам, на шутки всё происходящее вообще не похоже…
        – «Не похоже»… Альбина с утра звонила, раз пять… Как объясняться-то будешь?
        – Она поймёт, неужели можно такое не понять?
       Мама пожала плечами:
        – Не знаю, не знаю… Я вот, как понять тебя не знаю. Ладно, что теперь… веди в своё убежище…
       Мама удивлялась всему виду, что открылся ей внутри старинного особняка, куда я её привёл в наше «убежище». На лестницах и в коридорах лежал снег, а внутри – иней, настоящие сказочные чертоги, и мама удивлялась, где это и как тут можно жить? И наконец, мы дошли до первого коридора, куда были закрыты двери, и из-под них струился свет. Мама остановилась.
        – И свет есть? – удивилась она, я кивнул и погасил свой фонарик, которым освещал ей путь. – А все думают, тут только привидения.
        – Насчёт привидений не знаю, не видел ни разу.
        – А ты много раз бывал тут?
        – Ещё бы, – усмехнулся я.
       Пока мы не дошли до комнаты, где спала Таня, мама оглядывалась по сторонам и удивлялась, до чего тут здорово.
        – И давно вы тут обосновались?
        – Мам, сутки назад.
        – Как сутки?! Как же всё успели?
        – Ребята постарались. Если взяться вместе, многое можно сделать.
        – Ну… это да.
       Наконец, мы вошли в хорошо натопленную комнату, где спала Таня, и сидел Водочник и ещё пара парней и тихо переговаривались. Увидев мою маму, они поднялись, как хорошо воспитанные люди, поздоровались. Мама удивлённо расстегнулась, не сразу разглядев Таню на кровати. А увидев, сказала, сразу меняясь в лице.
       – Руки, где помыть можно?
      Водочник кивнул.
       – Пойдёмте, Екатерина Михална, я отведу.
      Я присел возле Тани, пока они не вернулись, спросил у ребят.
       – Не просыпалась?
       – Даже не шевельнулась, – негромко отозвались ребята. – Водочник даже проверял, дышит ли.
      Ту вернулась мама, и я встал с кровати. Водочник держал её пальто, пуховый платок, который она надевала вместо шарфа.
      – Ну, ребятки, теперь выйдите-ка, я осмотрю её.
       Она посмотрела на меня:
        – Ты тоже, что стоишь?
        – Может, я помогу?
        – Понадобится твоя помощь, я позову, а пока иди со всеми. Двери прикройте.
       Она не выходила долго. Потом позвала меня.
        – Так, Лер, её в больницу надо. Сейчас же.
        – Нельзя в больницу, мам! Это всё равно, что сразу обратно отвезти! – воскликнул я.
        – Она… умереть может.
        – Мам… придумай, что-нибудь?
        Мама посмотрела на меня.
        – Тогда… Наргизу Анваровну надо звать, тут… ей надо взглянуть...
        – Что, мам?
        – Да плохо, Лер, лечить надо… очень всё плохо… И… связывали, что ли… в синяках вся, и на шее…. – мама бормотала себе под нос, надевая пальто. – Я в больницу, она дежурит сегодня.
      Водочник вышел вперёд.
        – Я отвезу, Катерина Михална, всё быстрее. И доктора тоже, туда и обратно…
       Уже через полчаса мы услышали в коридорах их приближающиеся шаги. Я знал Наргизу Анваровну в лицо, потому что она была матерью Екатерины Сергеевны, к которой мы когда-то все, и я, и Платон, и Таня, ходили заниматься танцами, и потому что мама её хорошо знала и отзывалась о ней, как о «докторе от Бога, тебе надо так тоже научиться». И сейчас она, высокая, крупная, строгая узбечка, мельком взглянула на нас, тех, кто ещё оставался здесь, едва кивком отвечая на приветствие, сняла пальто, под ним сразу халат поверх хирургической пижамы.
        – Спирт есть? Руки обработаю.
       Я быстро подал ей пузырёк со спиртом. Она коротко взглянула мне в лицо, узнавая.
        – Ну, полей, что ж, ассистент, – и вымыла руки спиртом. А потом посмотрела на нас всех: – Так, парни, на выход!
       На этот раз всё было намного дольше. Потом они вышли обе, мама подала мне рецепт.
        – Остальное сейчас из больницы привезём. Я подежурю здесь, Наргиза Анваровна.
       Та только кивнула, сверкнув глазами из-под длинных чёрных бровей.
        – Быстро везите в больницу назад, дам всё, что надо. И ты, Валерий, тоже со мной, подбросим до дежурной аптеки. Катерина Михална, на завтра оставайся здесь, я прикрою. А если что, пришли за мной хоть вот, Валеру, всё же будущий коллега.
        К ночи в особняке воцарилась уже сонная тишина, только продолжал потрескивать камин, гудел в трубе, как трубы печей, что мы растопили вчера. Мама поменяла третий флакон с витаминным раствором, перед этим капали антибиотик, второй сделали внутримышечно. Сначала мы переговаривались вполголоса, и мама сказала, что у Тани, как они думают, пневмония, а ещё сильное воспаление в животе.
        – В животе? – не понял я.
        – Аднексит, – недовольно нахмурилась мама, отворачиваясь.
       От этого стало ещё непонятнее, этого термина я ещё не знал.
        – По-женски, – проворчала мама, я не мог понять, почему мне кажется, что она сердится, говоря об этом.
       Я клевал носом, потому что не спал уже вторые сутки. Водочник уснул в соседней комнате в кресле. Больше внутри никого не было.
        – Лер, иди домой. Я послежу, не волнуйся, Таня всё равно спать до завтра будет. В крови ещё нейролептики, такое воспаление, а у неё даже лихорадки нет… Так что, хорошо, если к полудню проснётся.
        – Я останусь, – сказал я.
        Мама покачала головой, назвав меня упрямцем, но настаивать больше не стала. И я заснул на гремящем старыми пружинами диване. Диван этот, кстати, был здешний, мы только перенесли его, да почистили, как смогли.
       Я проснулся поздно, оттого, что рядом говорили приглушённо. Свет пасмурного зимнего дня из двух больших окон заливал комнату, было немного прохладно, камин прогорел и с ним возился Водочник, пытаясь разжечь. Таня сидела, опираясь спиной на высоко поднятые подушки, по-прежнему в моём свитере и обнимая длиннющими пальцами большую кружку с чаем, и счастливо и светло улыбалась, глядя на меня. При свете дня она выглядела ещё более измождённой и бледной, чем накануне вечером, к тому же шея выглядела как-то странно, я разглядел синяки разной степени зрелости, от багрово-чёрных до жёлтых. И она при этом вот так улыбается. Я не понимал, как можно быть такой замученной и так улыбаться, освещая улыбкой комнату ярче, чем могло бы солнце? Какой-то изумительный Таня человек…
       Мама обернулась.
        – Проснулся? Чай поспел как раз.
        – Я щас за хлебом схожу, – сказал Водочник, подняв голову. – Лётчик, ты умеешь с этим, чёртовым камином, вчера разжигал… Разожги, я уж умаялся. В печи-то я дров подкинул, а тут всё не так просто.
       Я разжёг камин, и поспешил до туалета, там умылся, кое-как пригладил отросшие волосы, забыл, когда в парикмахерской был… и вернулся к Тане и маме. Они негромко разговаривали и обернулись на меня, обе улыбаясь. Пока расспрашивал, как Таня чувствует, а она уверяла, что прекрасно, но мама покачала головой:
        – Да плохо, Лер, не слушай её, храбрится ради тебя. В больницу надо, но… раз подполье у вас… так лечить станем.
       Не успел я дождаться чайника, как вернулся Водочник. И уже не один, за ним шёл Платон, бледный и большеглазый сегодня, в первый раз я заметил, как они похожи с Таней.
Глава 5. Умы и души
           Ничего этого я не знал о Тане, и даже не догадывался ни о чём подобном. Да и как я мог догадываться о подобном? О том, что что-то похожее вообще может происходить с людьми, особенно с такими как Таня? Таня – самый замечательный человек на свете, в этом я убеждён, как и в том, что с такими людьми плохого быть не должно. Глупая детская уверенность благополучного сытого мальчика, который не только сам не переживал горя и неприятностей, но даже издали их не наблюдал.
       Но ведь и Таня была такой же благополучной девочкой до прошлой осени. Мы выходцы из одного мира, их семья была, конечно, не такой как наша, но в целом отличия были всего лишь деталями, это прежде они казались важными, а теперь я понимал, что все мы были одинаковыми до этого лета и, особенно, осени. Но не теперь.
      Теперь наш мирок раскололся, и мы, как какие-нибудь Мазаевы зайцы трясёмся на кусках своих льдин. Что раскололо лёд, который мы принимали за земную твердь? Убийство Фролкиных или то, что ещё произошло той же ночью, как я теперь понимаю. Да, всё началось с этого. С этой ночи всё пошло не так, всё расстроилось, Таня перестала общаться со мной, наша ссора стала разрывом, с которым я не могу смириться и не смирюсь. Я Таню верну.
       Ни в какое помешательство я не верю. Я знаю Таню со второго класса, и не просто как одноклассницу, я знаю её как ту, на кого я смотрел, не отрываясь, с первой встречи, к чьему голосу и словам прислушивался, о ком думал всё время, и всё знал, так что я знаю её намного лучше любого другого человека на свете, и я уверен, что она не могла покончить с собой, особенно после того, как мы виделись в больнице. А значит, это за неё сделал кто-то другой…
       Я не подумал бы об этом, если бы  не услышал от милиционеров, что говорила обо всем произошедшем Кира, я никогда не страдал подозрительностью, мне и в голову не пришло бы, что кто-то, тем более Кира, может придумать такое, настоящий заговор. Но с какой целью? Но чтобы понять это, надо отмотать назад, как раз к той ночи…
       И я отмотал. То, что я давно не вижу Таню, и не могу увидеть, заставило яснее и чётче работать мою голову. И я стал размышлять. Конечно, с той ночи. Ведь именно тогда я пришёл на дачу к Кире, а она сказала мне, что Таня не хочет меня видеть, а Таня и не видела, теперь я уверен, что она даже не знала, что я приходил на дачу. Кира встретила меня на крыльце, дальше крыльца так и не пустила, позволила только увидеть, как Таня смеётся с этими москвичами... И я от ревности, из самолюбия, уязвлённого в тот момент ещё больше тем, что мне казалось, я Таню люблю намного больше, чем она меня. Это теперь я понимаю, что в том, как она повела себя после, любви намного больше, чем в том, как вёл себя я, или в том, что делает Кира…
       Кира… заготовить и осуществить такое, как она, такой ум достоин лучшего применения. Убийство Фролкиных замешалось во всю эту нашу любовную кутерьму тоже непостижимым образом. И то, что произошло той ночью между Таней и Маратом Бадмаевым, теперь я сильно сомневаюсь, что это было девичье ослепление и Марат такой уж мастер обольщения. Теперь я сомневаюсь, потому что уверен, под мнимое самоубийство и психбольницу Таню подвела именно Кира. Она нарочно отправила меня из палаты, чтобы я даже не видел, что за таблетки она даёт ей, и сколько их, а сама Таня, в том состоянии вообще была ещё не способна, что-то понимать и оценивать. Да и кто мог заподозрить Киру?  А если она могла так поступить сейчас, не сделала ли она чего-то подобного и прошлым летом? Не подсыпала ли Тане чего-то, что оставило её с Маратом в ту ночь?..
       Под сердцем у меня загорелось, так захотелось отомстить. Но как? Как мне отомстить девушке? Что, сделать с ней то же, что она сделала с Таней и со мной заодно? Неужели так хотела меня, что сделалась способной на преступление? Неужели это так?
       Мне хотелось это понять, неужели я для неё настолько ценный человек, такое сокровище, что ради того, чтобы стать моей девушкой она оказалась не только готова совершить преступление, способны мы, думаю, мы все на многое и не всегда можем оценить насколько. Но Кира переступила черту, хотеть кого-то погубить и сделать это, не просто не одно и то же, это совершенно из разных миров. Вот я сейчас хочу придушить Киру, но я не сделал бы этого, даже окажись она рядом. И потому что она девушка, и потому что она была моей девушкой несколько месяцев, хотя я и не был влюблён в неё, но вполне приятно проводил время. И потому, что она оказывается, так меня любит, что Таню погубила во всех худших смыслах этого слова. Нет, я не стану ни мстить Кире за Таню, ни как-нибудь ещё наказывать её. Я хочу её понять, чтобы самому когда-нибудь не превратиться в такое же чудовище…
       Я позвал Киру на свидание, зная, что мама с папой уезжают в ближайшие выходные в Москву. Мы сходили в кооперативное кафе, где ели мороженое, водянистое и невкусное, но зато пили и коктейли в длинных стаканах, я знаю, что они называются хайбол, потому что это Кира сказала мне, изучавшая вопрос со всеми этими сервировками и правилами. Вот и сидели мы с этими хайболами с трубочками и цедили розоватую жидкость. Кира сетовала мне, что я совсем забросил учёбу, а я смотрел на неё и не мог понять, как она, такая красивая и удачливая во всём, даже в том, что ей весьма повезло с родителями, может вот так сильно влюбиться в меня, что устраняет соперницу такими серьёзными способами, будто борется за трон.
       И когда мы уже были у меня дома, когда я поднялся с дивана, на котором ещё лежала вся красная и растрёпанная мной Кира, я спросил её, даже не застегнув штанов, только натянув их на задницу, и усевшись в кресло, закуривая сигарету, хотя я не курю и сейчас не хотел, просто хотелось занять чем-то руки и принять более взрослый вид.
        – И что? Это стоило того?
        – Что стоило? – Кира, конечно, не поняла, о чём я говорю, только улыбнулась, поворачиваясь ко мне и не пряча свои персиковые груди с большими тёмно-коричневыми сосками, я всё время думал, глядя на них, какими мощными молочными фермами они станут когда-нибудь.
        – Ты отправила Таню в психушку. А перед этим подложила её под своего братца. Это стоило того? Вот это барахтанье со мной?
        Я смотрел на неё, на то, как внезапно изменилось до неузнаваемости её красивое лицо. Будто это вовсе другой человек. Как в фильмах ужасов, что я насмотрелся в последние месяцы до бессонницы и тошноты: только что был нормальный человек, и вдруг в нём оказывается монстр. Так и Кира вдруг стала совсем не той Кирой, которую я знаю много лет, а взрослой, жёсткой и жестокой. Даже лицо её стало старше.
       Она поднялась и села, не спеша застёгиваясь. Она молчала, кажется, так долго, что мне стало не по себе. И, наконец, произнесла, вполне застегнувшись и вернув трусики и колготки, на причитающиеся им места.
        – Неужели ты, Книжник, думаешь, что ты такой бесценный клад, такой необыкновенно прекрасный принц, желанный и безупречный, что я ради этой слюнявой возни с тобой, сделала то, что я сделала?
        Прозвучало, конечно, не просто обидно, а как-то унизительно и мерзко. Хотя и вполне справедливо, получалось, я, и правда, возомнил о себе, Бог знает, что. Но что тогда?
        – И что тогда? Какая цель, не понимаю.
        – Ещё бы! – оскалилась Кира, подошла к столу и тоже взяла сигарету, прикурила сама залихватски, будто курит лет двадцать. – Где тебе, эгоцентрику, которому кажется, что все должны обожать его, понять. Нет, конечно, я была влюблена в тебя. Но… такие вещи, знаешь ли, проходят очень быстро, потому что нет ответного огня, нет топлива, которым можно поддерживать жар. Никакого жара от тебя нет, Книжник. Маменькин и папенькин сынок, золотой жених города. Какого чёрта я должна была уступать тебя этой Тане Олейник? Которая и так во всём лучше, интереснее, талантливее, даже красивее меня? Во всём. Я обладаю всеми возможными достоинствами, которые только можно представить. Но рядом с ней… Она как солнце, которое затмевает электрические фонари, факелы и свечи. Или как звёзды, которые светят всем. Все мои таланты, ум, внешность блекнут и стираются рядом с ней. Будто меня вовсе нет. Будто я не родилась даже. Я могла бы сейчас прикинуться, что не понимаю, о чём ты говоришь. Что я ни при чём. Но я при чем! Я очень даже при чем! Ваша прекрасная Таня благодаря мне, всего нескольким таблеткам и тому, что она такая привлекательная, так нравится мальчикам вроде тебя или Марата, потеряла всё: здоровье, будущее, доброе имя, даже разум, – и Кира вдруг засмеялась страшным смехом. – Как ты думаешь, она долго пробудет нормальной среди психов?!
       И Кира расхохоталась. А мне стало страшно, куда страшнее, чем от фильмов ужасов.
        – Кира… тебе самой лечиться надо… – проговорил я.
        – Что?! – пыхнув страшным черным огнём из черешневых глаз, воскликнула Кира и вдруг швырнула большущую хрустальную пепельницу со столика. – Да пошёл ты! Королевич бумажный!
        Таня иногда в шутку в нашей компании называла меня «бумажный королевич»… Пепельница разлетелась на тысячи осколков, половина из которых, кажется, врезалась мне в босые ноги, и эта боль отрезвила меня окончательно. Кира кинулась в прихожую и через несколько мгновений хлопнула тяжёлая входная дверь…

       Когда Лётчик позвонил мне, я не только не удивился, мне показалось, что именно этого звонка и именно этих слов я и ждал все последние недели, с того дня как узнал, что Таню увезли в психбольницу. Я не сомневался, что ей там плохо. Меня не пустили к ней, а как мог я помешать её выздоровлению? Никак, значит, там происходит что-то неправильное. Я каждый день звонил маме, она рассказывала, что они с отцом несколько раз были в больнице, Тани не видели, но с ними говорила заведующая.
        – Кандидат, между прочим, – уточнила мама. – Она говорит, что мы могли не замечать никаких признаков эндогенного заболевания, это они так шизофрению называют.
        – А отец, что? – сердясь, спросил я.
        – А что отец, Платоша? Отец растерян, как и я, никто из нас с психическими болезнями никогда дела не имел, – мама всхлипнула.
        – И теперь не имеете, – сказал я, убеждённый, что Таня в этом смысле абсолютно здорова.
        – Да как же, Платоша? Они ведь специалисты. А эта заведующая не просто, а целый кандидат и работает много лет. Когда расспрашивала нас о Тане, мы привозили и рисунки, она сказала, что даже Танина одарённость как раз очень вписывается в картину заболевания, как она выразилась…
        – Мама, какие глупости, как ты можешь в это верить? Тогда всю Академию художеств или там, Большой театр, надо в дурдом поместить?!
       На это мама только плакала, прося «не сердится, я же не виновата», но я по-прежнему считал, что виновата, что она не должна была верить в Танину попытку самоубийства, как не верил я. Отец тоже был невнятен, и взывал во мне только раздражение своей нерешительностью и согласием со всеми. Поэтому, когда позвонил Лётчик и сказал:
        – Платон, мне сегодня позвонила Таня… Словом, мы едем её спасать оттуда… Думаю, ты должен знать.
       – Что она сказала? Её там… её там, что… мучают? Мучают, да? – дрогнув, спросил я, чувствуя себя бессильным и слабым.
        – Я не знаю, Платон, с ней говорила моя мама. Я понял только, что надо её вызволять. И всё.
       И всё. Собственно говоря, а что ещё надо было знать? Я хотел было немедленно броситься в Кировск, на помощь. Вики, к счастью, не было дома, она отправились с подругами на косметические процедуры в Институт Красоты. Но пока одевался поспешно, остановил сам себя: был уже вечер, до Кировска я смогу доехать только на попутках и нескоро, могут сутки уйти на это, зима… Но главное было не это. Главное, я, получается, примчусь как оголтелый безумец и что? Что я стану делать?
      Остановись, Платон, надо подумать. Сначала подумать и понять, как помочь Тане по-настоящему. Лётчик сказал, что они с Водочником… а значит и с остальными нашими, значит, из клиники они её вытащат, и об этом голова у меня болеть не должна. Я должен подумать, как не дать вернуть её назад. И ещё, как наказать тех, кто вообще посмел сделать это с ней.
       Я наказал бы всех, начиная с наших родителей. Наших. Они оказались настолько незрелыми и эгоистичными, так заигрались, что потеряли больше, чем всё. Отец – досужий распутник, и мама – истеричная ревнивица, Медея советского образца, та же одержимость и тот же масштаб убийства. Погубила не только свою и его карьеру, но и лишила и нас с Таней и нормальной семьи и города, лучше которого нет. Теперь я стал думать, что и дедушка и бабушка на её совести, это тогда, в детстве, я не был способен оценить и понять, а теперь думаю, что та новость, а вернее, безудержная мамина фантазия-месть в самом начале скосила их.
       И теперь, когда Таня из идеальной девочки вдруг стала девочкой-проблемой, что сделала мама? Мама по-женски сблизилась с ней? Мама поговорила со своей девочкой, объяснила, что не надо бояться, что они вместе со всем справятся? Сказала, что она не виновата? В конце концов, расспросила обо всём, что случилось?! Нет. О чём она думала в это время? Только о себе. Всё как всегда. Она не спросила Таню об отце ребёнка, об обстоятельствах. У неё  были лишь догадки и невозможность решить, как бы то ни было возникшую проблему. Полное бессилие как всегда.
       Таня в свои шестнадцать, да что в шестнадцать, она в два года была взрослее и ответственнее родителей. А в четыре, я это помню, она приехала из больницы домой, я застал её как-то в комнате бледной и задыхающейся, и сказал, что сейчас позову кого-нибудь. Но Таня взяла меня за руку холодной ладошкой и сказала: «Не надя, Платонсик, испугаются… мама пъякать будет. Я не хоцу… сяс пъяйдёт», и прошло. И теперь вот для мамы с папой «пъёшло», а для Тани? Они позволили забрать её в психбольницу. Мало того, что она психически здоровее всех нас вместе взятых, так они насильно держат её там. Они её мучают… Мучают её…
       Но ничего, я камня на камне не оставлю от тех, кто посмел причинить ей зло. Я сам не только позволил случиться этому, я сам натравил на неё волков, как выразился Лётчик. Лётчик, единственный, кто во всём Кировске, во всем этом дурацком городе вообще оказался не просто рядом, но близок моей сестре настолько, что только его она позвала на помощь. Вот какая у нас семья, ни мать с отцом, ни брата, а Лётчика, чужого парня… Хорошо, что не просчиталась с ним, он даже не спросил, не усомнился, бросился на помощь, и всё. И всё.
       Прости, Таня, я ещё оправдаюсь, ещё реабилитируюсь в твоих глазах, я ещё стану твоим братом, больше, чем был, таким, каким должен быть нормальный брат. Я, не Лётчик. Хотя какой Лётчик ей брат, он влюблён в неё сто лет, теперь я ясно вспомнил, как он говорил о ней и как улыбался ещё несколько лет назад. Может и не осознаёт, такое бывает, особенно с цельными чистыми людьми, хорошо знающими как хорошо и как правильно. Но от того, что в душе пустило ростки, никуда не денешься, рано или поздно мощные корни взломают асфальт и прорвутся к свету прекрасным цветком. Это я никогда не боролся со своей любовью, всегда хорошо разбирался в себе и в своих чувствах и мыслях, никакой вот этой вот чистоты во мне никогда не было, плевать мне на то, как правильно и как хорошо: я люблю и нуждаюсь в любви от одной единственной женщины, и никуда её не отпущу, а её муж или моя будущая жена – это всё помехи, которым я просто позволяю пока существовать. Вот с Таней сложнее, она и правда может чувствовать к нему то, что чувствуют к брату, коль скоро настоящий брат так позорно и так низко пал в её глазах.
       Ладно, Танюшка, я реабилитируюсь, как брат, и все получат по полному счёту, я обещаю. Но для этого я должен во всём разобраться, понять, почему ты вообще попала в психиатрическую больницу. Уже само пребывание там – пытка для нормального человека, даже один день, а ты провела там пять недель…Судя по голосу Лётчика, он думал о том же, о чём думал и я, что если ты так отчаянно позвала на помощь, то это, потому что ты и правда в отчаянии. Но моя помощь должна быть другой, из застенка, которым для тебя стала больница, тебя вытащат и Лётчик с Водочником.
       А я займусь местью и предотвращением преследования. А для этого я должен остудить голову, а не бросаться с мечом и на коне один на крепость, полную врагов. Нет, я соберу армию и вооружу её самым современным и самым сильным оружием.
       Я приехал к своему куратору и наставнику, заведующему секцией в «Известиях». Пал Палыч, почти как в «Знатоках», только по фамилии Иконников, был умнейший человек, к тому же ум его был изощрён и гибок, настолько, что он всегда знал, когда и как надо подать информацию, чтобы она «сработала», ударила как топор или как плеть, каким перцем её посыпать, чтобы сильнее, ярче и шире воздействовала. Или же чтобы стала атомной бомбой, не оставляющей камня на камне. Он выслушал меня, внимательно глядя сквозь очки чёрными без зрачков глазами, которые всегда казались мне похожими на отверстия, через которые смотрит кто-то, кто прячется в его голове. 
        – Погоди, Платон Андреич, остановись, слишком много эмоций, – он замахал на меня руками. – Остановись и дай мне сообразить. Я ничего не могу понять. Давай я скажу, что я понял, а ты поправишь, если я ошибся.
       Он сел, раскурил трубку, попыхивая душистым дымом, и хотя ему, маленькому и щуплому с крошечными ручками и лысоватой головой, трубка вообще не подходила, я уже привык и не представлял его без неё.
        – Значит так. Первое – у тебя имеется родная сестра. Это уже для меня неожиданность, я этого не знал.  И ты с ней не слишком близок.
       – Я бы этого не сказал, – сказал я.
       – Значит, всё же близок, несмотря на то, что ты пятый год в Москве, – кивнул Пал Палыч. – И что случилось? Ты считаешь, что её насильно удерживают в психиатрической больнице, при том, что она здорова? Скажи мне, друг Платон, как ты можешь быть уверенным, что твоя сестра психически здорова, если ты в последние годы дома бываешь краткими наездами.
      Он опять просверлил меня чёрными дырками.
        – Я это знаю, Пал Палыч, – спокойно сказал я.
        – То есть ты уверен? Хотя ты не специалист, не психиатр, а твоя сестра, как я понял из твоего бестолкового рассказа, за последние полгода пережила немало потрясений, которые и не подростковую психику могут надломить.
        – Ничего у Тани не надломлено.
        – Опять же ты уверен? – опять спросил Пал Палыч. – Я так противно выспрашиваю тебя, Платон Андреич, потому что если представленные тобой обстоятельства верны, то ты из этого громадную статью-расследование сделаешь. И не одну. Ты понимаешь? Это очень серьёзно, поэтому в обстоятельствах нужно быть уверенным.
        – Я не могу под своим именем действовать, Пал Палыч, вы же понимаете? Сразу обвинят в предвзятости, необъективности. Да и просто это неэтично…
        – Я понимаю, – покивал Пал Палыч. – Ты можешь действовать только под моим. Так что все лавры достанутся мне. А вот если провал, тебе отдуваться придётся за всё, потому что я укажу тебя, как источник неверной информации, – он снова посмотрел мне в глаза, желая убедиться, что я осознаю всё, что он сказал.
        – Это не важно.
        – Не важно? – Пал Палыч поднял несуществующие брови. – Впервые вижу человека, которому не важно, что его карьера может погибнуть не начавшись. И особенно ты мало похож на такого человека, безрассудного и отчаянного.
        – Я вовсе не безрассуден, – невозмутимо сказал я. – Просто я уверен в том, что я прав. Тане нечего делать в психиатрической больнице. И те, кто обследует её там, должны были понять это в первый же день. Но она там второй месяц и её до сих пор не выписали, и она просит о помощи.
        – Тогда копай, Платон Андреич. Наказать преступников через печать, самое престижное сейчас дело. А я, со своей стороны, обеспечу тебе содействие партийных органов. Партия ведь борется не только за чистоту своих рядов, но и пытается изо всех сил спасти остатки хорошей мины при уже проигранной игре... Так что принимается, как ты сам видишь гнать любого, на кого падёт луч прожектора перестройки.
       Вернувшись домой, я позвонил всё тому же Никитскому, да, я стал для него тем, кто спустил ему верёвочную лестницу с Московского олимпа, куда он так стремился, и теперь, уже надёжно уцепившись за него, он был рад помочь и мне. Он сделал несколько звонков и после этого перезвонил мне.
        – Платон Андреевич, новости не самые радужные. Таня, действительно, в закрытом стационаре, и выставлен даже диагноз шизофрения, и там… «опасность для себя и окружающих» и прочая пурга их формулировок. Но главное не это. Главное, это мне шепнули под очень и очень большим секретом, это то, что с отделением этим, действительно нечисто. Что именно там не так, они не знают, потому что прикрывает, можно сказать крышует сам обком, совместно с местными представителями внутренних дел. Ты понимаешь? Почему твоя сестра попала в их жернова… возможно, дело в Книжнике, сыне директора Книжника, с которым она встречалась. Может быть, рыло в пуху у парня, вот и стараются от него отвести удар. Мы-то с тобой знаем, что ревность разрушительное чувство. Что если он мстил или продолжает мстить твоей сестре за Бадмаева… В-общем, думается, здесь стоит покопать. И мои парни тебе помогут.
      Я поблагодарил и сказал, перед тем как проститься:
        – Кстати о ревности: я ничего не знаю об этом, Олег Иванович.
        – Тогда ты счастливый человек, – хмыкнул Никитский.
        – О да, очень, – ответил я.
        – Что ж, удачи, счастливец!
        И удача встала на мою сторону в этот день. Я не спал почти сутки со всеми своими переговорами и изысканиями, к вечеру следующего дня, я уже собирался ехать в аэропорт, чтобы лететь в Псков, когда телефон снова зазвонил. Голос на том конце провода в первые мгновения удивил меня, и даже испугал.
        – Н-наргиза Анваровна? – спросил я, чувствуя, что голос у меня задрожал. – Что-нибудь случилось? Что-то с Катей? Или… с Ванюшкой
       Не хватало ещё, чтобы беда с Таней приросла и бедой с Катей, или нашим сыном, разговор с Никитским, вероятно, навеял мне эту мысль.
        – С Катей?.. А что с Катей?.. – немного растерялась Наргиза Анваровна. – Да нет… с ними всё в порядке. Мы говорили с Катей только что, поэтому… нет, Платон, случилось с Таней. С твоей сестрой…
        – Я знаю, – сказал я, глядя на часы, я боялся опоздать на самолёт. – Я сейчас вылетаю.
        – Ты знаешь… это хорошо. Но я уверена, что ты не всё знаешь. Как только приедешь в Кировск, найди меня. Я в роддоме на дежурстве. И утром тоже буду.
       Её голос и её тон не внушали оптимизма, но я решил не думать об этом, пока не увижу её и не разберусь. А пока, я прилетел в областной центр и встретился с теми, кто, по словам Никитского, мог мне содействовать в моём деле. Когда они узнали, что речь идёт о моей родной сестре, то переглянулись, что мне совсем не понравилось, и один из них сказал:
        – У нас нет доказательств, чтобы хоть что-то предъявлять, понимаете? Только слухи и домыслы. Но если люди заговорят, наконец, то это гнездо можно будет прикрыть. Сколько уже неугодных свидетелей, несогласных и просто неудобных людей прошли через нашу психушку… Не сами, так их близкие. Ведь это легче всего, заподозрить подростка в наркомании, психическом расстройстве. Женщину или мужчину тоже… но если ты сам человек на должности, и вдруг что-то наперекор руководству, а у тебя как на грех сын или дочка лет восемнадцати… Или жена, или брат, или сам ты… Оттуда же можно никогда не выйти, вы понимаете?
        – Ну… конечно, – сказал я, хотя ничего не понимал. А они продолжали: – А это отделение и вовсе… Словом, если хоть кто-то из персонала заговорит, заговорят все, и тогда этому застенку придёт конец. Понимаете, Платон Андреевич? Чего не рассказывают милиции и прокуратуре, журналисту расскажут охотно.
       Однако идти к любому человеку из персонала, надо было с козырями. Мой козырь была Таня, то, что она знает и может рассказать. Вот только, где она? Лётчик ничего не сказал о том, где она будет, если им удастся увезти её из больницы. Ничего не знали об этом и наши родители, а самого Лётчика и его мамы я даже дома не застал, как и Водочника. Где они все? Где их искать? Спасли они Таню? Увезли из психбольницы? Как это узнать?
       Я тут и вспомнил о Наргизе Анваровне. Уже было утро, когда я приехал в наш городской роддом, похоже, меня ждали здесь, едва дежурная акушерка услышала моё имя, кивнула и, попросив ждать, ушла звать Наргизу Анваровну. Моя фактическая тёща вышла ко мне через несколько минут, усталое бледноватое лицо, она кивнула мне и поманила за собой в кабинет.
        – Не спал, я смотрю? – сказала она, вставляя вилку электрочайника в розетку.
        – Не спал, – кивнул я.
        – Ничего, выспишься, я тоже не спала, – улыбнулась Наргиза Анваровна, снимая шапочку. У корней её чёрных волос проступала ранняя седина, но вообще она всегда красила волосы, тщательно следила за этим, вообще за своей красотой, хотя и не интересовалась мужчинами, просто это было в её природе – сохранять красоту, Катя регулярно покупала эту краску «колестон» и меня в Москве просила брать. – Видел Таню?
        – Нет ещё.
       Наргиза Анваровна насыпала чая в большую толстостенную чашку, такие здесь называли бокалами, и накрыла блюдцем. Она покивала.
         – Хорошо. Успеется, как говорят. Она… – она мельком взглянула на меня. – Ты знаешь… с расспросами не наседай. Таня… едва позволила осмотреть себя, даже просила, её не трогать, я думала, вообще не дастся, еле-еле Катерина Михална уговорила. Очень плохо с твоей сестрой, Платон…
       Наргиза Анваровна налила чай в страшноватые, будто копчёные внутри чашки, которые, признаться пугали меня, как какая-то грядущая тьма, и поставила на стол конфетницу с посверкивающими фольгой конфетами «Южная ночь», сама взяла и развернула одну.
        – Плохо? Почему? Вы думаете, она всё же не в себе? – нахмурился я.
        – Не в себе? – удивилась Наргиза Анваровна. – Да нет. Хотя имеет право, любая на её месте была бы не в себе. Но… не Таня. Она о-очень стойкий оловянный солдатик.
        – Это правда, – согласился я, именно так.
        – Даже странно, кажется, такая хрупкая принцесса, а на деле… Но я совсем не об этом, не о её душевном состоянии. Я о том, что с ней делали в этой больнице.
       Наргиза Анваровна посмотрела на меня большими миндалевидными черными глазами, у Кати такие, только Катины карие, не чёрные, но с такими же длинными веками к вискам, большими ресницами, только шёлковыми, блестящими, загибающимися у внешних уголков… Катя, милая, как давно уже не видел тебя… Но ничего, ничего, Катюша, ты теперь рядом со мной, теперь в одном городе, мы придумаем, как видеться каждый день. А потом…
       Я не стал додумывать, я подумаю об этом после, после того, как буду спокоен за Таню.
        – Накачивали наркотиками? – спросил я, возвращаясь к разговору.
       Наргиза Анваровна пожала плечами:
        – Возможно, я не нарколог, мало понимаю в этом. Я гинеколог, Платон, – Наргиза Анваровна выразительно смотрела на меня, кажется, не желая произносить вслух того, что знала.
        Я понял по-своему:
        – Она после выкидыша, там не лечили её?
        – Не лечили… – выдохнула Наргиза Анваровна.
       И, поняв, что я сам не догадаюсь о её намёках, сказала:
         – Хуже Платон. Её насиловали много раз, возможно, всё то время, что она была там. Связывали по рукам и ногам, душили и насиловали. Её здоровье сильно подорвано этим.
       О, Боже… у меня кровь отхлынула от сердца. Об этом я не мог даже подумать. Вот, на что намекали милицейские, все их взгляды и перемигивания, они знают, что там происходит и «ничего не могут сделать», потому что все молчат и всё это покрывается сверху.
       Теперь картина приняла очертания. Страшная, настоящая современная «чернуха». И почему всё это должно было произойти с моей сестрой? С моей семьёй вообще и с Танюшкой, особенно?
       Я вернулся домой, где не застал уже никого, мама ушла на работу, поэтому я, усталый и опустошённый, потому что не позволял себе думать о том, что произошло с Таней, в страхе от того, какой она может оказаться при встрече, я заставил себя не думать, просто отключить на время мозг от вселенной и поспать. Моя голова всегда была хорошо работающей машиной, которой я не позволял буксовать или ржаветь без дела, но её же я и щадил, не позволяя работать вхолостую. И сейчас моему мозгу нужен был отдых, чтобы он смог снова продуктивно работать.
       А вот сердце так отключить не удавалось. То лезвие, что я всадил сам в себя, когда решил натравить на Танюшку «волков», как выразился Лётчик, теперь заржавело и отравляло меня. Я не мог считать, что в том, что происходило после с моей сестрой, я не виноват. Я, кажется, не причастен, но избавиться от вины я не мог.
Глава 6. Добра больше
        – О, все здесь! – улыбнулся Платон.
       Я так давно не видела брата, что сейчас обрадовалась ему, даже такому, немного напуганному. Из-за меня напуган, это точно, все они из-за меня напугались и расстроены теперь, даже Водочник, которого я тоже хорошо помню с детства.
       Вчера, когда я буквально вывалилась на снег и лёд из вонючего коридора, обдирая коленки на крыльце, именно он, Водочник, подхватил меня, помогая подняться. И мы, не оглядываясь, побежали к машине. У меня кружилась голова от свежего воздуха, я не видела ничего, в моих глазах стояло, как Валера замахнулся, чтобы ударить Костеньку и вырвать меня из его цепкой руки, которой тот меня схватил. Хорошо, что на плечах был пуховый платок, который дала мне Анна Ивановна, пальцы Костеньки соскользнули и рык «Моё!» оборвался и остался там, в коридоре шестого отделения. Когда и как его найдут, я не интересовалась. Едва машина сорвалась с места и вырулила, скользя, на дорогу с территории больницы, я поняла, что спаслась…
       И потом этот дом, ставший настоящим сказочным замком, к тому же тёплым, от того, какой добротой встретили меня все эти парни, друзья Платона, с которыми я была знакома лишь «шапочно», а сам Платон даже не особенно коротко сходился, так растрогали меня после всего жестокого и страшного, что я терпела все последние недели, что я буквально потеряла сознание. А потом пришла докторша, я знаю, что это мать Екатерины Сергеевны, мы не были знакомы, и даже когда меня привезли с выкидышем, её не было на дежурстве, но она на другой день и определила, что началось кровотечение после чего меня и перевели в область. Впрочем, этого я не помнила отчётливо, потому что на меня тогда напала такая слабость, а может быть я вообще была без сознания, что не могла даже вспомнить, как именно я попала в областную больницу.
       А теперь, когда небо поднялось пусть и пасмурным, но светлым, всё вообще отодвинулось, будто и не было. Екатерина Михайловна улыбнулась, увидев, что я не сплю, встала с кресла.
         – Ну… как ты?
        Я была прекрасно, не очень даже понимала, почему у неё такое беспокойство в глазах, помню, как хмурилась вчера Наргиза Анваровна, как они переглядывались, и это было неприятно, словно у них заговор. Тем более что меня даже не спрашивали, она попросила поднять рубашку, чтобы ощупать живот вот тут и стала хмуриться, как только увидела все эти синяки на лодыжках и на руках тоже, а я привыкла и уже перестала их замечать, потому что они не проходили, ведь Костенька, если не привязывал меня к кровати, то сдавливал мне руки в своих кулаках… И теперь я понимала, что и они узнают то, что знала до сих пор только я. Ну, и Анна Ивановна. Я не хотела этого, чем больше людей знают, тем реальнее кошмар. А так он будто бы был в моей голове только.
        Именно поэтому, когда появился Платон и, оставшись со мной вдвоём, стал расспрашивать о том, что было в больнице, я сказала ему:
        – Платоша, всё закончилось, ничего я вспоминать не хочу.
        – Их надо наказать, – сказал Платон. – Ты же понимаешь?
        – Наказать? Их Бог накажет.
        – Ну хорошо.
        Платон смотрел мне в глаза, напряжённый и бледный, боялся смотреть на шею, там тоже синяки, я видела в зеркале, я страшная, конечно, вот они все и смотрят на меня, будто в морг пришли.
        – Пусть так. Но тогда скажу по-другому: не хочешь наказывать, пусть так. Но остановить, чтобы больше никто как ты, ни одна женщина или девочка не пострадала. Это ты на Бога ведь не станешь перекладывать?
       – Нет… думаю, Он нас для того и создал и испытывает, чтобы мы не позволяли злу шириться, – сказала я. и тихо добавила, глядя ему в лицо: – Но… Платон, не надо, чтобы кто-то ещё, кроме тебя узнал. Никто. Останови их как-то иначе, без огласки того, что со мной произошло, я вижу, что ты знаешь… Но не говори…
         – Почему? Ты не виновата.
         – Да. Но… я не хочу, чтобы об этом знал кто-то ещё, кроме тебя.
         – Кто? Кого ты стыдишься? Лётчика?
         – Ну хотя бы… всех.
         – Это ложный стыд, Таня. Безнаказанность и рождает новые преступления.
        – Всё верно. Но ты не можешь понять… что это такое. Это бессилие и эта… мерзость. Бездна мерзости… Платон, ты же умный, вот и придумай. Спроси сначала Анну Ивановну, она подскажет, кто ещё даст показания на заведующую и её сына. Я думаю, он сумасшедший, а она покрывает его. И там, я уверена, много таких как я было. И остальных женщин он насиловал, это точно. Всех, кто в этом отделении лежит, всех до одной. Ты понимаешь? Как курятник… Так что не обязательно, чтобы кто-то узнал это обо мне.
        – Чего ты боишься, ты не виновата.
        – Я и летом была не виновата, а ты на меня смотрел как на мерзкую бекаразину, когда узнал…
        – Прости… Господи, Танюшка, прости меня за это! – голос у Платона дрогнул и он, придвинулся и порывисто обнял меня. Он вообще редко меня обнимал, не склонный к проявлениям чувств, мы больше говорили, чем касались друг друга в семье, холодноватые северяне. И вот сейчас он гладил меня по спине и по волосам, прося простить за то, что был несправедлив ко мне.
        – Да я давно простила, Платоша, – сказала я. – И даже… не то чтобы простила, я понимаю… это ужасное было открытие для тебя тогда, я могу представить…
        – Не надо… – Платон отвернулся, отпустив меня. – Не надо меня оправдывать, я виноват и намного больше, чем ты думаешь.
        – Ничего я не думаю, я знаю, кто насколько виноват, и в чём, – сказала я. – Наверное, и мне надо для чего-то выдержать всё это. Как когда-то все те операции, помнишь?
        – Я-то помню, – сказал Платон удивлённо. – Но почему помнишь ты? Ты была совсем маленькая.
        – Ну и что? Зато я знаю, как дорого стоит каждый день здоровья. А теперь и свободы.
       Платон смотрел на меня, как будто видел впервые.
        – Какая ты, Танюшка… удивительная девочка. Мне кажется иногда, что ты старше меня.
      Я засмеялась:
        – Ну а чё? Может, я живу какую-нибудь сто пятую жизнь, а ты вторую или седьмую? Вот я и кажусь тебе старше.
       Платон тоже прыснул:
         – Да ну тебя, фантазёрка!
       Я не думал, что она сможет вообще улыбнуться после того, что я узнал, тем более, когда увидел, как она исхудала, что её волосы из светло-русых стали белыми, когда увидел все эти синяки на её шее, на руках, а она не только как была прежде, но, пожалуй, намного веселее стала и глаза её светились жизнью. Она не сдастся никогда. Действительно надо узнать, что такое горе и ужас, заточение и насилие, чтобы начать по-настоящему ценить свободу, здоровье и силу. «Стойкий оловянный солдатик», да нет, она куда сильнее, тот погиб, Таня не даст никому погубить себя, и других спасёт. Вот как меня, протянула руку прямо в мою душу и приласкала. Не я её, она меня… А они про суицид… если есть на свете человек наименее склонный к этому, это Таня.
       Услышав наш смех, в двери заглянул Лётчик, и беспокойство на его лице тут же сменилось немного недоумённой улыбкой. Вот влюблён, и спас, и теперь возле неё, не отходит и смотрит так, как смотрят только влюблённые, замечая каждый звук, изменения вибраций голоса или дыхания, каждую гримаску, улыбку, реагируя на каждое слово. И он мне будет рассказывать, что никогда в неё влюблён не был, ха! Влюблён ещё с тех пор, как они в её комнате прятались от милиции, отлично я помню, как он тогда улыбался.  Но… его дело, в это вмешиваться я не собираюсь. У меня совсем другая миссия…
       И в этой моей миссии тот самый Лётчик мне главный помощник. И Водочник тоже. Я расспросил их позднее обо всех обстоятельствах их спасательной операции, и попросил поехать со мной в Псков, поговорить с той самой Анной Ивановной, которая помогла Тане. Так мы и сделали. Но это на другой день. А сегодня мы тут вместе пили чай, потом кто-то из наших парней принёс маленькую электрическую плитку, такая была у меня в общежитии, где я не появлялся уже больше года. Водочник приготовил суп из пакета, потому что Екатерина Михайловна ушла, чтобы принести ещё лекарства для Тани. И не только.
        – Кровь нужна, ребят, – сказала она, собираясь. – Ей перелить надо хоть раз, Наргиза Анваровна сказала.
         – Возьмите мою! – обрадовался я, я знал, что у нас с Таней одна группа крови.
       Она посмотрела на меня.
        – Я понимаю, что мы тут будто в девятнадцатый век переместились все, но действовать как в те времена мы не будем. Подождите меня. Заодно и поесть приготовлю и принесу. Котлет и ещё чего-нибудь... Тане хорошо питаться надо. Ну и вам, охрана, поесть.
       Организовано у них тут все было, действительно, замечательно, увидев меня, парни заходили, радостно пожимали руки, гордясь, что помогли моей сестре без моей просьбы. Знали бы они, как я подставил их осенью, когда пришёл к Никитскому со своим заговором против Тани. Прибили бы, наверное? Таня простила, а они? Ведь кое-кто тогда и в тюрьму сел из наших. Никитский не напрасно получил назначение, было за что. Конечно, из «деревенских» в тюрьме оказалось гораздо большее число, но они и были отвязными и дикими, а потому их группировка перестала существовать, а наша – вот, перешла на нелегальное положение. Но стала сплочённее и сильнее.
      Поэтому, когда на другой день мы встретились у меня дома, чтобы не привлекать ничьего даже случайного внимания к усадьбе и нашей конспиративной квартире там, и обсудить, как нам действовать. Они все готовы были, как сжечь проклятую больницу, так и вывести на чистую воду всех её обитателей. Поэтому мы собрались, чтобы выработать план и начать действовать по нему. Узнав, какие у меня теперь возможности, они удивлялись недолго.
        – Ну а что вы хотели? – хмыкнул Водочник. – Если Платон в Кировске был умнее всех, то и в Москве не затерялся.
       Лётчик пришёл с небольшим опозданием, мы знали, что он от Тани, поэтому сразу спросили, как она.
        – Всё ещё температурит, – хмуро сказал Лётчик, проходя из коридора к столу, вокруг которого мы сели. – Наргиза Анваровна сепсиса опасается… Сказала, что если за завтрашний день положение дел не изменится, она плюнет на все наши конспиративные дела и увезёт Таню в больницу на операцию.
       Мы замерли на несколько секунд. Одно дело мстить за обиженную девочку, другое, когда она оказывается на краю гибели. Поэтому мы сразу сосредоточились и не отвлекались больше. Мы решили разделить наши силы, то есть всем управлял я, но несколько человек во главе с Лётчиком пойдут к Анне Ивановне, чтобы она рассказала сама, что знает, и сказала, кто ещё из персонала согласиться дать показания на заведующую и её сына. После мы отправимся в прокуратуру, милицию, обком, и одновременно на радио, телевидение, и в местные газеты с полученной информацией.
       – Конечно, партия контролирует все средства массовой информации, но такую бомбу они сдержать не смогут, потому что страх, что в центральной прессе материал выйдет раньше, чем в местной, и покажет, что местные партийные руководители и органы власти бездействовали и прикрывали преступников, пересилит, можете не сомневаться, – сказал я.
       Так и вышло. У нас ушло около двух недель на всё это разоблачение. Таня была права, не понадобилось называть её имени, и вообще хотя бы намекать, из-за кого всё завертелось. Но, когда мы уже с прокурорскими пришли в отделение, где удерживали Таню столько времени, я показал журналистское удостоверение, и заведующая, Зоя Михайловна, которую за глаза сотрудники называли Змейкой, увидела мою фамилию в нём, она, думаю, всё поняла...

       …О, да! Я ведь помню, что сразу прокляла тот день, когда девчонка Олейник оказалась в моём отделении. Я сразу почувствовала, тогда ещё, ещё до того как увидела её, что это плохо кончится для меня и для Костеньки. А уж когда поговорила с проклятой девчонкой тем более. Ведь знала, чувствовала…И вот оно, дошло до меня в виде этого богатыря с такими пронзительными ярко-голубыми глазами, что мне казалось, они слепят меня…
       Когда в тот вечер мне позвонила дежурная медсестра и, шепча, сообщила, что Олейник сбежала из отделения, я вздохнула с облегчением. Я боялась худшего, что она умрёт из-за Костеньки, и мне придётся отвечать перед её родителями. Ведь к тому и шло. Мы капали ей антибиотики, переливали кровь, но ведь главную причину её состояния, а именно Костеньку, я устранить не могла, поэтому ничего и не помогало.
       А он становился по-настоящему одержимым ею, только и думал о том, когда наступит вечер, чтобы пойти к ней. Он стал проситься приходить в отделение и днём, но я удерживала его, как могла, боясь, что то, что и так давно очевидно всем в наших стенах, станет известно ещё кому-то, ведь днём в отделение приходит немало посторонних людей, и посетители навещают, и доктора из других отделений, и главный врач. Поэтому я уговаривала Костеньку, запрещала.
       Но он дошёл уже до того, что заговорил о женитьбе на этой девчонке, и это свидетельствовало уже о том, что то, что с ним происходит из-за неё, заставило так быстро прогрессировать его болезнь, что он совсем терял связь с реальностью и способность ясно мыслить. Я уговаривала его, беседовала, напоминала, что это невозможно, потому что она несовершеннолетняя, и мною уже признана недееспособной, а значит, в брак вступать… и тому подобное. Он слушал меня, и даже, кажется, понимал, пока был дома, но стоило ему увидеть её, он забывал всё…
       Вот и в тот день, когда мерзавка убежала, он пришёл в отделение раньше обычного, пока я даже ещё не ушла и хотел немедленно пойти к ней. Но я удерживала его у себя в кабинете, чтобы успели уйти «дневные» сёстры. Но потом я ушла, оставив его, и… Кто помог ей сбежать? Меня уверяли, что он и помог, что открыл ей двери сам, поддавшись на её уговоры, якобы «погулять», а она его ударила и была такова. Но ясно, что если это и было так, то всё равно ей должны были помогать какие-то люди вне стен отделения, зима, а она вышла в одном халате… И как эта дрянь организовала свой побег?
       Но я была рада, что она пропала, я была уверена, что теперь мой сын, наконец, очнётся от наваждения. Но нет. Он катался по полу с воплями: «Моё! Отдайте! Моё!», и не хотел ничего слушать. Пока мы не сделали ему укол, после которого он затих. Из-за этой проклятущей девицы я впервые в жизни решилась так воздействовать на моего сына, никогда прежде не давала ему этих ужасных препаратов, вызывающих отупение. Но помогло это мало: он проснулся и снова стал требовать вернуть ему её. Так и кричал: «Моё! Отдайте моё!» и стал буйствовать. Разбросал медсестёр, Елена Евгеньевна даже получила синяк под глаз и разбила ухо, отлетев в стену…
       Кто-то вызвал санитаров из мужского отделения, и его связали и увели в закрытое мужское отделение, куда мне почти не было доступа. Но я пробралась и, кого-то подкупив, кого-то запугав, потому что у всех есть грешки, увезла Костеньку домой. Он уже не помнил, что именно довело его до вегетативного состояния, сидел перед телевизором все дни. Я уходила, он смотрел в экран, возвращалась и заставала его за тем же.
       И вот явились эти наглецы, и особенно этот, двухметровый столичный красавец с той же фамилией, что и у той девчонки. Почему у него та же фамилия? Это, что, перст судьбы или он имеет к ней отношение? Немного присмотревшись к нему, я поняла, что он и верно они очень похожи, должно быть, брат и сестра… Однако, Костенька, очевидно, тоже это понял, потому что когда этот Олейник, в сопровождении ещё двух, как оказалось потом, милиционеров, вошёл в комнату, где Костенька сидел за телевизором, мой мальчик поднял голову и стал смотреть на него, этого Платона Олейника. А потом, оживившись лицом, бросился к нам, говорившим вполголоса, с криком:
        – Моё! Ты привёл?.. Отдай!
       Все оторопели, а я постаралась уговорить:
        – Костя, Костенька… успокойся, её тут нет.
       Костенька посмотрел на меня.
        – Нет? Больше нет её? – растерянно спросил он.
        – Нет, сынок. Забудь, не думай.
       – Нет… не-ет…
      И вдруг Костенька разбежался и с оглушающим грохотом, пробив стеклянную дверь на балкон, вылетел в черноту вечернего неба. Я только услышала, удар там внизу и как кто-то истошно закричал во дворе. И больше ничего…
       Я больше не слышала и не видела ничего. Я больше не отвечала ни на их глупые вопросы, ни на то, что говорили мне, я не слышала и не видела, и не чувствовала больше ничего. Я будто умерла, оставаясь при этом телесно живой.
       Эти все решили, что я сошла с ума, и… представьте, поместили меня в моё же отделение и даже в ту же палату, где лежала та самая Таня Олейник…
      Сколько времени я провела там, я не знаю, прежде чем ко мне пришла Смерть, в виде очень красивой светлолицей девушки и освободила уже навсегда, уводя туда, где уже был мой Костенька, здоровый, с ясным разумом, такой, каким он родился, каким он должен был быть и был в моих мечтах…

       О Зое Михалне и участи, постигшей её, никто из нас не узнал. А вот то, что Костенька выбросился из окна, точнее, с балкона, я Тане рассказал, тем более что это произошло на моих глазах. Я думал, она обрадуется, что её мучитель совершил то, в чём обвиняли её, но Таня нахмурилась, остановив меня, когда я хотел в подробностях рассказать, как этот мерзавец лежал на асфальте с расколотой головой.
        – Не надо, Платон… зачем ты… рассказываешь мне?
        – Ты не хочешь знать, что эта гадина… Может быть, ты… его жалеешь?
        – Он больной человек, – сказала Таня, посмотрев на меня потемневшими глазами. – Несчастный больной человек. Даже не человек, какое там… Платоша, в нём человеческого ничего не было уже… Если бы его мать вместо того, чтобы покрывать его и позволять всё, что он делал, занялась бы его лечением вовремя, если бы любила его сильнее, чем себя, когда не захотела признать, что единственный сын оказался болен… Ничего не было бы. Много есть вполне адаптированных к жизни людей, имеющих психические расстройства. Это не приговор. А Змейка вынесла ему приговор своим покровительством. Она куда большая преступница, чем он. Тем более что она сама психиатр и отлично понимала, с чем имеет дело…
        – Змейка? – усмехнулся я.
        – Так её зовут в её отделении, – кивнула Таня.
        – Ну да… я слышал.
      Мы с Таней гуляли по двору усадьбы, засыпанному снегом. Из-за того, что ей выставили диагноз, и всего того, что Змейка написала в её истории болезни, Тане всё ещё угрожала психлечебница, и мне ещё предстояло оспорить это, основываясь на показаниях сотрудников, которые, кстати, сразу же отреклись от заведующей и тут же сдали со всеми потрохами. И теперь Тане предстояла комиссия психологов и психиатров, которая должна признать её снова дееспособной, но Таня теперь сопротивлялась этому.
       – Я могу сходить амбулаторно куда угодно, Платоша, и то с тобой или с Валерой, если он согласится, но я не останусь больше ни в одной больнице и на час, не то, что не лягу на обследование.
       Поэтому она пока продолжала находиться на нелегальном положении, потому что я вообще намеревался оспорить первоначальную госпитализацию. Но это было непросто. Ведь подозрение в суициде оставалось.
       Однако избавление пришло с совершенно неожиданной стороны: произошло событие, которое вернуло Тане свободу. Тот самый Володя Книжник, которого мама считала Таниным парнем ещё летом, узнав, что происходит, из газет, и сто раз оборвав нам телефон, потому что мы не стремились говорить с ним, наконец, сам явился к нам домой.
        – Мне надо увидеть Таню, – сказал он, бледный и сосредоточенный.
       Я видел его когда-то среди Таниных друзей, но тогда он был совсем сопливый курносый смешливый пацан, а теперь высокий и стройный юноша с длинными золотистыми волосами и блестящим взглядом, которым он пытался заглянуть внутрь квартиры.
        – Тани тут нет.
        – А где она?
        Мама тоже вышла в переднюю.
         – Володя? – удивилась она.
         – Лариса Валентиновна, разрешите мне увидеть Таню? – сказал Книжник, видимо, не рассчитывая смягчить моё сердце.
        Мама взглянула на меня.
        – Тани здесь нет – сказала она. – И, признаться, я и сама не знаю, где она. Но ты проходи… Или…
        – Ну хорошо… – проговорил Книжник и прошлёпал своими мокрыми от тающего снега «адидасами» в нашу гостиную. – Тогда я скажу вам то, что собирался сказать Тане. И даже, может быть, и лучше, что узнаете вы. Потому что Таня… она добрая, она не захочет наказывать никого. А наказать надо, я думаю…
       Он был или смущён или растерян или, правда, соскучился по Тане, но говорил очень горячо и в то же время тихо, будто самому себе.
        – Таня не травилась никакими таблетками. Это подстроила Кира. Она сама призналась мне. Нарочно подстроила, чтобы Таня попала в… в психбольницу. Из зависти.
        – К-кира призналась?! – мама всхлипнула, зажав рот рукой.
        – Я сразу сказал тебе, что Таня не могла этого сделать. И нельзя было позволять отправлять Таню туда… – сказал я.
        Но мама затрясла головой и заплакала.
        – Господи… как много зла в людях…
        – Таня всегда говорит, что добра больше, – негромко сказал Книжник. – И поэтому Добро побеждает.
         Мы с мамой обернулись на него. Я пожал ему руку и предложил бывать у нас, он смущённо поблагодарил и вскоре ушёл.
         Однако доказать то, что рассказал Книжник было не так-то просто. Только когда я сам пришёл к родителям Киры вместе с Володей и пригрозил, что с этим заявлением мы обратимся в прокуратуру и тогда выйдет, что их дочь покушалась на убийство, Кира, рыдая, брызгая соплями, и, то и дело, выскакивая на Книжника, что он мерзавец и предатель, написала официальное заявление, в котором рассказала, как всё было: и про три таблетки, и про пустые блистеры...
       И только тогда Таня вскоре могла стать совершенно свободной и ходить по городу, не боясь. Но не спешила ни вернуться домой, ни ходить по улицам. Я спросил, почему.
        – Слухи, Платоша… – вздохнула Таня. – Мерзкое преступление… Ведь почему изнасилование хуже всех прочих преступлений? Оно топит в грязи, как липкая смола и преступника, и жертву. И даже мысли тех, кто хотя бы думает об этом. Я знаю, что не виновата, но я в грязи всё равно…
         – Ты не права, нет на тебе никакой грязи, – сказал я. – И стыдиться тебе нечего.
        – Нечего… но тело измарали. И… этого мало… детей, скорее всего, у меня уже не будет, – дрогнув лицом, проговорила она и отвернулась. – Понимаешь? А… малыш… мальчик был…
         И тут она разразилась таким потоком слёз, что едва могла держаться на ногах, я обнял её, прижимая к себе мою маленькую сестру…
Часть 6. Весна
Глава 1. Тает снег
       Я уехал в Москву только после того как Таня вернулась домой к матери, когда она уже окрепла достаточно, чтобы готовиться к экзаменам, которые намеревалась сдать экстерном на весенних каникулах. Я спросил её о дальнейших планах.
        – В художественную академию не передумала ещё? – спросил я.
      Таня посмотрела на меня удивлённо.
        – А что ж мне теперь только в санитарки при дурдоме можно, по-твоему?
         – Господи, Таня… ну и шутки.
         – Ну и вопросы, однако, Платоша. Никакого иного пути я не вижу, – усмехнулась Таня, качнув волосами, почему-то очень посветлевшими за время пленения и болезни, они теперь странным образом светились, будто в них запуталась луна вместе со звёздами. Кстати, на мой вопрос об этом, об их теперешнем необыкновенном цвете, Таня посмотрела на меня немного странно, то ли удивляясь, то ли недоумевая: – Это седина, Платоша, а ты не догадался? Удивительно, никто не догадывается...
       Вот так, оказывается, вот так переживания отразились на её внешности: в её всегда очень светлых волосах  рассеялась седина, превратив их в волосы какой-то феи из самых фантастических сказок.
        – Ты… такая красивая! – сказал я абсолютно искренне, это была правда, вообще-то я никогда не думал о Тане в этом смысле, но, выздоравливая, она, действительно, хорошела с каждым днём.
         На мой несмелый комплимент, первый, между прочим, в отношении её, Таня лишь непринуждённо дёрнула плечиком и сказала:
        – Ну, так… Что есть, то есть.
       Только она всегда могла так реагировать на всё, в том числе на комплименты, как оказалось: легко и с юмором. И было видно, что она и сама осознаёт, как переменилась, как хорошеет, но при том это не занимает её настолько, насколько обычно занимает девочек её возраста. И это делало её будто бы взрослее, хотя в последнее время жизнь постаралась на славу с этим. Впрочем, Таня всегда была какой-то взрослой…
         – Седина, Платон, это было не самое большое потрясение, когда я очнулась… Представь только: я оказалась легче на десять килограммов, без живота и без ребёнка в нём, который уже шевелился, и о котором я знала, что это будет мальчик… Я очнулась без этого, но с членом Костеньки внутри, его лапами и дыханием на моей коже. И ещё шёпотом о том, что он женится на мне… – сипло произнесла Таня и вдруг побледнела и убежала в ванную.
        Её стошнило там, и когда она вернулась с мокрыми ресницами и бровями, села на диван, улыбнулась бледно.
        – Извини… шокирую тебя?
        – Нет, – честно сказал я, выдыхая. – Я рад, что ты сказала, я боялся, что ты заперла эту мерзость в себе, и это будет мучить тебя, разъедать изнутри.
        – Внутри… видишь, внутри вообще ничего не держится. Теперь от одной мысли о сексе меня выворачивает. Спасибо, что Костенька хотя бы не пытался целовать меня, только смотрел в лицо. Иначе я убила бы его точно… И тогда мне никогда из дурдома не выйти… – она посмотрела на меня. – Хорошо, что тебя не стошнило от меня.
        – Да что ты, – я обнял её, прижав к себе, и она приложила головку к моему плечу. Мы так сидели, когда она ещё была беременна, и я расспрашивал её о том, кто отец её ребёнка… Но тогда я злился, теперь, хотел согреть, искупая свою вину.
        – Да я сама себя шокирую, не думала, что смогу говорить об этом когда-нибудь. Вначале не могла даже думать… а теперь… даже произнесла вслух. Вырвалось само… Если бы ты не спросил про волосы, я… Прости, что тебе пришлось это услышать…  никому больше не смогла бы этого сказать. Подруг у меня больше нет. Мама… маме нельзя, она такого не вынесет. Не Валерке же…
        – Валерке? – удивился я. – Ты так Лётчика называешь?
        – Ну, он же Валерка. Это потом он Лётчик. Для вас.
        – А для тебя Валерка? – я давно догадывался, что Таня влюбилась в Лётчика, ещё тогда, пять лет назад.
       Она кивнула:
        – Мы дружим… очень. Как не дружат с парнями, конечно.
        – Может, ты влюблена в него? – осторожно спросил я, боясь спугнуть то, что возникло сейчас между нами, эту неожиданную близость, оказалось, я всегда этой близости хотел, понял только вот сейчас, обнимая её плечики.
         – Конечно, – просто ответила Таня. – Он меня спас. Как настоящий принц из сказки: спас от страшного многоголового дракона... Но… Но у него эта… его курица, Альбина… Так что, влюблена я или нет… какая разница? Да и вообще, он на меня, как на девушку никогда не смотрел. Я для него как сестра, как продолжение тебя, например.
        – Не выдумывай, – сказал я, хотя это ровно то, что сам Лётчик говорил когда-то. Но я не я, если и он не влюблён в неё.
       Мы были дома одни, на её веранде, за окнами пушился туман, недвижимый и плотный, на реке ещё стоял лёд, но уже потемнел и, думается, несколько дней, он треснет и сойдёт, уже таял снег, на пригорках появились проталины, и в приоткрытые форточки влетал ещё довольно холодный, но уже влажный, даже пряный аромат наступающей весны. И я решился, наконец, сказать то, что меня жгло и угнетало:
        – Танюша, я… прости меня? – я посмотрел ей в лицо, выпустив из объятий, я хотел увидеть, что она поняла, что я знаю, что она раскрыла моё преступление.
       Таня перевела на меня свои удивительные глаза.
        – Простила давно. Я знаю, что ты от растерянности и страха.
        – Да страх-то позорный, Тань…
        – Не мне судить о позоре, Платон. А потом, ведь ты-то главный спаситель. Вернул мне свободу до конца, а так, скрываться мне до конца своих дней. Как вон, Марату, оказывается, он из тюрьмы сбежал… Вот такие дела… – только и сказала Таня, и привстала на коленях, глядя в окна за спинкой дивана. – А весна совсем, а? Скоро асфальт станет просыхать.
        – Асфальт? – удивился я, смеясь.
        – Что ты хихикаешь? Сапоги дурацкие можно будет снять.
        – Дурацкие? – продолжил хохотать я.
         – Да ну тебя! – она толкнула меня в плечо, прыснув тоже.
         – Я не смеюсь, не смеюсь! – хохотал я. – Я подарю тебе, красивые, тонкие, хочешь?
        – Хочу! А то покатился, ишь! Смеётся над своей провинциальной сестрой.
       А я подумал про себя, чего-чего, а провинциальности в Тане никакой нет. То ли питерское детство давало знать, то ли по своей независимой природе она была не такой, как обычные жительницы маленьких городов, открытой, смелой и независимой. И всё произошедшее не заставило её стать другой, не только не сломало, а сделало ещё смелее.
       Я и правда мог и не спрашивать, все дни, что Таня выздоравливала в усадьбе, она посвящала рисованию, парни каждый день носили ей альбомы, карандаши, краски и ватманы, моя сестра всегда любила большие полотна. И она нарисовала их всех, кто помогал ей в эти недели, защищал, охранял, сохраняя тайну от всего города. Каждому подарила по портрету, сделанному, в основном, пастелью, а себе оставляла только эскизы. И парни радовались:
        – Танюшка, станешь знаменитостью, за эти портреты уйму денег дадут!
         А Таня смеялась, как ни в чём, ни бывало, будто никакой угрозы ещё недавно и не было:
         – Особенно, если знаменитость помрёт! – и смягчала, смеясь: – Главное, дождитесь, а это долго!
        И парни подхватывали и смеялись вместе с ней. К моменту, когда она могла уже вернуться домой, я заметил, что все они по уши влюблены в мою сестру, больше того, влюблены в смеси с восхищением и даже каким-то поклонением, как какой-нибудь Элеоноре Аквитанской. Танюшка из жертвы сил зла превратилась теперь в Прекрасную Даму, которой были рады служить мои товарищи.
       Я смотрел на это и удивлялся, и её силе, с которой она преодолела ужасные испытания, которые выпали ей. А ещё тому, как она действовала на людей. Раньше я не имел возможностей заметить это, у неё было много друзей не потому, что она нуждалась в них, но потому, что все притягивались к ней. Теперь, наблюдая за происходящим, я вспомнил, как у нас дома собирались стайки её приятелей, как они ходили заниматься танцами к Кате, а потом проводили время вместе. В их компании, не в нашей, как ни странно, был и Илюшка Фролкин… А ведь не прошло ещё и года, как страшно погибла их семья, а мне кажется, прошло полжизни за эти несколько месяцев.
       Я вернулся в Москву в начале марта, как раз к празднику, чтобы поздравить невесту, недовольную мои долгим отсутствием с одной стороны, но гордую тем, как зазвучало моё имя с другой. Потому что, хотя Пал Палыч и говорил, что материал он опубликует под своим именем, но позволил мне подписать статьи. Сказав:
        – Это я тебя, как говориться, "на слабо" взял, хотел посмотреть откажешься от идеи или пойдёшь до конца. Ты не испугался. Молодец, настоящий преданный брат и настоящий репортёр. Так держать. Мы потому и четвёртая власть, что не боимся правды, а тащим её на свет.
       Так что статьи мои прогремели на всю страну, не то, что в областном псковском листке вышли. А их вышло четыре. На третьей полосе, это необычайный успех  для молодого журналиста, тем более, стажёра. Пал Палыч был доволен и горд, так и сказал:
        – Ты лучший из всех стажеров, что у меня были. Тебе было вдвойне тяжело, ведь речь о твоей сестре, даже представить не могу, что ты испытывал…
        Последнюю фразу он произнёс, отводя глаза. И я ещё раз убедился, как была права Танюшка, когда говорила, какое отвратительное и грязное преступление было совершено над ней, всех смущает даже упоминание об этом, все стараются спрятать глаза, потому что оно постыдно, оно противоречит человеческому облику, достоинству, всему, что человек хотел бы думать о себе и в себе признавать. Почему мужчины это делают? Просто потому что могут. Могли бы женщины, делали бы и они... всё же женщины, по-моему, к мерзостям менее склонны. Хотя, как посмотреть, когда сила оказывается на стороне слабых, бывает, что и они преобразуются в страшнейших монстров…    
         – Сладость мести, – ответил я на слова Пал Палыча, впервые вслух произнеся эти слова.
        Пал Палыч посмотрел на меня, хотел, кажется, спросить что-то ещё, но промолчал. Поздравил только с удачным окончанием работы.
        В результате нашего журналистского расследования, с Областной психиатрической больницей разобрались самым серьёзным образом: сняли главного врача и завели на него уголовное дело, туда же последовал и начмед. Уволили весь персонал шестого отделения, кроме тех, кто помог нам в нашем расследовании, а это было больше половины. Но ни милицейские, ни партийные покровители, конечно, даже не шелохнулись со своих мест. Потому что Зоя Михайловна, или Змейка, как называли её за глаза все без исключения, и ей удивительно подходило это прозвище. Так вот, Змейка после самоубийства сына никакой информации ни о ком не дала, потому что впала, как выразились её вчерашние коллеги в кататонический ступор, и саму её госпитализировали в то же отделение, где держали Таню. А без её показаний доказать участие в том, что происходило в больнице, каких бы то ни было иных людей, было невозможно, не было ни одной ниточки, которая привела бы меня хоть в один высокий кабинет…
        – И, слава Богу, Платон, подумай, чем бы  это кончилось? – сказал на это Пал Палыч. – Что, если бы эти номенклатурные задницы оказались бы тяжелее, чем мы можем предполагать? Да они раздавили бы тебя как блоху. И не известно ещё, чем бы закончилось дело. Ведь диагноз твоей сестре эта самая Змейка ведь выставила. Валяй, оспаривай…
        – Её подружка призналась, что всё подстроила.
        – Ты прижал её, вот и призналась. А не будь у тебя успеха с тем, что Змея вдруг рехнулась, кто знает… А так всё сложилось самым лучшим образом… Жало вырвано всё же, пока-а они теперь новое нарастят… Так что ты не просто отомстил, ты предотвратил такие истории, как с твоей сестрой теперь надолго.
        – Но они остались на местах. А они преступники! – воскликнул я, не выдержав его мыслей о том, что всё и надо было оставить как есть.
        – Не горячись, – пыхнул Пал Палыч своей неизменной трубкой. – Мальчишка совсем, ишь как взрываешься… Повзрослеешь, поймёшь, о чём я говорю. Своей цели ты достиг и даже более чем. Первое время поостерегутся что-то такое творить, всё же шороху мы навели в их логове, как никто и никогда. Поэтому, дорогой мой Платон, хоть и сидят они при своих чинах и в тех же кабинетах, а трясутся. Так что повторю: цели ты достиг, мой дорогой журналист. У тебя получилось. Времена, конечно, теперь… прежде… не знаю, думаю, их всех по-тихому сняли бы, но ничего никому не рассказали ни за что, ни строчки бы не появилось. Разве в советском дурдоме может быть пытошная? Мы потому и стремились все в международники, думали, там правду можно будет писать. Нет… Да, думаю, правда как она есть, никогда и нигде властями востребована не будет. Так, чтобы её публиковать. А для того, чтобы тайно им докладывать, журналисты не нужны. Нужны совсем иные спецы.
       И всё же я не был уверен, что сделал всё. То есть с публикацией, наверное, Пал Палыч прав. А вот что касается Тани… я по-прежнему, испытывал чувство вины, и понимал, что бы я ни сделал, Тане не вернёшь всего, что она потеряла в этих ужасных испытаниях. Пусть она не признаёт этого, храбрясь, стойкая, смелая, сильная девочка, но такие испытания оставляют раны на душе, которые даже время не способно исцелить. И чем всё это ещё обернётся? А ведь я ведь я мог быть добрее к моей сестре, ведь мог не ненавидеть её за то, что с ней случилось несчастье, за которое ей же ещё пришлось платить так дорого, а хотя бы… Господи, да хотя бы обнять, по волосам погладить. Да, что обнять, мог хотя бы не набрасываться на неё, промолчать. Я уже не говорю о том, что я её против неё своё преступление замыслил. И, слава Богу, что оно не удалось. Спасибо Лётчику и тут оказался в нужном месте в нужное время. А уж в том, что он сделал сейчас… не знаю, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить его и как.
     Пал Палыч заговорил о моём будущем. Надо сказать, после этих моих статей я стал желанным кандидатом в любое издание. Но моей мечтой была и оставалась заграница. А в этом смысле я сильно рассчитывал на мою предстоящую женитьбу. И день свадьбы был уже намечен на третье июля, и заказан банкетный зал в центре Москвы, и список гостей то пополнялся, то снова худел. Моя невеста суетилась с предстоящим событием, как, наверное, любая другая невеста. Кроме, может быть, Кати…
        Катя… Теперь, когда она была в Москве, мы видели по нескольку раз в неделю, специально для этих встреч я снял комнату в коммунальной у моего одногруппника, он брал недорого, квартира была старой, со старой скрипящей мебелью и без ремонта, зато в центре, в районе Замоскворечья, там вечно что-то ломалось, то кран начинал протекать, то трубы, то проводка. Всё это я чинил, не жалуясь и даже не пытаясь делить все траты на остальных жильцов. За это они перестали смотреть на меня косо и здоровались уже приветливо. Ванну тут я принимать, честно признаться, брезговал, думая, сколько её нужно скоблить, прежде чем опустить свой зад на дно этого проржавевшего чугунного корыта. Но чайник на кухне, где каждый норовил выключить свет, имел, как и немного дешевой посуды.
       Катя привнесла со своей стороны настоящий уют, и бельё, и скатерти, я уже не говорю о том, что она с моей помощью, конечно, вымыла и вычистила тут всё до блеска и поддерживала эту чистоту. Когда я привёл её сюда в первый раз, после того, как долго извинялся по дороге, едва мы переступили порог душной и тёмной прихожей с застарелой пылью на стенах, и увидев ей побледневшее лицо, испугался, что она вот-вот заплачет и уйдёт, но она после секундного замешательства посмотрела на меня и сказала улыбнувшись мягко:
        – Милый, даже не думай… Ужасно, конечно, кошмарная старая коммуналка, но… – она тихо засмеялась. – Говорят, с милым и в шалаше рай?
       Я постарался исправить впечатление громадным и прекрасным букетом, который благоухал в нашей комнате, странной формы с одним острым углом, потому что дом стоял на пересечении улиц, сходившихся под непрямым углом. Катя обернулась на меня, обняв букет, который своими красками и благоуханием затмевал и убогую обстановку и темноту коридора. Но в комнате было светло. Она выходила окнами на запад, и солнце здесь было всегда, к тому же они выходили на оживлённую улицу и можно было наблюдать за жизнью города, своеобразное развлечение. Вот Катя и подошла сюда, вновь поставив букет в вазу.
      – Хорошо-то, Платон… а? – и посмотрела на меня через плечо.
     Этого её блестящего взгляда и тихих слов мне достало, чтобы почувствовать себя самым счастливым  человеком на земле. Только с ней я чувствовал это. Без неё я вообще не чувствовал ничего. Ни солнца, ни свежих ароматов, ни нежных ветерков, только холодные пронизывающие ветра, ледяные моросящие дожди, изнуряющую жару и слепящее солнце. И ничего не чувствовал в душе. Ничего, будто там даже не ледяная пустыня, а какой-то задний двор крематория…
    …Я не знаю, не могу знать, насколько тяжело Платону давалась жизнь отдельно от меня, я мало думала об этом, всё время предполагая, что он как мужчина о чувствах вообще не думает, или думает значительно меньше. И потому что занят он намного больше своей учёбой и работой, он очень много всегда говорит об том. Я же, привыкла за прошедшие годы видеть его так редко, что привязалась к Олегу. И теперь чувствовала все время вину перед ним за то, что я не могу любить его, как он любит меня.
       И всё же, встречаясь снова с Платоном, я забывала всё на эти краткие мгновения, потому что его во мне было так много, что сравнить можно было только с тем, сколько места в моей душе занимал наш сын. Если бы Ванюша был сыном Олега, я, наверное, разрывалась бы между ними, Ваней и Платоном, а так они были для меня единым миром. Миром моего счастья. Платон, который думал, что он не романтик и мечтатель, тем не менее, мечтал о том, как когда-нибудь мы, наконец, будем жить вместе. Когда он даст сыну своё имя, и семья станет семьёй, как должно было быть с самого начала.
        Но чем больше лет проходило, чем старше становился Ваня, тем труднее это было бы осуществить, ведь для него отцом был Олег, который любил его и баловал, как мог, перенося, кажется, часть любви ко мне на сына. Поэтому я не могу вообразить, как я смогу когда-нибудь сказать моему сыну, что его отец не Олег. Чем больше проходит времени, тем невозможнее это становится…
       …Я обнял её, стоящую у окна, и зарылся лицом в смоляные волосы, пахнущие жасмином. Они были и на ощупь как тёплая смола – плотные густые, стекали вдоль её спины тяжёлой плотной волной, когда я распустил ей пучок.
       – Катя… Катюша… как я люблю тебя, милая…
        Целовать её, не отрываясь от неё никогда, чёрт с ним, пусть и в этой занюханной коммуналке, но её, Катю. Не холодноватые губы Вики и её такое же прохладное будто состоящее из желе тела, ни других и вовсе безликих для меня женщин, а только её, Катю…
        А после мы лежали рядом на кривом диване, в котором умерли от переломов больше половины пружин, и трясущиеся ещё от бешеных скачек наших сердец, влажные и размякшие, смотрели в растрескавшиеся потолки и думали одинаково, я уверен и только одно, то, что сказала Катя: «Как же хорошо…»
       И вот, когда стало приближаться лето, моя свадьба, и, как обещала Вика, наш с ней отъезд сначала в Англию, а затем и в Америку, в Англии нас ожидал её отец, и место одного из репортёров, а вернее, пока только помощника, от телевидения, было для меня уже выговорено в высоких кабинетах. И вот с приближением весны, и теперь лета, отъезд, о котором я так мечтал, стал надвигаться на меня, и перестал казаться таким уж желанным. Теперь он представал мне катком, который раздавит меня собой… Ведь я останусь без Кати…
       Это не Москва и Кировск, туда сюда не поездишь, это… На сколько нам придётся проститься? Как я выдержу это? Занимая себя только работой. Только работой…
        – А ты не езди, – сказала Катя.
         – Как? – проговорил я.
         – Ну… так. Ты теперь вон какой знаменитый журналист, сейчас твой звёздный час здесь, в Москве, не уезжай. Останься?
        Вообще-то, то же мне говорила и мама, первая отметившая, что сейчас у меня в карьере лучший момент, когда я могу на многие годы стать ведущим репортёром отечественных газет.
        – Выберешь любую после диплома. Тебя в любое издание возьмут с радостью, потому что ты уже звезда. А выпустишь ещё пару-тройку подобных, так и укрепишься в этом. Подумай, мой мальчик, что тебе даст эта заграница? Поедешь, когда захочешь.
       Вот что они, с ума сошли обе? Я мечтал об том сколько себя помню: поездить по миру, увидеть своими глазами, через себя пропустить весь это замечательный неизведанный мир, а они мне… Вот что значит женщины, кудахчут как куры, вовсе ничего не разумея.
       Нет, исполнить свою мечту я должен. Ну что ж, пострадаю в разлуке, не в первый раз. Слаще будут встречи.
      …Я не стала спорить с этим, он думает, что исполнение мечты сделает его тем, кем он хочет стать и не замечает, что уже стал таким. Я не стану спорить, тем более что ему может показаться, что я навязываюсь. А я не должна. Всё время повторяю себе, что не должна портить ему жизнь. С самого начала, с самого первого свидания. А потом ещё и Ванюша родился…
      Это Зарема убеждённая, говорит, чтобы я дурость из головы выбросила и любила полным сердцем, не оглядывалась.
      – Он – твой, Катерина, и ты не винить себя должна, потому что ты одариваешь его счастьем, а не опутываешь. Не ты, вовсе ему никогда не любить. Такой структуры человек. Тебя не встретил бы, никогда бы не узнал, что это такое. Он избранник, счастливчик, а ты глупости о себе – обуза. Какая ты обуза? У него и детей-то, может кроме Ванюшки не будет больше, кто знает… Испытания у всякой любви, детка, и у тебя, а как же? Но впереди счастье, это я знаю точнее точного.
        – Это ты мне программу вкладываешь, как говорила, да? – засмеялась я.
       Но Зарема не смеялась.
        – Это я говорю то, что я вижу и чувствую, – серьёзно сказала она. – Если я цыганка, это не значит, что я всё время вру.
       И отвернулась к столу, на котором разделывала цыплёнка с жуткими мертвыми когтями, я всегда боялась их…
       – Да ты что, Зарема? Ох… не обижайся, я и не думала, что ты… Я просто… это так хорошо, то, что ты обещаешь мне, что я… боюсь поверить.
       – А ты не бойся, – сказала Зарема, ещё не смягчаясь, обиделась моим недоверием.
       Тогда я просто обняла её сзади, прижавшись головой в её спине. Вот тогда она и помягчела, погладила мои руки тылом своих испачканных ладоней и сказала:
       – Не бойся. И верь.
      Уезжая в Москву, я больше всего скучала по Зареме, ведь маму я и раньше видела редко. Но обустройство на новом месте, да ещё в таком городе, для меня ещё чужом и негостеприимном, устройство Ванюшки в садик, куда он ходить не хотел и капризничал, но здесь не Кировск, где добрая Зарема всегда была готова посидеть с моими сыном. Ремонт в новой служебной квартире, что дали Олегу, потом обустройство вот в этой кошмарной комнатушке в коммуналке, где воняло щами, старыми тётками, карболкой в туалете и дихлофосом, всё это вместе не давало мне времени скучать по прежнему городу. К тому же с Платоном мы стали видеться теперь так часто, что мне пришлось придумывать, как организовывать это, вставляя в мою жизнь.
    Я начала работать в Доме пионеров недалеко от дома всё тем же руководителем хореографического кружка, потому что прежняя ушла в декрет, и кружок закрылся на неопределённый срок. Но теперь, если она вернётся, мне придётся искать другое место.
     Олег говорил:
       – На что тебе эта дурацкая работа? Ну что ты, Уланову вырастишь? Ведь нет?
        – Улановы в балетных училищах растут, Олег, – сказала я, обидевшись, мне не понравилось, что он так пренебрежительно говорит о моей работе, которую я люблю, и он это знает. – А я ещё подумаю, может быть, ансамбль организую детский. Талантливых детей много.
        Олег только снисходительно покачал головой. Я вообще замечаю, что он относится ко мне как-то несерьезно, будто я просто красивая вещь, которой с гордостью владеет. Или он вообще так относится к женскому полу, не воспринимая всерьёз ничего, что исходит от нас. Как бы есть мир мужчин и там всё по-настоящему, там всё взаправду, и есть какие-то копошащиеся по хозяйству существа, которые ещё возятся с детьми, а всё это так мелко и незначительно и где-то там, на нижних этажах, что обращать на это внимание не стоит.
       Переубедить его в том, во что он верит с детства, потому что был так воспитан отцом и поддержан во всём матерью, которая, к тому же умерла рано, когда Олег был подростком. Отец с тех пор приводил изредка каких-то временных женщин, к которым серьёзно не относился, вот и Олег привык, похоже. И хотя меня он любил, но это было скорее исключение для его души. Я будто и не была из всех женщин для него, а какая-нибудь ценность, не совсем и человек, увы…
       Он не то что очень, а вообще не пытался понять, чем я живу, что у меня в душе, о чём я думаю, о чём мечтаю. Мне кажется, он вовсе не предполагал, что я могу о чём-то мечтать. То, как серьёзно я отношусь, к примеру, к искусству, в частности, к литературе или живописи, собирая художественные альбомы и редкие издания, вообще казалось ему глупой блажью и тратой денег, но убеждать его было невозможно. Сердило меня только то, что он считал лишним, что я и Ваню приучаю к этому, вожу с собой в музеи тут, в Москве, это было первым, куда мы отправились, а вторым – в Большой театр.
        – Ты бы лучше в зоопарк сводила его, – сказал Олег, узнав, что я достала билет на «Петрушку» в Большой. – Что он там поймёт?
        – Всё поймёт. Гениальные произведения на то и существуют, что понятны всем. А вот, что он в зоопарке увидит? Пыльных больных зверей, рассаженных по клеткам на потеху любопытным тупицам? – рассердилась я, и подумала, ну вот сейчас он обидится.
      Но нет, вовсе Олег и не подумал обижаться. Я же говорю, не принимает меня как равную. Засмеялся снисходительно и потрепал по плечам.
        – Ох, идеалистка ты, Катюша! В светлое будущее веришь? Ну-ну… это хорошо, и даже очень. Кто-то должен верить. Хотя бы такие наивные, как ты.
      Я и тут не стала спорить.
        – На простодушных весь мир и держится, – сказала я.
       Вот поэтому Олег и не догадывается о нашей связи с Платоном, потому и не ревнует, он просто не замечает, что во мне есть ещё одна большая и сложная жизнь, о которой он даже не думает, не то, что не догадывается. Не чувствует и не замечает…
        А Платон зря за границу так стремится, жалеть будет. Я теперь это чувствую…
Глава 2. Подонки, свиньи и невкусный салат
       Приближалась весна и очень быстро. Зимой всегда кажется, что ей не будет конца никогда, но стоит подойти к воротам марту и весна ускоряется с каждым днём. Дни становились всё длиннее, солнце всё ярче, а птички, прячущиеся в ещё голых ветвях, всё веселее, а Таня перестала быть такой бледной и ужасающе худой. К ней вернулись краски жизни, и эти теперешние белые волосы были так красивы, так блестели и подсвечивали её белую кожу с уже появившимся, наконец, нежным румянцем на щеках и губах, что я думал всякий раз, когда её видел, чтобы так похорошеть, не стоило, конечно, столько вынести, но это всё же своеобразная награда. И не столько для самой Тани, но для моих глаз, потому что смотреть на неё необыкновенное наслаждение. А смотрел я каждый день, потому что мы встречались ежедневно.
       Таня вернулась домой, конечно, как только угроза миновала, всё выяснилось, и отпала необходимость скрываться. Но берлога в усадьбе осталась за нами, то есть, прежде всего, за Таней, потому что никто не смел предъявить на неё прав. Да и вещей не разбирали, так что со временем, уюта стало только больше. Одна ночевать она не оставалась, с тех пор как все угрозы снялись, караулить стало незачем. Но иногда мы собирались и просиживали допоздна, я, парни и Таня. Она не чувствовала стеснения с нами, воспринимая всех как продолжение Платона, то есть своего брата и для нас она была как сестра. Ребята не смели и думать, чтобы подкатывать к ней, и даже обсуждать в этом смысле, хотя восхищённые взгляды, обращённые на неё, я замечал всё время, и между собой ребята не уставали повторять:
        – Какая необычная Таня девочка, правда? Вот говорят: или умная или красивая, а она и того и другого от природы получила с излишком!
        – И ещё добрая!
        – И весёлая!
       Когда я рассказал об этом Тане, она улыбнулась.
        – Приятно, конечно, что они так считают, но с другой стороны… Вы думаете, там распределитель какой-то сидит? Всем поровну, говна не довешивает, в обмен на какие-то достоинства? И почему никого не удивляет, когда глупость и уродство соседствуют в одном человеке? Да ещё сволочизм какой-нибудь добавляется.
        – Да потому что это обычная вещь, почти все такие.
        – Зато, наверное, более везучие.
       Я открыл было рот, возразить, чтобы смягчить, чтобы она не вспоминала того, что произошло. Но Таня сама усмехнулась и сказала, глядя мне в лицо:
        – Но я-то как раз везучая на зависть всем! Сначала я родилась в самом красивом городе на свете, мне достались лучшие в мире родители, с прибабахом, конечно, но лучшие всё равно. Самый лучший брат, лучший, можешь мне верить… Потом в детстве я не умерла от того, от чего умирают семь детей из десяти. А сейчас вы меня из адского кошмара вытащили, а всё ты, потому что лучше друга ни у кого нет на земле, – она улыбалась так радостно и светло, как вообще никто улыбаться не умеет. – Так что я ещё и редкая… как это говорят в женском роде «везунчик»? «Везушка»?
        – Ну ты придумаешь, везушка! – захохотал я.
       Уже к апрелю я понял, что по уши влюбился в неё. В один миг это понял. Как-то вдруг. Внезапно, как камень на голову упал. Когда в один прекрасный день встречал её из школы, куда она ходила сдавать экзамены экстерном. Её классная руководительница выбила для неё эту возможность. Таня написала уже и сочинение, и контрольную по алгебре, и тот, и другой на «пять», между прочим, и осталось сдать ещё устные экзамены: историю, английский, и химию. Вот сегодня она с этой химии и шла, история послезавтра, и английский в пятницу.
      – Зачем тебе химия, Тань, если ты в художественную академию идёшь? – спросил я, когда узнал это жёсткое расписание.
      – Ну… вероятно, надо. Какой-то третий надо было выбрать, я и выбрала. Была бы анатомия, выбрала бы её, она мне как воздух нужна.
      – Анатомия нужна? А… ну да… Я атлас тебе подарю свой, если хочешь, у меня хороший трёхтомник Синельникова. А захочешь, приедешь ко мне в институт в анатомичку, в натуре покажу, все мышцы, что и как... Трупов не испугаешься?
      Таня посмотрела на меня, покачав головой, и я понял, прочитал в её большущих зрачках, что трупы ей нипочём, есть вещи пострашнее мертвых.
      Она послала уже свои работы в художественные училища в Москву и Питер.
       – Ты же в Ленинград хотела.
       – В Москву хочу тоже. По Ленинграду я скучаю, с детства не была там, а Москва… в Москве – жизнь, Лётчик, ты-то уже понял, наверное.
        Но мы говорили по дороге, когда я уже «понял», прозрел, как говориться, потому что я ждал недалеко от школьных ворот, а были каникулы, и в школе и на школьном дворе было пусто, солнце сегодня светило, как бывает только весной – радостно и беспредельно. Я курил, от нечего делать, и поглядывал на стеклянные двери школьного вестибюля, ловя каждое движение возле них, и вдруг понял, что жду Таню, как никого никогда не ждал, и что её появление должно стать самым лучшим событием не только дня, но чуть ли не всей моей жизни, освещая мне душу, как это весеннее солнце небо. Что я сам пришёл сюда, никто меня не просил и не звал, просто вчера она сказала, что идёт сегодня в школу на очередной экзамен, вот я и примчался, выбрав время отлучиться со своей «прекрасной» работы, где у меня была масса свободного времени. Для чего? Чтобы просто дойти с ней до её дома, ради десяти минут я стою здесь уже минут сорок и чувствую себя при этом таким счастливым как никогда.
      «Да ты втрескался, Лётчик…», – сказал я себе с изумлением. Да ещё как втрескался! И, похоже, давно. Получается, мама была права, когда говорила об этом. Конечно, и тогда, в 85-м, потому я всё лето и выглядывал Таню в каждом встречном, что уже тогда влюбился в неё по уши. Только осознать не мог, что я был сам, сопляк, и она совсем девочка. А вот теперь…
       Потому и с Альбиной мне не мило, как ни крути. Вот с Таней всё хорошо, даже просто по улице пройти, просто увидеть её, а с Альбиной всё будто подделка. Или притворство. И я должен усилия над собой совершать. Неужели с самого начала так было? Интересно, сама Альбина меня любит? Или я просто ей удобен? Она вообще такая, очень ценит удобство…
       Но думать об Альбине мне тут же расхотелось, потому что я увидел Таню, которая вышла из школы, оглянулась почему-то на дверь, будто ожидала, что кто-то выйдет за ней, и с облегчением сбежала с крыльца, отыскивая глазами меня. Знает, что я здесь, я приходил каждый день. Она звала по привычке, потому что осенью я будто бы не пришёл иначе. Как бы я прожил хоть вечер тогда, не видя её? Вот сейчас, вторую неделю мы не виделись по вечерам, потому что она усиленно готовилась к экзаменам. А до этого не было ни одного вечера, который мы не проводили бы вместе. Что мы делали? Болтали обо всём подряд, и ведь темы для разговоров откуда-то всё время находились. Обо всём, о кино, книжках, артистах, о спорте, фигурном катании, она рассказывала мне о художниках очень много, а я ей о том, что знал сам. Она ни разу не спросила намерен ли я вернуться в институт, предоставляя мне самому рассказать, когда надумаю. А я надумал… Вот увидимся по-нормальному, тогда и расскажу…
      Увидев меня, издали, она улыбнулась и подняла руку, помахала мне. На ней серое пальто, какое-то смешное, старомодное, но от этого милое, как и беретка, волосы сегодня в пучок заколола, ей идёт, делает её похожей на портреты этих её, любимых художников, я запомнил их всех, но сейчас, глядя на её, забыл, всё забыл...
        – Привет, давно ждёшь? – поспешая ко мне, она немного разлетелась, волосы выбились из-под беретки.
        – Нет, только пришёл. Сдала?
        – Ага. Пятак! – радостно ответила она. – Ты ещё не обедал? Вот и хорошо. Пошли я тебя накормлю. Не Бог весть, но… суп есть. С клёцками, на курином бульоне. Представляешь, чуть-чуть и провалила бы, почему-то попутала валентность железа и марганца. При чём тут марганец?..
       Она говорила возбуждённо, немного спеша и задыхаясь, раскраснелась от волнения и радости. С тех пор как выздоровела, как оставили её ужасающая худоба и бледность, она стала похожей на куст жасмина, такой же светящейся, белой и душистой. Я всё время об этом думал. Порылась в сумочке, в поисках ключей, там толстая общая тетрадь по химии, свёрнутая трубочкой, я увидел, когда она доставала ключи. Дома у них никого не было, пахло кофе, духами, и Таниными красками, как всегда.
        – Ты мой руки, я сейчас, быстро, – сказала она, сама уже и руки вымыть успела.
      На ней платье под пальто, тёмно-синее, не школьное, но похоже, конечно, а как ещё одеться? Суп оказался ароматный и вкусный, с прозрачным бульоном.
        – Кто готовил-то? – спросил я, когда она поставила передо мной тарелку.
        – Я, кулинар я ещё тот, конечно, но зато из деревенского цыплёнка, мама в каком-то колхозе была, очерк писала, вот и презентовали. Утку ещё, между прочим, попробую приготовить с черносливом, только боюсь «запороть», но если удастся, тебя позову съедать, – Таня улыбнулась. – А хлеб-то я купить забыла, вот чучело…
        – Ничего, стройнее будем, – улыбнулся я. – Мне бы точно не мешало.
        – Вовсе нет, – Таня посмотрела на меня, хлопоча с салфетками, солью и прочим, что положено поставить на стол.
        – Да да, видишь, до чего я толстый… ох, – я покачал головой, глядя в тарелку и чувствуя необыкновенный прилив аппетита.
        – Никакой ты не толстый. Красивый… не кокетничай, напрашиваешься, на комплименты. Может и был когда-то, но не теперь. Так что, ешь кнедлики, и не выдумывай. Сейчас пойдёшь, опять бидоны свои потолкаешь, и всё сгорит в тебе за полчаса. При таком труде питаться надо как следует… Есть чёрствый… порезать?
        Я лишь кивнул со вздохом. Красивый, да уж… и куда, спрашивается, я втюрился в неё, такую, она же, как будто вся из света и аромата соткана, а тут я, бац, как жирная клякса, докторскую колбасу заворачивали… даже любительскую, с сальцем…
       Таня рассказывала что-то ещё про экзамен, но в это время раздался телефонный звонок, и пока я доедал её прекрасный суп, она встала из-за стола, чтобы ответить. Я не сразу сообразил, с кем она говорит…
        – Да, сдала на «пятёрку», – ответила она неизвестному собеседнику. – Сегодня? Нет… У меня вся эта неделя – сплошной экзамен… До пятницы…да… Хорошо…Хорошо… Пока, Володь.
       И положила трубку. А ведь я совсем забыл о Книжнике, а он… Уколы ревности, впервые в моей жизни обеспокоили меня, но я тут же и забыл о них, потому что Таня вернулась за стол, перед этим поставив чайник…
     …Валера заспешил на работу, сегодня и завтра не увидимся больше, только послезавтра снова придёт на экзамен, вернее после, я старалась не звонить в эти дни, зная, что будем болтать снова, ему это неудобно, а мне всё же надо готовиться. Но так грустно не видеть и не слышать его…
      Володя вот позвонил, не в первый раз звонит, хочет встретиться. Чего звонит, взял бы, да пришёл, если так хочет. Но я не хотела с ним видеться, всё, что было между нами, теперь так далеко, так чисто и прекрасно, что я, такая как теперь, после всего, не могла представить, чтобы он даже смотрел на меня. Это мне было стыдно так, что снова затошнило, и будто Костенька начинал маячить передо мной. Володя напоминал, жирно подчёркивал, обводил, высвечивал, что была жизнь «до» и как она была ясна и прекрасна. А теперь мне приходилось учиться жить снова.
       Валера – другое дело. Он всё знает, он видел, и не отвернулся от меня, потому что он друг, а не мой парень, и я ни в чём не виновата перед ним. А перед Володей виновата, и ещё как. Не смеялась бы я тем летом с Маратом, не произошло бы и всего остального… так что виновата, и мне тяжело даже думать о том, чтобы встретиться с ним. И как люди живут, изменяя друг другу? Я не могу так. Как врать?..
      Но Володя всё же пришёл в пятницу, будто мои мысли услышал. После всех сданных экзаменов на меня навалилась даже не усталость, а какое-то опустошение. Вот так идёшь-идёшь в гору, поднялась и думаешь: ну забралась, и что? А, правда, знала, что. У меня была совершенно определённая цель, и даже конкретный план, я хотела заниматься живописью всерьёз, всерьёз научиться, и кроме того, уехать из Кировска, потому что хотя на меня и не показывали пальцами на улице, но я-то знала, что со мной тут было… А потому я хотела сбежать. Из Кировска как от прошлого года. Будто с отъездом всё это сотрётся и забудется. Впрочем, Платон в этом со мной соглашался. Так и говорил: «Перемены после таких переживаний – лучшее лечение».
        И всё же Володя пришёл. Такой весенний, золотистый, глаза блестят… Свитер белый на нём, надо же, как рокер он всё чёрное предпочитал, а тут вдруг в белом. Но он ему так к лицу, на удивление. И похудел что ли? Или повзрослел? В росте прибавилось, точно и… весь он будто больше. Мы давно не виделись… очень давно…
         – Привет, – сказал Володя, глядя на меня так, будто хотел глазами съесть. А я смутилась, я не могу смотреть ему прямо в лицо. Как подумаю, что он целовал меня, такую… грязную… и как хотел и просил того, что досталось кому угодно, но не ему. Вот получалось, я его обманула, нарочно береглась, чтобы… Господи, как мерзко. Зачем ты пришёл, Володя… мучить меня? Чтобы я опять вспомнила, в какую зловонную грязь меня втоптали?..
     …Нет, конечно, я пришёл, потому что не мог уже не видеть её. Я звонил не сто, а, наверное, тысячу раз, но она всё время придумывала отговорки, чтобы не встречаться. Сначала болела, конечно, да и домой-то вернулась всего пару недель назад, а до этого пряталась где-то, даже её мама не знала, где. И вот, я узнал, что она будет сдавать экзамены. Не сам, мне позвонила Татьяна Юрьевна, представьте, и сказала:
        – Володя, если тебе интересно, Таня будет в школе через день с двадцать пятого апреля.
       И я прибежал тогда же, двадцать пятого, но опоздал, она уже успела уйти, оказывается. Почему я не догадался спросить у Татьяны Юрьевны, во сколько это будет. Двадцать седьмого я её видел уже уходящей, и шла она не одна, а со знакомым мне парнем, он тоже был из нашей школы, только старше, из компании её брата. И сегодня, в пятницу, он ждал её возле школы, этот Лётчик. Поэтому я не подошёл. Не хотел при нём. Но получалось, что он её парень теперь, что ли? Он так ей улыбался, что я за сто метров видел, так что парень, конечно… неужели мне полная отставка? Таня, ну, почему?
       Но на мой вопрос Таня удивлённо взглянула на меня, отбросил за плечо небрежно заплетённые волосы. Они стали такими светящимися, словно весеннее солнце, что светило каждый день последнюю неделю, приканчивая остатки снега, влилось и растворилось в них. И блестят, переливаясь оттенками золота от белого до ярко-розоватого. Как и чудесная Танина кожа.
        – Володь, ну ты что? Как Лётчик может быть моим парнем? У него девушка. И вообще, он просто мой друг. Он мне очень помог, когда…
        – Я тоже помог! Это же я вывел Киру на чистую воду! – воскликнул я. Неужели она ещё не знает об этом?!
        – Я знаю, Володь… – Таня села в кресло, вся как-то подбираясь, будто боялась меня. Мы были в её комнате, с веранды лился этот богатый солнечный свет, высвечивая оттенки замечательной Таниной красоты, которая с тех пор как мы не виделись, стала ярче, яснее и милее… Но почему она не хочет даже смотреть на меня?! Или я так подурнел? Вытянулся, правда, ручищи какие-то, как у дровосека стали, ещё и как-то расширился, вся одежда стала мала, даже свитер отцовский пришлось надеть, он не носит, а у меня ничего приличного, чтобы пойти к Тане не осталось, обновлять пора гардеробчик, но у меня нет на это никакого настроения.
        – Если знаешь, почему же не хочешь встречаться со мной больше?! – выпалил я.
      Я бы схватил её в объятия, если бы не боялся оттолкнуть этим ещё больше, если бы она не сложила бы так ножки в толстых носках, не сжимала так коленки теперь в этих смешных толстых колготках, и ладошки не держала между них, захватив подол домашнего сарафана, она часто носила его дома, но теперь он сидел на ней как-то по-другому, почему-то лучше, как будто она стала тоньше в талии, но выпуклее в груди. Я обнял бы её, если бы она хотя бы просто посмотрела на меня. А она стискивает себе руки коленками, будто удерживая, чтобы не дать им обнять меня.
       Но Таня не смотрела, поэтому я сам смотрел на неё, весь устремившись в этот взгляд. Ну почему она не хочет всё вернуть? Чтобы всё было как раньше?!
       – Да не может быть как раньше, Володя! – воскликнула она, и мне показалась в её голосе порванная струна. – У тебя несколько месяцев прошло, а у меня как срок в тюрьме с пытками и унижениями! Как ты не понимаешь? Я совсем не та Таня, что тебе нравилась. Я… я не хочу даже говорить… Да твоя мама меня и на порог не пустит!
      Вот это была правда, вот именно этими словами мама и сказала, когда услышала, что я звоню Тане. Так и сказала:
        – Мне всё равно, кто там пострадавший, а кто виноватый, эту порочную девицу я знать не хочу. Не хватало, чтобы она ещё заразила тебя чем-нибудь!
        – Мама! – вскричал я тогда. Но мама только замахала руками, не желая больше слушать. Так что, как всегда, Таня отлично разбиралась в людях…
       Но я не хотел сдаваться. Я присел возле её кресла, не касаясь, но рядом, если я почувствую, что она не против, сразу обниму её.
       – Танюша… какое нам дело до мамы и её мнения? Вообще до всех?.. Мы уедем и всё…
       Таня, наконец, посмотрела на меня, и взгляд большущих тёмных глаз, сейчас не синих, а каких-то очень тёмных, словно в море отразилась тёмная туча, не светит и не играет солнечными зайчиками как всегда.
       – Ты как ребёнок, Володя… а кто кормить тебя будет?
        – Да прокормимся! Все рокеры в Питере, кто барменом, кто кочегаром.
        – Барменом, ну да! – засмеялась Таня. – Это ещё уметь надо!
        – Ну, официантом, полотёром, матросом на речном трамвайчике… Господи, да придумаю я, Тань, лишь бы вместе с тобой!
        – Да с тобой даже Серёга твой водиться не станет, если ты опять меня в девушки возьмёшь.
        – Да что Серёга!.. Да и поймёт он. А не поймёт, его беда.
        – Нет, Володь… никто не поймёт…. – вздохнула Таня. – И ты сам потом вспомнишь. Я… не хочу.
       Я выпрямился, поднимаясь, вот это удар… так она меня не хочет. Таня… я так люблю тебя, а ты…
        – Не хочешь?
       Она побледнела, и тоже выпрямилась, расслабляя свои бёдра, наконец, неужели думала, я нападать стану?! Тоже мне… маргаритка.
       – Володя… я не то… не то имела в виду. Я …
      Но мне стало так больно, я больше не мог смотреть на неё, даже её красота сейчас ранила меня, даже её голос я не мог слышать. Я готов ей простить всё, то есть вообще всё, даже измену, если бы она сказала, что любит меня, как раньше, что ей хочется быть со мной, снова быть моей девушкой, я готов был на всё, на то, что не делает никто и никогда, как приснопамятный Серёга сто раз повторил за эти месяцы: «Ты прям чумной из-за этой стервы. Ни один мужик порченную брать бы не стал!», но мне было всё равно, мне было безразлично всё, даже мнение ближайшего друга, товарища по группе, с которым я намеревался строить дальнейшую совместную творческую жизнь. Что бы ни думали родители об этом, но едва мне стукнет восемнадцать, я стану жить так, как задумал: играть рок, выступать и вести такую жизнь, какая этому соответствует, лишь бы получилось, потому что ещё группу надо собрать, захотят, примут меня таким, а нет, ну что ж… И конечно, я думал, делать это вместе с Таней. То есть она училась бы в своём художественном, а я был бы с ней и занимался тем, чем надумал…
       Но… если Таня меня не хочет, не любит больше, что я тут делаю у её ног? Как глупо… как шестиклассник, будто мы всё ещё сидим под столиком у Илюшки Фролкина и думаем, что нас только двое на всей земле…
        – Ладно, Тань… Я всё понял, – сказал я, пересохшим горлом и пошёл к передней, хорошо, что у них в доме не заставляют разуваться, копался бы сейчас с кроссовками, в такой момент это невыносимо…
        – Володя… – Таня как-то бессильно произнесла из комнаты.
        – Ты Лётчика этого, значит, хочешь?! – вспомнил я свои ревнивые подозрения, а теперь выходило – прозрения.
        – Володь!.. – она оказалась уже в передней. – Что ты городишь, ну? Я не в том смысле, просто тебе… не надо с такими как я…
       Вот так, стоит самая красивая, самая лучшая девочка, какую я знаю и говорит, что она не для меня, мне не надо с такими…
        – А с какими надо? С Кирами подлыми? Таким ты меня представляешь? Мажором дешёвым? – я рванул куртку с вешалки. – Ну и оставайся с пельменем этим! Со своим Лётчиком, беспортошником!
       Таня отступила, лицо её вдруг стало жёстче, и взгляд сверкнул металлом.
        – Ну и останусь! С пельменем, небось, сыта буду, не то, что с принцем-бунтарём, директорским сынком с напыщенной мамашей и отцом, застрявшим в году своего рождения, будто не меняется ничего полвека!
        – Ах так?! – разъярился я, и вышел вон, хлопнув ей дверью так, что там вся старая штукатурка потрескалась, должно быть…
       Я бежал по улицам с горящими щеками, ведь как всегда метко она моих предков, и обидно до чего! Сыта она будет… не верит в меня, не верит, что я чего-то стою, думает, я могу только болтать. Никто не верит, кроме Серёги, но и тот, должно быть, от отчаяния, надо же к чему-то стремиться, так почему не иметь ориентиром меня? А вот Таня не хочет… Не хочет!..
    …Как ужасно получилось… Я заплакала тут же, опустившись на пол у двери. Я в первый раз плакала с тех пор, как весь этот кошмар вошёл в мою жизнь, всё в ней изуродовав и извратив. Я хотела сказать Володе, что не чувствую себя прежней и поэтому не хочу ему, такому же чистому, как был, портить всё, всю его жизнь. А получилось, что я сказала, что не люблю его. Ох… люблю, очень люблю, но это стало невозможной любовью, всё пережитое мной, целая страшная жизнь за эти месяцы, моя собственная грязь выстроила целую плотину между нами. Пусть Платон говорит, что я не виновата. Конечно, с Костенькой не виновата, он больной монстр, но с Маратом-то никто не заставлял меня оставаться тогда на Кириной даче. А я осталась… так что виновата, вот и всё…
       Со слезами вытекли как-то и силы, я поднялась с пола, отсидев задницу, и легла на диван, сама не заметила, как уснула. Только мама вечером, уже стемнело, включила настольную лампу и заботливо наклонилась надо мной.
      – Танюша, ты не заболела? Что-то ты… горячая.  Как экзамен? Татьяна Юрьевна позвонила, сказала, всё хорошо.
      – Да… все на «пятёрки» сдала, – прогундосила я. – По-моему, они из жалости мне одни «пятёрки» наставили.
      – Из какой ещё жалости?! Не сочиняй. Раздевайся и ложись, давай, горишь вся. Сейчас аспирина принесу и молока с мёдом.
       Пока я пила молоко с мёдом, уже укрытая и в байковой пижаме, мама рассказала, что вышла её новая книжка «Стена и камень», это уже пятая её книга, продаются ли они, я не знала. Я читала, не чувствуя, что это пишет мой близкий человек, в книгах мама была совсем другой, нельзя было угадать, какая она на самом деле. Мне нравились её книги, динамичные и нескучные, я получала удовольствие от них и гордилась, что она такая талантливая. Вот и сейчас, засыпая в каком-то нехорошем тумане, я думала о маме, а она гладила меня по волосам прохладной выпуклой ладошкой. И было от этого хорошо. После всего случившегося мама стала ко мне относиться как-то особенно бережно, как когда-то в раннем детстве, когда я всё время болела. Мы не стали с ней ближе, потому что она вообще, кажется, не сближалась по-настоящему ни с кем, но отношения наши стали нежнее и тоньше, что ли…
      …Таня заболела, и я не видел её несколько дней. Я звонил, хотел прийти, но, как и тогда, в восемьдесят пятом, её мама не звала её к телефону, говоря, что она спит, или что не может говорить. Я не очень-то верил, и собрался навестить её, не выгонят же меня, если я явлюсь на порог, как неожиданно нагрянула Альбина.
        Вспоминая об этом позднее, я думал, вот что тогда заставило её приехать посреди семестра? Она почувствовала вдруг моё осознание того, что я её не люблю, а люблю другую девушку? Что я и думать уже забыл о женитьбе и вообще весь переродился этой весной. Почему она приехала?
       Но моя мама была обеспокоена переменами во мне, которые она наблюдала каждый день, и говорила всё время, что я всё время улыбаюсь или даже сияю, как «начищенный пятак», и это казалось ей очень опасным. И я подумал даже не вызвала ли она нарочно Альбину для усмирения моего «сияния»?
         Но так это было или нет, но я пришёл домой в очередной холодный вечер, с мокрым снегом, как бывают в апреле нередко в наших северных краях, когда на день-другой возвращается настоящая зима, и застал там Альбину. Она ждала меня с разогретым ужином, мало того, что мамины макароны «по-флотски», ожидали, укутанные в старое пальто, так тут Альбина настрогала ещё оливье, мимозу, сельдь под шубой, будто Новый год, вот куда столько жратвы, спрашивается? А потом пеняет, что я такой увалень с пузом…
       Сама Альбина не ела, будто бы блюла фигуру, хотя я отлично знаю её безудержную страсть к пирожным с масляным кремом. И получалось, что она кормит меня, при этом сидя рядом, подперев кулачком щёку с густым румянцем свекольного отлива, и смотрит, как я наворачиваю. Будто мы в каком-то старом кино, я пришёл с работы, из шахты или там, с поля и она, как образцовая любящая жёнка кормит «свово мужика». Ещё и поллитровую бутылку водки откуда-то взяла и тоже на стол поставила… Но салаты Альбинины невкусные, мне закралась мысль, что делала она их не с любовью и в спешке, у меня вскоре появилась изжога от обжорства, потому что в последнее время я как-то отучился так наедаться, да ещё по вечерам. Но сегодня, то ли из чувства вины, то ли от растерянности, я ел всё, что Альбина наваливала мне в тарелку, будто намеревалась вскоре зарезать меня на шашлык или отбивные…
        Мама сегодня оказалась на дежурстве и Альбина с видом привычной супруги, взялась стелить постель. Бывало, конечно, что мы вот так же ночевали здесь, у меня, когда мамы не было дома, но то происходило, потому что этого хотелось мне, и я думал, Альбине тоже, а сейчас… ничего такого мне не хотелось даже совсем.  Я влюбился в другую, и не мог не думать сейчас, что это всё же измена, не Альбине, нет, Тане. То, что я в постели с Альбиной, было изменой тому, что я чувствовал к Тане…
       Это так охлаждающе подействовало на меня, что я едва не опростоволосился. Пришлось сказать, что я зря водку пил, что устал и тому подобное, а потом выключить весь свет и представить Таню… но получилось плохо, ведь Таню я даже никогда не обнимал.
        – Ну, Валерун… ты сегодня прям… как этот… секс-машина… – хрипло усмехаясь, проговорила потная Альбина, убирая прилипшие к лицу волосы, изображая крайнюю степень удовлетворения, хотя я чувствовал, всё  это, вся эта возня ей не слишком желанна и нужна, всегда так было. Но сегодня она зачем-то изображала озабоченную дамочку, которой очень допеклось. Но прикидывалась она как-то странно, мне даже казалось сегодня, что мы снимаемся в кино, уж лучше бы была самой собой, мне было бы намного приятнее, а главное, я, возможно, тогда заставил бы себя вернуться назад, когда я искренне считал, что люблю её.
       А зачем я сейчас притворяюсь? Зачем мну с ней свежее бельё? Что меня заставляет это делать?! Как глупо… почему я сразу не сказал? Не признался ей, что всё между нами должно закончиться? Почему?! Сначала объелся, как последний боров, а потом так же в койку увалился… Надо было сразу. Сразу сказать, как слабак я поступил, струсил, растерялся.
       Я сел, спустив ноги на пол, включил настольную лампу, в комнате душно, Альбина боялась сквозняков и заставила закрыть форточку на ночь. Я думал, что сейчас задохнусь…
       – Альбин… я…. – заговорил я, и вдруг будто увидел себя в её глазах: вот такой вот сейчас, взлохмаченный, с давно не стрижеными волосами, мокрый от пота, голый со своими титьками и брюшком, перед этим наевшийся её гадких салатов, и поимевший её только что, причём неказисто и вовсе не как «секс-машина», а как самый обычное неповоротливое усталое и даже холодное бревно, врёт она, не пойму только зачем. И я после этого, весь извалявшись в навозе, скажу ей: «я люблю другую»? сразу, с порога надо было говорить. Растерялся я от неожиданности, потому и не смог ничего, повёл себя как привычно, а теперь… было поздно.
       Поэтому я сказал:
        – Спать давай…
        – Давай-давай, милый, – Альбина прильнула мягкой грудью, и я выключил свет, чувствуя, как меня тошнит… «Люблю другую», эта «другая» сегодня и плюнуть не захотела бы в такого подонка…
Глава 3. Весенние бабочки
        Мне было так больно, так обидно, как не было даже, когда я думал, о том, как Таня изменила мне с Маратом. Тогда я сразу стал встречаться с Кирой, и решил, что отомстил в каком-то смысле, хотя, чем дальше, тем больше мне казалось, что я отмстил самому себе, только непонятно за что… Потому что и Тане это было безразлично, по крайней мере, она ни разу не показала, что ревнует или вообще как-то заметила мои действия, и с Кирой мне не было ни весело, ни интересно.
       А потом произошли все эти потрясения с Таниной беременностью, потом с её болезнью и с тем, что открылось о Кире… Таня считает, что она пережила многое. Но ведь и я это время не в раю пребывал, неужели она не понимает? Или ей кажется, я существовал где-то отдельно в благополучной счастливой жизни?
       Я изменился за эти месяцы, почему она не хочет этого заметить? Понять? Для меня прошло несколько месяцев… Конечно, я и не пытаюсь сравнивать свои переживания с её, какое тут сравнение… Но кто измерил, сколько мне стоило перестать думать, что он пренебрегла мной ради Марата? Да ещё дошла с ним до конца, сделала то, чего так и не захотела со мной? Почему она не думает об этом? Я спорил сам с собой, с Серёгой всё  время ссорился, но не отпускал Таню из сердца.
       Да, не хотел отпускать. Не хотел верить, что смогу без неё. И Кира, что пробыла рядом это время, только подчеркнула, что такое весь мир без Тани. Никто не хотел этого понять, а мне без неё, хоть в петлю… И Таня не хочет этого понять. Не хочет… меня не хочет. И не хотела. Ведь так получается.
        Ну, конечно, этот Лётчик, геройский, оказался рядом. И ведь как ввернулся, это же надо… Откуда и взялся-то, я давно его не видел, говорили, учится в Москве, в меде… Чего вернулся? Что он делает здесь?!
        А может быть, она не обманывает и он правда вовсе не её парень, а только что-то вроде охраны? Вот попросил её брат и…
        Но ведь Платон мог и меня попросить. Или мне не доверяет? Все меня несерьёзным и легкомысленным считают. Вот почему? Какой я повод им дал для этого? Что я сделал такого, чтобы они все стали считать меня несерьёзным или «мажором», как они говорят?
      Но она не хочет… Насильно мил не будешь. Вот так…
       Что делают в таких случаях люди, если не вешаться? Это противно как-то: висеть потом как лампочка под потолком, с синей рожей опухшей… Напиться, что ли? И помереть? Или может, как наркоманы – передозировка? А что? Самая рокерская смерть… вот только, где их взять, наркотики эти? Продают, конечно, но я никого не знал, кто не только продавал, но хотя бы сам кололся…
       Нет, это как-то по-слабацки. Вот именно так, как Таня не хочет, чтобы было. Как она и все думают обо мне, что я пацан, незрелый дурачок. А я…
      Вот я прославлюсь, вот стану в телевизоре и на радио крутиться, в журналах на обложках и на майках, и сумках хохотать, вот тогда и посмотрим. Найду её тогда с этим её пельменем, этим Лётчиком счастливым, и пусть скажет тогда, не ошиблась ли вот сейчас, оттолкнув меня. «Не хочу»… Вот тогда и посмотрим…
      Я мгновенно и очень живо представил её в страшной коммуналке, лохматую, толстую, краснолицую от вечного пребывания на кухне и в ванной над корытом со стиркой, в страшном халате и засаленном переднике, шаркающих стоптанных тапках, сопливые дети вокруг, борщ на плите выкипает, и тут я являюсь такой… крутой, в коже, роскошный, как на плакатах… Вот она рот-то откроет. Вот тогда пусть и скажет, что не хочет, когда меня все хотеть будут!
       Я прилетел домой, снял проклятущий свитер, который душил меня своим горлом и, прометавшись по квартире час или два, то злясь, то снова думая, как бы помереть эффектно, то, как эффектнее отомстить, устал от самого себя и своего одиночества и позвонил Серёге.
        – Слушай, Серый, я… Это… Давай репетицию соберём?
        Он ушам не поверил, мы несколько месяцев не собирались для этого. Я целый ворох стихов и мелодий написал за это время, но играть не хотелось, пока в сердце этот ржавый гвоздь торчал, а теперь его вырвали и снова забили ещё крепче, сдавили сердце, придушили... Так что с ним, с гвоздём и буду. Ничего, крепче сердце... Твёрже.

       Я проболела дней десять, не выходила из дома. Сначала со стыда не звонила Валере, было стыдно, что Володя сказал. А потом соскучилась, да и странно было, что сам он не звонит. Вот и я позвонила привычно раз и другой, но не могла застать Валеру дома, сначала там у его соседей вообще никто не подходил, а потом отвечали, что его нет дома. Пока я, наконец, не догадалась, что он просто избегает меня почему-то. Вот почему? Это было странно, хотя бы объяснил… Но я не стала больше навязываться, и так уж я вела себя с ним, будто он должен быть рядом почему-то, всё время, с самой осени, как он от мерзавцев «деревенских» меня спас, я как-то обнаглела и прилипла к нему самым непристойным образом, будто право какое-то получила на него и на его время. А что если правда, его невеста решит, что я имею на него виды? Вот Володя решил же… Н-да, нехорошо это.
       Поэтому я перестала атаковать Валеру, и тут же впала от этого в тоску. Когда я знала каждый день, что увижу его, пусть на несколько минут, но встречу, всё было как-то правильно, хорошо, а теперь, когда этой надежды не стало, я вдруг оказалась совсем одна. Пойти домой к нему и спросить, что случилось, почему он меня избегает, быть может, я чем-то обидела его и даже не понимаю? Но… это уж совсем будет, будто я на шею вешаюсь. Но так и выходило, потому что его мама как-то взяла трубку вместо него, когда я позвонила в очередной раз.
        – Таня… Здравствуй, Танечка. Как дела у тебя? – спросила она немного прохладным тоном.
      Услышав, что хорошо, сказала тогда уже тоном куда более твёрдым, словно тихая водичка в её голосе замёрзла.
        – Таня, ты бы… не беспокоила Леру, он… Он работает много и… К нему Альбина приехала, нехорошо будет, если она подумает… Понимаешь? Я очень хорошо к тебе отношусь, но… ты пойми, дружба – это хорошо, но невеста важнее. Ведь так?
        – Да-да… конечно же… и-извините, – пролепетала я.
       Ничего  я не понимала, вернее, не хотела понимать, потому что я и так знала, что Валера, каким бы прекрасным ни был, мне не может принадлежать, как бы я этого ни хотела, поэтому я заставляла себя не хотеть. Поэтому я только промямлила что-то вроде: «Да-да, хорошо. Я не буду больше», и перестала звонить. Что я, в самом деле, навязалась? Там невеста…
      Хотелось плакать, потому что без Валеры я заскучала, а  если он теперь вообще станет для меня недоступным, как пять лет назад? Пропал тогда и всё… потом только в школе здоровались, пока он не уехал учиться.
      Между тем мне пришли ответы и из Москвы, и из Ленинграда, что меня приглашают на экзамены, то есть получалось, что если я сдам экзамены уже на месте, меня примут! Этой радостью я хотела поделиться в первую очередь именно с Валерой, но поскольку он стал недоступен, позвонила Платону.
       Он обрадовался:
        – Танюшка! Ну! Молодец ты! Так поздравляю!
        – Пока рано, Платоша... Как у тебя дела?
        – У меня отлично. Третьего июля свадьба, не забудьте. И потом в августе летим в Лондон, – тоже радостным голосом произнёс Платон. – Так что приезжай экзамены свои сдавать, и на торжество заодно. У меня тут квартира съёмная есть, то есть комната, я уеду, можешь занять. Там клоповник, по правде сказать, но всё же… Если в общаге тошно станет. Я за год вперёд оплатил.
       Вот радовался Платоша, что уезжает, но мне казалось, он ошибается с этим отъездом. И с этой Викой тоже. Мне казалось, его стремление за границу как-то устарело, сейчас железный занавес проржавел, и давно уже ездят за кордон люди, ничего особенного, не то, что прежде, легче было в космос попасть. И почему Платона так влекут эти заоблачные дали? Какая-то пионерская мечта. Но, вероятно, любая мечта должна сбыться, чтобы отпустить её.
       И только я заставила себя не думать больше о Валере, только решила, что мне надо, как и пять лет назад, просто перестать вспоминать, как с ним рядом хорошо, запретить себе влюбляться в него всё больше, потому что он не мой парень, а Альбины, и всегда так было. Даже не парень, а жених, а тут я встреваю, действительно… Только я начала настраивать себя на такой лад, заставляя поверить, что вот уже лето на носу, вот-вот уеду и если повезёт, не вернусь сюда никогда, только к маме с папой буду приезжать. Вот только я начала эту внутреннюю работу, впрочем, очень тяжёлую, как мы столкнулись на улице. И получилось-то так глупо, будто нарочно кем-то подстроено.
       Я шла, в общем-то, без дела, думая о том, что после праздников я должна буду сходить к своему преподавателю в художественную школу Егору Михайловичу, он обещал мне дать несколько советов для поступления и учёбы, он был искренне рад, что я несмотря ни на что не оставила решения учиться. Я думала, глазея по сторонам, что завтра первое мая, город украшают к празднику, развесили флаги, покрасили белым поребрики и стволы у деревьев, а столбы «серебрянкой», обновили полоски на мостовых, и фотографии на стенде «Победители соцсоревнования», мне всегда было интересно: неужели они и правда соревнуются. На  что папа говорил:
       – Ну а как же? Бригады, коллективы. Кто-то выполнил на сто два процента план, а кто-то на сто шестнадцать. Вот и…
        – А если одни сделали сто два чемодана, а другие к ним сто шестнадцать ручек, это надо кому-то? – удивлялась я.
        – Ну, я думаю, там всё же продумано, дочка, – хохотал папа.
        – То есть чемоданы сразу с ручками делают? Или считают с ручками? – не унималась я. – Вот ты хохочешь, потому что сам не понимаешь.
        – Не понима-аха-ха-ха-ю! – папа уже слёзы вытирал с век. – Это то-оха-ха-ха-чно!
       В общем, с этим я так ничего и не поняла. Но вспомнила сейчас, когда увидела на таком стенде бабочку, большую, оранжево-коричневую, Бог знает, как их называют, но это было так замечательно, первая бабочка, что встретилась мне в этом году, что я пошла за ней, радостно думая, куда она поведёт? И шагов через двадцать, сворачивая за угол, натолкнулась на Валеру…
       Мы остановились оба, смущённо глядя друг на друга. Он как-то похудел и побледнел за то время, что мы не виделись, и волосы ещё отрасли, такая чёлка длинная уже, русой волной на глаза, совсем скоро длинные волосы будут… и в этот миг глаза его вспыхнули, и улыбка тоже, да так ярко, что я тоже разрешила себе обрадоваться. Если он так улыбается, значит, он не встречался со мной не потому, что не хотел!
        – Танюшка!.. – вырвалось у него.
        – Привет… Ты… далеко? – спросила я, вглядываясь в него.
        – Да я… я тут… куда… а, да, ну, я… в мебельный.
        – Слушай, Лётчик… – на ходу придумала я. – Давай в усадьбу сегодня сходим? Давно не были, вдруг там отсырело всё? Камин протопить надо… а? я без тебя как-то… боюсь.
        – Хорошо… я… через час зайду за тобой. Идёт?
       Я обрадованно закивала. Конечно, в усадьбу я могла пойти с любым из парней, что так помогали мне зимой, а лучше с парой, чтобы не смущать их. Но это же только повод…
    …И я был рад этому «поводу». Несказанно рад. Вот тоже уговаривал себя все эти недели, что не надо мне больше к Тане даже подходить, потому что она и во сне мне стала сниться, и только о ней и думалось, всё время вспоминал её, то как смеётся, то какой видел её в последний раз, в чём была одета, как завязаны волосы, что мы делали, да о чём говорили… Так и слышался её голос, её смех. Я не вспоминал только того, что было зимой, когда она была больна и несчастна. Никогда не вспоминал, я не хотел этого помнить. Хотя мама постаралась мне напомнить, и даже более того – осведомить о том, чего я вообще не знал, недавно, после отъезда Альбины, очевидно, замечая моё состояние и правильно поняв, что я тоскую не потому, что уехала Альбина, но потому что я не вижу Таню, мама, будто случайно обмолвилась:
        – Уехала Альбиночка… – она закинула пробный шар, заметив, что я никак не отреагировал на это, едва кивнул рассеянно, продолжила, внимательно разглядывая меня: – Ничего, скоро лето, ты, что с институтом надумал? – и посмотрела на меня будто невзначай.
        – Поеду, что же, восстанавливаться буду, конечно.
      Мама вздохнула с облегчением, больше об этом расспрашивать не стала, впрочем, мне кажется, она знала ответ от Альбины, потому что это было первым, о чём расспрашивала Альбина, и, кстати, это я только сейчас догадался, возможно, от моего ответа зависело, что было бы дальше, был бы вечер таким, каким она его запланировала и сделала для меня, с ужином, сладчайшими улыбками и восхвалениями моих постельных заслуг. Надо было соврать… может, и бросила бы меня тогда? Как глупо всё вышло, с детства врать не привык, а теперь от растерянности в такое болото лжи забрался, что вот-вот утону.
        – Ну вот и слава Богу, а то я уж думала, сколько ты тут в наваждении своём странном будешь пребывать. Хорошо, что ошиблась. Вот приехала невеста, всё на свои места встало.
        Я только открыл рот сказать, что ничего на свои места не встало, да и не стояло никогда, вернее, места вовсе не те, что им кажется, как мама продолжила:
        – А то Таня хоть и всем хорошая девочка, конечно, но… После всего…
        – После чего? Когда это было всё... всё в прошлом, нечего и вспоминать, – отрезал я, снова думать, что Таня прошлым летом забеременела от Марата Бадмаева, я не хотел. Теперь всё это было так далеко, что и не представить. Всё теперь иное.
        – Оно, конечно, но знаешь, как говорят, девчонки, которых насиловали, потом часто на панель идут.
         – Насиловали? – этого я не знал, или мама имеет в виду Марата... говорили же тогда… что получается, о Тане? Или то, что было с ней после, в психбольнице? Господи…
        Никто из нас зимой этого даже не предполагал, в Платоновых статьях об этом тоже ничего не было, как и имени Тани, только имена преступников и смутное выражение «пытки пациентов», а Таню там, значит, насиловали? Хотя сейчас, когда  мама сказала, я сразу подумал, что должен был догадаться, а тогда я решил, что она позвала Наргизу Анваровну потому, что работает с ней, а не потому, что та гинеколог…. Но зачем мама сейчас сказала мне об этом? Тогда промолчала деликатно, а теперь для чего? Или… она намерена во мне вызвать отвращение к Тане? Я не мог понять. Сейчас я не мог ещё осознать, что я чувствую в связи с этим открытием, злость на Таниных мучителей, хотя все они поплатились, что ещё я мог с ними сделать, когда безумие и смерть настигли их? Но руки зачесались…
       – И что? – спросил я маму, хмурясь. – Ты зачем мне это говоришь? Никто не знал об этом, почему ты решила мне рассказать?
       Мама посмотрела мне в глаза тёмно-серым, не сомневающимся взглядом. Мама была абсолютно уверена сейчас, что поступает так, чтобы отрезвить меня, или спасти, или Бог знает, что ещё она себе рисует, рассказывая о Тане то, чего не стала бы говорить, если бы не хотела, чтобы я перестал думать о ней.
        – Ну затем, чтобы ты не думал, что она может как-то заменить Альбину. Я не говорю, что Альбина идеальная, а Таня плохая, но… Алечка детей тебе родит, а вот Таня… нет…
       Я несколько дней переживал это известие. О детях, я, разумеется, даже не думал пока, я не знал ещё толком, кто я сам, какие дети? Но сейчас получалось, что Таню не просто пытали там… что её… Тут я всё окончательно понял, вспомнил и того, высокого серого человека, вытянувшего руку за Таней со словами «Моё!», которому я двинул в челюсть, и то, что он выбросился из окна после, Платон рассказал об этом, я тогда ещё не очень мог понять, с чего это сын Змейки так поступил, со страху за мать, что ли? А вот теперь всё стало окончательно правильно и ясно. Платон, выходит, знал, не сказал деликатно, а мама деликатничать устала, очевидно. Пустила вход оружие против Тани… Видимо решила, что атомную бомбу запускает в мою душу, где благоухает сад, полный шиповника, цветущих яблонь и жасмина.
       Но знаете, что получилось? Думаю, совсем не то, чего хотела мама, на что она со своей нормальной женской логикой рассчитывала. Быть может, я больной дурак, или извращенец, а может быть, я просто уже так давно и так сильно влюблён в Таню, и так долго скрывал это от себя, что это чувство проросло всего меня без остатка, как корни давно растущего цветка прорастают ком земли в горшке, и ничто уже не могло это изменить. А это открытие не только не отвратило меня от неё, но… взволновало и возбудило ещё сильнее. Сильнее… Снова придавая воздушному солнечному образу Тани плоти, крови, пота, всего, чем я боялся наделять её, чтобы не сделать того, что было в ночь, когда я отбил её у «деревенских», когда я едва удержался на краю, обнимая её во сне… Только тогда было неосознанно как будто, на это я и списал, я так решил тогда, что я просто озабоченный, поэтому меня так возбуждает то, что я могу думать о Тане, как о женщине… Но теперь то, что Таня… Мама рассчитывала, что мне представиться то, что она рассказала, какой-то грязью на Тане, а получилось совсем иное: в моём саду вместо сплошь белых нежных цветов расцвело несколько большущих красных розовых кустов…
       К тому же Таня всегда мне казалась кем-то вроде наследной принцессы, кого я никак не мог быть достоин, такой красивой и необыкновенной она была всегда, к тому же сестрой Платона. А то, что с ней было… сняло все эти горностаевые мантии хотя бы и сделало реальной настоящей женщиной, не только любимой, милой, но страстно и желанной… Теперь я мог это сказать себе открыто.
       Вот поэтому, я постарался не видеться Таней. Во-первых: со стыда, потому что после отъезда Альбины не считал себя достаточно чистым и честным, а во-вторых: я боялся напугать её тем, что во мне теперь горело так сильно. После всего, после Марата, и тем более после насилия… как я могу сметь касаться её? Я даже думать не должен об этом, а я не могу. Вот такой я плотоядный оказался… Я стал бояться самого себя и своих непреодолимых желаний. Что подумает обо мне Таня, которая считает меня своим самым большим и верным другом, если поймёт, что я не только люблю её, но что я вовсе не хочу быть ей другом.
       Мама была очень рада, когда я попросил её не звать меня к телефону, если Таня позвонит, я рассчитывал досидеть до отъезда в этой засаде. Бывало же, что мы не встречались по несколько месяцев. На Альбине я, конечно, не женюсь. Вот приедет ещё или я поеду в Москву, и расскажу, объясню Альбине всё, что я не могу быть её мужем, что всё оказалось самообманом, что я ошибся, когда просил её стать моей женой… Я принял это решение и забыл об этом думать. А мама, довольная, что отрезвила меня, как ей казалось, и отвернула от Тани, не уставая рассказывала мне, как Книжник ходит к Тане и что они ведь были парочкой до того, как она заболела и всей этой ужасной катавасии с сумасшедшим домом.
       – По Сеньке шапка, Лер. Пусть они эти… директорские сынки с такими девушками и дружат. Должно быть, забеременела от него, он и отвернулся, а теперь, что ж… Снова встречаются. Он-то, понятно, виноват… Да и ему что, он в артисты, говорят, намерен податься, в Ленинград едет, столицу рока, вон гитарами да барабанами со своим дружком опять бренчат, в том-то году выступали тут окрест везде, так что им такие девушки как раз нормально…
       Я ничего не сказал на это, ни на «такие» девушки, ни на то, что Книжник вовсе не был отцом потерянного Таней ребёнка, но меня сильно задело это сообщение о том, что они встречаются. И ревность начала расти во мне жгучей крапивой. Вот такой получался теперь сад, весь в благоухающих бело-красных цветах и с темноватыми ложбинками, полными здоровенных сочных кустов крапивы…
       Но мы сегодня столкнулись с Таней на улице, и я задохнулся от поднявшегося во мне жара. День был очень тёплый, как редко бывает накануне Первомая, даже жаркий, на Тане платье, мягкие красные туфельки на плоском ходу, плащ расстёгнут, она такая высокая, что даже в таких туфлях едва ли не выше меня, все они Олейники длинные… Но зато я толстый, и сильный…
       Она так обрадовалась мне, что вся моя крапива тут же увяла. А Таня улыбалась, искрясь, и была такой замечательно красивой, пронизанной солнцем, казалось, насквозь, я почувствовал, как она славно пахнет разогретая быстрой ходьбой, я чувствую, как пахнет шёлк её платья, потеплевшие волосы, собранные в узел под затылком, и так мне от этого хорошо, что розы мои все будто зашевелились и даже запели от радости… А когда она попросила меня увидеться и сходить в усадьбу, я и думать о Книжнике забыл. И о своей ревности тем более…
Глава 4. Шипы и розы
         Я направлялся к Таниному дому через час, как обещал, надо заметить, что я освободился намного раньше, и мне пришлось сидеть на ящике, в котором был запакован какой-то сервант и выжидать оставшееся время, поглядывая на часы каждые десять секунд. Хорошо, что вышла продавщица из кухонного отдела и составила мне компанию, думая, что я примостился здесь покурить. Она, единственная из девушек, курила, поэтому мы часто болтали, она рассказывала мне о своём сыне-первокласснике и брате, который учился в девятом классе, иногда о муже, шофёре, который имел любовниц в каждом городе, то есть она так думала и, сокрушаясь о своей несчастной доле, делилась с кем попало, вот как со мной сейчас. Но зато благодаря этой её болтовне, я выдержал этот час.
      Наконец, осталось пятнадцать минут и я, чувствуя крылышки на пятках, но не как у Гермеса, а как у какого-нибудь ветра Любви, нёсся к Таниному дому. И вдруг я столкнулся с Книжником. То есть не буквально, не так, как с Таней до этого, но я встретил его в сквере, что был на полдороге от нашей школы до Таниного дома, впрочем, и до моего, мой дом от Таниного по улице ниже через два дома. Увидев меня, Книжник побледнел и даже едва ли не споткнулся, хотел, мне кажется, сказать что-то, привычное вроде «Привет!», но осёкся и, дёрнув подбородок вверх, прошёл мимо. Клянусь, он ревнует. Я ревную к нему – это понятно, он Танин парень, был, и, похоже, есть до сих пор, а он-то что? Или… может быть, Таня сказала ему что-нибудь обо мне?! Или о своём отношении ко мне?! Вдруг радостно подумал я…
       Но тут же отогнал эти возбуждающе радостные мысли. Если он идёт от Таниного дома, значит, он был у неё… Мне даже захотелось немедленно развернуться и пойти назад, но я остановил себя. В конце концов, Таня меня ждёт, я это знаю, и что вдруг откажусь от этой встречи, потому что нахальный Книжник дёргает своим нахальным подбородком?!
       Когда я позвонил в Танину дверь, она не только была готова и едва ли не на пороге поджидала меня и подала мне в руки пакет, обуваясь в кроссовки.
        – Я бутербродов наделала, – сказала она, присев, чтобы завязать шнурки. – Или, может, тебя обедом покормить, а потом пойдём?
      Она выпрямилась, глядя на меня с ясной прелестной улыбкой.
        – Ты голодный? – спросила она. – Давай, суп согрею?
        – Я не голодный, – соврал я, всего-то я выпил бутылку кефира час назад и утром – яичницу на завтрак, но в последнее время объедаться я как-то разлюбил.  Но я не хотел оставаться тут у неё дома, где, возможно, только что был Книжник и сидеть на тех же табуретках и диванах, что и он.
        – Хорошо, – кинула Таня, выходя. – А чаю там заварим, ага? Надеюсь, не отсырел. Давно не были, а?
      Я улыбнулся, и вдруг вспомнил, как мы ровно пять лет назад так же шли в ту усадьбу, чтобы спрятать клад, только была холодная ночь, а теперь солнечный и удивительно радостный, будто звенящий день, тогда я был весь избитый,  обмазанный зелёнкой, а Таня едва доходила мне до плеча ростом, а теперь она едва ли не выше меня. Я посмотрел на неё, да, Таня стала теперь совсем иной, одни эти светящиеся волосы чего стоили, будто там лампочки у неё устроены, мне казалось, они отбрасывают блики не только не её белую кожу, но и не моё лицо, едва ли не солнечных зайчиков. Я видел прелестный танин профиль и думал, такой он был тогда, пять лет назад? Такой… я помню, как она спала, и я смотрел на неё, на её тоненький носик, прямой, с чуть приподнятым кончиком, губы, тогда они чуть-чуть приоткрылись во сне, припухнув, а теперь улыбались, тёмные ресницы, тогда лежавшие спокойно, едва ли не на щеках…
       – Ты что, Лётчик? – Таня обернулась, почувствовав мой взгляд.
       – Да так… я вспомнил, как мы ходили туда, в усадьбу в первый раз, помнишь? – смутился я, чувствуя, что краснею, вот влюбился-то, дурак, сейчас догадается, ещё хихикать станет, любит подшучивать…
        – Ещё бы! – ответила Таня, сверкая улыбкой. – Ты с той ночи главный и непревзойдённый герой моей жизни!
        – Да ладно тебе…
       Но она и не подумала перестать улыбаться. Тогда я спросил то, что вдруг вспомнил:
         – А… тот клад наш, золото, ты не проверяла, на месте он?
         – Золото… слушай, Лётчик, я и забыла, представляешь? А ты?
        – Я сам забыл. Надо же… интересно, на месте они?
        – Хочешь, проверим?
        – Не хочу. Бог с ними, пусть лежат, может, дождутся чего-нибудь, – сказал я, мне было не по себе, когда я думал, что возьму их в руки снова те монеты, из-за которых, похоже, убили Илюшку и их семью...
        – А странно, что мы забыли, а?  сколько там золота было? Килограммов пять, как думаешь?
        – Может и больше, мешок тяжёлый был… надо было взвесить.
        – Ага, на безмене, как  картошку, – засмеялась Таня, и я засмеялся, представив, как бы мы это делали.
       Отсмеявшись, Таня сказала:
        – А меня на экзамены пригласили в Репинскую и в Суриковское.
        – Да ты что?! – обрадовался я. – Танюшка, ну… поздравляю!
        – Погоди, рано ещё, пока не приняли.
        – Примут, – улыбнулся я. – Ты все экзамены на пятёрки сдаёшь. Какой выберешь?
          – Ленинград, наверное, всё же Императорская Академия была. И вообще, мой родной город, там все мои бабушки и дедушки похоронены. К тому же, по-моему, это всё-таки самый красивый город, как думаешь? – сказала Таня, мы уже входили на территорию усадьбы, скрипнув кривыми и ржавыми воротами.
         Мне показалось ужасно обидным, что она всё же решила выбрать не Москву, где я намерен продолжить учиться, а Ленинград, который, может быть, и ближе, и во всех отношениях прекраснее, конечно, чем Москва. Я и сам в своё время выбрал Москву, потому что Альбина хотела непременно в Москву, как чеховские «три сестры». И к тому же Книжник едет в Ленинград, конечно, что ей думать обо мне, когда сам Книжник… вот почему, и она туда хочет… Мне стало так холодно в груди, будто в мой сад проник осенний ветер или вошёл заморозок…
      Мы вошли внутрь, на лестнице  давно не было прежнего мусора, ещё зимой, ожидая Таню, парни расчистили обломки стен, лепнины и штукатурки, нападавшие здесь и с тех пор весь путь от входа по лестницам до нескольких комнат во втором этаже, где пряталась тогда Таня, был чистым, и даже облезлые стены и выбитые стёкла не производили впечатления брошенных развалин. Старый, но жилой дом…
     Мы поднялись по лестнице и свернули туда, где коридор вёл к высоким дверям трёх Таниных комнат. У дверей лежали дрова, целая поленница. Я взял несколько в охапку, пока Таня открыла двери. Здесь, как и во всём доме было прохладно и сыровато, даже прохладнее, потому что всюду вплоть до этого коридора окна были выбиты, и сюда уже проникло весеннее тепло, а здесь остался ещё остывший дух конца марта, когда мы были здесь в последний раз.
        Я открыл заслонки и присел у камина, сложил дрова и поджёг кусок газеты под щепки. И то и другое тут было приготовлено с запасом. Скоро дрова занялись, камин уютно загудел, потрескивая и разогреваясь. В комнату сразу потекло тепло от огня. А у Тани тем временем согрелся чайник.
      Она успела уже и бутерброды свои симпатичные на тарелку разложить и, оказывается, печение, конфеты, и даже банку сгущёнки, и теперь стояла совсем близко от меня, когда я развернулся от камина. Такая красивая сейчас, потирала руки, протянув их к камину.
        – Вот хорошо, тепло… – сказала она. – У тебя… волосы скоро совсем длинные станут. Ты нарочно отращиваешь?
        – Тебе не нравится? – я потрогал волосы, действительно, на затылке можно и в хвост завязать и на лицо падают уже ниже бровей.
        – Нравится, – улыбнулась Таня.
        – Тебе вообще, наверное, такие, волосастые нравятся?
        – Почему это ты решил? – Таня пожала плечами. – Но… модно сейчас, по-рокерски. А как Альбине, невесте твоей? Нравится?
      Вот это вдруг разозлило, будто вздёрнуло меня, словно по голым лодыжкам хлестнула крапива, в детстве такое часто бывало, ка-ак блызнет, и бросаешься на эти крапивные заросли с хворостиной, чтобы изрубить их, кусачих…
        – Конечно, нравится, ещё бы. Я возвращаюсь в институт, в учёные пойду. Как тебе? – я сказал то, что действительно думал – остаться на теоретической кафедре, какой-нибудь физиологии, к примеру. Сплошная теория, никаких больных людей…
        – Лечить не будешь, значит? Жаль, ты добрый… – Таня немного удивилась, но всего не мгновение. А потом сказала:  – Но вообще… может, ты там открытие какое-нибудь совершишь, что вылечит или даже спасёт сразу тысячи или миллионы. Или там лекарство от старости…
        – Лекарство от старости? Ты старости, что ли, боишься?
        – Все боятся, – Таня пожала плечами непринуждённо.
        – Ты – не все, – сказал я, не удержавшись, и отвернулся, потому что я не мог больше смотреть, до чего она чудесно светится своей кожей, лицом, волосами, своими чудесными тёмно-синими глазами, будто переливающимися разными оттенками синевы от голубого до чёрного.
       Но она вроде и не заметила этих моих слов, что уже были как признание, а она не заметила, даже не взглянула в ответ и не улыбнулась хотя бы самой себе. Конечно, что я ей, какой-то Лётчик, какой-то всегда готовый прибежать на любой зов олух, какой-то Валера Вьюгин ничтожный, грузчик, бросивший институт, что я такое, как жужжащая возле уха муха, когда она с Книжником собирается в Ленинград уехать… Он всегда ей нравился, ещё маленькой была влюблена… Уедет и… я ведь больше не увижу её тогда… Если только сюда, в Кировск к родителям приедет… Именно она, она, единственная, самая красивая, самая притягательная девушка на земле, она, кто может читать мои мысли, кто вообще может быть мне такой близкой как никто… Я отвернулся, не могу смотреть на неё. Но едва я отёл взгляд, как она сама посмотрела на меня:
        – Это тоже Альбина одобряет? – спросила Таня, я чувствовал её взгляд щекой. – Что ты науку выбрал?
        – А как же! – злясь, я дёрнул волосами, оборачиваясь на неё, и сразу пропал, больше я не мог соображать ясно и здраво, такое было сейчас у Тани лицо, так оно преобразилось, став взволнованным, в глазах сверкало что-то необыкновенное, то, во что мне страшно было поверить, да и не мог я сейчас разобраться, так сильно сам был взволнован и ослеплён, и её чудесной красотой и тем, что чувствовал, своим горячим желанием, оно заполняло меня, мешало думать, слышать и видеть что-либо, кроме Тани и того, как безумно я хочу её, и как это неправильно…
        – Что-то я сомневаюсь, – сказала Таня, покачав головой.
        – Сомневаешься? С чего это?! Она же моя невеста, она во всем поддерживает меня!
        – Я так не думаю, – сказала Таня спокойно. – Чтобы Альбина, это толстокожая жопастая курица могла понять, почему ты не можешь работать с живыми людьми и подумываешь, не сотрудничать ли с мёртвыми, потому что ты человек тонкий и необычный, а она пресная и плоская, как стёртые  комнатные тапки.
        – Что?! – изумился я, она припечатала Альбину так точно, будто нарисовала её портрет, только не внешний, а тот, что был у Альбины под кожей.
        – Да то, Лётчик! Выбрал невесту, тоже мне! Ты же Лётчик-то не зря, не только из-за имени, ты всегда мог над землёй летать, не так как все остальные! А выбрал самую противную девку из всего вашего класса!
        – Что?! Да Альбина… самая красивая девушка в школе была.
        – Чиво?! – противно сморщилась Таня. – Это среди кого? Из тех, кто картошку быстрее чистил, выбрали? Красивую нашёл, да глаза-то где у тебя?
        – Ты из зависти говоришь сейчас! Из обычной женской зависти! – воскликнул я. – Все вы, девчонки, вечно завидуете друг другу!
        – Я из зависти? К этой топором вырубленной чушке, коротконогой? Ну да! Ещё бы! Конечно, есть чему позавидовать!
        – Сама-то в Ленинград с Книжником едешь, очень любишь его, да?!
        – А как же! Тебя, что ли, жирняка, любить, когда ты о такой «красавице» грезишь?! Я поняла бы, если бы ты сказал: «я люблю её, потому что она меня любит. Потому что мы похожи. Потому что мы на всё смотрим одинаково, потому что она мир видит, как и я! Потому что мы близки!» Тогда я поняла бы… А ты…  «красивая» – тьфу!… Так ты и под стать своей красотке. Ты… ты же… пельмень! Дурацкий пельмень! Белый, жирный пельмень! В муке!.. И в сметане! Блёклый, серый, толстый, жирный лоснящийся пельмень!.. И имечко тоже – Валерик… тьфу! Валерик-биберик! Вареник! Венерик!..
       Я не выдержал. Искры, что летели от неё, воспламенили меня, я взорвался как порох или тротил, чёрт его знает, но я больше не думал, я схватил её, мгновенно сорвав с плеч плащ и рванул платье с груди, оно слетело мигом, словно это была и не ткань, а воздух, а под ним сразу её кожа…
       Как ты можешь, как ты можешь так насмехаться, так обзываться, когда я так люблю тебя, что у меня мутится ум и немеет затылок, а ты… мало того, что ты любишь своего золотого мальчика Книжника, так ещё и насмехаешься надо мной… Я готов на всё ради тебя, а ты… «пельмень», надо же… У меня сердце остановится, и взорвётся мозг сейчас же, если я…
       Кровать, вернее чей-то старый диван как был разложенным всегда, так и оставался, накрытый стёганным атласным одеялом, сейчас холодным, этот холод обжог мне горящие локти, когда я опрокинул на него Таню, срывая с неё остатки белья… вот так… теперь же… Проткнуть её насквозь, как бабочек протыкают иглой…
      Как ты можешь, когда я люблю тебя так, что не вижу и не чувствую больше ничего, а ты… насмехаешься… так насмехаешься, Таня… Таня….
       Она вскрикнула, выгибаясь и не отстраняя меня, а наоборот, кажется, даже подавшись ко мне, словно хотела этого, я же кончил в два толчка, и закричал с ней вместе… Но отхлынуло только немного, настолько, чтобы я мог снова увидеть её, её лицо. Оно раскраснелось, особенно губы, они стали, будто вдвое больше, она дышала так, словно сейчас умрёт, и открыла глаза, и теперь смотрела на меня, лежавшего на ней, полностью обнажённой, через ресницы и вдруг вся потянулась ко мне, напрягая шею…
        – Валера… Валера… я люблю тебя… я так… – неслышно прошептала она, потому что голоса у неё почему-то не стало, но это как тогда в темноте, я не видел, но чувствовал все её движения, вот так сейчас я услышал её неслышные, но такие горячие, оглушительные, обжигающие слова.
       Таня… Таня… может ли это было? И я захватил губами её рот, до чего же мягкий, сладкий, горячий, какой гладкий там язык и нёбо… волна возбуждения поднялась во мне снова, я двигался всё быстрее, она вдруг завибрировала всем телом, выскальзывая из моего поцелуя с вскриком… вот так я впервые узнал настоящий женский оргазм… И был ещё не один после и это было так прекрасно, что мне стало казаться, что ощущать и осознавать его едва ли не приятнее, чем свой… впрочем, и моих последовало немало…
     …Я не могла подумать, что произойдёт то, что случилось. Я действительно не думала, что Валера сделает что-то такое, более того, что он вообще чувствует ко мне что-то подобное, я чувствовала к нему, хотя даже самой себе я не могла бы признаться, что я могу желать того, что произошло. Я не могла думать об этой стороне любви не то, что без содрогания, вообще никак. И не думала, закрыв для себя это навсегда, как мне казалось. Володя не понял, но и не мог понять, я не хотела обманывать его, давать надежду, что когда-нибудь буду ему такой подругой, какая ему нужна, потому что я была убеждена, что теперь покалечена навеки.
       Но вдруг как извержение вулкана, начавшееся сразу взрывом, это Валерино вторжение. И взрыв этот оказалось ни предотвратить, ни остановить было невозможно, внезапно он переменил всю меня. То, что было окрашено чёрным и пахло коридорами психбольницы, сгорело в пламени оглушающего и ослепляющего оргазма, я это сразу поняла, и стало благоуханием Валериной кожи, волос, его чудесным тёплых губ, требовательных и нежных, а внедрение заполнило таким бескрайним и острым наслаждением, что я закричала, колотясь в его руках, не потому что надо было кричать, а потому что выдох не мог вырваться из моей груди без крика…
       И я, как в атомном взрыве из одного элемента стала другим, как уран становится торием, я стала другой, другим человеком в эти мгновения… А дальше ядерный реактор менял во мне всё, полностью переделывая и выжигая весь ужас прошедшего года.
       У него намокли волосы от пота, милый… Мы лежали рядом, на боку, глядя друг на друга, и я протянула руку к его лицу стереть капельки со лба и носа, с губ.
        – Таня… – его голос ещё дрожал, как дрожала моя рука. – Я люблю тебя. Ты… я не думал, что… я тебя люблю… и… уже давно. Только понял я недавно.
         – Недавно? – просипела я.
         – Да… где-то месяц. Когда… на экзамены встречать тебя бегал. Вот как-то вдруг и понял. Понял, что я с той самой ночи, пять лет назад и влюбился в тебя, помнишь? А всё думал, это… не знаю я, что я думал, но… поэтому без тебя ничего и не получается у меня.
       Я придвинулась к нему, прижимаясь, он такой тёплый, гладкий, он так славно пахнет. Мы с ним были близки, а теперь стали ещё ближе, по-настоящему…
       День догорал за окнами, а камин и вовсе давно прогорел, как и чайник остыл давным-давно и засохли бутерброды, впрочем, мы съели и сухие. Надо было уходить домой, но как можно уйти?
        – Домой надо, – сказал Валера.
        – Да… – прошептала я.
        – Я не хочу, – сказал Валера. – Что делать?
        – Не знаю… но надо, правда. А то… мама тревогу поднимет.
       Но мы пошли домой, потому что мамы наши не были виноваты, что у нас включилась атомная станция. Хорошо, что когда-то наши ребята принесли мне сюда целый ворох одежды, иначе мне не в чем было бы идти…
        – Ты знаешь… я сегодня впервые узнал, что это такое… вот так любить. Я думал, я не был девственником давно, оказывается, был. Для меня сегодня как в первый раз… – сказал я, взяв её за руку, когда мы вышли в темноту усадебного двора. – Наверное, надо было полюбить, чтобы понять это.
       Таня остановилась и посмотрела на меня, только луна освещала нас, но я отлично видел её чудесное лицо.
       – Правда? Ты… говори мне, что ты меня любишь. Говори всё время, ладно? Чтобы я… – она заплакала вдруг.
       И я прижал её к себе, вдыхая аромат её волос, к которому теперь примешался и мой запах. Она заплела волосы в свободную косу, потому что шпильки, что скрепляли узел, когда мы пришли, разлетелись по полу и по кровати, но собирать их она не стала…
        – Ты не плачь, ты больше не плачь, Танюшка, я никогда не перестану тебя любить и никогда тебя не брошу. Только и ты… ты меня люби, а? Пельменя? – прошептал я, прижимая её.
        – Ты меня прости за «пельменя», – Таня крепче обняла меня. – Это я… от ревности, наверное. И от зависти к Альбиночке твоей прекрасной. Ты всё при ней, всё о ней… даже мама твоя мне сказала, чтобы я не лезла к тебе, не мешала вам с Альбиной. Если ты… если она тебя любит, ты… ты тогда не обманывай её. Я… я пойму тогда, ты всё-таки там жениться собирался…
        – Да ты что, Танюшка?! – я даже встряхнул её, отодвигая, чтобы посмотреть в её глаза, хотя в темноте не должен был видеть, но я видел, я всегда её вижу. – Никакой Альбины больше нет. Я жалею, что не сказал ей, когда она приезжала, растерялся как-то и… В общем, об этом даже не думай больше, хорошо? Я скажу ей всё, как только она приедет или позвонит. Может быть, на майские приедет, я всё и… Больше не думай. Я тебя люблю и мне больше никто не нужен… Поедешь в Москву со мной? Вместо Императорской академии в московский институт?
        – Валера… конечно!
       Неужели я могу её целовать? Вот так как сейчас, захватив волосы на затылке, лаская пальцами её лицо? Таня… неужели всё наяву, а не в моих грёзах?
        Мы дошли до её дома как-то удивительно быстро, она посмотрела на окна, оказалось, там свет, её мама уже пришла и пока не спит, а значит, мне хода не было. Я довёл её до самой двери. Вставив ключ в замок, Таня обернулась ко мне.
        – Ты… придёшь завтра?
        – Да, в двенадцать. И потом… если захочешь…
       Я притянул её к себе, целуя. Вот как сейчас расстаться?..
       И всё же надо было уйти. Я дошёл до дома, и дом как не мой, и сам я будто незнакомец в нём, и мама, моя мама, будто новый человек. Мама рассказывала мне что-то, и я будто бы слушал, потому что даже что-то отвечал, а потом долго стоял под душем, сам не зная зачем, остыть? Мыться мне не хотелось, хотелось, чтобы Таня вся осталась на мне. Но едва я лёг в постель, я понял, что я не могу остаться один в своей пацанской койке. И, едва мама заснула, что понял по её мерному дыханию, я тихонечко собрал одежду в ворох и вышел в коридор…
       Когда я подошёл к Таниному дому, я посмотрел вначале на окна, влезть на веранду было несложно, несколько больших деревьев росло под стеной дома, но мне почему-то казалось, что для меня открыт другой путь… Поэтому я поднялся в подъезд. Так и есть, дверь была не заперта…
      Я вошёл, не включая свет, и разулся, чтобы не шуметь, но не снимая куртки, стараясь ступать бесшумно, что, впрочем, было сложно в старом доме с рассохшимся деревянным полом, прошёл по коридору к Таниной комнате. Дверь у неё всегда открыта. Она услышала, встретила меня на пороге, включив настольную лампу.
        – Валера… а я… думала, почувствуешь, что… как хорошо, что пришёл, – прошептала она. 
        На ней была смешная ситцевая ночнушка, которую она тут же и сняла. Её нагота так красива, совершенна, не только юностью, но и гармонией линий, сиянием белой кожи, блестящей как сияют замечательные статуи из лихнита, но она значительно тоньше стройнее их, и она хрупкая, живая, не вечная как они... Как жаль, что мы живём в таком холодном краю и нельзя ходить обнажёнными или хотя бы как древние эллины в каких-нибудь невесомых прозрачных одеяниях, чтобы всё время можно было видеть чудесные восхитительные линии её тела… И я разделся мгновенно, стараясь не упасть, путаясь в джинсах и носках. Я прижал её к себе, чувствуя прикосновения прохладных грудей к моей плотной груди, и живота плоского, то мягкого, то натягивающегося мышцами, как струнами, я уже это знал, а мохнатенький треугольничек лобка даже чуть выше моего, у неё длиннее ноги... он щекочет самый низ моего живота…
        – Таня…
        – Погоди, я закрою дверь, а то… мама дома… хотя уже спит.
       Она закрыла двери, замков у них на дверях нет, коммуналки в их квартире никогда не было…
     …Это было необыкновенно, вот так уснуть вдвоём, я ни разу не спала с кем-то рядом, если не считать той ночи, когда Валера спас меня на улице от «деревенских» и я уснула в его объятиях. Но сегодня мы просто провалились в сон в какой-то момент, внезапно отключившись. И я не знала, не могла знать, что утром мама проснулась и, обнаружив дверь в мою комнату закрытой, удивилась и заглянула внутрь. Мы стали с ней ближе после всех зимних ужасов, поэтому она сделала это, беспокоясь обо мне больше, чем любопытствуя. И я не знала, что она увидела нас с Валерой на моей кровати, плохо укрытых одеялом. И как она снова плотно закрыла дверь, так и не войдя, и задумалась возле неё, не в силах сойти с места, задумалась, хорошо или плохо то, что случилось, что она видела. Что это с её дочкой теперь, добро это или зло?..
Глава 5. Белые ночи
   А мы проснулись с Валерой поздно, день был выходной, праздник, совсем как тогда, пять лет назад, и так же как тогда Валера проснулся первым. Но сегодня он не встал с постели, остался со мной…
   …Конечно, остался. Я самому себе не поверил, когда проснулся, что я не дома в своих бесплодных и безумных мечтах, а в самой сердцевине своих желаний, своих снов, которые даже не были такими прекрасными, какой оказалась реальность. Я проснулся от того, что отлежал себе руку, и ещё не открыв глаза, почувствовал ароматы, каких не было в нашей с мамой комнате, у нас пахло старыми стенами и глажкой, потому что мама любила гладить и делала это каждый день, она гладила всё, включая бельё и носки, даже переглаживала постельное бельё, принесённое из прачечной, хотя оно было выглажено и накрахмалено. А сейчас я почувствовал запах речной воды, потому что были открыты окна на веранде, выходящей на берег, влажных ветвей деревьев, потому что, оказывается, ночью прошёл дождь, но теперь вышло солнце, и влага наполняла воздух жирными весенними ароматами, и, главное, рядом со мной пахло Таней.  Её тонкой кожей, шёлковыми сияющими волосами, её губами… Неужели это правда?
     Я пошевелился и открыл глаза, мою руку кололо, и волнами окатывала прилившая в сосуды кровь, а Танины волосы из растрепавшейся косы щекотали мне шею и грудь. Она спала, склонившись головкой к плечу, почти не укрытая, её кожа светилась тут, хотя солнце своими лучами и не касалось нас, но, кажется, сама Таня излучала свет, озаряя всё вокруг себя.  Я приподнялся, чтобы лучше видеть её лицо, чёрные ресницы, волоски на бровях удивительно ровно и правильно ложащиеся в идеальный рисунок, удлинённый, будто стрелками к вискам над большими веками. Верно, у неё какие-то большие глаза, больше, чем обычно, и губы… они покраснели и припухли теперь во сне…
       Я приподнялся ещё, ещё груди маленькие, но не тощие, заполняющие мне ладонь справным тёплым яблоком, не меньше антоновского, и соски светло-коричневыми кружками, ярко-розовые к середине… Она засмеялась  от щекотки, просыпаясь, потому что я стал целовать её, вдыхая аромат тёплой кожи, такой гладкой, что шёлк и атлас, вероятно, стали делать, когда узнали такую кожу...
        – Валерка… проснулся уже… – смеясь, она обняла мою голову.
        – «Уже», – засмеялся я, приподнявшись над ней. – Уже полдень, думаю…
        – Ты на работу не пошёл?
        – Не пошёл, – сказал я, потому что хоть и Первомай, но молочный и хлебный магазины работают, но я всё же не единственный грузчик, а в праздники ханыги всегда прибредают к продуктовым в надежде не халтурку и получают по рублю, а то и по трёшке, если кто-то из грузчиков загулял, как я сегодня.
        – Как хорошо… – Таня потянулась ко мне…
        А потом мы снова лежали рядом, уже снова влажные от пота. Я протянул руку и провел пальцем вдоль очень тонкого, едва заметного белого шрама у неё вдоль грудины, оперировали совсем маленькой, наверное…
        – Ты помнишь эту операцию? – спросил я.
       Таня накрыла ладонью шрам длиной сантиметров десять.
        – Помню. Их было две, не одна, – сказала она тихо. – Не должна помнить, все мои уверены, что я не помню. А я помню. И как в больницах провела всё детство… Ненавижу больницы. Немощь и несвобода… Счастливцы те, кто никогда в больницах не лежал.
        – Я не лежал, – сказал я.
        – Вот ты и счастливец.
        – Это да… Тебе было страшно тогда?
        – Нет. Очень быстро привыкаешь не бояться боли, и… быть одной… Приходится сразу как-то… взрослеть.
        И я принялся целовать её снова. Мы весь день провели вместе, когда с демонстрации вернулась Танина мама, мы ушли на улицу, где весёлые и навеселе горожане прогуливались в большом количестве. Мы дошли до реки, но берег был ещё сырым и топким, снег сошёл не так и давно и разлив ещё полностью не прошёл.
        – Ты знаешь, я даже в монастыре провёл целый день, когда вдруг осознал, как мне мучительно подходить к больным, – сказал я, глядя через реку на наш местный монастырь, который ещё не догадались отдать Церкви, как Оптино и некоторые другие.
       Таня посмотрела на меня.
        – И… что?
         Я покачал головой.
        – Нет. Там, знаешь, вовсе не так сильно всё отличается, как нам, обывателям, кажется. Маленький однополый коллектив, к тому же домой-то уйти нельзя, не как на работе, как в других местах. Можешь ненавидеть начальника или коллег, пришёл домой, поплакался семье, душой отдохнул, а там так не выйдет. К тому же… без секса мужики сидят, просветлённые, конечно, но естество-то куда девать? Мучиться, стало быть.
        – Ну… в этом тоже, вероятно, свой смысл, – сказала Таня. – В усмирении плоти?
         – Да нет никакого! – отмахнулся я. – Придумали когда-то для бедняков, которым невест не хватало или денег не было жениться, что это полезно – плоть усмирять, дескать, ближе к Богу. А что же тут близкого, когда Бог сам отправил людей в мир и сказал: «Плодитесь и размножайтесь», да и зачем бы он создавал два пола, если не предполагал того, чем мы с тобой занимаемся последние сутки.
       Таня посмотрела на часы.
        – Строго говоря, уже больше суток…
      Я шагнул ближе, притянув её к себе и прошептал.
        – Может, займёмся снова? – и поцеловал.
       Таня обвила мою шею руками…
       Так и пошло у нас. Если был будний день, я уходил с утра на работу, пока не видела Танина мама, уверенный, что она не догадывается, что происходит в Таниной комнате, приходил к Тане во все свои перерывы, вечера мы проводили вместе у неё или уходили в усадьбу. В конце концов, мы остались там, в усадьбе ночевать. Я спросил Таню, не станет ли мама искать её и беспокоиться. Но она ответила:
         – Мама знает. С первого дня, вернее, с ночи. Она, оказывается, видела нас, заглянула ко мне, а там мы с тобой. Вчера только решила спросить. Она скоро уезжает в командировку на несколько дней, поэтому, должно быть и решила поговорить, чтобы не волноваться…
     …Правда, так и было. Перед сном мама зашла ко мне в комнату, пожелать спокойной ночи и, присев ко мне на кровать, где я собиралась почитать, сказала:
        – Ты ходила к Егору Анатольевичу?
        – Да, он мне советы дал насчёт поступления. И  сказал, что если в Суриковское поступлю, проситься в мастерскую Вальдауфа. Говорит, что он очень талантливый художник и преподаватель «от Бога». Даже рекомендательное письмо для него дал. Но я стесняюсь его отдавать.
        – Не надо стесняться, если бы Егор Анатольевич не считал это уместным, не стал бы тебе ничего такого говорить. Значит, всё же Москву выбираешь?
         – Если я поступлю ещё. А то размахнулась, а меня, может быть, ни в то ни в другое не возьмут.
          – Возьмут, не может быть по-другому. Ты… я вижу, появилось много эскизов и набросков с портретами Вьюгина. 
        Я только пожала плечами, Валериных портретов всегда у меня было много, исключая, может быть, время, когда он вообще уехал из Кировска. Тогда мама спросила:
        – Он… придёт сегодня?
       Я посмотрела на неё удивлённо, а мама улыбнулась только и погладила моё плечо.
       – Танюша, скажи мне только: тебе хорошо сейчас? Ты счастлива?
      Тогда я села. Я не ожидала, что мама догадалась обо всём, тем более что она знает.
        – Я… очень, – сказала я, немного растерявшись.
        – Ну… дай Бог. Валера… хороший мальчик, судя по всему. Верный. Вот только институт бросил.
        – Он не пропадёт, – сказала я.
        – В этом я не сомневаюсь. Уже пропал бы, если бы был пропащий. Да, ты скажи ему, что я не против вашей… дружбы.
         – У нас уже не дружба, мама.
         – Значит,  я не против вашей любви. Настоящие верные парни не каждый день встречаются.
        На том мы и обнялись.
        – Только, Танюша… открыто сожительствовать при мне не надо, это… знаешь ли, меня несколько… шокирует, – тихо договорила мама и погладила меня по волосам. – Отцу я сказала, что вы встречаетесь, но он, сама знаешь какой, никого вечно не помнит. Хотя Валеру потом вспомнил, но уточнять насколько вы плотно встречаетесь, я не стала. Ты столько пережила, что… Словом, если Валера делает тебя счастливой теперь, я счастлива тоже. Ты уверена, что он… что… ну, мужчины, знаешь, иногда пользуются тем, что мы оказываемся обязаны им. Понимаешь?
        – Ты думаешь, он как-то заставил меня?! – удивилась я.
        – Я не знаю, Танюша. Ты скажи мне.
        – Я его люблю.
        – Это может быть просто чувство благодарности, а не любовь.
        – Нет. Я его люблю уже давно. Просто я… думала, что он меня не любит, что любит другую, – сказала я, чувствуя себя такой глупой, что стало стыдно.
        – А как же Володя? Разве ты не была в него влюблена? Или как? Или Володя просто так?
         – Нет не просто! – вдруг захотелось заплакать. – Володя… это совсем совсем другое…
        Я не могла объяснить. Я не могла объяснить даже самой себе, как отличаются эти два чувства во мне, почему они такие разные, но они оба во мне. Только Володя теперь навсегда останется в прошлом, потому что я… я всё испортила с ним. Я только портила с ним, я ничего хорошего не дала Володе, только разочарование и отвращение. Надеюсь только, что из-за меня он не станет думать, что все девушки такие ужасные как я… Поэтому Валера будет самым счастливым, и за Володю тоже. Вот так я решила…
        – Ладно, Таня, спи, или, вернее… Он как, через дверь приходит?
        – Ты… откуда ты знаешь?
        – Я видела его первого мая. Увидела у тебя закрытую дверь, заволновалась, ну и вошла… Так что я уже больше месяца всё знаю. Слышу иногда… Из-за него и Москву выбираешь?
        – Не выбрала ещё. Ещё поступить надо. Не говори «Гоп!»…
      Мама улыбнулась, вставая.
         – Ладно, «гоп», до завтра. Уеду недели на две, так вы… соседей не пугайте активностью своей, Кировск очень маленький город, до сих пор относился к нам по-доброму, несмотря ни на что…
       Валере я, конечно, весь этот разговор не передавала, но он обрадовался, когда я сказала, что моя мама знает о нас с ним, и она не против нашей любви…
      …Конечно, я обрадовался, потому что моя ещё не знала, а главное, я знал, что она против Тани, она мне это сказала и показала уже давно, поэтому я старался ничем не показывать маме, что встречаюсь с Таней. Даже попросил Таню больше не звонить, я звонил сам из автоматов, или приходил без всяких звонков. Поэтому моя мама не знала ничего. Я даже боялся, что она узнает до того, как я разорву с Альбиной, и устроит Тане какой-нибудь нехороший разговор. А Альбина, как нарочно, никак не приезжала и ни разу не позвонила, ну ничего, скоро сессия закончится, она приедет и тогда это положение и с мамой можно будет закончить, тогда я всё расскажу.
        Но Таня догадалась сама.
        – Твоя мама против меня, да? – спросила она.
       Я поднялся от камина. Конечно, давно уже было тепло, и мы разжигали его не для тепла, просто было приятно, что горит огонь в очаге. Я не хотел говорить Тане о том, насколько моя мама против неё, мне это было неприятно и отдаляло меня от мамы, даже разделяло нас с ней. Вон даже Танина заносчивая гордячка Лариса Валентиновна и та не возражала против меня, не самого завидного жениха Кировска, а моя мама просто взъелась по-бабски, я не мог этого понять, потому что с мамой мы всегда очень хорошо ладили, она поддерживала меня во всём.
        – Это потому что… что я теперь… бесплодная? – дрогнув, спросила Таня, бледнея в сумеречном уже свете. Начались белые ночи, но они и состоят, в общем-то, из таких вот сумерек тут у нас. – А ты скажи, что ты на хорошей девушке потом женишься, когда соберёшься детей завести… – продолжила Таня, опустив голову, распущенные сегодня волосы, сползли с плеча, закрыв её лицо от меня.
      Я потянул её за руку к себе, подходя к кровати, отодвигая волосы ладонями от лица, и увидел слёзы на щеках.
        – Катерина Михална была такой доброй со мной, пока не поняла, что я… в тебя влюбилась, – прошептала Таня.
        – Не думай об этом, – я стал целовать её намокшие ресницы. – Вот даже не думай. Как только я расстанусь с Альбиной, маме ничего не останется, как смириться с моим выбором. Это никак нас не касается, слышишь? Ты любишь меня?
         – Очень, – кивнула Таня, её волосы скользили у меня между пальцев.
         – Скажи! – чуть ли не потребовал я. Мне до сих пор не верилось, что она, Таня, вот такая, от которой лучи расходятся в полумраке комнаты, и правда может любить меня. Я знал это, я каждый день это проверял несколько раз, и она доказывала мне всем, что происходило, тем как она смотрела на меня, как говорила со мной, но я все равно боялся верить, такое это было безмерное счастье…
        – Очень-очень тебя люблю! – прошептала Таня, обнимая меня.
       И я потянул её лицо к себе, целуя. Как хорошо, что она редко носит лифчики, во-первых: её очень приятно обнимать и прижимать к себе, а во-вторых: раздевание приносит одно удовольствие и никакой неловкости…
      Через несколько часов, уже под утро я сказал ей:
        – А насчёт бесплодия ты в голову особенно не бери. Медицина на месте не стоит, и всё можно преодолеть. Вот так-то. И ни на какой «хорошей девушке» кроме тебя я жениться не собираюсь, ясно? Даже не думай какой-нибудь «хорошей» меня спихнуть, а самой убежать, – я не стал договаривать «к Книжнику», хотя про себя подумал именно так, я не хотел напоминать ей о её Володе.
       Таня только тихо засмеялась, но говорить об этом мы больше не стали. А через несколько дней мне встретился Водочник в городе, мне даже показалось он нарочно заглянул на задний двор хлебного, где я поджидал машину.
        – Здорово, Лётчик, как дела? – спросил Водочник.
        – Дела отлично, как обычно, – словами из популярной песни ответил я. – Ты чего не на работе?
       Водочник достал сигареты, предложил и мне.
        – Обеденный перерыв, – сказал он, взглянув на меня из-под бровей. – Ты… с Таней Олейник встречаешься?
        – А ты сразу в лоб привык? – усмехнулся я. – Да встречаюсь, а ты что, против?
        – Я-то нет. А Платон знает?
        – Причём тут Платон? И потом… он не знает, может быть, но не удивится.
        – Даже так? – усмехнулся Водочник. – Ну-ну… а то парни хотели уже тебе морду пощупать, как говорится, для профилактики. Ты ведь как бы считаешься у нас несвободным, невеста, туда-сюда…
        – Невеста – не жена, кажется, – возразил я. – И потом, кому какое дело? Вот странно!
        – Ничего странного. Таня девушка не такая как все, и ты должен это понимать, особенно ты. Она всегда была принцесса, на которую не то что глядеть, дунуть нельзя, а после зимы тем более. А тут, здрасьте, самый умный Лётчик втёрся, понимаешь ли, к ней в парни – сказал Водочник, сверкая чёрными глазами. – Так что ты это как-то… обмозгуй. Может, тебе, как и остальным, держаться своих берегов? Одно дело защита и дружба, совсем другое – под юбку к ней лазить.
        – Чего мне мозговать-то?! Ты чё, Водочник?! С каких пор мы стали указывать друг другу, к кому под юбки лазить!
        – Ну с тех, может быть, как всем городом спасали одну девочку, – Водочник прожёг меня взглядом своих чёрных глаз.
         – Я этой девочке во всём городе самый близкий друг. Был и есть. И уж я-то её не обижу.
        – Не обидишь… Даже, если ты только подумаешь её обидеть, я сам лично тебе голову откручу, а потом Платон приедет и яйца до кучи открутит, чтобы не лез с ними, куда не следовало. Ты понял?
        – Ты чего меня пугать-то взялся, я не пойму? Когда я придурком был, которому мозги надо вправлять?
        – Никогда. Но и того, что с Таней было, тоже никогда не было, так что положение твоё особенное, Лётчик. «Мертвая петля» и та легче, чем то, что ты теперь затеял.
         – Понимал бы ты чего в «мертвых петлях», – усмехнулся я.
         – А нечего мне понимать. Но ты пять лет с одной и той же девушкой ходил, учиться с ней поехал, замуж позвал, и тут вдруг тебя переклинило. Если ты решил, что после всех катастроф Таня лёгкая добыча, которой неплохо на отдыхе попользоваться, то ты сильно ошибся.
       Я отбросил сигарету щелчком.
        – Ну вот что, Таня не добыча, а мне она самый дорогой человек, и никто мне не станет подсказывать, как можно с ней, а как – нет, кроме самой Тани, ясно?
        – Мне ясно. Но и тебе, я думаю, ясно? – с этими словами и Водочник, бросил сигарету, но себе под ботинок и, раздавив носком, сплюнул смачно, вероятно хотел показать этим, что со мной будет, если что. Вот только я не мог понять, «если что»? О чём он?
       А тем временем во двор въехал, погромыхивая на кривом асфальте фургон с хлебом.
       Когда я рассказал об этом Тане, она удивилась.
        – Да ты что, так и сказал? – она даже засмеялась.
        – Представь. Да ещё глазами сверкал, как королевский прокурор, – прыснул я.
        – Так тебе теперь и поссориться со мной нельзя, тут же а-та-та получишь?! – захохотала она, ставя тарелку супа передо мной.
       Мы обедали у неё дома, её мама уехала в командировку и мы вторую неделю почти как муж и жена прекрасно жили вместе, занимаясь любовью везде и всюду в их квартире почти без остановки. Я не мог себя остановить, да и Таня не хотела останавливаться. Ну, вот только на поесть изредка, и на работу сходить…
        – Смеёсся, ты теперь с каким-нибудь засосом несчастным появишься, тут мне голову и открутят.
         – Да ты не ставишь засосов, ты очень нежный, – улыбнулась Таня, щуря ресницы, между которыми сверкали её яркие глаза.
        – Ах, я нежный?! Ну, Танюшка, сама виновата! – и я погнался за ней, смешливо взвизгнувшей, убегая по коридору…
       Да, наше счастье было совершенно безоблачным и абсолютным, даже пришедший мне по почте ответ из деканата о восстановлении, на моё заявление, которое я отвёз ещё в апреле, только дополнил его.
        – Поедем вместе в Москву, – мечтали мы вполне реально, потому что Тане уже в конце месяца надо было ехать подавать документы, и сдавать экзамены.
        – У Платона там есть комната в коммуналке, он сказал, что снял до следующего лета, – рассказала Таня. – Не побрезгуешь московской коммуналкой? У Платона свадьба третьего июля, мы с мамой поедем, я всё расскажу ему, думаю, он не будет против.
        – А хочешь, я и на экзамены с тобой поеду? Если ты не поступишь в Москве, а поступишь в Питере, я переведусь туда. Не думаю, что откажут. Будут артачиться, распишемся, тогда точно не откажут. Распишемся, Танюшка?
        Таня отодвинулась немного, в светлоте белой ночи мы с ней оба будто прозрачные.
        – Это что такое, Лётчик Вьюгин, вы мне предложение делаете?
        – Делаем, – радостно кивнул я.
       И как я мог думать, что мне нужна Альбина? Как я мог такое себе внушить, такую ересь, когда я давно знал, что кроме Тани мне никто не нужен вообще? С той самой ночи, когда она прятала меня в своём шкафу пять лет назад. Вот она, которая всегда была настоящим чудом моей жизни и сейчас, лохматая от моих рук и ласк, румяная от многих оргазмов и моих поцелуев, и со сверкающими от счастья и желания глазами, и красными губами за прикосновение к которым я отдал бы всё на свете, кроме неё мне никто и ничто не нужно.
        – Так пойдёшь за меня, Таня Олейник?
        – Сдурел…. – счастливо улыбнулась Таня. – Пойду. Пожалеешь ещё, надоем тебе красками своими.
        – Надоедай. Что хочешь, делай. Только будь моей всегда…
        Когда приехала Танина мама, я пришёл к ним вечером с тортом, пирожными и цветами для мамы и попросил Таниной руки. Вот так, мы пили чай, и я сказал:
       – Лариса Валентиновна, я очень люблю вашу Таню, и хочу жениться на ней. Вы позволите мне это?
        – Вы… Валерий… ох… – Лариса Валентиновна несколько растерялась. – Отца надо было позвать, если бы я… подумала.
        – С Андреем Андреевичем я тоже поговорю, но вы воспитываете Таню, поэтому я прошу вас первой.
       Лариса Валентиновна посмотрела на Таню.
        – А ты что скажешь, Танюша?
        – Я Валеру люблю, – сказала Таня, краснея.
        – «Люблю», – это понятно, это очень даже легко понять, – сказала Лариса Валентиновна. – Но для женитьбы может быть мало.
         – Мамочка, ты не пугайся, мы не сейчас будем жениться, а… когда, Валер? Лет через… пять? Ну или три. Или семь… В общем, не прям теперь…
        – Заметно легче, – засмеялась Лариса Валентиновна. – Конечно, если вы так решили вдвоём, я только счастлива. Вы, Валера, моё предубеждение давно преодолели.
       На следующий день мы с Таней уехали в Москву на экзамены. Но накануне я всё же поговорил со своей мамой и рассказал ей всё, наконец.
        – Ты… ополоумел, – сказала мама, выслушав.
        Я старался говорить короче, чтобы она не перебила возражениями и замечаниями о том, что всегда говорила, что я влюблён в Таню и только обманывал сам себя, что между нами всего лишь дружба. Она слушала со всё более округляющимися глазами и такое вот заключение дала. А потом добавила:
        – Так вот куда ты всё время исчезаешь… Я-то в толк не могла взять, она не звонит давным-давно, а тебя дома не увидишь… И ночами… рано я успокоилась.
        – Я Таню люблю. Ты что, не хочешь, чтобы я был счастлив?
        – Ты любишь… да Таню все любят, вся ваша… компания, – сказала мама.
        – Причём тут компания?! Я люблю, и она меня любит.
        – Любит… какая хитрая девочка оказалась, надо же… А я-то ещё жалела её, мерзавку, какая бесстыжая оказалась, ох и бесстыжая… – выдохнула мама, отставляя чашку в которой был у неё чай. – Накапай-ка мне корвалола. Не усну теперь… это же надо. Ну что вы скажете?.. Да её мамаша никогда тебе её в жёны не отдаст. Ни она, ни отец этот, тоже нос задирает, ни братец. Все как коронованные особы тут. Будто аристократы в ссылке. Лер, куда ты лезешь?! Неужели думаешь ты ровня им?!
        – Мам, ну что за разговоры?!
        – Всё, ничего не говори, дай мне в себя прийти…
        На этом я в Москву и уехал, вполне успокоенный, с сознанием того, что мама, конечно, примет мой выбор и полюбит Таню, потому что не любить её нельзя.
Глава 6. Жара
          В Москве было очень жарко в это лето. И пыльно, но всё равно я люблю этот город. Как в любимой комедии моего детства «это мой город», хотя я не родился в нём, но за три года, что я живу здесь, я полюбил его. И сейчас, когда я приехал после года разлуки, я чувствовал себя счастливым. И особенно счастлив я был потому, что я приехал не один, а с Таней.
       Моё место в общежитии, к счастью, никто не занял, потому то в течение года за академистом место ещё держат. Мои соседи разъехались на лето, и в комнате, где я жил, я мог теперь остановиться вместе с Таней, потому что, чтобы попасть в квартиру, о которой говорила Таня, надо было ещё встретиться с Платоном, а это не было так уж просто. Комната в общежитии, конечно, произвела на Таню немного ошеломляющее впечатление, она, привыкшая к своей красивой просторной квартире, полной старинной мебели и книг, была обескуражена жутковатыми стенами, кроватями, продавленными поколениями студенческих задов и нескромных оргий, железными полочками для книг на стенах, я уже не говорю о тараканах, которых она прежде вообще никогда не видела. Но она и виду не подала, как всё тут ужасно, только спросила:
        – А… можно я тут… кхм… уборку произведу?
        – Танюшка, делай, что хочешь, хоть паяльной лампой сожги тут всё, – засмеялся я, думая, что, конечно, даже помогу ей, но что тут было сделать уборкой?
       Однако я ошибся: к вечеру наша комната совершенно преобразилась и из убогого пристанища трёх парней превратилась в уютное холостяцкое жильё.
       – Жаль, что мы тюль и покрывала не можем прямо сейчас купить, – сказала Таня, оглядывая похорошевшую комнату, я заменил лампы под потолком на более яркие, что тоже сделало комнату более приятной, и как я раньше не догадывался, что можно сделать это?..
        – Завтра покрывала и тюль купим, – сказала Таня. – Надеюсь, твои товарищи не будут против?
        – Против? – засмеялся я. – Да эта комната со дня постройки не была такой прекрасной.
       Но назавтра у нас было запланировано много дел, Тане казалось, что сдать документы в приемную комиссию и встретиться с Платоном, это всё можно сделать за пару часов, не учитывая московских расстояний, потому что даже до «Марксистской», где в Товарищеском переулке было её Суриковское училище, мы только на метро ехали сорок минут, а ведь надо было ещё до метро и там от метро, и найти в переулке нужное здание. Впрочем, последнее было нетрудно, нам подсказал первый же прохожий, с интересом посмотрев на Таню. Я вообще обратил внимание, как на неё реагируют окружающие, многие провожали её взглядами, скользили по ногам, по фигуре, обгоняя, оборачивались, заглядывая в лицо. Она не стеснялась носить короткие юбки, как делали сейчас почти все девушки, но мало кто из них, конечно, мог похвастаться такими же бесконечными стройными ногами.
       Но вот мы оказались во дворе училища, я помнил, сколько людей было вокруг моей  alma mater, когда я поступал, ребята-абитуриенты, родители, взволнованные больше детей, а вокруг студенты первого курса, сдающие сессию и гордые перед салагами-абитуриентами. И я сам был и в роли первого и второго. И в самой приёмной комиссии работали студенты тоже, с удовольствием взирая на будущих новобранцев. Но нас набирали триста пятьдесят человек на курс, и это только на лечебный факультет, что говорить о ещё двух. Так что масштабы и здания на Островитянова и количества будущих студентов-медиков впечатляло. Но не здесь. Мы приёмную комиссию-то еле нашли в почти пустом здании. Там сидели человека три полусонных тётенек и один парень, которые пытались развлекать друг друга чаем и анекдотами и нас видеть были рады. Из абитуриентов нам встретились только три человека, и те были взрослые дядьки и только одна странноватая девушка, одетая, как ей, вероятно, кажется, оригинально, а по мне – тихий ужас эти мешковатые и коротковатые штаны и громадный свитер, сальные волосы дополняли образ будущего гения живописи или графики, а может быть это будущий сценограф.
        – Вот ты хихикаешь, Валерка, – укорила меня Таня. – А может быть она очень талантливая, а ты насмехаешься. Меня вот с моими голыми ногами ещё погонят, скажут, выставилась, ишь…
        – Да я бы на их месте только за эти ноги тебя принял куда угодно, – сказал я.
       Таня серьёзно посмотрела на меня и сказала со вздохом:
         – Придётся джинсы надеть на экзамен.
         – Не поможет! – захохотал я.
         – Да ну тебя! – Таня, смеясь, толкнула меня в плечо.
       Документы у нас приняли без проблем, спросили только, в какую мастерскую Таня хочет попасть. Взяли фотографии для экзаменационного листа, всё как у нас было.
        – Расписание экзаменов на стенде. У вас тридцать третья группа будет, следите, там повесят после, в каких аудиториях будут проводиться. Первый всегда рисунок, а общие дисциплины после будете сдавать, уже если первый отборочный прошли, пройдёте второй, там на оценки уже мало что влияет, если вы хоть немного писать и читать умеете, пройдёте.
       Мы пошли назад по тем же коридорам, навстречу нам попалась целая группка парней, за ними шли ещё девушки, но тоже не выдающейся красоты.
        – Немного тут у вас абитуриентов-то, – заметил я.
        – Немного? Конкурс на место двадцать человек, а ты говоришь, немного… – вздохнула Таня.
      Я обнял её за плечи, впервые заметив её волнение.
        – Танюшка, ты не волнуйся только, ты пройдёшь. Кто ещё, если не ты?!
        – Ох, Валер, что бы мы с тобой понимали, может нам кажется, я молодец, а тут сплошные Тицианы и Петровы-Водкины ходят.
        – Не может этого быть. Я, конечно, не разбираюсь ни в каком этом вашем искусстве, особенно в живописи, но я не думаю, что здесь много таких как ты, – сказал я.
        – Ты просто меня любишь, наверное, вот тебе я и кажусь такой талантливой.
        – Наверное?! – засмеялся я, останавливаясь и разворачивая её к себе. – Наверное, люблю?! Ты щас смеёшься или подначиваешь меня?
        – Ох, Валерочка, – Таня прижалась ко мне со вздохом, вовсе не разделяя моего веселья…
        …Вот так я их и застал, обнимающимися в лысоватом дворе художественного училища, где мы договорились встретиться с Таней, когда она позвонила мне два дня назад перед отъездом из дома. И я, честно признаться, не ожидал увидеть такую сцену. Конечно, мама говорила по телефону, что они дружат и встречаются каждый день, но я не думал, что… что давняя их взаимная влюблённость всё же воплотиться в жизнь, так надолго затянулся платонический период у обоих. Я, признаться, полагал, что всё так и останется, такое бывает, я слышал. Слишком правильным был Лётчик, слишком много ужасного пережила Таня. Но нет, я ошибся, и по их объятиям можно понять, что они дошли, наконец, до того, чтобы спать друг с другом. Что ж, если после всего пережитого Таня оказалась способна на такие отношения, я, наверное, должен быть  рад.
        – Ну здрасьте! – сказал я, не дойдя до них не меньше десяти шагов. – Вот так оставишь сестру на пару месяцев…
       Они обернулись на меня, отлипая друг от друга.
        – Лётчик, так-так… что бы это значило? Никогда не смотрел на Таню в этом смысле, говоришь?
        – Платон… я... мы это… – смущённо забормотал Лётчик.
        – Да ладно, я всё ждал, когда же это произойдёт… – усмехнулся я, не желая мучить Лётчика своим братским гневом, в конце концов, если бы не он, я не знаю, что было бы сейчас с Таней, после всего, что я узнал о прекрасной областной психбольнице. – И давно вы так прекрасно сошлись?
       Они только посмотрели друг на друга, и Лётчик сказал, не отвечая на мой вопрос:
        – Платон, я сделал предложение Тане.
        – Ты жениться любишь, я смотрю, – засмеялся я.
        – Ну ладно тебе, Платоша, – улыбнувшись, сказала Танюшка, которая, между прочим, удивительно похорошела с тех пор, как мы виделись в последний раз, и всё, вероятно, благодаря ему, Лётчику, вернее тому, что между ними происходит.
        – Ну ладно так ладно, – я обнял её, потрепав за плечи. – Не завтра женитесь хоть? А то ведь этой невесте только семнадцать стукнуло, а она уж замуж. Невтерпёж, что ли, Татьяна?
        – Ну чё ты как этот? – пробормотала Таня, толкая меня в бок. – Не завтра.
         – Вот и хорошо. Пошли?
         – Далеко?
         – Ну, во-первых: поедим где-нибудь, я голодный, а во-вторых: надо, Танюшка, одеться тебе для моей свадьбы грядущей, там знаешь, пафосу больше, чем на съезде КПСС, так что придётся соответствовать. Мама с отцом приедет на днях и их прибарахлить тоже надо будет. Да и комнату, что оставляю тебе, надо показать, если успеем сегодня. Лётчик, ты прости, что тебя на торжество не зову, там список гостей выверялся в течение года, в последний момент не изменишь. Не обидишься?
        – Нет, – хмыкнул Лётчик, которого не вполне отпустило смущение.
        – Надеюсь, это не повлияет впоследствии на то, что и ты меня на вашу свадьбу не позовёшь?
         – Позову, не волнуйтесь, ты всё же мой будущий шурин.
         – О, да ты разбираешься?! – я, шутя, ткнул его под рёбра, чтобы развеселить немного.
         И мне это вполне удалось: через час мы выходили из кафе на Горького смеющиеся и весьма довольные друг другом. Там же на Горького мы и зашли в первую «Берёзку».
       – Таня смотри здесь, что понравится, – сказал я. – Если ничего не найдём, отправимся в другие, но по всей Москве мотаться не хотелось бы.
        – У тебя что, доллары есть?
        – Чеки, какие доллары, валюта в хождении у нас не принята. Если по «Берёзкам» пусто, придётся к фарцовщикам обратиться, а это морока, размеры и прочее…
       Но, несмотря на идеальную Танину фигуру, она забраковала почти всё, что примерила, хотя мы с Лётчиком были в восторге.
        – Нет, ребят, будто это не я, я такое не могу надеть, – говорила она.
        – Девушка, ну что вы ломаетесь? – нетерпеливо проговорила продавщица, когда Таня отказалась от очередного костюма.
        – Я вовсе не ломаюсь, я к этому не приучена, – невозмутимо ответила Таня, даже не взглянув на размалёванную и начёсанную продавщицу, над которой она возвышалась на полголовы и была похожа на наследницу знатного рода, только что привезённую из монастыря, чтобы впервые вывести в свет. – Но взгляните сами, мне семнадцать, а в этом костюме будто тридцать пять и я сама сотрудница Внешпосылторга. Тётя невесты… Нет-нет, это всё не то, всё тёточное. Нет у вас молодёжных вещей?
        – Молодёжных? Вы в лосинах на свадьбу собрались пойти? – пыталась высокомерить продавщица, но рядом с Таней и Платоном это получалось у неё так беспомощно, что лучше было и не пробовать. Какое-нибудь второе поколение москвичей, живёт, небось, в Бибирево или Реутово, а туда же, подбородок с тщательно заштукатуренными прыщами задирает.
        – Позволите мне самой посмотреть? – сказала Таня. – И обувь.
        – Вам без каблука надо… и размер… сороковой? – продавщица смерила Таню взглядом.
        – Тридцать седьмой. И каблук тоже обязательно, – невозмутимо ответила Таня, не глядя на противную девицу.
       Пока девушки ушли, Платон посмотрел на меня.
         – Как она её?
         – Таня принцесса была и будет, – сказал я. – Мне тут Водочник обещал голову оторвать, если я её обижу.
         – Ну правильно. А я эту голову пинать буду до самой Москвы и обратно до Кировска, а потом в Кировской речке-тухлянке утоплю, учти, – усмехнулся Платон. – Однако ты… «наш пострел», как я погляжу, а?
        – Ты не одобряешь?
        – Не одобрял бы, уже пинал бы твою голову, – Платон качнул головой, перестал ухмыляться. – Одобряю. Ты… спишь с ней?
       И посмотрел на меня. Но я, как и он не привык к бесцеремонности, хотя, конечно, обстоятельства были особенные, так что я понимал, почему он спросил. Тем не менее я не мог сказать вслух: «да, я сплю с твоей сестрой и это вообще всё, чего я хочу от жизни!», поэтому я только качнул головой, сам он всё понимает…
        – Платон…
       Он продолжал разглядывать меня, то ли хмурясь, то ли усмехаясь, я не мог понять.
        – Так ты… мастер какой-то, чтобы после… всего соблазнить девушку, это надо суметь. Хороший любовник?
        – Пошёл ты! – шикнул я.
       Тем временем у примерочной снова появилась Таня с бело-розово-сероватом платье с рукавами фонариком и такой же юбкой, каким-то фонариком. И на ногах туфельки такого же оттенка с бантиками. Мы с Платоном замерли на месте, и другие покупатели обернулись и смотрели на Таню, я чувствовал это даже спиной. Перед нами была самая красивая семнадцатилетняя девушка на свете, которая пришла поздравить своего брата с женитьбой.
        – Ну… Танюшка… что надо.
       Таня улыбнулась нам и подмигнула в зеркале.
         – Девушка, и бельё мне тоже заверните, пожалуйста. И чулки, – сказала Таня продавщице. – Можно, Платоша?
         – Да можно, чего там. Если только с такой красотой жениха на свалку не выбросишь.
         – Нет, – Таня посмотрела на меня. – Тебе нравится, Валер?
         – Господи… что ты спрашиваешь?! – выдохнул я.
       Платон засмеялся, толкнув меня в бок.
        – А прикидывался! – проговорил он вполголоса.
        – Ладно тебе вспоминать-то, – сказал я.
        – Вообще-то я ещё даже не начал! – смеясь, проговорил Платон.
        И только Платон направился к кассе, оплачивать, как к нам подошёл немного мрачный и очень необычно одетый даже для Москвы человек и сказал:
        – Молодые люди, я так понял, вы знаете эту девушку? – спросил он очень серьёзно.
        – А что вас интересует? Я – брат, – напрягаясь, выпрямился Платон, будто вынул рапиру своим вопросом.
         – А я – жених, – вытащил и я свою рапиру.
       Мрачный тип в рубашке, похожей на индийскую, и притом в шёлковом кашне, завязанном причудливым узлом, смерил меня взглядом. Он достал визитку и отдал Платону со словами:
        – Это телефоны и адрес школы манекенщиц, у вашей сестры выдающиеся данные.
     Платон взял карточку двумя пальцами.
        – Не манкируйте, молодой человек, она может сделать карьеру на Западе.
         – Это ей решать, манкировать или нет, – ответил Платон, прищурив веки.
         – Конечно-конечно, – ответил тип и, кивнув на прощание, отвалил от нас.
        – Ты смотри-ка, – покачал головой Платон, глядя ему вслед.
        – Не отдашь Тане?
        – Конечно, нет, что я спятил? Видел я таких, манекенщиц они ищут как же! Проституток дорогих клепают. Сначала цена большая, а потом всё дешевле и дешевле, я сам с такими «манекенщицами» дело имел. Чё ты, Лётчик, как вчера родился, какая у нас, в СССР, модная индустрия? Не смеши. А на Запад я сам её отвезу, если захочет. А захочет в манекенщицы, сама придёт вон, на Кузнецкий, её и возьмут, все данные у неё и, правда, есть.
       Я ничего не стал говорить, я бы отдал Тане визитку, пусть бы сходила, я пошёл бы с ней, для охраны, как говориться, но не стал бы утаивать от неё предложений, возможно, вполне перспективных. Мне ни в чём не хотелось ограничивать Таню, не хотелось подарить ей не только Москву, и не только весь мир, но всю вселенную.
       Поэтому, в тот день, когда они пошли на свадьбу к Платону, а я остался один, я отправился по магазинам именно с такой целью, купить Тане подарок, ведь за два с лишним месяца, кроме цветов и пирожных я ничего ей ещё не дарил. У меня был целый день в распоряжении и время подумать, что именно подошло бы для неё. И забрёл в ювелирный. Во-первых: потому что покупать какие-то наряды или обувь без её участия было бы странно, духи надо было в «Берёзке» той же брать, а во-вторых: мне хотелось потратить на Таню много денег, и так, чтобы ей помнились эти наши первые месяцы. Так что золото в этом смысле было лучшим подарком.
      Вечером она вернулась поздно, ночи здесь в Москве тёмные, но Таня сказала, что Платон вызвал для неё специально машину, чтобы отвезла сюда, на Волгина ко мне, очень мило с его стороны.
        – А родители? – спросил я.
        – А для них, как и для некоторых других гостей сняли номера в гостинице. В «Национале», между прочим, где мы в «Берёзке» были.
      Таня раздевалась, рассказывая, а я любовался ею, постепенно снимающей туфли, чулки, потом попросила меня расстегнуть молнию на спине, вынула шпильки из причёски, волосы упали жгутом на плечо, потому что были свёрнуты в узел, она только помотала головой, распуская их, они так плеснулись, что я замер, любуясь.
       – Маму, как писательницу, оказалось, обожает тесть Платона, представляешь? А как увидел, что она у нас ещё и красотка хоть куда, так начал ухаживать, его жена только улыбалась снисходительно, ну как бы: «Чем бы дитя ни тешилось», а папа наш так и вовсе напрягся! – она засмеялась. – Не удивлюсь, если он пересмотрит своё отношение… Знаешь, я думаю, им надо уехать, наконец, из Кировска и начать снова жить вместе. Уже без нас и без всех остальных.
        – Ты думаешь, это возможно? – удивился я.
        – Нет ничего невозможного, если люди друг друга любят, – сказала Таня. – А они, похоже, любят друг друга. Я даже не задумывалась раньше… А Кировск слишком маленький город для них, они, знаешь, не те, кто может жить в маленьком городе.
         – А ты? – спросил я, потому что я и сам хотел жить в большом городе, вот в этом, в Москве.
        – Я? – Таня обернулась на меня. – Откуда же мне знать? Из Ленинграда мы уехали, когда мне было восемь, а теперь… если повезёт, и я поступлю, будет понятно. И то не сразу. Большой город требует совсем иного, чем маленький. И стойкости иного рода, и сил. А ты? Мне кажется, ты любишь Москву, хотя многие провинциалы теряются в Москве и тяготятся ею, но не ты. Ведь правда?
      Я улыбнулся.
        – Ну что ты молчишь? – улыбнулась Таня.
        – Да я щас чокнусь ждать, пока ты платье своё, наконец, снимешь. Расстегнула и ходишь тут передо мной, как антилопа передо львом! – засмеялся я и расставил ноги, чтобы она могла оценить, чего мне стоило столько времени наблюдать её полунаготу.
       – Лё-отчик… я ему рассказываю, умничаю тут, а он… – протянула Таня, дурачась.
       – Вот если прямо сейчас подойдёшь ко мне, я подарю тебе кое-что, – сказал я.
        – Что? – Таня по-детски сложила ручки.
        – Не-ет, сначала ты ко мне, а потом уж… Иди сюда… иначе… умру щас и всё… никакого подарка.
        – Обманываешь?
       Я покачал головой.
        – Хороший подарок?
        – Не зна-аю, может, и плохой… иди сюда…
      Таня спустила, наконец, платье с плеч, оставшись в одних трусиках из розового атласа…
        А через час я надел ей на руку браслет-цепочку с площадочкой, на обратной стороне которого была выгравирована надпись: «V+T=forever».
     – Ох, Валерка! – выдохнула Таня. – Тут и бриллиантики… вот это да… А почему надпись на английском?
        – Понты, что ты хочешь? – улыбнулся я, притягивая её к себе, удовлетворённый первыми восторгами этой ночи.
        – Красивые «понты»…
        – Правда, нравится тебе? – спросил я, проникая пальцами ей под волосы на затылок, пока она, приподнявшись, разглядывала, как посверкивает браслет на её тонком запястье.
        – Нравится… ну теперь можешь требовать, что хочешь, где-то… с полчаса, – засмеялась Таня.
        – Ах ты, шутница, хулиганка! – засмеялся я, разворачиваясь, чтобы опрокинуть её на спину.
        – Любишь меня? – спросил я, нависнув над ней. – Скажи, Танюша… скажи, пожалуйста… сто раз скажи!
         – Больше ничего за браслет не попросишь? – засмеялась она.
         – Ну не смейся, скажи…
         – Очень люблю…. – и она обвила мою голову рукой с тем самым браслетом, утопив меня в счастье снова…

       А моя ночь не была такой счастливой. Да, свадьба получилась, как и хотелось Вике, в лучшем месте Москвы, с самой изысканной едой и винами, услужливыми официантами, живыми цветами на всех столах, что как я стороной услышал, влетело ей в большую копеечку, с кое-какими эстрадными звёздами на сцене, не первейшего разбора, конечно, всё же она не дочь генсека, но вполне известными, и с самыми нужными людьми среди гостей. Меня порадовали мои родные, что не только не стушевались на фоне всей этой столичной публики, но выглядели все настоящими аристократами на фоне нуворишей, разодетых по самой последней моде. Мои же были одеты элегантно и дорого, и, самое важное – уместно. И спины держали, и разговаривали с новыми родственниками и прочими гостями с достоинством и спокойствием. Отвечали грамотной русской речью с самым благородным произношением, без гэканья и аканья, как большинство остальных. И я видел, как очарованы родители Вики моей семьёй, что ещё подняло меня в их глазах.
     Таня вообще пользовалась успехом, но мало кто решился приблизиться к ней, почти все мужчины были со своими дамами, да и держалась Таня так, что чтобы подойти, надо ещё было обладать определённой смелостью, а это вместе с материальными благами и должностями не выдаётся. Наглость и самоуверенность – да, но не смелость. А потому Таню опекал отец, потому что за мамой взялся ухаживать мой новоявленный тесть.
      Вообще я устал ужасно и вспоминал день накануне, когда встречался с Катей. Она отказалась привести с собой Ванюшку, и я спросил, почему. Катя посмотрела прекраснейшими на свете чёрными глазами, мерцающими как драгоценный агат.
        – Платон… он не игрушка, не пёсик, с которым можно погулять раз в несколько месяцев. Я не могу сказать ему, кто его отец, и я не могу больше приводить его на наши с тобой встречи, просто для твоего удовольствия его увидеть. Он уже большой, и считает отцом Олега, как я скажу, что отец ты? И что тогда ждёт нас дома?..
       Я задумался. Это звучало как упрёк, это и было, вероятно, упрёком, что я не мог до сих пор взять Катю в жёны и признать своего сына своим. Неужели мой сын так и вырастет, считая отцом чужого человека? Катя села рядом со мной. Мы были в нашем «гнёздышке», которое на время моего отъезда, станет таким же любовным гнёздышком для Тани и Лётчика…
       – Катюша… как же так? Получается, я отказался от моего сына? Ведь… как объявить уже взрослому мальчику, что его отец чужой дядька, что его мать…– я посмотрел на Катю.
      Она прижалась ко мне, погладила мои волосы.
       – Чем-то приходится жертвовать, Платон, ради исполнения мечты. Твоя мечта уже на пороге.
        – Всегда? – спросил я. – Жертвовать, всегда?
      Катя вздохнула, выпрямилась.
       – Я в своё время готова была пожертвовать всем ради своей мечты – балета, но получилось, что с меня взяли жертву, а мечту отобрали. Теперь мне двадцать пять, у меня есть то, чего нет у большинства моих ровесниц, а потом будет и сорок и семьдесят, но я всё равно буду помнить, что моя мечта не сбылась. А вот, если бы сбылась… Лучше или хуже сложилась бы моя судьба, но я не считала, что потеряла то, что было для меня важнее всего… Быть может, из меня никогда не получилась бы прима и я так и осталась бы в кордебалете, как девять из десяти танцовщиц, может быть, я пала бы жертвой каких-нибудь подковёрных интриг или преследований высокопоставленных мерзавцев, охотников до балетного «мяса», а таких всегда было много… Исполнившаяся мечта могла бы взять у меня всё, всё то, что есть теперь, и всё же я не чувствовала бы, что судьба меня обманула, понимаешь? Я сама выбрала тот путь и чья вина, что сам путь вдруг сбросил меня с себя?.. Я это к тому говорю, Платон, чтобы ты не сомневался: выбрал дорогу – иди, что бы ни ждало впереди. Это самое трудное и самое важное выбрать путь и пройти его.
        – Я не хочу жертвовать вами с Ванюшей.
        – Ну, мы, слава Богу, будем живы, – Катя улыбнулась. – А ты когда-нибудь вернёшься и… если я не совсем, к тому времени, состарюсь и растеряю всю свою красоту, если ты захочешь меня видеть, мы снова будем вместе.
       – А если ты не захочешь?
       Катя засмеялась:
       – Ну ты же соблазнил меня когда-то и даже довольно легко, сумеешь и снова.
        – А Ваня?
        – Ну, будешь жить и знать, что у тебя есть сын.
      Я развернулся.
        – Нет, я так не могу. Ты моя. Ты и Ваня – моя семья, я не могу расстаться с вами.
      Катя только улыбнулась, погладила моё лицо пальцами.
        – Платон… я люблю тебя… Мало это или много?
        – Это – всё, чего я хотел бы.
        – Не всё, – она покачала головой. – Но я и за это тоже люблю тебя, за целеустремлённость и верность свой мечте, что бы кто ни говорил. За эту силу в тебе. Звонить и писать будешь, что же делать...
       – Я должен тебя видеть, я не смогу иначе.
       – Сможешь. Мог все эти годы, это в последние месяцы, что я в Москве мы опять прилипли друг к другу слишком сильно.
      Я сжал Катины плечи в своих руках, они такие красивые золотисто-смуглые в моих ладонях, она вся золотистая, не белая с синевой или розовиной, как остальные, как русские девушки, но как драгоценная статуэтка из бронзы, покрытой золотом.
        – Катюша… я вернусь через пять лет и мы поженимся. Вот я обещаю тебе. Пять лет или раньше. Я сделаю себе имя как международник и смогу стать редактором отдела, или даже… неважно… тогда и… Словом, только дождись меня.
       – Ты так говоришь… будто твоей невесты не существует.
       – Для меня кроме тебя вообще никого не существует. То есть я люблю их всех: маму, отца, Танюшку, особенно, но без тебя я вообще не могу представить, что я жив. Поэтому… ты только не считай, что мы расстались? Не люби этого твоего, рыжеглазого…
      Катя засмеялась над этим прозвищем её Никитского. А потом мы опять улеглись на дорогие хрустящие простыни на ужасном кривом ложе…
       До отъезда мы встречались там с Катей каждый день, потому что я не мог иначе, я должен был надышаться ею, как набирают воздуха в грудь перед тем как нырнуть. Я сказал Кате, что Таня поступает в институт и, возможно, если всё удачно, будет жить в этой комнате, где мы с ней проводим наши свидания.
        – Как у неё дела? – оживилась катя.
        – Неплохо. В институт прошла. То есть, в училище Суриковское, вот на днях зачисление было. Я в Лондон, а они в Кировск, отдыхать перед учебным годом.
        – Она же в Ленинград хотела.
        – За женихом приехала в Москву, – улыбнулся я, поймав себя на мысли, что улыбаюсь именно потому, что говорю об этом, о том, что Лётчик Танин жених. И я сказал об этом Кате. Она удивилась.
       – Таня и Валера Вьюгин?! Валера это… такой, полноватый мальчик был?
       – Ну он теперь уже совсем не полноватый, – усмехнулся я, удивляясь, а ведь верно, за этот год Лётчик не только похудел, а вообще так изменился, что я и не узнал бы его, если бы мы не общались так часто, как пришлось, волосы отрастил почти до плеч и никакого жирка на нём давно нет, не поджарый, конечно, крепкий, но совсем не тот, каким был ещё даже осенью. Вот, что любовь с людьми делает…
        – А я думала, она в Володю Книжника влюблена.
        – Ну… неисповедимы пути Любви, – улыбнулся я. И, подумав, рассказал Кате, что сам знал о том, что началось между Лётчиком и Таней ещё пять лет назад.
        – Так, стало быть, встречаться с Таней снова будем, – обрадовалась Катя. – Я тут совсем без подруг, а Таня стоит их десятка. Ты Тане дай мой телефон, я буду рада.
        Уже легче, что Танюшка и Катя снова будут близко дружить, как было, когда я уехал учиться пять лет назад. И ещё пять лет. Мне ещё надо немного и я буду свободен. Я буду свободен от всего, от Вики, которую я старался не ненавидеть за то одно, что вынужден быть рядом с ней в то время, когда я хочу быть с Катей, за то, что обязан ей тем, что еду в Лондон сразу после института, а не иду извилистой и неверной тропой, которая, может быть, через дальние-дальние африканские страны и вывела бы меня, когда-нибудь лет через двадцать, к Вашингтону и Лондону…
       Мы улетали пятого августа, это был первый день новой жизни, в которой было место только работе и аскетическому ожиданию возвращения к Кате…
Часть 7. Вьюга
Глава 1. «Я – против!» и мастер огорошивать
        Я поступила в училище как-то удивительно легко, даже не верилось, что это могло быть так. На экзаменах по рисунку мне поставили отлично с восклицательным знаком, причём тут пришёл высокий очень важный и видный человек лет сорока или пятидесяти, с видом и осанкой великого князя или, по крайней мере, графа, взглянул на рисунки экзаменуемых мельком, быстро-быстро перебрасывая их почти не задерживаясь взглядом, на одном остановился, я не знала в тот момент, что это мой, а он взял его, поднёс ближе к глазам, потом отдалил, вынул ручку из кармана пиджака, какого-то невообразимо элегантного, кажется и спортивного свободного покроя, но смотревшегося на нём как смокинг, он крутнул ручку длинными пальцами большой руки и что-то черканул на рисунке. Сказал даме, сидевшей тут же за столом:
        – Остальные работы этого студента мне тоже показать.
        – Это не студент ещё, Валерий Карлыч, это абитуриент пока.
        – Для меня это студент, хотя бы он русский и историю на «кол» сдал. Русскому языку мы его научим, истории тоже, а вот дарованию не научишь. Остальные работы мне показать. Все. Спасибо.
        В стайке, из тех, кто смог втиснуться, заглядывая в приоткрытые двери аудитории, громадной, как спортзал, и тихой сейчас, когда уже работали мастера и преподаватели, оценивая работы, зашептались: «Чья? Чья работа?!», но никто ответить не мог, кто мог знать, отсюда узнать «со спины» свою работу было невозможно. Я обернулась и спросила ребят:
       – А кто это?
       Они тут же принялись насмехаться, особенно один, красивый высокий блондин, в классной красной толстовке с каким-то рокерским росчерком, вроде Accept. Он сам бы мог тут моделью для какого-нибудь греческого бога работать. Ну, или для героя нордической саги, потому, наверное, такой заносчивый, что себя «истинным арийцем» считает.
        – Да ты чё?! Не знаешь, вот деревня! Тоже мне… поступает, х-ссс… – он усмехнулся вбок. Выделывается, а глазки строит всё же.
       Но другие ребята так не заносились и подсказали:
        – Это Вальдауф. Валерий Карлович, к нему попасть в мастерскую – это как… билет на Марс купить!
        Именно это имя мне называл Егор Анатольевич, когда мы с ним говорили о поступлении. Я смутилась, и как я к такому великолепному профессору с письмом от моего кировского учителя подойду?..
        Но, когда я увидела свой рисунок с залихватской пятёркой с восклицательным знаком, я почувствовала такой прилив радости, что не могла не улыбаться. Одним словом, я поступила на факультет живописи в мастерскую к профессору Вальдауфу, причём меня он зачислил к себе сам, единственную из всех удачно прошедших испытания, остальных потом отбирал.
       Когда я рассказала об этом Валере, он спросил:
        – Он тебя не видел?
        – Нет, он вообще называет меня «он», фамилия-то мужского рода. А почему ты спросил?
        Валера на мгновение отвернулся.
       – Ты… очень красивая, Тань, вот я и подумал, может профессор этот хвалёный, просто захотел тебя взять, потому что…
        – Ну, Лётчик… вот здорово! Это так ты веришь в мои способности, да?! – задохнулась я.
        – Танюша, да я не в том смысле… Ты по улице идёшь, люди головы сворачивают… а… платье мерила в «Берёзке», какой-то хлыщ к Платону подъехал, пригласил тебя в школу манекенщиц, ну чего ты обиделась?!
       – Получается, что меня, по-твоему в училище берут за длинные ноги, а не потому что я могу стать художником?! Ну, Валерочка… договорился…
       – Ну Таня, что ты ей-Богу… ревновать тоже нельзя? – взмолился Валера. – Я-то пельмень в муке и сметане, не забыла?! А рядом ты… вот такая, да ещё профессор, к которому попасть как на Марс сложно, берёт тебя первее всех к себе, есть от чего впасть в печаль…
       – Ну ладно тебе… что ты… сразу как этот… «пельмень»… вспомнил тоже мне, я от ревности тогда… а ты… запомнил зачем-то… Ты не думай, никто мне кроме тебя не нужен, слышишь? И профессор старый дед, просто он великий там, вот и хотят все к нему… его ученики, говорят, в Академии художеств, выставляются, и заказы на большие работы имеют и… Ну, словом… Валер, я же…
      Я обнял её порывисто, и так принцесса была, а теперь и Москва её признает, захочет она продолжать быть со мной, голодранцем?..
       Мы вернулись в Кировск, потому что до учёбы оставался почти месяц. Платон и его Вика улетели в Англию пятого августа, мы их провожали в Шереметьево, Таня даже заплакала, когда они ушли за перегородку паспортного контроля.
        – Ты чего, Танюшка? – я обнял её.
        – Куда понесло его? – всхлипнула Таня на моём плече. – Да ещё с этой… Викой, жвичкой вертлявой. Она же его не любит нисколько, использует только его выгодную внешность и то, что он считает себя ей обязанным, дурак! И так бы он свой дурацкий Лондон получил. А вообще, по-хорошему, сейчас у нас в Союзе для журналистов самая работа. Особенно после того как он прославился с теми статьями про Змеиное королевство.
      Так назывались статьи о том, что Платон раскрыл в психбольнице.
      – А ведь не дали ему тогда до конца довести его журналистское расследование, – вдохнула Таня, отлипая от меня и высморкавшись. – Всех, кто Змейку покрывал или даже вообще на это всё сподвигнул, не дали Платону тронуть. Ни милицейских, ни партийных начальников.
        – Ты думаешь…
        – Чего тут думать… Я не должна была быть в её взрослом отделении, а меня нарочно к ней пристроили, вот из каких соображений? Володиного отца прикрывали или что? Ведь Володю пытались обвинять во всём, пока не доказали, что я вообще не травилась, все думали, это он виноват…
        – Ну и клубок… – проговорил я, этого всего я не знал.
        – Да, Лётчик. И главные головы этого змеиного клубка все на своих местах. А может и на повышение куда пошли… или пойдут.
      Я обнял её, и мы двинулись к выходу, огибая толпы людей.
        – Знаешь, плевать, награда, как говориться, найдёт своих героев, всё равно они поплатятся так или иначе… И все головы Горынычам не открутишь, а вот своей Платон лишиться мог легко, тем более ты. Мне главное, что ты спаслась оттуда.
        – Не открутишь… может быть… но стараться надо, а, Валер? Иначе, какие мы потомки Иванов-царевичей?
        – Значит, станем откручивать.
        Дома пришлось расстаться, хотя я знал, что это лишь на несколько часов, увижусь с мамой, расскажу новости, а там и отправлюсь сразу к Тане. Но разговор с мамой обернулся совсем не таким, как я представлял себе. Она встретила меня даже объятиями, всё же меня не было целый месяц, и хотя я и звонил.
        – Ну и как вы там?
        – Отлично, мамуля. Таня поступила, теперь будем вместе учиться. Ну то есть, не вместе, она в своём училище, я в своём институте, но все равно в одном городе, – радостно сияя, рассказывал я, не замечая нарочитой маминой мрачности. Ничего, она смириться со временем…
        – Раздевайся-раздевайся, давай вымойся с дороги, а я пока тебе разогрею ужин.
        Когда я вымытый и даже распаренный слегка уже сидел за столом, мама сказала:
         – Так, стало быть, взяли в художницы Таню…
        – Да! там какой-то профессор в восторг пришёл от её работ, сразу к себе на курс взял, ну то есть не на курс, а в мастерскую, у них так называется.
         – Гарем у профессора, небось, дур этих, провинциальных. Вот и взял. А кто бы такую не взял…
          – Мам, ну зачем ты это говоришь?
          – Да затем, сынок! Что она совсем тебе не пара, художница… это же… Это – богема. Пьянство там и распутство, ничего больше!
          – Какое это имеет отношение к Тане?! Никакого.
          – Сейчас не имеет, а дальше… поманят огни московские… Столица, знаешь, не таких под себя ломала. Ты сам подумай, что ты можешь дать ей, даже если закончишь и станешь врачом, пока ты зарабатывать начнёшь… да и никогда особенно богатыми врачи не были. Если только академиком когда сделаешься, но  то, когда ещё будет… Всё это время Таня твоя будет ждать, вянуть?
        – Мам… я не знаю, что будет, куда какие огни поманят, но к чему сейчас об этом? – я посмотрел на маму, мы всегда были похожи, и очень близки, потому что у нас была маленькая семья, кроме друг друга никого у нас не было, бабушки мои умерли, когда я учился в начальной школе, сестёр и братьев не было ни у отца, ни у мамы. А теперь маме казалось, что она теряет меня? Но если бы она не протестовала против Тани так упорно и так яростно, мы не отдалялись бы.
        – Да к тому… что ты даже на себя похож быть перестал… – дрогнувшим голосом проговорила мама. – Весь этой… Тане отдался. Как и не мой сын.
        – Ну что ты… мам? – я погладил маму по мягкой маленькой руке.
       Мама только вздохнула, совсем не обращая внимания ни на то, как я смотрю на неё, как соскучился.
        – Между прочим, Марата Бадмаева осудили заочно. К высшей мере приговорили, дружка его на пятнадцать лет, он как бы соучастник у них. Третий и вовсе, говорят… повесился, ни до какого суда не дожил. Признался во всём… Вот так-то… А ведь в ту ночь там, на той даче и Таня была с ними. Вот, что они все там делали? Ведь там наркотики были какие-то, в крови у Марата обнаружили, все знают… Ведь… вот выкидыш у Тани был, не с той ли ночи? Если не Книжника был ребёнок, то чей тогда? С какими она привыкла, подумай?! Это ж настоящие мажоры! И бандиты! Я же говорю, Богема… Не годится Таня в жёны тебе. Ни тебе, никому…
        – Мама, ну, перестань, – тихо попросил я.
        – Не перестану! Я против, вот и весь мой тебе сказ!
      Я выпрямился. И почему мама делает всё, чтобы я сбежал поскорее?
           – Никакая твоя ночная кукушка меня не перекукует, запомни!
        Я поднялся уходить.
        – Бессовестный, не успел приехать, едва ложку съел и тут же опять к этой девчонке?! Лера! Ослепление пройдёт, и ты поймёшь, что я была права, с чем ты останешься? Ну опомнись! Ты же… ты никогда не будешь её достоин! Ревность сведёт тебя с ума! – почти прокричала мама уже в коридор.
       Но там оказалась тётя Зина, печально вдовеющая теперь без своего Витьки, бездетная нестарая ещё женщина.
       – Здрасьте, тёть Зин! – сказал я, в надежде, что мама перестанет говорить при тёте Зине то, что, видимо, долго копилось у неё в душе.
        – Здравствуй, Валера – кивнула тётя Зина. – Кого это ты вдруг недостоин? Катерина Михална, да Валерка любой королевы достоин!
        Но мама уже не думала, что говорит и зачем.
        – Зинк, ну ты хоть не встревай! – накинулась она и на тётю Зину.
        – Я и не встреваю, да только что же взрослого парня-то поучать? – та даже опешила. – Теперь уж не переделать…
         – Зинаида, своими детьми обзаведись, тогда и советы давай, – прирезала мама ни в чём не повинную несчастную тётю Зину.
       Та моргнула болезненно, взглянув на маму, как несправедливо обиженный ребёнок.
        – Ну… это уж… грешно тебе, Катерина, эдак меня… припечатывать, – сказала она дрогнувшим голосом, и ушла в свою комнату, тихо закрывшись там.
        – Ну и что ты разошлась, мам? – с упрёком сказал я.
        – Лерка, учти, эту девчонку я на порог не пущу! Нет моего материнского благословения на то! А теперь иди, спи с ней, раз она, бесстыжая такое позволяет! – с этими словами мама захлопнула дверь в нашу комнату, будто из дома выгнала.
       Но я не унывал, я отправился к Тане, как мы и договаривались ещё в поезде из Москвы. Удивительно, но я застал у них дома не только Таню и Ларису Валентиновну, но и Таниного отца, сразу вспомнив, как провёл когда-то несколько дней у него в доме. И не так давно, а, кажется, прямо век прошёл с тех пор… Я знал его и прежде, конечно, видел не раз, красивый седоватый мужчина, с правильными чертами лица, осанкой и движениями, немного ленивыми, достойными аристократа, он величественно крутил в руке трубку, но закуривать не собирался. Он-то мне дверь и открыл.
        – О… кажется, Валерий? – спросил он, впуская меня. – Добрый вечер.
       И протянул мне руку для пожатия. Я пожал её, большую и широкую, немного сухую, и с тонкой кожей, не привыкшей к труду кроме письма и печатания на машинке.
        – Танюша, к тебе! – громко сказал он.
        Таня выглянула из своей комнаты, и просияла, увидев меня. И я забыл все мамины сердитые слова. Мама поймёт, это в ней материнская ревность и страх остаться совсем одной. Но тем вернее надо было бы одобрить мой выбор и принять Таню, от которой она получила бы уважение и даже, может быть, любовь, потому что Таня очень хорошо относилась к моей маме, даже зная, что та не принимает её.
      Но тут в коридоре появилась и Лариса Валентиновна и, кивнув мне, сказала неожиданно:
        – Андрей, вот Валерий попросил руки Танюши, я согласилась, ты что скажешь?
       Мы все немного оторопели. Андрей Андреевич усмехнулся, засовывая в рот мундштук трубки.
        – Ох, Лариса, мастер огорошивать, – проговорил он, покачав головой. – Надеюсь, спешки со свадьбой нет?
       Он взглянул на меня вопросительно, имя в виду, наверное, нежданную беременность.
        – С-спешки нет, – сказал я, запинаясь от смущения. – Извините, Андрей Андреевич.
        – Да за что же? Это вы извините. Не смущайтесь, Валерий. Мы тут сына только что женили, вот Лариса Валентиновна недовольна, к тому же он уехал за тридевять земель… Вот потому она так резко с нами.
        – Я не привыкла, мои дорогие, чтобы обо мне говорили в третьем лице, – раздражённо сказала Лариса Валентиновна и зашла опять в столовую, но потом выглянула оттуда и спросила меня: – Валера, вы чай пить будете? У нас тут торт «Киевский».
       За меня ответила Таня.
        – Нет, мы гулять идём, – сказала она, подходя ко мне.
        – Пока, пап! – она приподнялась на цыпочки и чмокнула отца в щёку. – Мама, пока!
        – Опять до утра? – спросила Лариса Валентиновна.
        – Скорее до обеда, – ответила Таня, открывая входную дверь и вытягивая меня за собой.
        – Лара… – услышали мы досадливый вздох Андрея Андреевича.
       И побежали вниз по деревянной лестнице.
        – Чего это они? Ссорятся? – спросил я.
        – Нет, папа обратно жениться на маме пришёл, а она делает ему нервы нарочно. Глупая женская месть… Ну, любишь, так и бери его и люби. Верно?
        – Верно, – засмеялся я. – Ты так со мной сделаешь? Возьмешь меня?
        – Ну если ты меня возьмёшь…
        – Так я уж взял.
        – Взял? Как бы ни так?! – засмеялась Таня и вдруг побежала по дорожке вдоль берега, а мы были уже недалеко от нашей усадьбы, куда нас ноги несли сами.
      Я быстро догнал её и подхватил на руки. И прижался тут же к её губам, так давно мы не целовались… дорога, и сегодня всё никак не дойдём…
      Но мы дошли, и, в нетерпении разбрасывая одежду, наконец-то соединились. Вот как можно расставаться с тем, кого любишь даже на несколько часов?..
       Мы лежали рядом, я притянул Таню к себе на грудь, камин даже не успели разжечь, надо встать, растопить.
        – Как думаешь, они, правда, снова поженятся, твои родители? – спросил я.
       Таня пожала плечами.
        – Мама не умеет отпускать прошлое, но… наверное, потому что отец так и не стал прошлым. Мы с Платоном… да и жил он рядом все эти годы и бывал у нас часто. Просто получалось, что он живёт, как ему всегда хотелось, но когда он понял, что она может сейчас, когда и я уеду учиться, почувствовать себя свободной и куда-нибудь упорхнуть, решил её привязать к себе снова. Думаю, так… Он тоже её любит, думаю. Просто у них такие модели любви, у каждого, не сходящиеся в одну точку. У неё перед экраном, у него – за, вот и получается какая-то диссоциация. Они идеальная пара и совершенно неподходящая.
        – А тебе хотелось бы? Чтобы они снова были вместе? – спросил я.
        – Когда они были вместе, была какая-то совсем иная жизнь у нас, Валер. Другой город, бабушка с дедушкой…Но я думаю, та жизнь не была для мамы счастьем. Поэтому… выбрать ей теперь снова жить с папой вместе или попробовать без него… я не знаю. Она ведь знала всех его тутошних тёток... он не скрывался. Я не знаю…
      Я поднялся, надо всё же камин разжечь, становится темно, и включить какую-нибудь настольную лампу, что ли…
       – Ты есть не хочешь? – спросил я, вставая с постели, чайник включить…
        – Нет. А ты голодный?
        – Нет, я успел поесть, – я присел к камину, прислушиваясь, мне померещились какие-то шаги. Странно, сколько времени мы провели здесь, ни разу посторонних звуков не слышали. Никаких привидений или хотя бы крыс. Только кошки бегали тут в изобилии, но, наверное, поэтому крысы и держались скромно...
       Пока я выгребал золу из камина, намереваясь принести дров, Таня поднялась и включила лампу и торшер…
Глава 2. «Извините, девушка…»
        Едва включился свет, как шаги стали вполне отчётливыми и через мгновение к нашим комнатам подошёл кто-то, ещё до того как мы успели даже подумать о том, чтобы одеться. Так Альбина и застала нас, меня полностью голого, а Таню в постели, сразу в страхе прикрывшуюся покрывалом почти до бровей. Альбина остановилась в высоком проёме распахнутой двери, потому что мы не закрывали их, было тепло, а незваные гости к нам не приходили.
        – О… Вьюгин, не ожидала увидеть тебя с голыми причиндалами. Отличный вид, – сказала она, а потом завертела головой, оглядывая комнату. – Это здесь теперь, значит, публичный дом местного пошиба.
         – Нет…. – сказал я, даже не слишком пугаясь. И, взяв джинсы, стал поспешно натягивать, не говорить же о самом серьёзном без порток. Но это хорошо, что Альбина явилась сама и всё увидела, меньше слов придётся потратить. – Аля…
        – Что? Одевайся, пошли домой. Развлёкся, пока невесты не было, так и быть, учитывая разлуку, я тебя прощаю, почему бы не воспользоваться услугами доступной девушки. Ты хоть расплатиться-то успел? Или вы ещё не приступали? Вы, девушка, вперёд берёте или после выполнения работы? – спросила она Таню.
        – Аля! Прекрати! – я застегнул джинсы. – Я хотел поговорить с тобой.
         – Отлично, дома и поговорим, не здесь же, – Альбина спокойно кивнула.
         – Нет, здесь.
       Она удивлённо посмотрела на меня. 
        – Здесь? В этом бардаке? Пойдём-пойдём, не дури. У меня тоже есть новости для тебя.
        – Так говори, – сказал я.
       Теперь, когда я был в штанах, я чувствовал себя гораздо увереннее.
        – При этой…? – Альбина подняла брови. – Ты что? Я не услышала, ты успел расплатиться за услуги?
       – Аля, прекрати! – воскликнул я.
      Но Альбина и не думала прекращать, она взглянула на Таню, вытянув шею, будто разговаривала с глухой или умственно отсталой.
        – Девушка, он заплатил? Это я спрашиваю, чтобы ты не остался должен. Вы знаете, я давно не приезжала, беременность, протекает тяжело, положили на сохранение, вот и не могла приехать раньше. А как мужчине без разрядки? Вот я и сказала ему по телефону, найди какую-нибудь, пока меня нет. Только чтобы не слишком дорого, для семейного бюджета, чтобы не накладно. Ну вот и… Но я вижу тут недорого обошлось, в развалинах этих… Вы тут всех их принимаете?
         – Подожди, Альбина, какая беременность?! – оторопел я.
        Альбина посмотрела на меня, качнув головой.
        – Ну, вообще-то вполне обыкновенная, что ты спрашиваешь, ты будто не в курсе. Четвёртый месяц, – и снова посмотрела на Таню. – Он не слишком донимал вас? Он, знаете, ненасытный товарищ, спать не даст, если рядом… я ещё потому не спешила домой, думаю, опасно на ранних сроках к нему ехать... Ты оделся, Валерун? Пошли домой. Наездился и хватит, всё-таки жена вернулась.
       У меня голова шла кругом, беременность, сохранение, жена… что происходит? Или я заснул и мне снится кошмар?!
         – Аля… какая жена, что ты мелешь?
         – Как какая? Если женщина вынашивает твоего ребёнка, и ты с ней в ЗАГС подал заявление, то, кто она? Конечно, роспись только в субботу, но ведь это уже мелочи…
       Может, я с ума сошёл и не помню, что знал об Альбининой беременности, и о том, что мы женимся в субботу?! Или я, правда, сплю? Или что?!
       – Бери футболку, Валерун, и идём.
        – Никуда я не пойду, – сказал я.
        – Ну что ты как маленький?.. Вот всегда так, ведь я не в первый раз вытаскиваю его от шалав, уж простите, девушка. Ничего особенного, конечно, кого-то жёны по пивным ищут, я по – шалавам. Но… что делать, любовь. Да милый? – она улыбнулась мне. – Говорят, перебесится.
        – Послушай, Альбина, прекрати ломать комедию, – сказал я. – Никуда я не пойду. – Я здесь с моей невестой, и как бы ты сейчас…
         – С кем ты? Ну, с невестой – это верно, со мной. А теперь что, развлёкся и достаточно. Идём-идём, там следующий у неё клиент, ты же не один желающий в городе.
        – Прекрати! – вскричал я.
       Альбина посмотрела на меня с удивлением:
        – Что такое? Перебор? Ну хорошо, нету клиентов на сегодня, ты же на всю ночь арендовал, позлить тебя хотела… – она улыбнулась. – Всё-всё, Валерун, прощайся, идём, я тут в темноте навернусь ещё, что с ребёнком сделается? Идём. Ничего с девушкой не случится, её Водочник проводит до дома, он там, у крыльца ждёт.
        – Вот пусть тебя Водочник и проводит, я никуда не уйду отсюда, – сказал я, нетерпеливо убирая волосы с лица, которые наэлектризовались от одежды и суеты.
        – Ну, Валерунчик, ну что вот ты говоришь, прямо не знаю, ну как он меня проводит, когда он у крыльца, а до него через весь этот дом проклятый идти? Я сюда-то еле дочапала… Хочешь, чтобы я упала? Девушка, извините за вторжение ещё раз. Ну, пошли, Валер.
        – Аля, ты не слышишь? Я не уйду. Я люблю Таню и останусь с ней!
        – Кого ты любишь? Чокнутую потаскушку? Ты сам-то в уме? Или ты выпивши? Ну полюбил немного и хватит, пора вернуться в ум, и на прежние рельсы. Наигрался и будет, ты же понимаешь, что это несерьёзно. Ты же сам говорил мне, когда звонил, что несерьёзно, что это пока меня нет, просто, чтобы… с Дунькой Кулаковой не дружить. Чего теперь-то? Перед ней хочешь выглядеть героем? Он вам наплёл, небось, невесть что? Да? – она опять громко обратилась к Тане, как будто она могла её не слышать. – Замуж, наверное, звал?
        Альбина засмеялась деланно, закидывая голову.
         – Это у него ход такой, он всем девушкам эту лапшу вешает, – она отмахнулась. – Мы, знаете, из-за учёбы видимся не каждый день, вот он и подгуливает… но теперь вместе жить будем, успокоится… Таня, кажется? Вы не обижайтесь, я даже зла на вас не держу, ну правда, лучше одна какая-то, чем разные… Ещё заразится чем-нибудь… Ты, кстати, предохранялся хоть?
       Я успел надеть футболку.
        – Таня, я сейчас до крыльца провожу Альбину и вернусь, – сказал я Тане, будто онемевшей. Она, сжавшись в комок, укрылась до глаз покрывалом, так, что я даже не мог разглядеть толком её лица. – Танюша, ты слышишь? Только до крыльца и вернусь.
       Альбина только вздохнула, сокрушённо покачав головой. И едва я двинулся с места, чтобы идти с ней, прошипела:
        – Руку дай, тут камни, вообще, не знамо что… с-сспади… Что, больше потрахаться негде было? Ещё навернуться не хватало…
         – Аля, что за цирк ты устроила? – я взял её под руку покрепче, сразу ощутив знакомый запах её дезодоранта, и рука плотная, округлая, я отвык, но я помнил...
        – Никакого цирка. Ты что хотел, чтобы я при шлюхе твоей отношения стала выяснять? Когда я тебя без штанов с ней застала? Унижаться перед этой… Тише ты… куда бежишь? Ноги переломаю здесь.
       – Что ты выдумала с ЗАГСом, с беременностью?
       – Ничего я не выдумала. Родители записали нас, ну а как? Живот скоро на нос полезет, вот по знакомству и записали на субботу. Или ты хочешь, чтобы твой ребёнок с прочерком жил?
        – Откуда ребёнок?
        – Валерун, ты чего? Вестимо, откуда.
        – Почему ты не звонила, ни разу, не сказала ничего?
        – Ну почему… Не так-то просто и учиться и от токсикоза страдать, откуда же я знала, что ты тут… во все тяжкие ударился. А потом на сохранение попала больше чем на месяц. Сказали, вообще всю беременность надо лежать. Так что, дорого мне стоят твои похождения. Ты бы хоть постыдился, а, Вьюгин?
       Мы вышли на крыльцо, никаких признаков Водочника тут не было. Альбина только пожала плечами.
       – Ну… ушёл значит, – пожала плечами Альбина. – Ты же не оставишь меня здесь, одну в темноте, в этих буераках, чтобы свою девку опять окучивать? Беременную невесту, которую ты вознамерился бросить только потому, что тебе невтерпёж было. Валерун, ну ты в себя-то приди. А то, ты то институт бросаешь, то меня с ребёнком, может быть, бросишь? Ради чего? Ради кого? Ну тебе понятно, по приколу с ней, сестра Платона и вообще… прогремела… Но ей-то ты, на кой сдался, когда у неё Книжник, когда у неё Москва теперь начинается. Что она с тобой, бессребреником, останется? Ну утешили друг друга и успокойся…
      Я остановился, мы ещё не дошли до улиц.
        – Я её люблю, ты это понимаешь? – мне хотелось встряхнуть Альбину, чтобы в неё вместились наконец мои слова, чтобы она перестала тарахтеть своё.
        – Понимаю, чего не понять. Она вон какая, прям Голливуд, даром, что совсем недавно пигалицей голенастой бегала, откуда что взялось... Но ты сам рассуди, надолго это? Она сейчас учиться начнёт, тебе замену в два счёта отыщет, даже в один. Я ж тут просто на улицу вышла и спросила, куда вы пошли, и мне показали, она заметная… А в Москве… что ж она не воспользуется своей красотой? А тут ты, как обруч на шее. Поначалу врать тебе будет, пропадать, а потом… просто бросит тебя и всё. Скажет, прости, Валерун, наша встреча была ошибкой. Разве могут такие женщины, да ещё в той среде, куда она вознамерилась, оставаться верными жёнами?.. Ты меня за то, что я с ней так не очень-то деликатно, прости, но знаешь, я, что… без сердца, что ли?! Больно об изменах узнавать…
       Мы вышли на улицу, плохо освещённую, но уже не такую корявую, как та дорога, по которой мы шли до сих пор. Альбина продолжила. Мне казалось, она с каждым словом забивает мне гвозди в мозг.
        – Я пролежала на сохранении, думала… вообще калекой буду… А потом ехала обрадовать тебя будущим наследником, и вдруг… вижу тебя с голым задом, и с этой… красоткой. Я что почувствовать должна была? Ты представь только?! Ох, погоди, не беги… – она остановилась, задохнувшись.
        Никакого живота я не наблюдал, но, наверное, на таком сроке и нет ещё. Тогда у Тани какой был срок? Тоже не слишком было видно, только на ощупь. Но Таня худенькая, а тогда была вообще… какой-то бухенвальд. А Альбина… думаю, там есть, где ребёнку спрятаться внутри неё… Господи… мой ребёнок?.. что же это такое?..
        – Ты… хоть бы выбрал кого похуже, не такую красивую, мне может, не так обидно было… А то я как каракатица против неё. Конечно, ты за ней, прилип теперь… она-то рада стараться, соблазнила тебя… а я что? Одна с дитем оставайся? Как мне-то быть, Валерун? Я же не думала, что ты меня бросишь. Разве я думала, что после стольких лет… что ты… я же думала… ты говорил, что любишь… я-то верила… дура я…
       И тут Альбина принялась плакать. И от плача даже приседать, словно не могла удержаться на ногах, прижимая ладони к лицу. Я обнял её, слёзы были самыми настоящими, она уткнулась горячими щеками мне в грудь, а слёзы мочили мне футболку.
        – Ну ладно, Аля, идём, до дома доведу тебя… – пробормотал я.
       Я был будто оглушён всем, что наговорила Альбина, но твёрдо знал только одно: я должен вернуться назад к Тане. Я провожу Альбину и вернусь. Я объясню всё, расскажу, как было, что Альбина теперь беременна. Никакой свадьбы, конечно, не может быть, стану помогать деньгами, как это называется… «алименты»… откуда деньги брать… ну, то, что скопилось, конечно, сильно подтаяло за месяц в Москве, но ещё три недели до учёбы есть, и в самой Москве я тем же грузчиком могу работать… Но только бы Таня не поверила Альбине… только б не подумала того, что Аля представила тут… Я всё Тане объясню, она поймёт… Таня поймёт, не может не понять, всегда понимала меня… ну все мы бываем слабы и совершаем ошибки, не сказал я вовремя Альбине, что больше не люблю её, да и не любил прежде, заблуждался… Но ребёнок… как же так…
       Я так растерялся, да и плачущую Альбину было очень жалко, на сохранении лежала месяц, сохраняла моего ребёнка… Аля, Аля, почему ты не звонила… почему ты не позвонила ни разу, я хотя бы… А что бы я сделал? Вот, что?!..
      Альбина застонала, прижимая руки к животу.
       – Ох, Лерчик… как дойдём-то, не знаю…
       И машин, как нарочно, не было, я попросил бы подбросить, глубокая ночь… Пришлось Альбину на руки поднять, я, конечно, здоровенный грузчик стал за год, но одно дело на спине мешок тащить, другое дело шестидесятипятикилограммовое тело на руках. До Альбининого дома мы шли почти час… Она постанывала время от времени.
       – Может, «скорую» вызовем? – спрашивал я, всякий раз, проходя мимо телефонов-автоматов.
        – Давай до дома, там мама… скажут, в больницу – вызовем… – отвечала Альбина. – Ох, Валерчик…
    Наконец, мы добрались, время от времени, Альбина пыталась идти сама, но, сделав несколько шагов, останавливалась, сгибаясь. Одним словом, добрались мы до Алиной квартиры, перепугали её родителей до полусмерти, они спали, не ждали её, думая, что она заночует у меня, так и сказала её мама…
       Уложили её на диван, засуетились со шприцами, и всё это время Альбина держала меня за руку, не желая отпускать ни на мгновение.
        – Ты только не уходи, не уходи, Валерчик… пожалуйста… я так тебя люблю…. – по-моему Альбина впервые сказала мне эти слова, и они обескуражили меня сейчас почти как сообщение о беременности.
        – Я здесь-здесь, – проговорил я.
       Когда Альбина задремала её мама тихо подошла ко мне.
        – Валерочка, я не знала, что вы… Аля нас врасплох застала с беременностью… Вы… тебе здесь постелить? На кресле?
        – Что? Нет, не надо, я так… – всё думая, вот Альбина уснёт, и я уйду, вернусь к Тане.
        Так я и заснул возле дивана, на котором посапывала Альбина, укрытая клетчатым пледом…
Глава 3. Дотла
       Появление Альбины и всё, что она говорила, показалось мне каким-то странным сном, каким-то затмением или обвалом, под которым вдруг погибло всё, что составляло мою жизнь не последние месяцы, а уже несколько лет. Я не сомневалась, что Валера не вернётся. Я не хотела в это верить, я знала, что он хочет вернуться, я верила в это, но я чувствовала, что он не сможет вернуться. Ни от крыльца, ни вообще…
      Меня пробрала дрожь холода и страха. В этой усадьбе я ни разу не оставалась одна, зимой рядом были ребята, а теперь в ночи, уже захваченной тьмой, я была одна. Я обернулась, оглядывая комнату, будто видела её впервые, меня поразило запустение и разрушение, которое овладело, оказывается, домом. До сих пор я не замечала этого. До сих пор мне всё казалось дворцом, сказочными чертогами, а это развалины, несчастные обломки былого…
       Дрожа от холода, который, я чувствовала, проник внутрь меня, в самую сердцевину, не хотелось бы думать, что в сердце, о сердце я вообще всю жизнь стараюсь не думать и не говорить лишний раз, боясь его и того, что с ним когда-то было, и может произойти, потому что я одна из немногих моих ровесниц, кто знает, что такое плохо работающее сердце. Но моё много лет работало хорошо. И оно было живо, оно жило, горело, а теперь туда входит весь этот холод и темнота, что окружили меня, весь страх и ужас одиночества…
       За что это мне? Почему я сейчас одна здесь в этом страшном доме, который вот-вот обрушится мне на голову и раздавит, он уже придавил меня растрескавшимся потолком…
       За что, ты же знаешь, за что, Таня, что ты спрашиваешь? Ты знаешь, ты видела, как было больно Володе, когда он уходил, он, который, несмотря ни на что не бросил и не предал тебя, когда ты не один раз его отвергла, подлая, подлая… Вот и расплата, Таня, эта боль как отмщение…
       И опустошение. Валера… я никогда больше не увижу тебя…
       Когда он вышел, оглядываясь, в проём высоких дверей, когда в темноте погас его силуэт, когда стихли их шаги и слова, эта пустота словно наступила мне на грудь…
        Я замерла от страха, мне казалось, что если я пошевелюсь, то темнота наступит на меня второй ногой, и я уже не выйду отсюда никогда, из этого умершего дома, из склепа…
       Я задыхалась… нет, не от слёз, наверное, если бы они полились, мне стало бы легче, хотя как может стать легче, когда тебе выжигают сердце?!..
       Нет-нет, нельзя здесь оставаться, тем более обнажённой, обнажение – для любви, а любовь ушла отсюда…
       Трясясь, я стала одеваться. Он вернётся, вернётся… не сюда, сюда уже никто живой не придёт, он… придёт ко мне. Не может не прийти. Хотя бы для того, чтобы сказать, что расстаётся со мной. Ведь нельзя не прийти. Я ещё увижу его… увижу…
       Только надо поскорее одеться и уйти отсюда, иначе я просто умру здесь. Здесь больше нельзя оставаться, если ещё жива…
       Я оделась, еле-еле отыскав свою одежду, пришлось включить верхний свет, отчего всё убожество здешнего обиталища стала ещё очевиднее и ещё сильнее давило на меня своими стенами, потолком, чёрной пастью камина без огня, из которой, казалось, вот-вот выдвинуться зубы и вцепятся в меня…
      Наконец, я была одета, кроссовки я натянула, не развязывая шнурков, только бы скорее убежать отсюда. И только я разогнулась, чтобы дать стрекача по чёрным коридорам, как увидела Екатерину Михайловну прямо перед собой. От неожиданности я даже вздрогнула, и, отпрянув, села на кровать, если бы она не попалась мне под колени, я упала бы на пол…
     …Да, я пришла сюда, как приходила к этой девочке зимой, когда стены этого старого особняка были покрыты слоем инея, и он был похож на дворец Снежной Королевы, был красив и величествен, а Таня была несчастный измученным ребёнком, жертвой страшного преступления, маленькой и очень худой, ей угрожала и смерть, и преследования злодеев, и мы все спасали, и охраняли её здесь.
        А теперь передо мной взрослая хищница. Высокая, сильная, гибкая пантера, даже снежный барс, которая схватила моего сына своими белоснежными острейшими клыками и, ухмыляясь, смотрела на меня, а с её клыков капала его кровь… Да, это совсем не та Таня, которой я так сочувствовала, как мать и как женщина. Это та, что отобрала моего мальчика, вырвала его из нашего мира, и потащила куда-то за собой так, чтобы он забыл и меня, и всё, чему я учила его, и к чему он стремился и чего хотел.
        Может быть, Альбина и не была идеальной девушкой, она суховата, грубовата, она скорее приняла Лерочкину любовь, чем любила сама, но приняла с охотой и готова была ему подарить дом, семью, всё, что нужно мужчине, чтобы строить счастливую жизнь. Что может дать ему Таня? Таня, у которой талия тоньше моей шеи, и ноги выше моего роста, Таня, у которой седина в волосах превратилась в свечение, которая красива изысканной, нездешней красотой, ей тесно в пространстве этого громадного здания, оно будто выгнулось в стенах от напора её совершенства. Что может дать такая женщина обычному парню, как мой Лера? Что она может принести в его жизнь, кроме разочарования и боли? Ей станет мало его уже через полгода. И что получит он? Разбитое сердце и разбитую жизнь. Я не могла этого допустить.
       Я не могла позволить этому случиться. Леруша – единственное, что у меня есть. Я любила его отца, как никого и ничто, и если бы он не оставил бы мне сына, я умерла бы вместе с ним. Лерик напоминал Павла только движениями сильного тела, руками, небольшими и довольно изящными, и светлыми прозрачными серыми глазами. В остальном он был похож на меня, чертами лица, и полнотой, и характером, цельным и спокойным. Но теперь даже наше сходство стало таять вместе с небольшим излишком веса, Лерик стал строен, силён, волосы какие-то красивые блестящие отросли, и стал он таким с ней, чтобы быть под стать ей, красивой, её обрамление… Совсем будто и не мой мальчик, а её…
      Но что будет дальше? Я не сомневалась, что она бросит его. Но перед этим выпьет до дна, съест его сердце, и вышвырнет пустого. Что тогда будет с Лериком? Его отец умер так рано, потому что слишком любил выпивать, что станет делать Лерик, если Таня его оставит? Что делают все мужчины? Запьёт, несомненно. И умрёт?..
       Но даже если и не запьёт, но останется опустошённым и без Альбиночки… Теперь мне уже казалось, что даже институт Лерик едва не бросил из-за Тани…
       Поэтому я пришла сюда, после того, как Альбина увела Лерика. Альбина приехала в Кировск три недели назад, она позвонила, и я позвала её к себе. Я рассказала ей всё о том, что тут происходило у нас, об измене Лерика, и сказала в конце:
        – Аля, тебе решать, что с этим делать.
      Альбина долго сидела молча, потом посмотрела на меня.
        – Да-да… я почувствовала это, когда приезжала, что-то не то с ним было. Но… Катерина Михална, началось раньше, ещё, когда он институт задумал бросить. Не мог он тогда уже с этой Таней? И что это за Таня? Которая? Я вообще не помню такой.
        – Конечно, не помнишь, когда вы закончили школу, она шестиклассницей была. Сестра Платона Олейника.
        – Я не знала, что у Платона сестра-то есть, – сказала Альбина, и от меня не ускользнуло, как Альбина произнесла имя Платона, его уважали парни в городе, а девочки смотрели вот так, с придыханием.
       – Ох, Аля… есть сестра, на нашу голову. Ты… в своём праве, конечно, бросить Лерика, не простить, с его стороны всё это, конечно, подлая измена и ничего больше, я не пытаюсь обелить моего сына. Но если хоть капля в тебе чувства есть к нему, давай попробуем его спасти от этой девчонки. Он не понимает. Он просто запутался. Она околдовала его, и он… тут и разлука ваша сыграла роль, конечно, мужчины, ты же понимаешь, не терпят таких вещей, обязательно налево свернут…
       Альбина поднялась, и походила по комнате туда-сюда. Потом посмотрела на меня:
        – А что же делать, Катерина Михална, как нам образумить его? Ведь если он… влюбился, например, так его ничем не свернёшь. Хотя это глупость несусветная, по-моему, вот эти влюблялки в каких-то Тань...
        – Это временное помешательство, он опомнится, только, я боюсь, будет поздно.
        – Думаете, окрутит его?
      Я не думала, что Таня, прежде всего, хочет Лерика окрутить, жених он для неё невыгодный ничем, она, скорее всего тоже влюблена, конечно, но меня пугало именно это, их слишком сильное взаимное чувство, оно заводит очень далеко, и оставляет у разбитого корыта с разбитой жизнью. Я, как и Альбина в такие влюблённости не верила, они должны проходить, не оставляя последствий. Я хотела, чтобы она прошла в Лерике без последствий. Поэтому я сказала Альбине, которая, мыслила всё же более примитивно, чем я, от ревности в этот момент, или потому что вообще так мыслила, но я кивнула.
        – Вот дрянь… на моего жениха, значит, раскрыла рот!
       Да, для Альбины Лерик не муж, а клад – работящий, да ещё профессию выбрал, в которой и уважаем и сыт будет, и зазнайством не страдает, потому что мы с ним небогаты, к тому же Лерик порядочный парень и непьющий, где лучше мужа взять?! Альбина чистый прагматик понимала это, к счастью. И сверкнув зелёными глазами, Альбина сказала:
       – Ну, тогда поборемся, Катерина Михална. Надо разработать план и придерживаться его нам обеим. А теперь расскажите мне, что это за Таня такая, чтобы мне понимать, как и что делать.
        Вот такая деловая и хваткая девушка Альбина, настоящий клад для Лерика, с такой он сам будет как за каменной стеной, подумалось мне. И к тому же мне польстило, что Альбина готова бороться за моего сына.
       Вот поэтому мы всё обсудили до мелочей, до последнего слова, которые надо будет говорить, договорились и о плане действий. И когда Лерик вернулся, и тут же ушёл из дома, чтобы опять встретиться с Таней, я позвонила Альбине, чтобы претворить наш план в жизнь. Только требовалось узнать, где они с Таней, у неё дома, тоже вертеп, позволяют девчонке невесть что, Лерка ни одной ночи дома не спал с конца апреля…
       Но нет, там их не было, я позвонила. Значит, они могли быть только в одном месте…
       И когда Лерик и Альбина вышли из этого старинного дома в усадьбе, я, прятавшаяся в темноте, дождавшись, пока они скроются из виду, вошла внутрь. Я хорошо помнила с зимы, куда тут идти. И теперь, в темноте не заблудилась, хотя пришлось обойтись без ламп, чтобы не вспугнуть Таню. Я должна поговорить с ней, потому что Альбина права, Лерика не вернёшь и не удержишь ничем, если он так влюбился, он придумает, как заботиться о несуществующем пока ребёнке и не жениться на Альбине при этом, только, чтобы быть с Таней. Надо было бить в неё…
        – Здравствуй, Танечка… напугала тебя? – мягко проговорила я, входя под своды этой большой комнаты, где, я думаю, мой сын провёл немало приятных минут.
        – А… да… нет-нет, Катерина Михална, здравствуйте, – проговорила Таня, садясь ловчее, после того, как едва не упала на кровать при моём появлении. Кажется, только что эта кровать была ложем болезни и вот теперь она – ложе любви… быстро ты, Танечка, оправилась, невольно со злостью подумала я.
        – Ты… извини, – сказала я, оглядываясь по сторонам, будто ищу чего-то. – А… Лерик?..
        – Он ушёл, – сказала Таня. – Они ушли с Альбиной.
        – Ох… – я бессильно опустилась на стул. – Опоздала я… хотела предупредить его, вас, что Альбина… Она позвонила, каждый день звонила уже неделю, ждала Лерика… Беременная, а его нет и нет… Кто-то сказал ей, что вы… Я не хотела говорить, думала, он сам должен, верно, ведь? Это его дело по-честному разорвать с прежней невестой… А потом оказалось, что Алечка… в положении. Видишь, как всё…
       Таня молчала, глядела на меня во все свои странные, тёмные мерцающие глаза.
        – Она раньше приехала бы, да оказалась в больнице, на сохранении… И ведь не знала ничего о вас-то… Они и верно, ещё в апреле заявление подали в ЗАГС, вот время пришло, а наш Лерка… в сторону вильнул. Танюша…
        – Вы… Катерина Михална, чего от меня хотите? – спросила Таня, пересохшим голосом. – Чтобы я отказалась от Валеры? Чтобы он мог спокойно жениться на Альбине? И чтобы их ребёнок рос в полной семье? Я готова, только пусть он скажет мне, что хочет этого. Для него я сделаю всё.
       Я дрогнула. Если такой человек говорит, «я сделаю всё», можно верить, что «всё» это будет по-настоящему «всё», и не обманет. Не ошибаюсь ли я, так отстаивая Альбину?.. Да, Таня чересчур хороша для Лерика, и семья её мне непонятна и странна, но если такая женщина любит, то сделает всё для его счастья. Буквально всё. А вдруг она знает, что ему нужно для счастья? Именно она, а не Аля? Если ему нужно не то, что понимаем под этим словом мы? Ведь бросил же он почему-то институт на год, чтобы подумать. Может быть, Лерка не так прост и обыкновенен, как мне кажется? И она, вот эта принцесса из семьи чуждой и нашему городу и всем нашим обычаям, со странными родителями, странным братом, который уже укатил за границу, именно она знает, как любить его, чтобы он стал таким, какой он сейчас – светлолицый, стройный и сильный с горящими голубыми глазами и улыбкой, не сходящей с лица? Может быть, я сейчас подняла топор не над странным, приправленным развратностью, увлечением моего сына, а над его судьбой? Над любовью его жизни?..
       Но что она ему даст? Что она может ему дать, когда она не может даже родить! Вдруг вспомнила я, и спустилась на землю снова с небес, куда меня забросили Танины слова. Поэтому я, встряхнувшись, сказала:
       – Как же он может сказать тебе это, Танечка, когда он не владеет собой? Когда он в угаре страсти? Рыба в страсти против течения рек из моря к самому устью идёт, антилопы лбы себе расшибают, бьются, как и прочие все самцы. Что они могут против страсти, что овладевает ими?  Лерка ослеп и оглох, ничего кроме тебя не видит и не слышит. Ни о ребёнке, который без него сиротой расти будет, ни о невесте, которой пообещал и позабыл… Танечка, ты… Только ты сможешь остановить его. Если он поймёт, что ты… не любишь его…
      – Как же я могу это сделать, тёть Кать? – проговорила Таня, снова превращаясь в ту девочку, что звонила когда-то и просила спасти её. Лерка спас, пришла теперь её очередь спасти его.
        – Если любишь, то помоги ему прозреть, очнуться. Что ты можешь дать Лерику? Вот кроме… – я кивнула на разворошённую постель, на которой она сидела. – Кроме этого? Ты ведь…
        – Не надо! Зачем вы?! – вскрикнула Таня, будто я ударила её и заплакала в ужасе.
        Я подсела к ней и погладила её по плечу, оно горячее сквозь тонкую ткань платья.
        – Танечка… тебе учиться надо. Ты талантливая, ты достигнешь многого, а если свяжешь сейчас себя? Дом, обеды, муж… он станет ревновать, потому что не ревновать нельзя, изведёт тебя этим… А ты станешь доказывать, что ты верна… Пока он, наконец, не возненавидит тебя за то, что ты из другого теста. С талантом жить, это отдельный труд, это служение. Ты много знаешь мужчин, способных на это? Я точно знаю, что мой сын не из таких. Вы оба станете несчастны, и что останется от вашей любви?
       Таня посмотрела на меня, отнимая руки от покрасневшего мокрого лица.
        – Вы неправы, неправы, тётя Катя! Валера он… он не такой, он вовсе… Зачем мне его служение? Мы будем вместе, чтобы… как птицы летят вместе, чтобы помогать и поддерживать друг друга, не один служит другому, а вместе в высь! Валера необычный человек. Он одарённый, он видит и чувствует то, чего не могут другие, и путь у него должен быть необыкновенным…
       – Ну… может быть…
      Да, она влюблена тоже всерьёз, такое нечасто встретишь, надо же. И разглядела в Лерке что-то, «необыкновенный»… Почему он оставлял институт, я так и не смогла понять, а эта девчонка может? И я опять подумала, не зря ли я так хочу оторвать его от неё?
       Но тут я вспомнила, что она не прелестная чистая девушка, а… что она делала до Лерки? Хорошие девочки не беременеют в шестнадцать…
       И моё сердце взялось коркой. Сказки всё это и ослепление или, что хуже, попытка охмурить его, простака. Он всему поверит, если она, глядя вот такими глазами произнесёт всё это этими восхитительными губами… А появится на горизонте Книжник? И куда полетит мой Лерик? В тартарары…
        – Деточка… в высь это хорошо, конечно. Но это мечты. Сбудутся или нет, неизвестно, а вот ребёнок у Альбины уже есть. Вспомни сама, каково это оказаться беременной без отца, а каково ребёнку? Ну, пусть Альбину тебе не жаль, но ведь Лерка не бросит его и будет рваться между стремлением в ваши выси и Альбиной с ребёнком… Это ад. И для тебя, и для Альбины, и для ребёнка, но больше всего для Лерки. Если какой талант у Лерика есть, он его разовьёт. А нет, тяни ты его своими крыльями, не тяни… Ты сама в ослеплении говоришь, влюблена в него.
       Я погладила её снова.
        – Это… пройдёт, Таня. И очень скоро. Ты совсем ещё девочка… Оставь Лерика, не тяни его неизвестно куда, он сам должен определиться со своим путём. И… не тяни его из семьи, на чужом несчастье… сама знаешь.
       Таня вздрогнула снова на этот раз от моего прикосновения и, отклонившись немного, посмотрела на меня, и смотрела некоторое время, а потом сказала, гундося и вытирая слёзы, всё ещё текущие ей на щёки, так и хотелось сказать ланиты, такими гладкими, какими-то даже блестящими, будто атласными, как лепестки роз они были, сказала:
        – Вы… тётя Катя, напрасно на меня ополчились… Я… сделала бы Валеру счастливее всех на свете, потому что… как я его любить всё равно никто не будет… я не лучше других, я лучше его знаю… Но… я не буду, как вы говорите, тянуть его из семьи. Идти против матери, против ребёнка, который ни в чём не виноват, конечно… Но вы напрасно всё это…Валера… может вам не простить.
       Я облегчённо вздохнула, сдалась девчонка. Против артиллерии, которой я расстреляла её, могла бы выстоять только каменная подлая душа, уходящая основанием в ад, а Таня не стена, она цветущий куст, который я только что вырубила и с моего топора стекает её кровь. Но какое мне дело до этого? Я спасаю своё дитя…
        – Пусть не прощает… лишь бы всё было у него хорошо.
       Таня встала, ещё раз вытерла лицо, хотя напрасно, слёзы не переставали, и сказала мне:
        – Пусть всё будет хорошо. Передайте Валере, чтобы он… был счастлив. Я очень этого хочу.
       И двинулась к выходу. И вдруг обернулась от дверей.
        – Да и… скажите, я не поеду в Москву учиться, перевожусь в Ленинград.
         – Таня… – я тоже встала, она смотрела на меня в проёме дверей, в уже утренних сумерках такая тонкая, сломанная мной веточка, ожидая, что я скажу ещё, её сегодняшний палач. Но я не против тебя, Таня, я за своего сына, так что…. – Спасибо, Танечка…
      Таня покачала головой, отрицая.
        – Не надо…
        – И прости меня, – добавила я, потому что убивать кого-то очень больно, оказывается.
       Я сегодня убила их, но завтра Лерик скажет мне спасибо, я не сомневаюсь, когда в окружении семьи, детей, жены, идеально устроенного дома, мы с ним вспомним невзначай эту историю, он усмехнётся, округлив щёки, как они округляются в улыбке у меня и скажет:
       – Да, была история…  искры, фейерверк, хорошо, что закончилась, не начавшись… спасибо, мама, – и счастливо обнимет своего сына или дочь…


Рецензии