Summertime

Это было в 1988 году. Я уже приехал из Братска, успел поиграть в группе «Кразис» с Макаром, то есть с Сергеем Маевским, Димкой, и прочими старыми знакомыми,  успел поругаться, на почве творчества, и разойтись с ними навсегда.
 Одним зимним вечером  приходит ко мне старый приятель, бас-гитарист Дрюля, он же Андрей Бородин. Мы играли с ним еще до армии, в клубе «Ровестник», за жизнеутверждающий цвет здания в простонародье прозванный «Апельсином» .  С Дрюлей явился некий Толик Васильев, человек, которого прозвали Наш Ильич, по причине того, что Толик уже лет в 17 начал обильно лысеть, а если учесть его невысокий рост, причудливую жестикуляцию, то, по совокупности признаков, отдаленно, он напоминал  вождя Октябрьской революции. Толик был персоной очень сомнительной. Ко времени нашего знакомства он уже успел отсидеть пару лет за кражу, но и после отсидки постоянно порывался что-то, где-то умыкнуть. Гости поведали, что есть база, на которой легко можно собрать небольшой музыкальный коллектив. Даже аппаратура вся есть. Мне слабо поверилось, но на следующий день я все же пошел.
Это был самый большой дворец культуры в правобережной части города, он же  -единственный ДК, на то время. Как оказалось руководитель местного оркестра действительно был не против, если какой-то коллектив будет заниматься во время, когда оркестр не репетирует. Помещение достаточно просторное, и находится на первом этаже. Руководитель оркестра — , маленький, коренастый, усатый грек, по фамилии  Христодулиди,  плохо выговаривал букву «р», но когда он что-то говорил, то все ему верили, настолько он был убедителен. Звали его Евгением, но в оркестре никто не звал его иначе, как  Христос. Он был прекрасным саксофонистом и организатором, человеком с неуемным темпераментом.
- Гебята! Все будет классно ! Давайте, собигайте свою банду.
 Почему-то музыка  не заладилось, и мы играли, если честно всякую неинтересную хрень собственного сочинения.  Не помню сколько мы провозились, не выдав ничего толкового. Может быть месяц- полтора.
-Славка, нам гитарист в оркестр нужен. Пойдешь? - спросил однажды Христос.
-Конечно, - не раздумывая ответил я.

Так я стал гитаристом эстрадного оркестра «Дружба», с записью в трудовой книжке: «Артист оркестра второй категории», и с окладом в 97 рублей. Если на эти 97 рублей накинуть халтуры в виде жмуров, то есть, по-простому- похорон, и прочих левых выездов, то набегало где-то рублей под 200, а то и больше. А это были уже неплохие,  для молодого холостяка, деньги

Люд в оркестре был преинтереснейший. Весь оркестр состоял из 12 человек, среди которых были духовики, как-то: тромбонисты, трубачи, саксофонисты, барабанщик Жора, клавишник Паша, бас -гитарист Евгений Иванович Иванов, и я — человек без знания  нотной грамоты, с черным, в царапинах, чешским «Диамантом». География тех мест, откуда прибыли все эти люди была самая обширная. В нашем оркестре, с теплым названием «Дружба», играли люди из Ростовского цирка, Одесской консерватории, исправительных колоний Сибирского региона, из домов культуры Узбекистана, Бурятии...
Как они все сошлись в одно время в единую точку на карте страны — известно одному богу, как они попали в оркестр «Дружба» знал только Христодулиди.

Обычный рабочий день музыканта эстрадного оркестра проходил так: Я захожу в дверь. Сразу, возле двери, у больших , цилиндрических радиаторов парового отопления, стоит кто-то из оркестрантов, и курит. Перво - наперво закуриваешь, и беседуешь о всяком - разном. После проходишь в репетиционную. Завариваешь чай, если его еще не заварили. Наливаешь стакан горячего, дымящегося чая. Потом идешь курить уже с парой других оркестрантов. Во время перекура конечно же увлеченно беседуем. Потом идем, и наливаем еще по стакану чая. После садимся репетировать. Прогоняем то, что уже играли. В репертуаре парафраз «Эй, Ухнем» в джазовом стиле,  композиции, ближе к джаз-року, или фьюжну.
Христос заказывает аранжировки какому-то неплохому аранжировщику, за неплохие деньги, естественно. Репетиция длится часа два.
Когда она оканчивается завариваем чай, курим, потом достаем колоду игральных карт. Играем в 101 и дурака. Сутулясь входит  барабанщик Жора. Ему под 50, у него жидкие седеющие волосы, отвисшие в коленках широкие джинсы, и стоптанные в хлам, некогда белые туфли. По местной легенде эти туфли спасли Жоре жизнь, когда он по недоразумению влез в подключенный трансформатор. Жора с туфлями не расстается, несмотря на то, что они совсем расползлись.  «Жора клеит свои говнодавы» - любимая шутка всех оркестрантов. Кто-то даже выкидывал их в мусорный бак, но Жора находил, и надевал снова.
 Жора не спеша проходит к магнитофону «Маяк», втыкает кассету, и делает погромче. По залу разносится  Level 42. Жора стоит, и в такт музыке качает головой.
- Выключи, на хрен — кричит трубач Билл. -Задолбал!
Жора стоит еще минут пять,  не выказывая никаких эмоций, потом извлекает кассету, и уходит, шаркая по бетонному полу  своими древними штиблетами. Мы играем в дурака, потом пьем чай, потом курим. Потом наступает вечер. В последний раз  курим, и идем домой.
Это очень хорошая работа — понял я, лучшая из всех, которые у меня были до сих пор.

Раза два — три в неделю, приходили  незнакомые люди, и тихо разговаривали в коридоре с кем-нибудь из старших товарищей, с Христосом, или с Евгением Ивановичем.
-Завтра — жмур. - объявляет Евгений Иванович.   
- Это хорошо- говорим мы.
«Где еще быть музыканту, если не ни свадьбах, и похоронах ?!» - говорит персонаж Вампилова в «Старшем сыне». По понятной причине ( в наше время на гитарах на похоронах не играли, а ни на чем другом я играть не умел) мне дали барабан.
-Удар — рупь! - сказал мне Евгений Иванович. Очень выгодный инструмент.

Вначале мне платили  15 рублей ученических, после, когда третья часть сонаты №2  Шопена стала мне как родная, и идущему с тубой Евгению Ивановичу не приходилось  поклонами показывать мне, когда надо ударить колотушкой по потертому боку большого оркестрового барабана, стали платить 30 рублей за выход, и , бонусом, если подходила очередь,- бутылка водки.

Весной 1989 мы поехали на гастроли.
 Оркестр начинал свой  тур весело. Ехали мы через Москву, в славный город  Сыктывкар,  и  дальше, а это совсем на Севере.
- Берите с собой теплые вещи, на Север едем,- предупредил Христос.
В Москве было +27С, и оркестр «Дружба» вызывал у жителей столицы неизменные улыбки. Мало кого можно увидеть  в жару в зимних пуховиках, и в зимней же обуви.

Едем в какой-то  Усогорск, Гусогорск.. или еще как-то.. Это поселок за Полярным Кругом, в котором братья болгары пилили наш, отечественный лес, и отправляли его к себе, в Болгарию. Мы едем по обмену самодеятельными творческими коллективами. С нами увязался какой-то вокальный квартет, или квинтет, состоящий из  женщин разных возрастов и разной же привлекательности, и художественный руководитель всего этого передвижного  шапито, высокий  мужчина строгого вида, но очень неравнодушный к халявному алкоголю

Когда, сменив, кажется все виды транспорта, мы добрались наконец до места,  нас сразу поселили в небольшой, одноэтажной гостинице. Администратор — болгарка в возрасте, сразу почувствовала неладное, и общалась с нами как-то напряженно. Естественно,  сразу же по прибытию, гастролеры собрали богатое застолье. Говорили о музыке, травили какие-то старые байки про лабухов, пили вишневый ликер «Рубин» и запивали его водкой.
Первым сломался узбек , по прозвищу Ураман. Сначала он тихо, но отчетливо сказал, что всех русских он терпеть не может, и говорить по-русски ни с кем больше не будет. На это не обратили внимания.  Ураман, забыв про обещание, на чистом русском стал домогаться до Евгения Ивановича, пристав к нему с какой-то  бабушкой, которую Евгений Иванович якобы хочет откуда-то выселить. Подвыпившего Евгения Ивановича это явно веселило, и он стал объяснять Ураману, что бабушку придется выселить, и  пусть Ураман ее заберет к себе.
 -Бабушку?!- Чуть не плача спросил узбек.
-Ее, - ответил Евгений Иванович.

Ураман схватил со стола нож и стал кричать на узбекском нечто вроде улдираман гураген — Убью.. и еще что-то. Я еще не знал, что этот цирк Ураман проделывал каждый раз, как только выпивал хоть несколько граммов алкоголя, и даже само прозвище Ураман он получил именно поэтому. Я никогда не встречал человека, чье прозвище, в переводе с какого-либо языка  звучало как  «убью». Здоровый парень, трубач Валера Коротков, нежно отбирает у узбекского саксофониста нож, и закинув его, как мешок с картошкой, на свое большое плечо несет «убийцу» в его номер. Он проходит мимо стойки администратора, которая провожает музыкантов безумного русского оркестра тревожным взглядом. Валера, уложив Урамана в кровать, возвращается. Минут через десять в дверном проеме вновь появляется Ураман. В руке у него —  невесть откуда взявшийся нож. Валера подходит к узбеку, отбирает и этот, другой нож, вздохнув  взваливает Урамана на плечо, несет в его номер. В эту ночь администратор видела, как одного и того же человека четыре раза проносили мимо стойки, но он все равно, словно зомби, возвращался и возвращался. Урамана даже закрывали на ключ, но он вылезал через окно, непонятно где находил какой-нибудь острый предмет, и приходил к пирующим.

-Отвратительно —  с сильным акцентом сказала  женщина — администратор,  - Я на вас буду жаловаться.
-Да жалуйтесь, сказал Христос. На здоровье.

Потом мы играли концерт. Звучало все до удивления хорошо.
-Нас обманули - сказали с принимающей стороны. Это обмен самодеятельными коллективами, а вы прислали профессиональных музыкантов. В этом была доля правды.

Когда  мы возвращались с свою гостиницу, нас уже встречала та самая женщина — администратор.
-Вы настолько прекрасно играли. ...Я под большим впечатлением... Глаза ее оттаяли.
Вот в этом и заключается великая сила искусства. Оно сближает людей. Конечно если речь идет о настоящем искусстве. Да и видеть как группа алкашей превращается в великолепных музыкантов — это уже само по себе чудо, а чудеса в нашей жизни встречаются крайне редко.


     Аркаша Кальмус — саксофонист, и конечно же кларнетист. Ему лет 40 с небольшим гаком. У него землистого цвета лицо, заметно свернутый набок нос, и всегда беспокойные, водянистые глаза. Аркаша играет на саксофоне уже третий или четвертый час, потому, что если он прекратит играть, то повода ему задерживаться в  теплом и светлом помещении оркестра не станет , и нужно будет куда-то уходить, а уходить ему некуда. Летом и ранней осенью он ночевал где придется, даже в трансформаторной будке, а когда стало подмерзать, проблема ночлега  встала как нельзя остро. Поэтому Аркаша играет до тех пор, пока начальство не покинет репетиционную. После- как повезет. От него за версту несет тройным одеколоном, и совсем не изнутри. Он облачен в светло -кремового цвета  концертный костюм (Христос запрещал ему таскать концертный костюм и туфли просто так,  но это не помогло. Аркаша все равно залезал в гардеробную, находил свой костюм, и день за днем ходил преимущественно в нем). Все говорят, что у него появился предмет воздыхания — рыжая флейтистка Ирина. На другой день Аркаша исчезнет, и обнаружится уже в отделе милиции. Как и полагается настоящему гусару Аркаша, при поддержке другана Вити, выпив для храбрости лезет по выступающим кирпичам девятиэтажного общежития, на пятый этаж, в окно возлюбленной. Не знаю, или от счастья, или от горя но с этого момента он снова начинает литрами вливать в себя огненную воду. Неделю спустя он появляется в оркестре, и по его поведению понятно, что у него есть умысел заночевать именно здесь.
-Он же пьяный в доску. Закурит , и спалит весь ДК- говорит Валера.
-Идет он на хрен.
Мне Аркашу отчего-то жалко.
-Ну, может не спалит. ..Не подожжешь ничего? - спрашиваю я нетрезвого Аркашу.
-Н-нет- с трудом  отвечает он.
-Вот видишь, не спалит. Ты спать ложись...
-Не, ну его,- говорит Валера.
-Аркаша, вали отсюда.
Аркаша плачет. Валера смягчается.
-В душе его закроем.
 Аркашу закрывают в помещении душевой, отделанной голубым кафелем комнатке 2 на 4 метра, с душем и какой-то ребристой широкой лавкой. Запертый Аркаша ревет навзрыд.
-Вот ведь, сволочь -  незло ругается Валера. Всю душу вытряхнет.  Открывает дверь, и дает Аркаше кларнет:
 -На, играй, только перестань реветь. Валера снова закрывает душевую.
Уже выходя из оркестра, мы слышим, как из-за двери доносится Summertime.
Я в жизни своей не слышал, чтобы эту вещь играли с таким чувством. И иногда, перед сном, когда вспоминаю те времена, я  явственно слышу, как где-то вдалеке, за толстой стенкой, отделяющем настоящее от прошлого, звучит Аркашин кларнет. Summertime and the livin`s easy, fish are jumping and the cotton is high


Рецензии