Хиппи СССР 1983-89. Мой опыт

Хиппи в СССР 1983-88. Мои похождения и были Часть1


Виталий Зюзин P. Prince
     ВЕРСИЯ, ДОПОЛНЕННАЯ ДНЕВНИКОВЫМИ ЗАПИСЯМИ, НЕДАВНО НАЙДЕННЫМИ.
               

                ПРЕДИСЛОВИЕ

  Если вспомнить всё то время, которое предшествовало знакомству с хиппи, я понимаю, что случаев знакомства с ними гораздо раньше у меня было предостаточно.
Ещё живя на Ленинском проспекте в  доме 71 в Москве, с которого мы переехали в 1971 году, я видел довольно много наших же дворовых старших ребят с волосами, как у былинных русичей, то есть значительно длиннее нашей общей детской причёски "полубокс". Кстати, примерно с такой длиной волос, как потом наблюдалось у 80% активной тусовки в мою бытность хиппи. Дворовые ребята постоянно что-то бренчали на гитарах компаниями у подъездов и в скверах за бутылкой портвейна. То есть вид хайра, заправленного за уши, клешей и прочих отступлений от строевого образа, был уже привычен и в 60-е, и в 70-е. Ещё выяснилось спустя многие десятилетия, что часто в 3-м подъезде нашего дома бывал Владимир Высоцкий у одного пьянчужки, дяди Коли. Может поэтому наши дворовые стиляги переняли его стиль песен, расклёшеных штанов и длинных волос. А может он тогда с ними пел на улице, а я не знал, кто этот очередной жиган…Хотя в том же подъезде, что и дядя Коля, жила семья художника Вербового, сыну которого разрешалось носить довольные длинные хайра, но всё же не спускавшиеся до плеч.
  И позже, в середине-конце 70-х, было даже в школах полно таких хулиганистых хайратых ребят в несколько расклешённых брюках "неуставного образца", но это редко были настоящими фирменными джинсами поначалу. Часто это были штаны из какой-то полосатой, широкими разноцветными, но неяркими, полосами грубой материи типа матрасной. Но именно наша школа, а именно один из четырёх старших классов, так называемый “простой”, то есть не математический, мог через нескольких представителей хвастаться левисами, райфлами и вранглерами.  Просто этот класс набирался из окружавших школу домов, заселёнными зачастую номенклатурой военной, научной и административной элиты, которая имела другие возможности, как спецраспределителями, так и просто поездками заграницу. Некоторые из них, как оказалось, или знакомы с кем-то из Системы, и на них она оказывала какое-то поверхностное влияние. Но большинство просто слепо перенимала тот внешний вид, который был у западных музыкантов или героев фильмов. Поэтому, видимо, такой вид молодёжи особого внимания уже не привлекал.
  В это же время, выезжая в Центр с родителями или самостоятельно, я вспоминаю, что видел группками или одиночками сильно патлатых, как тогда говорили, молодых людей, но никакого специального значения этому не придавал. Времена были на редкость странными,- с одной стороны вся эта серая масса плохо одетых и одинаковых людей на улицах, с другой, - совершенно естественно было видеть дамочек без бюстгальтера в транспорте, и даже учительниц в школе. Мини-юбки, распущенные волосы, сверхузкие сверху и расширенные максимально снизу штаны, цветастые рубахи, распахнутые на груди у молодёжи на самом деле представляли собой праздник жизни в отличие от суконной массы в фуражках, которой в Москве было море разливанное. И если в начале 70-х слушали Высоцкого и травоядных Битлов, то в конце 70-х все повально сидели на Пёрплах, Цеппелинах, Трексах, Блэк Саббатах, Киссах, Спарксах, Статус Кво и одновременно психоделических Пинк Флойдах, Йесах и Кинг Кримсонах. А танцевали под Арабесок, Бонни М. Аббу и диско.
  Кстати знакомство очень детальное со всеми этими группами у нашего класса было совершенно правильным, но нестандартным для советских школьников. Классе в 8-м или 9-м наша одноклассница, потомок А.С. Пушкина, Катя Пушкина, организовала очень основательную лекцию в самом классе о рок-музыке, которую вели студенты кажется МГИМО. И вот представьте, какого они были вида, эти будущие идеологические борцы за коммунизм в джунглях западного капитализма,- худые, высокие, в джинсах с ног до головы, причём самых модных брендов, опять-таки с широкими классными клешами (мои дети презрительно сейчас их называют "слоновьи ноги") и с длиннющими волосами. Аппаратура у них была не магнитофон Маяк 203 и стереопроигрыватель Аккорд 001 советского производства, как у некоторых из нас, а добротные Акаи, Панасоники и уж не помню, что ещё. Они ставили слушать очень для нас необычную и по названию и по звучанию музыку, как например хит, врубивший множество народа на планете в хиппизм и духовные поиски,- Иисус Христос Суперстар, и много других. Но и они никак не связались в моей голове с особой субкультурой и специфическим сообществом, которое надо бы поизучать вблизи.  В 10-м классе мы с моим приятелем из соседнего дома, Вовкой Никольским, уже начали заниматься перезаписью дисков на магнитофонные ленты, что-то на что-то менять, доставать фото западных музыкантов и даже их плакаты, но и тогда я не обращал внимания на общую моду отращивания волос у слушателей рока.
  Следующие встречи, причём бок о бок и в течение нескольких часов была в самом логове как в позднее время говорили "неформалов", а именно в питерском Сайгоне, в который я попал летом 1978 года и летом 81-го. Множество хиппарей и прочей выдающейся публики было вокруг, но почему-то всё моё внимание было сосредоточено на большом выборе пирожных, чае (кофе долго не пил) и томике Пушкина "История пугачёвского бунта", купленным за углом в Букинисте... Мимо, мимо и ещё раз мимо...Хотя насчёт бунта наверное в самую точку. 

                НАЧАЛО. КРОКА

  C первым хиппи я познакомился в самом конце 1983г., через месяц по отбытии армейской службы. В подвал к Кроке меня привёл знакомый часовщик, с которым мы были в самодеятельном театре у Зальцмана, Юра Брусиловский. С ним мы тогда же, после занятий у Зальцмана ходили почти во все московские театры, бывало посещая и по три спектакля за вечер по одному отделению в каждом.  Но общности у театралов не было, все люди входя и выходя из театра, никак между собой не общались, и соответственно, никакого удовлетворения ищущей общения натуре это не давало. Да и у Зальцмана в его самодеятельном школьном театрике “Здравствуйте” царила снобская и стесняющая атмосфера, а премьеры и любимцы упражнялись в неприличных полунамёках и соревновались в специфическом остроумии.
 Этот первый хиппарь по прозвищу Крока (Сергей Бобылёв по паспорту)  до сих пор остаётся в моём сознании как классический творческий индивид и образцовый хиппи. Самовлюблённый, начитанный, талантливый, окружающий себя почитателями и просто публикой, он постоянно что-то выдумывал, творил картины, хеппинги и праздники, кипел энергией и впадал в красивую ипохондрию.
  Крока (потом переименовавший себя в Улитку Сольми, затем просто в Сольми) работал плотником в каком-то ЖЭКе в Измайлово и, несмотря на то, что мама была на номенклатурной высоте, жил в малюсеньком подвале, вернее одной комнатёнке полуподвала, где одновременно что-то строгал для ЖЭКа и писал темперные и акварельные картины очень радужных, радостных цветов, где было много мыльных шариков, улиток и его самого, обладая правильным рисунком и немерянным нарциссизмом. Его подруга, Эйд, впоследствие Виктория (Оля Спиридонова), с красивыми близорукими и близко поставленными глазами, была его музой. Расставшись с ним, она стала музой для совершенно другого типа хиппаря, но тоже творческого человека,  большого поэта Аркадия Гуру (Славороссова, тоже покойного ныне).
  Сольми, как и декларировал, шёл всегда своим путём, редко соглашаясь участвовать в событиях по чужой инициативе. Идеи, как например с «Улицей Любви», долго вынашивал, но не отступал перед трудностями и умел реализовать  в том или ином виде через многие годы. Но в основном он жил восхищением от эпохи Модерна, Серебряного века, писал картины, стихи, делал какие-то ювелирные украшения, прибамбасы и штучки-дрючки. Он создавал вокруг себя специальную творческую тусовку, которая разделяла его восторг от начала 20-го века, сама была бы заражена стихо- и художе- творчеством и главное, соглашалась с его гениальностью. Действительно, к нему приходило много музыкантов,- Хонки, Лёша Ной, Фрэнк питерский, Боровский, Милорд, но много народа просто немного играло на гитарах, как сам Крока, или на флейтах (хорошо играла только Кэт), и сейшена образовывались сами собой.

  С Крокой связаны не только мои первые знакомства с хипповой живописью и фенечками, но и первый хипповый выезд в Ригу, первый автостоп, «Русский чай». Было такое легендарное кафе самообслуживания за чайным домиком на Мясницкой (ул. Кирова в те времена) рядом с магазином "Спорт", в котором я успел побывать один-единственный раз перед его закрытием и поглядеть там на "олду"(старых хиппи) и винтилово, которое продолжилось через час до подземного перехода Кировской-Тургеневской, где мы убегали от Берёзы и ментов. Ещё были походы по историческим местам Москвы, как например в Донской монастырь, чтобы посмотреть сохранившиеся барельефы с Храма Христа Спасителя, о котором я ничего толком не знал, хоть и слышал, купаясь постоянно в бассейне на его месте, и по переулкам в центре с особняками в стиле ар-деко, и всякие невероятные истории. Например, помню, заходит к нему в мастерскую очень колоритный человек, Лёша Ной, тоже плотник и гитарист, с многолетним сивым хаером, выпучив и без того круглые глаза и рассказывает, как на него напала урла. А он шёл из хозяйственного, где по нуждам работы купил кулёк гвоздей. Нёс их в сеточке (авоське), и, когда шпана попыталась его чем-то ударить, он размахнулся и всадил авоськой по черепу нападавшему. Гвозди массой впились в череп без мозгов, ну и нападающих тут же как ветром сдуло.
  Внешность у Ноя просилась на сказочные, типа Лешия или Кащея, сюжеты. Впрочем на библейские он бы тоже подошёл, хотя никакого отношения к евреям, даже не смотря на свою сильную картавость (как и я) , не имел. После 1984-5 года его и не встречал почти. Кстати, у хиппи я никогда не слышал разговоры про национальности в том смысле, как они возникли после 91-го. Зато я узнавал там про князя Кропоткина, Бакунина, Уолта Уитмена и даже получал почитать Торо и Воннегута с Маркесом. Хотя, услышав о них, мог сходить к моему приятелю Грише Бердичевскому за этой литературой. У Гриши я брал и Станислава Лема, и Стругацких, и того же Воннегута, Булгакова и  многое другое, что невозможно было купить или даже взять в библиотеке. Это сейчас все эти книги на развалах за копейки продаются, а тогда или ходи по друзьям и выцыганивай почитать, или иди на толкучку на Кузнецком Мосту или у памятника Ивану Фёдорову, где предлагались кое-какие, не все, из этих книг, и за многократно увеличенную сумму к официально значившейся сзади на обложке. Да и не каждому предлагали, часто отворачивались, заподозрив или отсутствие достаточных средств, или провокаторство милиции. Хорошие и не всегда оцениваемые по достоинству вещи проскальзывали в журнале “Иностранная Литература”, как например Де Лера и Льоса, которыми я зачитывался похлеще Хемингуэя и Фитцжеральда. Кстати, хиппи с их рукодельным шитьём и вышивкой, хайрами и хайратниками заставили меня почитать дореволюционное роскошное издание “Песни о Гайавате” Лонгфелло с превосходными натурными иллюстрациями, которое долго у меня лежало без дела. Правда и без обложки. Мы его когда-то добыли в пункте сдачи макулатуры с моим тогдашним другом Вовкой Никольским. То есть люди сдавали старинные прекрасные и редкие издания, чтобы получить какую-нибудь “Графиню Де Монсоро” или “Собаку Баскервилей”  на ужасной бумаге...  Кстати, у Вовки, или у Аркадия Нозика я ещё в 10-м классе кажется брал “Архипелаг ГУЛАГ” читать, который окончательно меня избавил от совковых туманных иллюзий.

  У Кроки в подвале отогревались и отпаивались чаем с неизменным вареньем Володя Поня, Миша с Коломенской (со своим молчаливым приятелем почти близнецом Тони)  и с красивой Светой с очень большими глазами и круглым лицом (она постоянно ходила в шляпке-панамке по типу наших солдатских из  Среднеазиатского ВО), Машка с Володей Ромашкой, высокая герла нехипповой внешности, но страшно тусовая Лена Кэт, гитарист Серёжа Хонки (Щелкунчик), Пал Палыч и Лёша Пахом с крокиного худучилища, и их преп по фамилии Сальпетр, милейший Милорд с полиемелитными ногами, высокомерный и неразговорчивый скрипач Серж Паганель, Маги Габарра из Пскова, легкомысленная, но себе на уме Джуди, шумная большая Гелла и непредсказуемая эталонная хиппица Света Шапокляк... в общем почти все, как мне кажется, из активной тусовки начала-середины 80-х и бездна «сочуствующих». Этот подвальчик был одним из немногих гостеприимных и безопасных мест тусовок, хотя и находился далеко от Центра, на какой-то там Парковой в Измайлово. Настоящее подполье и при этом в некотором роде светский салон, где было много музыки, смеха, стихов, картин, книг,  умных разговоров, чая с вареньем (которое я несколько раз доставлял через всегда открытое маленькое окошечко для этих детей подземелья), иногда вина или травки, но никогда ширялова. Любителей понапускать важности и таинственности хватало, они привносили свой шарм в общество, но было не так скованно, как  в театре Зальцмана. То кто-нибудь Шамбалой и Гурджиевым заморочит нам голову, то наоборот, сказками про оптинских или загорских старцев-мухоморцев.  Сальпетр, небольшой, кругленький, лысоватый блондин с профессорской бородкой, в костюме, считался большим знатоком китайского и японского акварельных набросков, а также тантрической йоги, которая была, конечно же на порядок круче, чем модная тогда обычная йога. Кстати о моде тогда на такие вещи, которые предшествовали Джуне, Кашпировскому и прочим прорицателям и лекарям. Всё это было подпольно в буквальном смысле. Все эти любители йоги, каратэ, иглоукалывания и только входившей в силу джиу-джитсу проводили свои занятия в буквальном смысле под полом, в таких же подвалах и с вывесками или без кружков гимнастики и дыхательных упражнений. КГБ одно время гоняло, а потом, видимо, и само увлеклось. Вся литература по этим направлениям магии, позам лотоса с придыханием и силовым единоборствам была в виде ксероксов, продавалась маленькими книжечками рублей по 5 и со страшными предосторожностями. При этом, естественно, все фотокопировальные приборы были на строгом учёте в КГБ, поэтому многие подозревали, что печатают и распространяют их сами гбшники, прибавляя себе к зарплате больше, чем некоторые цеховики…

                ПРОЗВИЩА
  Чуть позже, когда я уже знал много народа в Системе и много со всеми общался, я стал думать, какое бы прозвище взять себе. Романтическая атмосфера предполагала романтического и неординарного самоназвания. Помню, как спускаясь по лестнице в станции Беляево встречать какую-то компанию, где были девушки, которые были мне не совсем безразличны, в голову пришло стать Прекрасным Принцем, сокращённо P. Prince. Меня к этому подталкивал также Крока, который сам мне ничего придумать однако не мог. Он также оказался в той компании  на станции. Я ему сообщил о своём новом прозвании, а он торжественно и громко провозгласил, кто я теперь есть. Надо сказать, что никакой иерархии в Системе не было, и моё самопровозглашение хоть червяком, хоть Повелителем Вселенной не предполагало никаких статусных положений. В Системе были Герцог, пара или тройка Князей и Графов, ещё какие-то кажется Маркизы и ещё некоторые самотитулованные особы, типа Лорда, но так же, как Моцарт и Кошка, все мы не претендовали ни быть на месте гениального композитора, ни бегать за всамделишными мышами. Просто, как часто и в школах, скучно было называться именем-фамилией, какими-нибудь Петями Сидоровыми и Машами Горюновыми...И надо сказать, что и на Западе люди творческие часто брали псевдонимы, как Леди Гага или тот же Принц, о существовании которого я несколько лет спустя своего самоназвания с неприятностью узнал. В Системе никто никогда не обсуждал, хорошо и плохо называться таким-то или другим прозвищем, что оно значит и почему так, а не иначе, было не принято. Все с готовностью воспринимали и с лёгкостью называли друг друга именно так, не имея никаких комплексов по этому поводу. При этом клички иногда прилипали, как и в обычной жизни, от посторонних людей, в смысле были не только самоназваниями. Кто-то кого-то называл каким-нибудь словом, и так и шло дальше, если человек не сильно сопротивлялся.
Кто-то назывался по именам героев любимых литературных произведений, как Бегемот, Гелла, Алиса, Мастер, Сталкер (аж минимум три разных было), Паганель (пара была), Гулливер (тоже два разных), Багира, Маугли (тоже не один) или сказочных персонажей - Леший, Берендей, Шапокляк, Дюймовочка, Пудель, Артымон, Шерхан, Кащей или просто по внешнему сходству - Поня, Диоген, Ришелье или ещё школьными кличками, которые иногда были производными от фамилий или нет, -  Бравер(ман), Фёдор(ов) и т.д. Но чаще всего брались слова, никак с этим всем не связанные,- Пессимист (по складу характера), Крис, Шуруп, Света- Конфета, Скиппи (две или три), Алиса Чёрная, Алиса Белая, Гриф, Индеец, Малыш  и пр. Впрочем, была масса народа, которая называлась запросто своим именем-фамилией, как  Андрей Маркелов, Андрей Дубровский, Саша Иванов, Макс Левин или Витя Рябышев. Часть народа имела клички по месту происхождения или жительства,- Силламяевский, Питерская, Кемеровский, Львовский, Чебоксарский, Фрязинский и т.д. Были и странные названия,- Мафи, Таблетка, Шкипер, Одуванчик, Солнышко, Волшебник, Чубчик, Сироп, Втататита. Большинство любило заморские имена,- Джон, Ганс, Стив, Тони, Долли и прочие. Ещё называли по их качествам, профессиям и склонностям,- Художник, Поэт, Крэзи, Трёхногий, Милый. Дзен Буддист ...

                ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА
   В это время хайр у меня какой-никакой отрос, и я мог уже надевать хайратник и в доказательство своей принадлежности к новому клану нацепил какие-то советские пацифистские значки, которые продавались во всех газетных киосках по 10-15 копеек и совершенно не пользовались у обычных граждан популярностью.
  Моё первое хипповое путешествие, поездка в Ригу в летом 84-го, была не стопом, а впиской в фирменный поезд, где мне пришлось охмурить молодую латышскую практикантку-проводницу, в результате чего Сольми выспался в вагоне, а я не спал всю ночь в её купе, так что таскался потом, как плеть, по утреннему городу. Но восторг раннего солнечного утра в городе с островерхими крышами всё же подбодрил на первые два часа. Первую ночь мы провели вовсе не на вписке у тех герлов, что звали нас в Москве, а на лавочке в парке у Милды, у рукотворного ручья. Разбудили нас фонарики в лицо. Но, к нашему неимоверному удивлению, менты удалились после проверки документов, всего лишь осведомившись, что мы тут делаем. Видимо, сыграли роль этюдники при нас. Заезжали в последующие дни на Гаую (Лиласте),- ежегодное палаточное становище хиппарей в прибрежном сосновом лесу. Оно было основано в нетронутом туризмом месте рижским Мишей Бомбиным (тоже покойным уже), где совершенно русалочьего, модельного вида герлы расчёсывали  волосы до пояса своим худющим приятелям, купались в красных водах озера и морозили ноги в воде совершенно безлюдного залива. Миша всегда покровительствовал этому месту, сопротивлялся законным и не очень разгонам этого лагеря, и тогда, когда был просто хиппи, и когда внештатником каких-то западных голосов, и даже когда выбрался депутатом в Сейм независимой Латвии. Лагерь хиппи произвёл на меня сильное впечатление. Тут никто не прятал волосы под одежду или шапку, здесь не стеснялись своей наготы, здесь спокойно наслаждались дикой природой и не выгоняли незнакомцев. Такое было моё главное ощущение от этого первого визита сюда и закрепилось в виде идеала на несколько лет вперёд, пока я не столкнулся с совершенно противоположными явлениями на том же месте и отношениями уже у следующего поколения вроде бы тоже хиппи...
  На следующий день после найта на лавках в парке, через перекрёстные созвоны удалось найти-таки тех герлов, которые нас звали в Ригу. Одна из них жила около собора Св. Екатерины, где мы провели несколько ночей, по утрам светски беседуя с их родителями. Днём мы гуляли по Риге, любуясь старой архитектурой и рисуя её, ездили в Юрмалу купаться, сидели на Домке в обществе других хиппи. Можно было бы сказать,что романтика выплёскивалась из берегов, если бы не то обстоятельство, что я не ощущал внимания от попадавшихся герлов. Сейчас вспоминаю по дневниковым записям, что девочки, хоть и с показной крутостью, были совсем юные, лет по 16-17 кажется, так что это объяснялось их возрастом, который был у них самый сумбурный, особенно учитывая ту степень свободы, которую они получили от родителей...
  Обратно домой я ехал своим первым стопом в Москву через Питер с Сэмом, питерским торчком, с которым мы познакомились где-то в Риге. Этот Сэм был тоже довольно самовлюблённым и нагловатым типом, но в минуты вдохновения на трассе бешено пел «Синюю птицу» «Машины времени». Я бы сказал, что Макар ему в исполнении именно этой песни мог бы позавидовать. От одного его пения мы согревались на холодном балтийском утреннем ветру. Да, я был с этюдником, и в принципе он должен был помогать автостопу и избавлять от лишних вопросов. Ну художники и художники, они вечно волосатые, бедные, при этом уважаемые чудаки общества, но под утро машин не было, и нам пришлось ёжиться на лавке у пустынной трассы. Питере он меня вписал к одному сильно волосатому киномеханику из кинотеатра “Колизей”. Флэт был в буквальном смысле в центре коммуналки, даже посреди коридора, то есть отделённая фанерными щитами комната от общего пространства коридора, в котором тем не менее оставили проходы с двух сторон вокруг этой комнаты куда-то дальше в бесконечнность двадцатикомнатной коммунальной квартиры. И дом был прямо в двух шагах от этого “Колизея” тут же, за углом Невского. С утра шли в Сайгон и Гастрит, гуляли по городу, ходили на Казань, где сидело несколько человек волосатиков. Пробыли там пару дней и рванули в Москву. Или тогда мы жили у Сэма, а у колизеевца в другой раз? Вот не помню…

                ЗНАКОМСТВА

  Там же, на Гауйя, я познакомился с Геной Саблиным, москвичом, только-только обрезавшим длиннющие волосы и игравшим под гитару из книжечки американской секты "Дети бога" какие-то пафосные, но простенькие песенки. Привело это к тому, что мы с ним и двумя  евонными герлами в следующем году ездили куда-то опять в Прибалтику сначала на подпольный и тоже в лесах слёт такой же протестантской секты, а потом «врубали» людей на улице в божественные мудрости некоего американского “отца Давида”. Как тогда тюрьмы избежали, можно объяснить только чудом! Это было, наверное в Эстонии, хотя может быть и в Литве, не помню.
  Осенью 84-го я познакомился с творческой компанией на даче в Лианозово. Тогда это была, хоть и территория Москвы, но дачно-деревенская застройка ещё преобладала. Ребятки были молодые и энергичные. Часть из них притусовалась впоследствии к хиппи, как Артур Арыч (вчера даже фильм о его житье-бытье в Москве и на даче в Симеизе смотрел. Фамилия у него двойная, очень дикая, Церих-Глечан) и Женя Парадокс, а часть всегда просто участвовала на выставках и концертах, как Авенир с женой Надей, но не тусовалась в нашей среде постоянно и не болела хиппизмом. Я потом сдружился с Авениром, частенько приезжал к ним на Ждановскую (теперь Выхино), где собиралось иногда много молодёжи. Ещё позже мы у них собирались для чтения вслух Евангелия с Поней, Шурупом и ещё с полудюжиной ребят, при этом Авенир, у которого один глаз на вас, другой в Арзамас (видимо, был вставной), хоть и затягивал какой-нибудь глас пятый или Славу, над нами подхихикивал. Зарабатывал он в церковном хоре и игрой на флейтах в разных группах неэлектронной музыки (возможно именно он познакомил меня с “Деревянным колесом”), но был любителем сальных анекдотцев. Родом он был из Сибири, небольшого росточка и для важности носил академическую бородку с усами. Главной достопримечательностью их с Надей комнаты была клизьма с длиннющим шлангом, который почему-то висел прямо на стене. Ещё у Нади, которая хоть и уважала мужа, который был её намного старше, но постоянно громко и матом, что тогда было редкостью у девушек, ругалась с ним, был огромнейший чёрный ньюфаундленд. Его редко расчёсывали и не всегда вовремя выводили гулять. Про то, чтобы мыть псину, и речи не было, поэтому в квартире стоял тяжёлый смрад. Однажды, когда хозяева вдруг срочно разбежались по делам, меня попросили выгулять пса. Надо сказать, что я псов никогда не выгуливал в жизни, а единственный пёс, с которым я дружил в жизни к тому времени, был соседский Рекс, который свободно, без ошейника. разгуливал по всем дачам, где калитки были открыты, ожидая подачек и ласки. Этому я решил тоже дать свободно побегать, и когда вошёл в пустынный по осени парк Кусково, просто спустил его с поводка. Молодое животное тут же резко рвануло куда-то вперёд, и через пять минут уже переплывало протоку очень изрезанного кусковского пруда, вокруг которого мне пришлось бегать два часа в надежде изловить зверюгу. Пёс прекрасно наигрался, и еле-еле дал себя посадить на поводок. Я и сам наполовину был мокр оттого, что временами сползал в воду и от брызг отряхивавшегося мастодонта.

  До лета 1985г мне казалось, что всё было очень затаённо, никто особенно не вылезал ни в Этажерку, ни на стрит, и знакомств чисто хипповых было мало. Через всякие художественные тусовки и студии я знал Антона Лайко, Гошу Квакера, но они не очень мне симпатизировали, так что через них я никого не узнал, и в дальнейшем практически на наших выставках их не было. Да и художники они были никакие. Квакер по слухам вообще принадлежал к домашним и очень изнеженным хиппи, предпочитая в своей квартире на Белорусской собирать интересных ему людей, преимущественно религиозного толка, самому при этом особо не загораясь их идеями. Собственно хипапари в большинстве именно в художественной ипостаси не проявили себя сильно, так же, впрочем, как в музыке и литературе. Одна Умка за всех до сих пор отдувается...Шутка. То есть большинство рок- музыкантов, отрастив волосы под хипповую моду, пели песенки и ревели гитарами в их вкусе, хотя...чёрт знает, всё было перемешано! Кстати, было удивительно в середине или конце 90-х появление Чижа с чисто хипповым репертуаром, с быстро выходящими одним за другим дисками, которое лично для меня стало событием, затмевавшим большинство русских групп и исполнителей своей искренностью, энергичностью, поэтичностью и собственно музыкальностью при том, что звучание было вневременным и в то же время современным, настоящим. Мне лично всё время мешали фальшивость и натужное притворство даже в интонациях у “Машины времени”, не говоря уже про полную скуку и маразм официальных советских исполнителей. С одной стороны проявлялась неприятная подражательность, с другой - академическая скука и идеологическая мертвечина. По радио “по заявкам слушателей” передавали годами одни и те же арии и песни одних и тех же исполнителей, так что выбор у нас был просто никакой.

  В это время я пытался побольше открыть для себя новый мир и побольше узнать людей оттуда. Уж не помню с кем ещё я тогда познакомился, но помню, что контактов было немного, единомышленники находились трудно, и на шею никто особо не бросался. Это зима-весна 1984-1985.
  В принципе можно было просто шляться по улицам и в метро с утра до ночи, заглядывая время от времени в  места, типа Этажерки, чтобы столкнуться с кем-то из тусовки или отдельно от всех существующего волосатым. Или даже не очень волосатым. Достаточно было увидеть у кого-то явно несовкового вида на руке фенечки,- бисерные, кожаные или сплетённые из мулинэ браслетики, какие-нибудь необычные бусы, пацифистские значки, холщовую разукрашенную вышивкой сумку или джинсы в заплатках, обшитых цветными нитками, чтобы вскинуть два пальца в приветствии Victory, подойти и , используя слэнг, убедиться в том, что человек наш. Самыми явными признаками были хайратники,- ленточки вокруг головы, и ксивники, мешочки для документов на шее. Это уже было безусловным доказательством системности, и если ты кого с ними видел, или видели тебя, практически сближения было не избежать. То есть волосатыми иногда случались и какие-нибудь слесари с завода, никакого отношения не имевшие ни к Системе, ни рок-музыке, а вот вторичные признаки оказывались более существенными, чем сам хайр. Кстати, и опера такая была про хиппей в Америке,- Нair.

                РАБОТА
  Но мне было не совсем до шландранья, я ещё принадлежал профессионально прежней жизни и к тому же, работая художником, хотел пойти учиться на художника в официальном учебном заведении. Для этого приходилось не только довольно много времени проводить на своей работе, которая к тому же располагалась чудовищно далеко от дома, но ещё и ходить в рисовальные кружки.
 
  С 1984 года, после прихода из армии, я работал на АЗЛК художником-оформителем в (скорее при) цехе «Покраска-2». Машины я не красил, а занимался наглядной агитацией, вернее всякими поздравлениями и объявлениями. Туда меня устроил муж моей одноклассницы, который на заводе работал гонщиком и который добирался на завод за 20 минут на своём “москвиче”. А зачем мне нужно было за скромную зарплату в 150 рублей мчаться полтора часа в один конец, точно к 8.00, и полтора обратно, я сейчас не могу понять. Особенно угнетало то, что за 10-минутное опоздание у меня отбирали пропуск, как у тех, кто работал на конвейре, передавался профоргу и за пару-тройку таких ничего не значащих в моей работе опозданий меня лишали премии. Незначащей потому, что работы обычно в день хватало максимум на пару часов,- плакатики поздравлений с днями рождений, новогодние и прочие праздничные листочки, подправление каких-то табличек о технике безопасности и объявления профкома, который у меня сидел за спиной в кабинете и начальнице которого и приносили мой пропуск. Обычно художники до обеда приходили в себя и дремали на рабочих местах, потом обедали и ходили друг в другу в гости в разные цеха пить чай и слушать сплетни вперемешку с гитарой. Работу подобную и лучше можно было найти где угодно, и даже в двух шагах от дома, как я потом многократно и обнаруживал (в своём же ЖЭКе, например), но за эти мучения я получил-таки от судьбы двойную компенсацию. Первая состояла в том, что в ДК АЗЛК в изостудии преподавал недоверчивый, неразговорчивый (с мальчиками), но выдающийся пейзажист Сухинин. А вторая в том, что некое стройуправление при АЗЛК, а вернее Комитет Комсомола заводской,  переманило меня из цеха на свою стройку при практическом удвоении зарплаты. Я работал при комсомольцах в вагончике их штаба стройки на верхушке холма (как в известной песне Бориса Борисовича о котором я узнал примерно в это же время), и один из секретарей, Воль (Владимир Суслов), оказался настолько симпатичным человеком, что не только порвал с комсомолом, но и стал инициатором первой большой тусни в пицундское третье ущелье, которое он знал с давних времён и о котором речь впереди. В этом штабе стройки цехов для новой модели Москвич 2141 у нас сложилась тёплая компания с Волем и двумя симпатичными девушками секретарш, проходивших практику от института, так что мы всё время на работе болтали и хохотали, а потом вместе гуляли. Это страшно задевало главу этого штаба, рослого костюмного карьериста, который был в одну из наших подруг влюблён. Почему-то он решил привязываться ко мне, некомсомольцу.. (я, придя из армии с рекомендациями вступления в КПСС, даже не стал вставать на учёт и выбыл из ВЛКСМ), думая, что я и есть разрушитель его счастья. Но привязываться не по моей антикомсомольскости, а по графику работы,- стал стоять над самым обрывом холма и засекать опоздание по минутам, когда я от метро полтора километра доплетусь и  поднимусь по крутой лестнице до штаба. При этом наглядная агитация у меня была в порядке, кроме того, что нужных материалов для уличных стендов найти было трудно,- или гуашь на клею размывало дождём, а полиэтиленовая плёнка раздувалась, рвалась и пропускала воду, либо же автомобильными нитролаками трудно было рисовать. В конце концов нужный плакат в пластиковой печати им удалось заказать через какое-то только созданное современное дизайнерское агентство, которых до этого в СССР не было. Весь дизайн создавался на самих производящих какую-то продукцию заводах и просто утверждался в министерствах. Дизайнерских школ тоже не существовало, но был факультет промышленной графики в Строгановке, куда я начал готовиться поступить в следующем году.
  Неожиданно я опять избавился от строгости контроля режима, да и сменилась сама работа. Дело в том, что на вторую, параллельную с прежней цеховой, работу в штабе комсомола на строительствое нового цеха АЗЛК, меня устраивали в его же строительном управлении, которое тем не менее являлось другим юридическим лицом. Соответственно руководство СУ посчитало вправе меня от комсомольцев отнять и оставить у себя. И когда я очередной раз пришёл к ним за второй зарплатой (первую мне так и продолжали платить в цехе, хотя я там больше не появлялся. Так выходили из положения из-за дифицита художников-оформителей), замначальника СУ Нехлюдов выловил меня и препроводил в узкий отдельный кабинет с длинным столом, где и предложил работать, забыв про комсомольцев. Я с радостью согласился, тем более, что и девчонки из-за окончания учебной практики, и Воль по испарении комсомольского энтузиазма, увольнялись со стройки. За неделю-полторы я для СМУ переделал всё строительное и поздравительное, что у них накопилось, и стал сначала меньше проводить время на работе каждый день, а потом и вообще являлся на полчаса раза два в неделю. Изредка спохватывался то штаб комсомола, то цех, но я всегда отделывался наглым враньём, что вчера был в цеху, а в цеху говорил, что в СМУ, а комсомольцев я просто не брал во внимание. Ни те, ни другие, ни третьи не имели весового приоритета на меня и друг на друга, поэтому гулять получалось по 4 дня в неделю и больше. Да и что делать, если самой работы, - агиток и плакатов, почти не было ?..

                ФЛЭТ У  МЕНЯ ДОМА
  С весны мои родители-пенсионеры уезжали на дачу в Купавну, оставаясь там до глубокой осени, и мало-помалу у меня в квартире стало собираться и задерживаться на ночи и на недели некоторое сменяемое сообщество. Сменяемое потому, что я никогда не знал, кто у меня останется из тех, кто вчера ночевал, или кого нового приведут. Я сам никогда к тому времени на так называемых флэтах никогда не был, кроме рижских, и порядки устанавливались сами собой тем более естественно, что в целом никто никого ничем не напрягал. Не помню, откуда бралась еда, чай и всё прочее, но кажется никто особо этим не заморачивался.  Главное было общение, новые знакомства, музон и вообще драйв. Между прочим происходили временами идеологические диспуты. Самый яркий и значительный для всего нашего времени был у меня в присутствии Пони между Володей Дзен Баптистом (Теплишевым), Женей Парадоксом и Геной Саблиным. Парадокс был подкованным безбожником, Баптист, вопреки своему прозвищу, тянул на мистический Восток, а Гена твёрдо держался «отца Давида» и его примитивных поучений на христианской основе. Спор был интеллигентным, мирным, никто особо никого не прерывал, все уважали оппонентов, морду не били и мерялись только интеллектуальным багажом. Бедный Женя был разбит по всем позициям (атеизм уже был не в моде), но не признав поражения, был страшно доволен возможностью блеснуть недюжинной эрудицией перед старшими товарищами. Ему тогда было лет 19, мне, Саблину и Поне примерно поровну, года 22-24, а Баптисту лет 35, при этом его стаж “ходок”, вернее тусовок, начинался с самого начала движения, с 68-ого года… Помню, что присутствовал ещё поэт Влад, очень похожий на молодого Бельмондо, который всех мирил и всё порывался читать свои длинные и восторженные стихи. Он вообще был самым восторженным человеком, которого я когда-либо встречал,- буквально влюблялся в каждого второго, мужчину или женщину, и посвящял им стихи. Однако и в его жизни случилась роковая женщина, которая его настолько измучила и выжала, что его восторженность и искрящийся мистицизм как-то постепенно улетучились, превратив в мрачноватого тусклого воздыхателя. Его тетрадку стихов я летом 2021-го года вместе с основными листами моего пипл-бука (по аналогии с армейским дембельским альбомом некоторые хиппари создавали такие) передал в Мемориал, не успев даже отснять для себя. Влад споткнулся на девочке по прозвищу Собачья Мама (была ещё Мама Кошек), кажется так её звали. Герла была небольшого роста, но хорошо сложена, со славянским румяным лицом и длиннющими, чуть не до колен русыми волосами, у которой в квартире жило несколько собак, с которыми видимо ленились гулять, отчего в квартире стоял тошнотворный запах собачьих испражнений...Потом Настя вроде переименовалась в Бабушку Удава, или я путаю двух разных персонажей.

  А тогда у меня бывали и зависали Ира Фри (тёртая наркоманка, которой к тому же везло на автокатастрофы во время автостопа,- раз 7 машины с ней переворачивались, в том числе дальнобойщиков), потрясающий джазовый музыкант Миша Артемон, Поня с очередной подругой (и гитарой ), студент кинооператор Лёша Фокс, который так ничего и не заснял из нашей жизни, ещё какие-то девочки и мальчики с Рязанского проспекта, у которых там сложилось очень тесное сообщество, ещё  один хороший тишайший провинциальный поэт, карандашный портрет которого у меня где-то есть. Была такая же тусня на Речном вокзале, откуда ко мне беспрерывно приезжали какие-то девицы совершенно несистемного вида, сидели по дню-два, не обращая на меня внимания, и без всяких прощаний исчезали. Те же, кто задерживался, частенько выходили аскать к остановке на Профсоюзной, представляясь заблудившимися или разорившимися художниками из Эстонии. Каких-то копеек, а иногда и рублей собирали. По ночам к той же остановке выходили попрошайничать сигарет или, если уже никого не было, поискать бычки (окурки) на асфальте.
Немного позже неделю пожил у меня Сольми и очень красиво расписал мне стенку на кухне с моим портретом (потом варварски мною закрашенной из-за желания квартиру с родителями разменять). В целом  тусовка налаживалась, даже порой слишком. Помню, что выйдя с кухни помыться минут на 15, и возвратившись обратно, я был поражён тем, что за столом сидел другой пипл, причём я никого не знал, и так увлечённо беседовали, не замечая меня, как будто они тут очень давно, а я просто сосед какой-нибудь зашёл на огонёк…
  Были пара ночей, когда у меня оставались Пахом с Пал Палычем, и мы горланили народные песни, сверяясь с песенниками, но изменив мелодии на рок-н-ролльный или блюзовый манер, стучали и гремели всем, чем ни  попадя, и я удивляюсь до сих пор, как соседи снизу (мой 9-й, последний этаж но комната посередине квартиры) не вызвали наряд милиции.
 Где-то в то же время от Рязанской тусовки мне перепала очень небольшого росточка, но отлично сложенная подружка, Люба, с огромным шрамом от операции на животе. Мы с ней проходили в метро на один пятак, так как она висела у меня на шее и обнимала ногами, как ребёнок. Не весила ничего. Но ревнивая была до обмороков. Правда, раз меня предупредила уже после разрыва надоевших мне отношений, что за мной ночью должны придти. Папаня у неё в органах служил. Я тогда смотался ночевать за две остановки к Жене “беляевской”, хотя она жила уже в Тёплом Стане с папой.
  Началось с Любой всё с игры в подушки, которые затеяла шумнейшая киевская 15-летняя Инга, кровь с молоком, которой по развитым формам и напористости никто не давал её возраста. Непонятно было, как эту расфенькованную герлу отпустили и не хватились родители, так как она месяцами ездила по всей стране и зависала у кого попало. Но на её призывно торчащую могучую грудь никто не смел реагировать, так как возраст был всё же малолетний, и загреметь при её обидчивости и скандальности можно было основательно. Как у меня Инга с Любашей оказались (возможно отбились от какой-то компании, которая уехала, а их забыла), я не помню. Впрочем так же можно сказать про многих, кто у меня зависал тогда…

                ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП РАБОТЫ НА АЗЛК

  В общем, в своё СМУ я почти перестал ходить, и наведывался только от силы раз в неделю по привычке. Режима там никакого не было в отличие от завода, да и самой работы тоже, но замначальника Неклюдов всё равно меня страшно материл каждый раз при встрече, но при этом регулярно выписывал мне полную зарплату..В цехе вообще обязаны были другую часть зарплаты платить, не имея понятия, чем же я реально и где занимался. Так что я был на тот  момент вполне состоятельным человеком с зарплатой (ни за что) в 250 рублей. Эта зарплата должна была стать решающим фактором для принятия меня родителями одной жгучей красавицы Светы из Финансового института в женихи, портрет которой мы рисовали у Клары Голицыной под присмотром грозного орла на балконе. Мы, - это сама Клара, я с Квакером (Гошей Острецовым, знаменитым одноклассником ныне не менее знаменитого немецкого писателя Владимира Каминера), Сашей Чижовым (милейшим поэтом и почеркушечным таким тоже милым художником)  и ещё одним большим добродушным человеком с волнистым светлым хайром, но совершенно несистемным, Андреем. Художники они все были так себе, впрочем хороший портрет девушки с опущенными глазами и густейшими чёрными волосами было действительно нарисовать непросто. Происходило позирование в клариной однушке на Юго-Западной. Клара так и сказала,- “Я тебе, Виталий, красавицу приведу рисоваться”. Когда закончили портрет, мы переместились все с моделью на кухню, и там у меня прорвалось красноречие, и я, стараясь понравиться Свете, стал рассказывать всякие свои приключения, и после этого мы стали с ней встречаться, но я всё вовремя испортил… Женихом я так и не стал в очередной раз и опять воспарил в свободный полёт, как птица, вырвавшаяся из подготовленных силков. Если бы попалсятогда  в клетку, ничего бы из того, что случилось со мной впоследствии, не произошло  бы, и повода писать бы эту забавную книжецу, не было бы…

   В мае меня замучила совесть, и я решил расписать в помещении Стройуправления задник актового зала фреской с какой-нибудь строительной тематикой, чтобы как-то компенсировать своё безделье.  Опыта фресковой живописи у меня не было, но я смело взялся за роспись по принципу “и так сойдёт”. Взял за основу незамысловатую картину стройки из журнала “Художник”с кранами, несколькими рабочими в касках, строительной техникой и уходящей перспективой с какими-то строениями вдали. Предварительный эскиз был очень немудрящий и непривлекательный. Тут же наметал композицию на стене и понял, что особо тут и не нужно вылеонардоваться. Но нужно было хотя бы купить на казённые деньги материалов. Красок в салоне на Октябрьской оказалось только 6 разных цветов, причём очень тусклых, плохого качества и несмешиваемых почти между собой, в литровых банках, так что пришлось сильно помучиться, а заодно и прочитать, чтобы работа не казалась слишком быстротекущей, "Тихий Дон", от которого у меня осталось впечатление полной антисоветскости этого гениального романа.
  Вообще к неприятию режима я был готов давно, ещё лет с 13-ти, имея ежедневные контакты с семьёй из ГДР и их соседями из очень культурных и богатых семей, а также одним другом с дачи, у которого папа был референтом министра и который ничего прямо не утверждал, а просто рассказывал всякие интересности из западной жизни и задавал мне провокационные вопросы,- как я к тому или иному явлению отношусь. Но и сама обыденность окружавшей меня жизни, где задавали тон крикастые ублюдочные продавщицы в магазинах, обязаловка и показуха в идеологическом плане, дурацкие лозунги повсюду, которыми никто всерьёз не заморачивался, даже карьеристы и кгбшники, не располагала симпатиями к этому туповатому строю. И я начинал подумывать, мечтать о том, чтобы уехать из СССР, повидать нормальные страны и людей, но никогда не изучал, что же там такого в этих странах особенного и чем они в деталях отличаются от нашей. Понятия нормальности и правильности в первую очередь появлялись от антагонизма с идиотизмами Совка, а подкреплялись всякими фактами из дореволюционной жизни, которая. ясное дело, тоже была далеко от идеала, но по крайней мере имевшей много естественных и рациональных начал, которые были выкорчеваны большевиками “до основанья”, а вот “затем” нам всем казалось, что у них не получилось. Смех над ними стоял везде, с конца 70-х.
   Ещё одним потрясением был разговор между моим отцом и одним врачом психиатром, мужем коллеги моей матери по машинописному бюро в универмаге “Москва”. Как-то они пригласили нас в гости и в конце дня врач стал рассказывать про всякие преступления сталинского режима.
   Главным же именно идейно оформленным сдвигом стала для меня дружба с моим одноклассником уже из математической школы, Аркадием Нозиком, который очень спокойно и доходчиво в рассуждениях о сталинщине и современности, расставлял правильно акценты и открывал для меня бездну фактов истории, социологии и политики. К концу 9-го класса я стал абсолютным антисоветчиком и полным антагонистом любых официально установленным утверждениям даже в курсе школьной литературы. Не только сомневался во всём постоянно, но прямо видел натянутость, нелогичность и прямую ложь гуманитарных, исторических и экономических официальных совковых учений. В классе некомсомольцев нас было двое,- я и Аркадий. Только если мой друг был молчаливым и скромным, я был явственным горлопаном и активным антиобщественным элементом (с точки зрения классного руководителя- организатора всяких коллективных выездов и выходов, а также нашей комсомольской ячейки, которая с неохотой раз в месяц прорабатывал меня на собраниях). На самом деле моя "антиобщественность" была по достоинству оценена нашим дружным классом впоследствие, который в течение десятилетий и до сих пор не теряет связь друг с другом. А сам этот бывший столь общественный и моральный классный руководитель спустя лет 25 после нашего окончания школы мне наедине хвастался, как они с физруком имели школьниц в гараже и в спортзале...

                ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ 1986г НА АРБАТЕ

   С осени 84-го по весну 85-го я усиленно занимался на курсах подготовки для поступления в Строгановку и в частных рисовальных студиях, что требовало времени и денег. И с тем, и другим у меня проблем не было, и я ещё завёл очень милую худенькую подружку, которая очень кстати не хотела замуж, потому что только недавно освободилась от мужа-тирана. Она ходила со мной на курсы рисования, но с ней я разошёлся тоже очень вовремя. Потому что начиналась новая жизнь.

  Первой видимой ласточкой нового веяния в стране был масштабный праздник 1 апреля 1985г на Арбате, День Смеха, только-только открытого после многолетней реставрации. Это совсем не было в духе советчины, совершенно несмешной, и надо глубоко благодарить устроителей этого масштабного события. Но, как всегда, организация его проведения была в прежнем духе,- с ограждениями и ограничениями. Мы малость припозднились со сборами, поэтому не смогли свободно пройти в весёлую зону и пробрались через заборы и по крышам церковных строений внутрь оцепления. Кто был, уже не помню, собралось человек 10 или больше волосатиков на партизанское проскальзывание через патрули. Было очень весело и авантюрно. В самой “особой зоне развлечения” как бы я сейчас назвал, всякую «антисоветскую» публику впервые в истории не только не винтили, а преимущественно пропускали в некоторые ограждённые уже внутри праздника места, в то время, как цивильных тормозили, видимо нас считая участниками каких-то спектаклей. В одном дворике выступал разгульный театр с настоящей каретой и сильно декольтированными (в мороз !) женщинами. Туда нас беспрепятственно пропустили, а приличным студентам пришлось говорить, что они «с нами», чтобы пропустили и их...
  День Смеха был с самоварами и бубликами, шутами и гармошками на улице, которую только недавно замостили специальным кирпичём, поставили красивые фонари и покрасили все домики как новенькими. По сравнению с остальной Москвой и тем более провинцией, тонувших в унылой серости и разрухе, сама по себе эта улица стала праздником для всей страны. Пугачёва пела в этот вечер под зенитными прожекторами на высокой сцене, какие-то ещё были известные группы и певцы, клоуны и шутники, даже кажется водили медведей.  Впоследствии вышла огромная статья в газете, где какой-то фантазёр рассказывал, какой сказочно прекрасный будет Арбат, когда его совсем закончат переделывать. Предполагались мастерские художников на первых этажах, всякие кафе и развлекаловки. Собственно это и толкнуло меня позже к мысли делать выставки на Арбате и непроизвольно его "открывать" для того вида, в котором он просуществовал два с половиной десятилетия, как витрина свободы, которую потом придушили путинские власти.

                ПИЦУНДА 1
  После написания моей фрески в стройуправлении и фрески Сольми у меня на кухне (фресковый период), наступили жаркие деньки, да мне уже и надоело держать толпу у себя дома, так что раз я их вывез даже копать огород к себе на дачу (затея, практически не давшая результатов с худосочными Фри, Хонки и не любившего физический труд Поней), а потом предложил всем под уговоры Воля отправиться стопом в Пицунду, в дикие ущелья на самом берегу. Не в пансионаты на мысу, где отдыхали официальные отпускники в высотных зданиях, а именно дикарями, как и было принято в нашей среде. Воль, которого тусовка практически не знала, там однажды до этого был недолго, и ему очень понравилось. Вообще на Кавказ из моей компании стопом ездила только Ира Фри. И про то, что можно дикарём жить на самом берегу моря на Кавказе, в Системе не знали и мало. кто пробовал, так как это была погранзона, и всех с палатками должны были вечером просто сгонять. А уходить в близко подступавшие горы было видимо не очень удобно из-за местных, домиками которых было застроены все пологие склоны. Про пицундские ущелья, совершенно свободные и от застройки, и от обычных туристов, никто не слышал. Куда пипл до этого ездил на море на Кавказ, я не знаю. Кажется, что никуда особенно, места тусовки не было. Ломились в основном в Крым или в холодную Латвию, на Гауйя.
  Необустроенность дорог была пропорциональна совсем небольшому количеству машин, которые по ним передвигались.  Иногда можно было час не видеть ни одной проезжающей машины по какой-нибудь довольно важной дороге.
   Выехали парами. Я ехал до Харькова с Поней. Первую ночь мы разбили палатку метрах в 50 от трассы, где-то в Тульской области и всю ночь пугались каких-то шумов снаружи, отчего встали совсем невыспавшимися, разбитыми и запуганными. Никакого матраса или даже подстилки мы по неопытности тоже не взяли, и наше счастье, что не было дождя, а то ещё и промокли бы и спали в луже.
 На развилке, которая вела в Харьков, мы расстались. Он решил ехать дальше, а я в этом злополучном городе искал Иру Фри, которая там в это время просто гуляла со знакомыми музыкантами, и никто из них не думал сидеть рядом с телефоном и отвечать на звонки. Мобильников тогда, естественно, не существовало, да и домашние телефоны были далеко не у всех даже в Москве. Мне, собственно не нужна была Ирка, а интересно было познакомиться с музыкантами, которые в городе везде были свои и которые могли показать город с интересной стороны. Но у меня ничего не вышло, а долго сидеть тут я не хотел. Не найдя их, я переночевал в пригородном лесу или парке на сухих сосновых иголках, а утром встал стопить машины в сторону моря. В этом лесу чуть дальше моей ночёвки располагалась кстати какая-то воинская часть, и первая машина, которая меня вывезла оттуда, была военная.
  Доехав до некоей Горловки, меня ссадили с машины около открытого кафе, где гуляла скучающая шахтёрская компания. Она подивилась на меня, накормила, сильно напоила, заставила стрелять в тире, пугая тирщика, положила к кому-то в дом спать, предварительно вытащив все мои деньги, рублей 80, скрученный полиэтилен от дождя, палатку и карманный Новый Завет, подарок Саблина. И за вещи, и за деньги было очень обидно, тем более, что кажется они в деньгах и не особо нуждались и хвастались мне зарплатными листами, где суммы доходили до 930 рублей…Сильно расстроенный во всём организме, физическом и эмоциональном, я однако продолжил свой путь на следующий день. К вечеру я добрался до Гремячего Ключа, а дальше пришлось идти полночи пешком в абсолютной темноте, так что часто сбивался с дороги в кювет. Ни звёзд, ни луны, ни фонарей, ни огонька вдали. Вдруг сильный луч прожектора издалека, сзади меня, осветил пространство, и возник глухой рокот, который по мере приближения превращался в сотрясающий всё на свете гул. Я несколько испугался такой напасти в скифской степи, начавшей вздыматься по сторонам курганами, так что можно было предположить приземление инопланетян. Спрятался в яме, и скоро мимо меня с рёвом и скрежетом гусениц об асфальт стали проноситься куда-то танки. Целый танковый полк, штук около ста машин с пушками вперёд, пёрло куда-то к морю. Купаться что-ли собрались или усмирять взбунтовавшихся отдыхающих ?.. Впечатление было сильное и неприятное. Перед рассветом меня подобрала добрая молодая учительница (или же судья?), предварительно спросив, не бандит ли я. Это был акт большого мужества, потому что у неё на заднем сиденье спала малолетняя дочь. Дальше день был хоть и очень тугим в отношении стопа, но тем не менее интересным. Перед Сочи меня подхватил какой-то местный лихач, который в каждом крутом повороте гнал 80-100, приговаривая, что вот тут у него один друг сорвался в пропасть, вот тут второй... Он отвёз меня к почитаемому веками их предками-адыгейцами дубу в цепях, потом к своему семейству, где меня накормили, потом отвёз этими дикими серпантинами куда-то дальше по побережью (далеко по извилистой дороге, но не так, если мерить по прямой). В это же день к вечеру я наконец прибыл в Пицунду. Надо сказать, что при путешествиях такого рода мало у кого бывала карта,  да и сами карты из-за постоянных недомолвок с совковой паранойей секретности, не показывали все объекты, строения, населённые пункты, заводы и т.д. так что не всегда можно было и с картой понять, где ты находишься, и куда ведёт какая дорога. В географии молодые люди были не сильны, а указатели на дорогах были и чересчур лаконичны, и чрезвычайно не часты, так что иногда по 200 километров по трассе ты не встречал никаких названий и направлений, не говоря про данные о расстояниях до крупных населённых пунктов.  Получалось, что само прибытие куда надо, да ещё и за три или всё-таки четыре дня, без случайных заездов далеко в сторону от пути, можно было считать событием необыкновенным.
  Третье ущелье (Диоген, который там впервые был в конце 86-го или даже в 87-м году, настырно третье ущелье называет четвёртым, но его можно простить, - травмы и многие последующие события отбили ему память на некоторые факты этого периода) располагалось довольно далеко и в другой стороне от самого советского фешенебельного  курорта с четырьмя высотками на мысу, и старой частью города, полного туристами. Надо было идти по самому берегу, сплошь заваленному огромными острыми глыбами дальше на юг или поверху, петляя по гребням обрывов, и весь путь занимал наверное часа полтора-два. Кстати, была одна бетонная ровная вертикальная скала, как стена по пути, которая, как утверждает Шуруп, с тех пор куда-то исчезла. Может в бурю смыло...Сначала в первом ущелье по пути попадался хилый пионерлагерь, потом какое-то сильно обжитое дикими как тогда говорили, но в нашем понимании приличными, цивильными, туристами второе ущелье, а затем путь тянулся так, что можно было идти или по берегу, опять-таки перескакивая по глыбам, и местами по пояс в воде, или по карнизу поверху. Но при самом приближении к третьему ущелью карниз превращался в гору, влезть на которую или обойти не было никакой возможности, поэтому этот путь поверху приводил к единственной возможности попасть дальше,- через совершенно беспросветную и длинную пещеру. На ум приходили блуждания в кромешной тьме Тома Сойера с подружкой в подобном месте, где они чуть не умерли.
  В первый раз я выбрал путь по берегу и правильно сделал, потому что ни факела, ни фонарика, ни провожатого мне было брать неоткуда, а заблудиться или застрять в разветвлённом ходами подземелье мне не улыбалось. Когда я всё-таки с кем-то прошёл там впервые, надо сказать, было стрёмно, потому что мы в одном месте чуть не провалились в бездну, а в другом еле пролезли в узкое горлышко, едва не задохнувшись и хорошо, что не застряв. При этом провожающий, кажется Толик Гродненский или Воль, рассказывал страшные истории, связанные с этим местом. С пещерами я был знаком до этого только очень окультуренными, - когда после окончания школы или после первого курса, не помню, попал в Новый Афон, то был на экскурсии в Новоафонскую пещеру, куда сначала везли на вагончиках, а потом водили по большим подземным залам с посвеченными сталактитами и сталагмитами. Играла музыка, и гид зорко следила, чтобы кто-нибудь не исчез в боковые ответвления, из которых она и сама бы наверное не выбралась, потому что рассказывали, что по этим естественным туннелям  можно чуть не к Эльбрусу добраться. Если, конечно, по дороге не задохнуться и не быть съедеными в каком-нибудь подземном озере бесцветными доисторическими рыбищами…

                ДИКАЯ  ЖИЗНЬ

  Жизнь в ущелье была романтичной и по первозданности и нетронутости природы, и по малочисленности и составу обитателей, а также их вольным нравам. Поня, Воль и Влад играли вечерами на гитаре, Бабушка Удава сводила последнего с ума, я рисовал пейзажи на картонках и камешках и даже продавал их иногда в городе туристам, а потом делал портрет маслом безрукого профессора Леонида Леонидовича аж за 25 рублей, которые он мне любезно предложил. Мне это сильно пригодилось, так как я, по причине ограбления в дороге, до этого жил на иждивении общества. Там же на пригорке в зарослях рододендрона проводила лето старушка-балерина, у которой была железная кровать под шатром. А в начале следующего ущелья - сказочно красивая пара-хиппи из Москвы, причём парень, которого звали Володей, был этаким улыбчивым гуру и экстрасенсом и когда-то лечил нашу Фри от наркомании. Далее, уже ближе к белоснежному кораблю-санаторию ЦК партии в четвёртом ущелье, жили две пары системных литовцев, и мы ночью несколько раз ходили к ним в гости, освещая себе тропинку над обрывом, держа в руках светлячков. В одном месте слева от нас  отвесная скала метров в десять переливалась светом этих жуков, и это было просто волшебно. Надо сказать, что прибалтийские хиппи, хоть и состояли в дружеских отношениях с нами, русскими хиппи, но всё же держались несколько особняком, не особо стремясь к нам ездить и осматривать красоты остального Союза. И тут, на море, тоже чаще ходили к ним в гости мы, а они просто задерживались на полчасика у нас по дороге в или из Пицунды. Их герлы были очень стройны и грациозны, но по-прибалтийски деловиты. Кажется все четверо там подтарчивали на героине, так что не удивлюсь, если никого из них уж и в живых-то нет. Хотя ни имён, ни внешности их уже не помню. После того лета и не встречал их больше.
  В нашем лагере было три палатки на человек 10, но в одной жили постоянно Машка с Ромашкой, вторая часто пустовала из-за жары, а в третьей держали провизию. Спали же все вместе в гроте на расстеленных одно к другому одеялах и матрасах так близко к морю, что иногда к ногам докатывались волны. Через наши ноги с утра все переступали, кто шёл берегом из ущелья в ущелье. Надо сказать, что вставали мы поздно, потому что по утренней прохладе все как-то подмерзали, хотя и жались друг к дружке, и старались доспать в начинавшемся тепле, но всё же ещё до жары. К тому же до грота солнечные лучи доходили не сразу с восходом, а только к полудню, и тогда пекло поднимало уже и последних сонливцев. Впрочем, думаю, похожая ситуация у всех туристов-палаточников и прочих дикарей.
  А те, кто шёл не низом, а продвигался верхней дорогой, лезли, как я говорил, через космически чёрную длиннющую двухуровневую (или более) пещеру и рисковали при вылезании из неё ещё наткнуться на наши «даблы» в окружающих кустах. Причём в паре мест этого тоннеля надо было вставать на коленки, чтобы протиснуться в следующее расширение довольно опасного подземелья, а в двух других пещерный ход раздваивался, в одном вверх и вниз, в другом в сторону, и надо было угадать, в какой лезть, чтобы в кромешной тьме не угодить вглубь и не попасться в лапы к царю горы... Как мы не боялись там лазить, не имея фонарей, сейчас с трудом понимаю. Кажется брали какие-то зажжённые палки поначалу, а потом привыкли лазить полчаса там на ощупь без какого-либо света...
  Ещё кажется странным, что в туалет надо было забираться наверх и делать свои дела с видом на внизу расположившихся людей. Снизу, конечно, было не видно, но вот я представил, что мог бы случиться ураганный ветер или ливень...
  Посередине ущелья тёк чистый ручей, из которого все брали воду для питья и готовки, и однажды вечером я решил немного вверх по нему прогуляться и поискать на склонах грибы. Литовцы вечером перед этим показывали нам много найденных белых грибов, которые ели сырыми, просто посыпав сольцой. Обманчивая параллельность склонов завела меня в абсолютную глушь и отдалённость от берега. Где-то вдали уже был слышен шум от автомобильной дороги, которая по слухам шла параллельно берегу, но далеко от него. Хребты шли не перпендикулярно, ни параллельно линии пляжа, а незаметно закручивались и переходили один в другой. В один момент, пытаясь приблизиться к берегу, я оказался перед обрывом, поросшим лианами, в одних вьетнамках (я в них добрался из Москвы, и другой обуви у меня по легкомыслию просто не было). Не рискуя отступать, чтобы не заблудиться ещё дальше, я сиганул сверху, как Тарзан, метров с десяти, держась за лиану, и приземлился, слегка вывихнув ногу. Кое-как доковылял в лагерь в одной непорванной вьетнамке. Сейчас думаю, случись со мной что-либо серьёзное, кто бы и когда бы меня нашёл ?..Да, а грибов я ни одного так и не нашёл…

  Другой случай был более забавный. Раз утром мы услышали шум рядом с нашими палатками, стоявшими в стороне. Проснувшись и выглянув из грота, увидели кабанов, которые, испугавшись, стали от нас удирать. Я погнался за ними довольно далеко по крутым склонам, меча в них булыжники, и далее, практически в джунгли, и на лету чуть было не наступил на свернувшуюся на земле гадюку. Перескочив чудом через неё в рекордном для меня, как у Нуреева, прыжке, я остановился. Пыл преследования и охоты тут же остыл, и я не столько уже горевал о сожранном кабанами недельном запасе хлеба и круп, сколько радовался, что вместо кабанов к нам на ночлег не пожаловали змеи...
   Так мы прожарились и просолились в море недели две-три. На июль осталось человек пять. После нас наверное приезжал ещё кто-то, и колония хиппарей и подхиппков постоянно в то лето сохранялась. Знаю, что Воль оставался там до морозов, отрастил громадную бороду и длиннющие волосы, но с тех пор я его видел один только раз, и в конце концов он получил сильнейшее просветление, доведшее его до дурдома. Ну а мы тогда двумя парами,- я с Володей Поней, и Машка с Ромашкой двинулись сначала по железной дороге, а потом автостопом в Крым. На Лоо вышли, искупались, отлежались, но уже погрузившись в электричку, меня прихватило, и я побежал в жуткий туалет на станции. Чуть не остался. Ромашка так размахивал руками на перроне и таким на меня орал матом, что поезд даже попридержали… Подъезжая к паромной переправе в Крым, ночевали в стогах сена в вишнёвых садах практически на таманском перешейке. Лепота! Объелись и изляпались так, что потом годами вишню видеть не могли.
  При том, что отъезжали от какого-то места на разных машинах, договаривались, в каком следующем городе (обычно в дневном броске, километрах в 300-х или меньше, в зависимости от трассы) встретимся, причём обычно на почтамптах, обязательном атрибуте всех городов, единственных общественных местах, не закрывавшимися допоздна. Доехав до Феодосии, прошли её пешком и залезли на какие-то странные необитаемые лысые горы, все в проволоке, чтобы поставить палатку. Через полчаса прикатил УАЗик с погранцами . Скоренько так нас погрузили и почти без слов отвезли назад в центр города. Поздний вечер, почти ночь, не спать же на асфальте! Сели мы, бедолаги, на автобус и поехали, куда у этого автобуса глаза глядели. Прибыли на пустынный берег, где просто легли на песок под одеяла и заснули. Утром проснулись оттого, что полуголые люди ходят почти по нам, а нам хочется в туалет. Кто в море, кто за дорогу сходил, но в общем не понравились нам такие порядки. Остальная троица решила ехать дальше по Крыму, а я отвалил в Москву с мыслью поступать в художественный институт. Но по приезде это намерение не стал реализовывать. Уж даже не помню, почему, но явно не потому, что считал себя крутым художником.
  По дороге был один забавный случай. То ли в районе Харькова, то ли Курска, на  каком-то перекрёстке располагался основательный пост ГАИ, на котором машину, в которой я ехал, тормознули, и меня высадили. Хотели вызывать наряд, чтобы меня за бродяжничество куда-то упечь, но на оправдания, что я художник, потребовали нарисовать портрет их начальника, который полчаса, не шелохнувшись, позировал. Для меня это было плёвое дело, потому что уже в 8-м классе перед первым уроком в нашей математической школе я довольно похоже мелом нарисовал во всю доску профиль нашего нового классного руководителя по памяти. Ему даже жалко было его стирать. Тот портрет офицера ГАИ подарил мне не только свободу, но и накормил, и напоил меня теми же ментами, которые ещё и остановили машину и строго наказали меня довести как можно дальше по трассе к Москве.

                ГАУЯ, СТАВРОПОЛЬ

  В Москве я оставался недолго. Из столицы все разъехались. Хорошая погода и тяга к тусовкам потянули опять в дальние края. Поехал на Гаую безлюдной Волоколамской трассой. С кем, уже не помню. Встретил у Сася (сейчас Александр Дормидонтов - бывший депутат эстонского сейма и кавалер Ордена Почётного Легиона Франции!) дома под Таллином Мишу Безелянского, с которым только что расстался в Москве. Он говорил про какую-то девочку из Ставрополя на Гауе. Собственно эту девочку Иру Кнопку (Фролову) я там и встретил, и даже приютил в её же палатке всеми отвергаемую Сюзанну Мэм (впоследствии она отблагодарила меня тем, что меня вписывала в Питере то с моей первой женой, то со второй)....Между прочим, Сась очень сочувственно отнёсся к моему прежнему увлечению нумизматикой и надарил мне с полсотни монет, большей частью мелких номиналов независимой в 1920-е и 30-е годы Прибалтики. Он сам собирал бумажные деньги,так называемые боны или банкноты, которых у него скопилось такое количество, что он даже стал коллекцию заполнять по подписям управляющих и кассиров и по номерам серий, что сделало из обычно одной бумажки одного выпуска, как у всех, склады килограммовых пачек одного типа. Но более редкие банкноты у него были в больших старинных писцовых книгах, как альбомах, проложенные листами этих тетрадей.  В 90-е годы его ограбили, зная про эту коллекцию, и проломили голову, но Саша выжил. Кроме основного заработка, шитья штанов, которые почему-то в СССР были большим дефицитом даже в Прибалтике, он занимался антиквариатом, забирал или покупал старые чемоданы с чердаков со всяким хламом, и однажды ему попалась даже картина Мясоедова, которую он продал то ли за 1500, то ли за 3500 рублей, что было огромной суммой в те времена.
  С Гауи через Москву я поехал навестить эту Кнопку в Ставрополь. Город своими многочисленными частными домиками и вообще малоэтажный, утопал в цветах, благоухал и производил впечатление райского уголка. Оттуда между прочим в Москву попал незадолго до описываемых событий Михаил Горбачёв. Там по ящику увидел на трибунах Лужников какого-то концерта страшно волосатых иностранцев. И это был Фестиваль молодёжи и студентов 1985 г., которого мы поначалу опасались, как очередного официозного комсомлятского мероприятия, из-за которого зверствовали перед его началом менты и психиатры, высылая неугодных из Москвы или сажая их в дурдома. Оказалось, что на фестиваль приехали не только ярые сторонники Совдепии, но и люди, которые ничего о комсомоле не слышали. Совку нужна была валюта, пропагандистская открытость и хоть какой-то праздник после стольких лет удушья, прошедших с Олимпиады. Сорвавшись от впавшей в “измену”, то есть депрессию, Иры, я погнал опять автостопом обратно в Москву.
  От этого фестиваля все вроде бы бежали, как от чумы, зная, что власти попрятали многих в дурки, других посадили, третьих запугали или постригли. А тут не изнутри страны, так снаружи приехавшая молодёжь показала своё разнообразие и полную несовковость! Туда нужно было срочно ехать !!!
Как ни странно, очень многие остались в летней Москве, огляделись, вылезли на улицы этого праздничного города и перезнакомились, осмелели и стали открыто и активно собираться.

                РАССУЖДЕНИЯ 1. СИСТЕМА, РОК

     Вот я все думал, почему наше сообщество молодых и не очень людей мы сами называли "Системой"? Объяснений я слышал несколько. Не буду копаться, чтобы отыскивать цитаты.
  Два обстоятельства толкнули меня на самостоятельное толкование. На самом деле не так важно, почему наши первые хиппи свое движение назвали странным для отвергающих любую системность людей  словом "система", важно что это именно системное сообщество в математическом смысле слова. То есть замкнутость этого малого множества в большой относительна, но упорядочена, перемещение субъектов извне вовнутрь и обратно вполне логично и подчиняется своим законам.
  Теперь о других соображениях. Первый-это беседа с одной нашей эмигранткой-мамашей из Англии, которая очень жаловалась, что своим пятерым детям она не может там найти занятий всесторонних и СИСТЕМНЫХ после школы, чтобы дети максимально  развивали свои способности, будь то спорт, математика, музыка или искусство. Нанимала, говорит, репетиторов, как в Союзе, а все выходило БЕССИСТЕМНО и бестолково. Занятий спортом тоже, больше одного раза в неделю, найти сложно, поэтому получается спустя рукава. Говорит, что только пара их одиозных университетов что-то представляют из себя, но и то больше гонору, чем толку...Плюнула и отдала в посольскую российскую школу. Тетка, заметьте, нероссиянка, еврейка из Латвии. Главное-чтобы толк был. А толк вырастает из системного подхода. Системный подход ввинчивать в мозги прогорклым нашим предкам, как нам поведал Карамзин, стал Петр Великий. С этим никто спорить не будет, хотя стОящие мировые достижения завозили на Русь массово ещё при деде Ивана Грозного. И всё системное образование и просвещение пришло с Запада. Науки, литература, гражданское и военное строительство, флот, бытовая культура и искусства. Почитайте воспоминания князя Щербатова о художественной преемственности 19-нач 20 веков. Очень занимательно и толково. Вся медленнозапрягающая российская история подводила к системности и преемственности с Запада. При этом не факт, что российская посольская школа что-то толковое сейчас может дать...
  Это первое.
  Второй толчок к осознанию дала карикатура, кажется Сергея Москалева, на ИХ поиски кайфа через ЛСД и нашего скучненького сидения на Пушке.
  Вроде бы на Западе должно было быть абсолютно свободно и клёво по-настоящему, а у совков все по-совковому. Совок подошёл даже тут СИСТЕМНО в лице своих антисистемных, антисоветских по сути, антиподов! Как именно, с какими требованиями писалось во всяких манифестах, мы с вами знаем, но вышло даже круче всего писанного, так крепенько, со своими канонами и сплочённенько, что никаким западным хиппи и не снилось. Впрочем, им так не особо и надо было наверное. Правда и то, что сплочённенько наши и полегли, подсев на недобрую...

  Для объяснения того, как было “у них” и “как “у нас”, приведу пару примеров о них. Я постоянно вижу одного из первых парижских хиппи, Алана. Когда я его расспрашивал, как жили они, как вместе тусовались, он толком и ответить не может. Общего почти ничего и не было у них, никаких мест тусовок, вписок, легенд и мифов, героев и антигероев...Не знакомились даже толком друг с другом, не было принято. Так и жили все параллельно, не пересекаясь в настоящую дружбу и коллективную сплочённость что в Париже, что в провинции. Ну срубят они тогда где-нибудь бабла, съездят в Сан Тропе или пустятся в путешествие через всю Переднюю Азию в Индию и Непал. И всё. Партнёры по путешествию, не более...Еще был один из бывших хиппи на Монмартре, Бернар, все малюсенькие поселки от Стамбула до самого Катманду помнил, а ни одного своего приятеля упомнить не мог, потому как и не было их на самом деле. Умер в примерно в 2011-м. Так у них никакой системы не было, и каждый практически в одиночку или с подругой и являл себя миру. Вроде вольность и прикольность и сейчас ходит по улицам с распущенным хайром и на концертах сидит, а чего-то им сильно не хватает. Сходу познакомиться, узнать, кто да что, угоститься чаем-пивом, предложить или попросить чего...Общности, непосредственности нашей тогдашней , и вот чего,- элементарной дружелюбности !
  Кстати, старые хиппи рассказывают, что раньше, когда на тусовке появлялись новенькие, пионеры, как их называли, то их старались “разобрать” по уже устоявшимся кружкам, чтобы правильно врубать,- давать книжки, манифесты, объяснять и поучать примером.

  Хочу ещё добавить важное соображение  в "Три источника и три составляющие силы хиппизма", образно говоря.
  Я, как и вся молодёжь того времени, отчаянно не мог слушать никакие отечественные песни,-ни народные, ни эстрадные, вообще ничего на своём родном языке. Всё казалось окрашенным совковостью и старомодностью. То ли дело западная музыка! Вообще любая, от западных границ СССР ! Начиная с поляков, чехов и югов наш восторг рос, рос и достигал апогея при жёванных звуках английского языка. Но это уже классе в 8-м--9-м. А классе в 6-м, помню, мы писали сочинение по музыке о Битлз преподавательнице, которая наверное им сочувствовала, и у меня выходило, что они просто бездари и ничтожества, при том, что до этого мы и не слышали их нигде, а просто повторяли пропагандистские штампы из журнала “Крокодил”. Зато через годик-другой, лет с 14-ти нас "пробивало" на слушание всего громкого,-электрогитарного запила, барабанного грохота и голосового визга. После нескольких лет слушания всяких Саббатов, Пёрплов и Цеппелинов, как-то приходило озарение, что тихие, мелодичные песни этих же или просто более спокойных групп, как те же Ленноны с Маккартнями,  всё же приятнее для слуха. И сто раз на дню повторение пары-тройки самых-самых  песен из порядком уже запиленного альбома любимой группы сменялось на тихое журчание какого-нибудь Дилана, Моррисона или скучненькой, примитивненькой, но такой спокойненькой "лестницей в небо", а иногда даже Дассеном и оркестром Поля Мориа. Вся остальная советская молодёжь к тому времени улекалась по большей части диско, как ритмическо пригодной для энергичных танцев, музыкой. Впрочем, неважно что именно слушали старшие школьники и студенты, кому что милее. Главное, что все эти западные музыканты были, как правило, сильно хайраты и тощи от злоупотреблений. Чего именно, мы не всегда знали. И сейчас не надо детям рассказывать, а то пойдут барабанить...Но многие уже от одной рок-музыки имели симпатии к волосатым, и когда воочию встречались с такими, у них замирало сердце,- "ну вот же они!" Сознаюсь, я к 23-м годам времени рассказа переел грохочащего рока, хотя и  не стал великим по ней спецом, как многие. А сейчас из всего рока могу слушать несколько раз на дню Сюзи Кватро “Shi`s love with you”, которую в своё время пропустил мимо ушей, а теперь  восхищаюсь и музыкой, и стихами.

  В этой подростковой стадии  многие так и остались. Уже и групп тех 100 лет, как нет или собираются беззубыми ртами пошевелить под фанеру раз в десятилетие, и нового ничего нет от тех  "производителей", а народ "слушает"... Заболевание какое-то специфическое музыкальное, видимо. Такое же примерно с любителями "классической музыки". 30-40 лет слушать одно и то же от 200 лет назад умерших композиторов ...
  В общем на мировые туры тех музыкантов и сейчас толпы валят.  Потому как ребята раз в жизни выдав хит про, например, дом какого-то там солнца, становятся  1. небедными на всю жизнь за счёт защиты авторских прав, 2. довольно востебованными до самой смерти как живые легенды.
  А у нас Витя Цой так же, как в своё время Кинчев и Гребенщиков при огромной популярности в 85-м  так же работали кочегарами, сторожами и дворниками, как мы с Поней, Шурупом, Сашей Локомотивом и даже иногда докторами наук без 5 минут... То есть про тебя уже фильмы, и ты "ждёшь перемен", а тебе с одной стороны часть олды -"рок бывает только англоязычным", а с другой, -в филармонию не берут, концерты проводить не разрешают, но трудоустройства требуют. Мы это часто меж собой обсуждали.
  Если бы востребованность Цоя или Гребня монетизировалась, как на Западе, они бы уже в годы Перестройки катались на правительственных ЗИЛах 117 с шофёрами. Или даже на линкольнах...


                ФЕСТИВАЛЬ МОЛОДЁЖИ И  СТУДЕНТОВ 1985

  Приехав из Ставрополя обратно в Москву, а это был наверное третий день Фестиваля, я первым делом попробовал обзвонить немногочисленных знакомых хиппей, но достал только Макса Левина, с которым договорились встретиться после его работы в театре Оперетты. Вышли на стрит, и тут начали встречать народ, знакомый и не очень. Первыми попались кажется Джуди с Анжелой Чёрной, потом ещё и ещё. И каждый рассказывал, что много встречают волосатых на улицах, менты никого не винтят и не проверяют даже документов. Продвигаясь вверх-вниз по стриту, как-то добрались до сквера перед Большим Театром. Собирались там стихийно, а потом кто-то сказал, что вся круть в Парке Культуры, куда мы и потопали дружной толпой. Запись из моего пипл бука 1988года:” Фестиваль 1985г. Я думаю, что это был пик Радости, возбуждённости и тусовочности. Нас не винтили. Я как раз приехал из Ставрополя, где не мог усидеть, когда увидел по ТВ волосатые физиономии на открытии. И вот мы с Максом Левиным вечером на стриту, к нам подбегают герлы, тащат на Квадрат, потом на площадь перед музеем Ленина. Там толпа, совдеповские активисты и проститутки пляшут с неграми гопака. Волосатая братия тусуется среди плясунов и держится особняком. Для нас тогда был свой фестиваль,- мы встречались друг с другом и узнавали других. Я тогда впервые увидел так много пипла сразу. Огромная тусовка собиралась в Парке Культуры им.Горького, потом все испарялись и митинговались уже часов в 12 ночи у фонтана Большого театра. Никодим с Матвеем ходили только кругами вокруг иностранцев. Я был дня три с утра до ночи от Джанга до Яшки.”
  Программу Фестиваля никто из нас не знал, оповещения о ней я тоже нигде в публичных местах не обнаружил, поэтому питались циркулировавшими слухами-где, кто, что и когда и метались с места на место, пытаясь попасть на интересные мероприятия.
  В Парке Культуры им. Горького и правда, было шумно, многолюдно, шли какие-то концерты (кажется только взлетевшая на небосклон популярности Бригада С в числе прочих), и на них присутствовало приличное количество волосатых и офенькованных людей. Но часто мы опаздывали и после бесплодных поисков легендарных групп и исполнителей, решались вырулить куда-нибудь наоборот из парка. А так как вокруг было вавилонское столпотворение, то, чтобы не потеряться, мы брались за руки и такой километровой цепочкой, пританцовывая и извиваясь между прохожими, шли вперёд, в Центр, и оказывались обычно перед гостиницей «Метрополь» на только отстроенной площади со скамейками у памятника Якову Свердлову. Это место назвалось «Яшкой» по имени Свердлова, и пару лет там была тусовка. Хотели поначалу остановиться у Большого Театра, но говорили, что в позднее время там собираются только голубые.

  Не помню уже, на следующий вечер, или через пару дней, проделывая такие же десятки километров по Москве в сборах по крохам пипла, кульминационных моментов на моей памяти сохранилось два. Первый - это полный хиппарями троллейбус, горланящий песни и несущийся без остановок в час ночи. Получилось это так,- ещё на Яшке кто-то предложил податься к американскому клубу какому-то. Зачем, тем более в этот глухой час? Не могу вообразить. Но так, как делать было всё равно нечего, а ТАМ МОГЛО ЧТО-ТО БЫТЬ, то все и ломанулись. У Большого театра застопили троллебас (бас для троллей?) и поехали. Водитель был страшно нам рад. Остановился только раз, подобрав кого-то, и этот кто-то был безмерно ошарашен такой необычной толпой.

 ( Добавление от Ришелье, который только что вовремя позвонил и который отлично помнит этот троллейбус. Тогда он приехал из Вильнюсской тюрьмы, где сидел с уфимским Одуваном, в последний день Фестиваля и попал на Яшку, где Стив пел полублатные песни в белой маске. Оттуда-в троллейбус.
  Так вот, Саша говорит, что в троллейбусе играл Владик Маугли на губной гармошке (вспоминается вроде, но потом он испарился из моей памяти вплоть до выставки Сольми в каком-то ДК), Поня пел под гитару, и ему подыгрывал Крис. Человек было 30-40 хипни. Саша помнит там Лёню Волкова, в дальнейшем светило мировой кансерологиии (у него старшая сестра была знатная хиппица, поэтому он с детства видел дома на Пироговке уйму олдовой волосни). Водитель специально для нас изменил маршрут и даже переставлял дуги на другую линию (кроме нас в троллейбусе всё равно никого не было). А вошедший был офицер милиции в форме, который и спросил водителя, идёт ли машина до нужной ему остановки. Водитель в угаре от нас и сказал, что маршрут изменён. Мент сошёл на следующей. Но потом пипл раздухарился и стал в микрофон петь песни, отчего водитель обиделся и ссадил нас раньше времени.
  Пошли дальше мы пешком, и проходя через какой-то длинный подземный переход, стали орать хором :»Мы не будем воевать!» и даже что-то про Афган. Народ в переходе, а потом и на улице стал присоединяться к нам, и в результате к посольству вышла толпа человек в 200, из которой хиппов было 1/5 часть. Рядом по мостовой откуда-то взялись белые «Волги», из которых выскочили «силовики» и попытались кого-то винтить. Мы на них орали и взялись цепью под руки так, что те никак оторвать друг от друга нас никого не могли. Но в какой-то момент Стив, шедший рядом с Ришелье в своей белой маске и плохо всё видевший, с перепугу заорал :”Атас !” Все и ломанулись в разные стороны и щели. Таким вот пшиком закончилось историческое шествие… и ни в клуб не попали, и даже не дошли до него, и толпу не сохранили.) Запись из пипл-бука :” Потом все дёрнули в час ночи к американскому клубу на троллейбусе. Ночь, пусто, только несётся битком набитый волосатыми троллейбус №3, орущими “We  shall over come”. У клуба все притворились американцами, говорили по-английски, и вдруг сзади голос Игоря Джона,-”Пипл, курить есть ?” Занавес…

   Второй эпизод,- это финальный праздник, наверное в предпоследний день Фестиваля, на ступеньках этого самого Яшки, спускающимся к «Метрополю». Ещё часов с пяти дня тут скопилось сотни две хиппарей, музыкантов и прочей стрёмной молодёжи, причём была компания безумно волосатой публики, видимо из разных рок-групп, которая очень усердно обсуждала какие-то тонкости игры на электрогитаре. Помню там Сергея Борова из “Коррозии металла”  с худым и высоким гитаристом Ромой с нормандским светлым хайром ниже попы, который с подобными же сильно хайрастыми музыкантами обсуждал какие-то гитарные партии, изображая без гитары игру на ней. Известно, что у классических блондинов волосы сами по себе хуже, ломкие и секущиеся постоянно, да ещё и растут медленнее. На вид-то Роме было лет 20-22, и можно было только предполагать, из какого класса средней школы его выгнали за такие патлы...Такой длинны волосы я видел перед этим только раз, на Гауе, у какого-то там Краснокаменского (а может и Вити Рябышева), который все три дня моего там пребывания только и делал, что расчёсывал свои волосы и сам, и с помощью подруги. Но тот был брюнет. А у брюнетов и даже тёмно-русых волосы обычно толще и растут быстрее. А этого Рому я потом, кажется, больше и не встречал.
  Так вот, на Яшке сам собой завязался концерт. Началось, возможно, с вялотекущего, как всегда, Пита, не помню. Помню только потом какого-то шотландца или ирландца с кучерявой пышной рыжей шевелюрой, игравшего на боковой флейте. Потом то ли Шлягер, то ли Элис Рижский что-то пытались петь. Потом кто-то ещё. И не сказать, чтобы музыканты виртуозно играли, но главное, слушатели были благодарны на любое развлечение. Подробнее про выступавших написал Шуруп в своих воспоминаниях, у него память покрепче моей. Так что не буду пыжиться и ломать голову. В конце этого концерта в ночи кто-то стал направлять на нас фотоаппараты со вспышкой. Женя Лонг крикнул, что это ГБуха, и он их знает. Мы стали прятать лица, а в результате у Юрия Роста из «Литературки» , а это был он, вышли не совсем правильные фотографии. Одна из них была опубликована, а через пару лет он сам подарил мне оригинал. Теперь только надо его найти, чтобы отсканировать и вставить. Вспомнил там ещё английского хиппаря Алана с вьющимися блондинистыми волосами, кажется в круглых очках, который всё рассказывал по-английски, как хорошо живётся в Англии.

  Фестиваль заканчивался. Начало жаркого приятного августа. В Москву стали подтягиваться из Крыма, Азии, Прибалтики. Все говорили, что на подъезде к столице менты тормозят и стараются не пропустить стрёмных попутчиков. Но сами москвичи всё же имели право возвратиться домой. В последний день, ещё только в начинавшее вечереть время мы большой толпой, усталые после каких-то хождений, стояли перед памятником Грибоедову (уж не знаю, как там все оказались) и обменивались телефонами и адресами, расспрашивали друг друга о том, о сём. Вдруг Стас Миловидов воскликнул что-то типа-"Во, вылез наконец!", показывая в сторону метро. Неспешным шагом в яркой самострочной рубахе расчёсанный и благоухающий выплыл не челн Стеньки Разина, а как Исус Христос, но без венчика из роз, Саша Пессимист (Вяльцев). Все налетели на него, как на долгожданную добычу и стали чуть не ощупывать. Библейский вид худющего и несколько надменного человека с длиннющими русыми волосами и малюсенькой стильной барбюшеткой провоцировал любопытство. Когда всем надоело его терзать, благоразумные Стас и Фёдор Щёлковский предложили: "Пипл, ну что, вот так всё и закончится?! Давайте соберёмся через три дня на День Памяти Хиросимы и отметим это страшное событие маршем мира по Москве?!" Ответом было дружное и бурное согласие. Никто не хотел окончания праздника. Из записей в пипл буке-” Мне запомнилось, как Саша Пессимист вылез из метро “Кировская”, весь в прикидах, и столкнулся неожиданно для себя с такой же карнавальной тусовкой и приклеился, как и все, до конца Фестиваля. Замечательный был сейшн на ступеньках Яшки, где играли Битлов, подыгрывал какой-то английский хиппи на кларнете, пилил что-то Пит, Петер, а Фёдор Щёлковский выкрикивал лозунги. Нас фотографировали, а мы закрывали лица, думая, что это снимает ГБуха. Оказалось, что снимал Юрий Рост из Литературки… А шествие в переходе от стрита к Красной площади! Сотенная толпа идёт и скандирует:” Мы не будем воевать! мы не будем воевать !” Встречные показывают два пальца- Виктори. Анжела Чёрная хохочет, на неё оборачиваются ещё двести человек. Харрисон, Шуруп в первых рядах демонстрации. Кто-то на ходу балуется травкой. Анюта Зелёненькая идёт в шлёпанцах и что-то втирает своему другу индусу Рою. Щёлковский с Женей Лонгом кричат, проходя мимо Этажерки:”Да здравствует Этажерка!” Игорь Билл с Ромой из Коррозии Металла орут на всю улицу, когда спорят о каких-то музыкальных дисках. Эта прогулка-демонстрация продлилась до самого рассвета по бульварам до метро Арбатская. Там мы все обменялись адресами-телефонами, там нас сфотографировал какой-то человек, из Чебоксар что-ли. Мы смеялись и издевались над ментами, которые ездили за нами на машинах всю ночь и смотрели, как к нам присоединяются люди из других толп (например один спартаковец Саша, который потом надолго к нам прибился),- под конец стало человек 150. И разъехались по домам, с тем, чтобы встретиться уже 6 августа в День памяти Хиросимы”.


                МАРШ ПАМЯТИ ХИРОСИМЫ

  Марш этот был по пыльной, солнечной и пустынной воскресной Москве этаким большим гуляньем по бульварам, переулкам и даже дворам, откуда всё население выехало на дачи и моря. Впрочем в центрах и тогда уже мало жило людей, всё больше кособокие конторы. Повсюду эти организации были огорожены заборами, кроме одного ничем не ограниченного двора, в котором стояли строгие современные здания, утыканные антеннами. Где-то в районе Трубной, куда шумные полуцыгане и не приминули свернуть. Выбежали милиционеры и замахали на нас руками, чтобы поскорей из этой зоны убирались. В принципе мы могли с ними и поспорить и настоять на своём праве, но там было так неинтересно и ЭТО можно было беспрепятственно обойти с другой стороны и всё равно выйти примерно в том же месте, так что мы лениво развернулись и обошли, доставив охранителям наверное награды, медали и чины, как отбившим вражеское нападение...Ведь к тому времени уже приземлился Матиас Рус на Красную площадь, начхав на всё это погонно-антенно-ракетное совковое говно, безжалостно проедавшее нашу страну якобы для нашей же безопасности...
  Гуляли, знакомились и делились давними и недавними приключениями. Шуруп рассказывал про крупное винтилово в Гурзуфе, а крепко к нам приблудившийся спартаковский фанат из Подольска Саша - про свои футбольные страсти и стычки с металлистами. Интересный рассказчик был Фёдор Щёлковский. Он, по моему, в конце концов и предложил в ближайшие дни отправиться на природу. Но сначала мы устроили первую уличную выставку.


                ВЫСТАВКА У ГРИБОЕДОВА в августе 1985

  Следующая акция была целиком придумана мной и по значимости она была ...очень даже весомой- и прародительницей всей последующей нашей смелости в уличных и квартирных выставках, да и самого Арбата, о котором теперь знают все художники и нехудожники мира. ( Когда русские теперь приезжают на Монмартр и видят художников на площади, они так и говорят,- «Это как у нас, на Арбате», хотя до 1986-87 годов эта улица была пустым местом в художественном смысле и стала тем самым Арбатом только благодаря мне и поддержки всего пипла в моих настойчивых акциях). Эту самую первую выставку у подножия памятника Грибоедова на Чистых Прудах 18 августа 1985г я подготовил в несколько дней, собрав коллектив из десятка художников и просто объявив на плотной в тот момент тусовке о её проведении. Хотя собственно художников-хиппи почти и не выставилось. Предполагалось ещё потанцевать под музыку на пустынном бульваре в воскресенье днём.
  Оказывается, перед этим, в мае, в химкинском лесу у канала была проведена Никитой Головиным, Мишей Сталкером и другими художниками,- Андреем Фроловым, Игорем Котвицким,  Валерой Царевичем и кем-то ещё двухдневная кажется выставка картин, которые они сами туда привозили, тусовались с друзьями около них и в тот же день разъезжались. Но я о ней ничего не слышал к тому времени. Это должно было быть интересно, но затаённость её за городом, да ещё и в лесу, без обзвона и открытого приглашения на тусовке не могла иметь резонанс.
  А тут я попросил участвовать несколько своих знакомых, из которых только Сольми (или ещё Крока тогда?) отказался лично присутствовать (у него, как и многих хиппарей и не только, висела за плечами психушка для отмазки от армии, и поэтому на любой подобной акции был риск опять туда, но уже насильно, загреметь, да к тому же он уезжал кажется в Крым), но несколько картин на оргалите дал. Ещё моего тогдашнего приятеля Витю, которого я прозвал «Врубель»,-он на фото совершенно лысый и в очках. Мы с ним писали натюрморты и обнажёнку на разных студиях. Он принёс практически единственную свою классную картину с букетом сирени, сделанную в духе Михаила Александровича, которого он боготворил. Или даже две картины. У Вити тоже, кстати, висела дурка, но он не побоялся. Чьи ещё картины были, кроме моих, Кроки и Вити Врубеля, я не помню, но кто-то ещё был точно, и не один, потому что памятник был обставлен картинами с трёх сторон и ещё вдоль бордюра напротив. Другой приятель, мнивший себя уже маститым художником, Андрей Фролов, пришёл, посмотрел со стороны и как-то незаметно удалился. Запись из моего пипл-бука-” Я пришёл, когда у памятника Грибоедова ребята поставили уже японскую магнитолу, и питерская Мэм начала отплясывать с кем-то рок-н-ролл. Были представлены работы Пессимиста, Вити Врубеля, Долли (которая со с Странником тогда уже была), ещё кого-то и Сольми (самого его не было, а я выставил его работы, которые он у меня оставил, пока жил. И тогда же расписывал стену на кухне).” И наши, и незнакомые люди, гуляли вокруг памятника и стояли небольшими компаниями. Пришли такие персонажи, как ушедший к тому времени в монастырь Герцог и друг Никодима Август, которых потом было почти не встретить на тусовке. Хотя нет, Август бывал изредка в Джалтаранге,- тихий, умный невысокий человек с вьющимися светлыми волосами. Чем его привлекал туповатый Никодим, была загадка. Народу на выставку пришло всего человек сто от силы, всё было мирно и без нарывательств. Оно и не планировалось. Хотя Консультант по разборкам с властями сидел на лавочке. Им был папа Ильи Гущина, отставной полкан синих органов ( я потом числился в его строительном кооперативе, одним из первых в СССР, и получал свои 25р просто за  положенную трудовую. Мне тоже это было выгодно,- не хотелось пока работать, и менты не могли пришить тунеядку). Предполагалось примерно так, как на фестивале,- развлечение самих себя. Но оказывается, многих брали уже на выходе из метро, а потом и в самом метро. Но картин 20-30 всё-таки простояло в течение 45 минут. Это было недетским успехом. В СССР к тому времени рекордом уличных акций (не считая Бульдозерной выставки на окраине, а точнее перед моими окнами в Конькове) было менее получаса. А тут органы замешкались. То ли были совершенно не в курсе, а на улице был выходной день и начальству было не дозвониться, то ли затянулось с подтягиванием ресурсов, неясно. Зачем они нас винтили, я до сих пор не понимаю. Усердие не по разуму. Мы хотели невинного праздничка себе,- и танцы устроить, и притащившие магнитофон Джуди с Анжелой уже начали танцевать, но какие-то имбицылы в штатском к ним подошли и стали этому мешать. Вот нахера??  А потом подогнали интуристовский Икарус и в это комфортабельное судно стали помещать участников и даже зрителей. Клару Голицину, посадили, но она выскочила за спинами замешкавшихся ментов, а настойчивая Нина Коваленко, которая работами своими даже не участвовала, как и Клара, с гордостью заняла место в автобусе. Кое-кто успел сбежать до винтилова, и первой, как утверждают, была Анюта Зелёненькая. Герцога я тоже в отделении не упомню. Хотя, когда нас большинство и запихнули в автобус, всё-таки “провожающих” тоже оставалось ещё на полавтобуса такого же. Из пипл-бука-:”Через минут 10 подошёл постовой, попросил разойтись, отошёл, потом откуда ни возьмись, в гражданском, показывают муровские (Московского Уголовного Розыска,- какое отношение к нам, которые не убивали и не грабили??) удостоверения. Приглашённые Максом бразильцы моментально исчезли, а якобы приглашённые Храмовым западные корреспонденты так и не появились, как и он сам. Подошедший Гриша Шлягер так и не распаковал гитару, а был отправлен вовсояси под угрозой отправки в дурку гэбистом Рыжовым, который и проводил всю операцию. Зелёненькая, как только почувствовала запах палёного, с работами Милорда скипанула в сторону Джанга, с ней ещё человек пять. Через полчаса подогнали интуристовский Икарус, шикарный автобус по тем временам, и всю весёлую толпу засадили в него. В автобус поместилось 60 человек. Клара Голицына просто сбежала, Андрея Фролова приняли за прохожего, человек 20-30 ещё не выпускали из метро. Подвезли нас к 46-му отделению, по цепочке препроводили внутрь. Сидели часа три-четыре, пели песни, играли на флейтах, смеялись, подстёбывались над Мэм и Ингой Киевской (видимо потому, что им не было 18-ти), Анжела заливалась настоящим негритянским хохотом. Пессимиста сдёрнули за ногу со стола, на котором он сидел, а несколько человек попеременно втирали двоим стерегущим нас ментам так, что вскоре один из них сказал,-” Ну что же, мне сбросить форму и отпустить волосы?” Ответили дружно,-”Да!” Картины и рисуночки, по два раза переснятые на Кодаках, хотели оставить у себя, но мы не дали. Пытались заставить подписать какие-то бумаги нас с Пессимистом, но мы героически отказались. Потом, выйдя из ментов, таскали тяжеленную кипу работ до Джанга, пока не встретили Стейка, который, как всегда, искал Никодима.”

  Художественный уровень работ тут не играл никакой роли, хотя редкие прохожие их внимательно рассматривали. Я выставил среди прочих первую свою творческую работу, над которой карпел долго, но с очень скромным результатом,- деревья в снегу ночью под фонарным светом, которую задумывал в духе теперешнего прекрасного художника Лушпина. Ещё была обнажёнка приличная, написанная в квартире Клары Голициной, натюрморт в сезановском ключе и ещё мой автопортрет очень сырой; а также пейзаж поля в одуванчиках и с настроенными высотками вдали, на котором как раз и была Бульдозерная выставка ; и ещё одна довольно большая в высоту моя обнажёнка суховатой модели, похожей на Ахматову ( писана между прочим в берендеевском особняке на Арбате). Может за эротику запретили? Ценность представлял натюрморт маслом Виктора и большой пастельный портрет в фас Виктории, подруги Сольми, его же руки, на любимом им оргалите, очень похожий. Он у меня потом долго хранился, а когда Сольми его забрал, то уничтожил в гневе на то, что подруга его оставила.

  На самом деле менты и гебуха не предполагали эффекта того, что они сделали. Если бы они нас не трогали, мы бы потусовались, потанцевали, попели бы и разошлись может быть часа через три. Но нас собрали вместе, отвезли в 46-е (ныне не существующее, на Богдана Хмельницкого-Чернышевского (имена-то какие!) улице) отделение милиции (там ныне посольство то ли Беларуси, то ли другого колхоза), оставили всех вместе в приёмной зале, и тем спровоцировали продолжение «банкета» и вообще беспредел с их точки зрения. Нам не оставалось ничего другого, как оправдать надежды придурков в погонах и в цивильном и развлечь себя в полную силу, так как дальше отделения нас деть было пока некуда. Никто из нас не обращал внимания на прикрикивания и замечания ментов,- мы просто смеялись, подыздёвываясь над ними, а Крис запел ещё в автобусе и много раз потом повторяли песню про «По Миссисипи плывут пироги, в пирогах хиппи, не мыты ноги…». Хор был разудалым и мощным, но слово “марихуану” пропускали. просто мыча в этом месте. Подпевали даже цивильные «свидетели». По одному вызывали на беседы-допросы. Менты были взмыленные, у них царил полный аврал и беспорядок, они были злы на свалившихся на их головы в мирное воскресенье грёбанных чекистов с целым автобусом шумной молодёжи. И я тут с гордостью увидел, что мои работы впервые в жизни увековечивали на иностранный фотоаппарат Поляроид с моментальной выдачей готовых, отвратительного качества, но цветных! фотографий. Но, главное, в отделении милиции мы ещё лучше перезнакомились и потеряли страх. До этого всякая "Берёза"(добровольные помощники Гбухе и ментам, а вернее самые гнилостные элементы из студенчества, комсюки тупорылые, доносчики и карьеристы, которые охотились за нами) и менты нас хватали по одному-два, максимум пять человек, и в своих конурах,- т.н. штабах, а не в отделениях милиции, что было противозаконно, нас прессовали довольно успешно, а тут нас было в десятки раз больше, чем их, мы совершенно распоясались, а менты и комитетчики с комсюками просто не знали, что с нами делать, как запугать и что-то заставить...  В результате отпустили всех часа через четыре, когда на каждого составили какой-то протокол, но я потом не слышал, чтобы эти протоколы и задержания как-то отразились на жизни кого-то из нас. То ли новые горбачёвские веяния во власти заставили утихомирить рвение всех этих бездельников, то ли просто кто-то не совсем дурак у них нашёлся и не увидел никакого нарушения закона, что и было на самом деле. Лозунгов мы не выкрикивали, иностранных корреспондентов не звали (впрочем, может, это Храмов всё подпортил?), заграницу ехать не так, чтобы рвались, власть свергать не призывали, все были трезвые и не буйные, ментам не сопротивлялись... В конце концов на улицах Москвы очень часто по воскресеньям шумные большие компании устраивают танцы, посиделки и пьянки. У нас же вместо бутылок были картины, что тоже не противоречило моральному облику строителя коммьюнизьма. Коммунизм и коммуны, кстати, были скорее характерны для нас, а не для их расслоёного общества бюрократов и их подданных, почти крепостных.

                ВЫЕЗД НА  КЛЯЗЬМУ
  Никто знал, куда мы едем, и что там будем делать? Ну решили и выехали. Кто знал дорогу, кто был инициатором и путеводителем, совершенно не помню. Помню очень молодого, весёлого, громкого и борзого Рому Албана с тёмными волосами, который один год тогда и был на тусовке, а потом куда-то запролпастился. Ехало человек 30, если не ошибаюсь. По дороге, слава богу, никто к нам не привязался, ни контролёры, ни менты, ни урелы, так что доехали весело и спокойно. И бесплатно. Это было святое. Место называлось Пирогово (почти Комарово, как у Скляра). Ни еды толком с собой не припасли, ни выпивки. Впрочем, последнее и не пригодилось. И так почудили. Во что-то типа футбола или фрисби поиграли, погуляли, посидели, поболтали. Но главная идея созрела, когда на речке (кажется Клязьме) или озере, увидели привязанные лодки. Или одну лодку, но не привязанную. В общем отцепили одну, разделись догола (одни мальчики к сожалению), искупались, залезли в лодку, и под дружный смех и улюлюкание поплыли с одним веслом. Потом то ли весло выронили, то ли не справились с управлением, сидя впятером или больше, но вынесло нас «на люди». Мы привлекли внимание отдыхающих не только тем, что мы громко ржали, визжали и кричали, но и тем, что были в чём мама родила. Волосатые дикари. Хипповать, так хипповать! И тут, откуда ни возьмись, по берегу побежали серые такие мундиры, размахивая руками, свистя в свистки и чуть ли не хватаясь за табельное оружие. Что было потом, я не помню точно, только никаких документов голые люди предъявить не могли, и денег на проезд из отделения до своих вещичек тоже не было. Этакий принудительный нудизм в общественных местах вышел. Но ничего, обошлось. И до вещей добрались, и целы-невредимы остались, и смеху было! Из пипл бука-” В следующую нашу вылазку на купании в Пирогово нас тоже винтили. Герой дня был Рома Албан, в штанах переплывший реку, побывавший в ментах и так же, босиком и без рубахи, возвратившийся к нам на автобусе. Но настроение было отличное,- море, не то, что речка, по колено! И пели, как нельзя к месту блюз Криса :”
По Миссисипи плывут пироги,
В пирогах хиппи, не мыты ноги.
А рядом с ними, ругаясь матом,
Плывёт огромный аллигатор…

Плывите хиппи, грудь нараспашку,
На грязном теле - следы тельняшки…”
По признанию в ютюбе Хана Манувахова эту песню написал он сам с Александром Ефименко в конце 60-х, и слова там были чуть другие.

                ПОДПОЛЬНЫЕ  КОНЦЕРТЫ  НА  СОКОЛЕ

   Выписываю из пипл-бука, потому что, начав эти воспоминания через 30 лет, мне казалось, что этот концерт или концерты были проведены в подполье дома  Маши Ремизовой, так как я только его помню на Соколе. Но оказывается эти розовато-охристые основательные сталинские дома там были и есть в некотором количестве. Всё перепуталось,- даты, места, персонажи. Так что эта запись из “первоисточника” 1988 года будет поточнее,- “ Через несколько дней (после клязьминского купания) Билл (видимо кто-то из серьёзных музыкантов или просто олды) предложил провести у него? в подвале на Соколе андерграунд (в прямом смысле) сейшн.” Подполье было в виде капитального обширнейшего бомбоубежища на солидной глубине в доме, соседнем с Машиным. “Всем идея очень понравилась, за исключением может быть Синоптика. Гена Саблин играл с Джанис и Димой Прониным, потом предлагал принять Иисуса в своё сердце, помолившись и взявшись за руки. Играли ещё Саша Фролов из “27-го километра”, Поня, которому подпевала половина обдымленной аудитории, кто-то ещё из Пиллигриммов. А под пронинское “Пойдёмьте собирать листья” повизжали и поорали всласть. После этого была ещё пара концертов там же, но в конце нас разогнали дружинники из-за того, что сигаретный чад поднимался вверх в квартиры и удушал жильцов.”

                РАССУЖДЕНИЯ 2   КУДА  СХОДИТЬ? ЧЕМ  РАЗВЛЕЧЬСЯ ?
         
  Хоть хиппи и называли себя выспренне,-"дети цветов", но в большинстве своём в ежедневном поведении, особенно между собой, когда не надо показывать свою особость, проявлялись самые обычные человеческие качества и слабости характеров, которые многих доводили до банального алкоголизма и наркомании, бессмысленному бродяжничеству и полной социальной неустроенности. А когда появлялись у них дети, то это была зачастую катастрофа...Например тот же фактурный Саша Пессимист, так красноречиво писавший о нелюбви окружащих к себе и нам, таким прекрасным и замечательным, сам просто ненавидел своего пасынка, что выражалось в любом взгляде и слове, тому адресуемым. А вообще большинство жило в своих норках, по возможности минимально контактируя с окружающим неприветливым миром. Или опять-таки испытывая себя на прочность на мучительных автостопах с тем, чтобы увидеть примерно то же самое, что они могли видеть в любом пригороде рядом с собой...Там вдали, за эти тысячи километров их никто не ждал, и смотреть было особо нечего, так как заброшенная, неухоженная столетиями страна большевицкой властью была доведена до полной разрухи, а отношения между людьми также дошли до довольно низкой ступени...
   А я-то был всегда против такого примитива и однобокости. Тем более, что начинал в истинно артистической тусовке Кроки-Сольми, где общение в кружке единомышленников и креативность была важнее и домоседства, пусть даже в обнимку с умными книжками, и постоянных разъездов без определённого смысла. Синей птицы ведь уже пропал и след, но небо  время от времени всё-таки манит синим взмахом её крыла…
  Не стоило начинать социально протестного движения, выделяться, нарываться и проч, если всё заканчивалось тем же, чем у гопников в подворотне. То есть чапаевско-трёхногое пьянство (были персонажи с такими прозвищами в тусовке)  + чисто наркоманское существование было ни мне, ни многим даже тем, кто так жил, неинтересно, недостаточно и требовало не столько развлечений, сколько наполнения каким-то особым, активным занятием (с выделением адреналина) серого вещества и расширения горизонтов, чёрт возьми!  Смысл выделяться и отгораживать себя от фальшивого мира мог быть только тогда, когда мы сами могли бы создавать ежедневное отличие от окружающего Совка интеллектуальным, творческим  и даже бытовым усилием. Не то, чтобы все были такие креативщики, таланты и духовные подвижники, а просто сидение по флэтам с гремящим роком, косяком или вмазкой было и опасно, и неимоверно скучно. Большинство только рассуждало о каких-то крутых писателях, философах, интересных фильмах, книгах, картинах и идеях, но сами как правило не могли ни на что особенное разродиться, оправдываясь евангельскими словами «будьте, как дети». Нас и тянуло порисовать, пописать стишки, показать их, сходить куда-нибудь на выставку чего-нибудь несовкового, людей интересных посмотреть и пообщаться, проявить себя миру, с противоположным полом опять-таки где-то встретиться и потусоваться. Но где? Не на комсомольском же собрании...
  Кстати, даже многие хипповые коммуны разваливались именно из-за замкнутости, монотонности и вследствие нараставшей конфликтности на чисто бытовой почве. Обособленность от неинтересного внешнего общества уютна, но без открытости к себе подобным и постоянным привлечением свежих идей и сил такая флэтовость приводит к такой же тоске... И тут бывали застой и вымирание, как у динозавров...

  Идеи как нам самим развлечься и самовыразиться исходили из простой невозможности найти вовне что-то, что могло бы удовлетворить молодую, несерьёзную публику. Это сейчас  на любой вкус и кошелёк концерты, клубы, интернеты, путешествия по заграницам и походы в супермаркеты. А что тогда имелось из более менее несоветского? Не на ВДНХ же ходить любоваться свиноматками по 500 кило...Был зал московского горкома графиков на Малой Грузинской, на вернисажи двадцатки и прочих объединений которого выстраивались часовые очереди. Были какие-то уже лекции всяких умников о том, о сём (просто не вспомню, о чём именно интересном) где-нибудь вечерами в НИИ, и там же спектакли театра Зайцева по Ионеску...Ну кино, типа "Иллюзиона", куда было трудно попасть, закрытые просмотры в Доме кино, Доме Архитектора, ЦДРИ, с десяток спектаклей в модных театрах На Таганке, Ленкоме и На Юго-Западной, и прочие полузакрытые «вечера». Какие-нибудь мастерские художников, дачи кинорежиссёров и прочей творческой публики, к которой мы тоже, увы, в большинстве не принадлежали. Даже не припомню ничего больше...и это в Москве, а в провинции вообще тоска зелёная…Играть в «Эрудит», складывая из букв слова, шахматы и шашки, кроссворды, заниматься рукоделием или самодеятельной живописью, книги читать в конце концнцов? Не знаю, насколько это всё было массово...
  А как нашему асоциальному типажу можно было в такие места попасть? Спецпропусков не было, знакомств маловато, а самое главное и денег на билеты пшик, даже когда вдруг что-то интересное наклёвывалось...

  Я ни в коем случае не унижаю людей с печальной судьбой, наркоманов и алкоголиков. И прошу простить, если кто-то подумал, что я очень свысока на таких людей взираю.
  Моим большим приятелем в своё время был торчок Андрей Беляевский. Мы друг к другу в гости ходили, несмотря на разные жизненные позиции. От Чапая, Володи Трёхногого (у него костыль был, которым он лупил ментов и кого ни попадя в пьяных драках, и от него получил своё прозвище) и Лёши Шмелькова тоже не упомню грубого слова в свой адрес. Миша Красноштан живал у меня, любил старинные байки порассказать, стихи свои почитать (по его словам, он был когда-то даже в Союзе Писателей), филосовские беседы вел многочасовые и в конфликтных ситуациях брал мою сторону, хотя по началу хотел натравить на меня Андрея Субботина. А мы с последним в одной школе учились. Он-сын профессора-африканиста в простом классе, я-сын школьного учителя, в математическом. Было наехал, да узнали друг друга, едва не расцеловались…
  Про благородство Майкла Крэзи напишу чуть далее. Это были люди, которых мне тоже хотелось приподнять и вывести из их грубого мирка, особенно наркомании. Для этого я и устраивал позднее разные встречи и  поездки, например к священнику Дмитрию Дудко, который в то время был живой, интересный и авторитетный человек. А он приезжал раз ко мне встретиться с потерянным поколением. И даже Гена Саблин кому-то мог помочь, несмотря на полную профанацию идеи. А уж искусство, поэзия, вообще высокие материи, которые не в стороне от тебя, а идущие из тебя, пусть даже скромного "качества" очень облагораживают любую публику, и их надо было поощрять.

  Насчёт идеологии тоже не соглашусь. Именно тогда она у нас и была. И манифесты писали, и спорили до утра. А как цивильным гражданам доказывали свою правоту или на автостопе водил врубали!.. И было ведь чему и кому оппонировать. Сейчас всё размылось и в лучшем случае живётся старыми преданиями и духом прежних времён (это предложение писалось году в 89-м, переписано из пипл-бука). На самом деле все манифесты и формулировки нашего движения были несколько фанфаронскими и многословными. Для себя теперь, особенно после прекрасного фильма "Дом Солнца", я определяю это движение, как стихийную самоорганизацию романтических натур, которые поодиночке были окружены безумной идеологией, лживой действительностью с её бессмысленными и глупыми карьерными стремлениями окружающих и невозможностью попасть в западный мир свобод. Свобод от государственного контроля и установленных неестественных форм жизни. Советские (вернее антисоветские) хиппи восприняли, как родные, найденные в Америке и Европе формы внутренней эмиграции, опознавательной символики и способов внешнего объединения. Они были очень актуальны тогда, но с падением Совка и свободами, которые хлынули в страны, получившиеся из СССР, такое существование стало анахронизмом и мешало, видимо, встраиваться в очень тяжёлые новые условия. К тому же поколения менялись очень быстро в последние годы. Молодые люди отхипповывали год-другой, и на следующее лето, каждый год, ты с удивлением видел тусовку наполовину исчезнувшей и наполовину обновившейся. Или даже более, чем наполовину. Ротация кадров так сказать. И всегда это были совершенные юнцы, лет 15-18 и очень редко, как Серж Сидоров, приходили люди под 30. Серж, кстати, отличился даже среди нас оригинальностью. Он в виде фенек и бус навесил на грудь иконостас какого-то заслуженного служебного пса. Но к концу он переоделся в настоящего московского барина с шубой и шапочкой пирожком на профессорской голове с необходимейшей бородкой. Был ещё оригинал среди нас, оригиналов, рижский Андрей Мент, щеголявший какими-то военными униформами, - то зелёными френчами, то стародавней синей милицейской формой с галифе. Даже мне как-то рязанский Кришна подарил украденные из Военторга кгбшные офицерские брюки с синей узкой лампасиной, которые я одевал под алую куртку с самодельными деревянными пуговицами (просто молния сломалась). Военные в метро таращились, но видимо загадка им казалась неразрешимой, и никто ничего мне не говорил.
  Двуликость и скукота официоза была в тягость даже комсомольцам. Они устраивали с послевоенных лет какие-то тяжёлые походы, которые заканчивались Перевалами Дятлова или (позднее) слётами Клуба Студенческой Песни, но дальше этого их смелости и идеологической зрелости не хватало. Было окошко в виде непотухшего и поныне по странной случайности КВНа, но всё это носило такой же шероховатый характер, как самодеятельные театры или многочисленные ВИА по всей стране, где можно было таки отрастить немножко хаерка и говорить не только официальные лозунги, но не более.
  Про всяких металлистов, байкеров и рокеров во главе с Хирургом я писать не буду, так как если кто-то из них как-то и пересекался с нами, то саму их жизнь я не знаю. Но вот первый настоящий советский панк, который просто случайно жив до сих пор, Ник Рок-н-Ролл, довольно плотно тёрся с нами. Его похождения на стороне, где он постоянно клал кучи то в метро рядом с ментами, то на флэтах, я лично, слава богу, не видел, зато при мне в “Туристе” он не на спор, а просто чтобы шокировать, отгрыз и проглотил  практически половину гранёного стакана. И это при том, что зубов своих у него уже оставалось только несколько штук, а ещё несколько металлических, вставных… Большего идиотизма я в жизни не видел. Нет, видел раз. Не помню, каким образом нас с Мишей Красноштаном затащили совершенно несистемные люди в какой-то дом в Царицыно, рядом с метро, где собралась неизвестная нам компания, и где один лихой малый, русский с Северного Кавказа, после принятия некоторого количества горячительных напитков босиком вышел в окно прогуляться по узенькому наклонному жестяному подоконнику 8-го кажется этажа. Красноштан ещё подзуживал к этому рискованному поступку. .Я не выдержал и выбежал оттуда глубокой ночью и дошёл до метро, где сильно озяб, ожидая открытия станции ...

  В Москве в начале 2000-х  старых тусовок я не обнаружил. Не особо искал, но в традиционных местах не попадались. Раз только попал в толпу несовершеннолетних на Арбате, где Вадим Сироп (Сидоров) слыл чуть не за святую Троицу Системную в одном лице, и проявлением их антисоциальности было прекрасно,- они выставили задницы пролетавшему по Новому Арбату кортежу ещё свежего тогда Путина. Через десяток лет Сироп пропитался постсовковой, ещё более бессмысленной, антизападной пропагандой, и мы с ним разругались. Но до этого, сразу после Болотной 6-го мая 2012 года, он успел заработать, тиснув полностью (кроме вступления) мной написанное интервью с самим собой (вопросы якобы Сироп задавал), которое озаглавил (не я, а Сироп) очень претенциозно:”Французский Принц русских революций” , из-за чего, видимо, статья вышла только в электронном виде на сайте “Новой газеты”, а в печатном виде на полосе был помещён другой материал.

                ОСЕНЬ 1985 ПОСЛЕФЕСТИВАЛЬНАЯ
  В августе 1985 мы продолжали собираться на Яшке, но то ли из-за того, что менты и Берёза стали туда наведываться, то ли вообще там было чересчур многолюдно, в смысле «постороннего» народа, тусовку переместили в тишайший скверик у подножия гораздо более симпатичного человека и поблизости с храмом науки- старым зданием Московского Университета, где были гуманитарные факультеты. Возможно это место предложил какой-нибудь студент как раз с факультета журналистики типа Володи Тодреса, или кто-то другой вспомнил про тусовки прежних времён на этом месте. У Михаила Васильевича появилось много вечерних поклонников из нашей среды, в том числе горевшие звёздочками злополучные Кац, Кацман и некоторые  другие. Но и сюда добралась дринч-тусовка и время от времени портила атмосфЭру. Собирались однако там до самой поздней осени затемно. Саша Ипатий приезжал на скейте, новомодном в то время и играл с народом в фрисби, тоже тоой поры невидаль. Подтягивались и прочие музыканты, но пели нечасто. Когда подъезжали ментовские упаковки, все мгновенно ретировались через заднюю калитку в какой-то и ныне убитый переулок. Там, как и ранее на Яшке, мы не раз даже играли в ручеёк (это кажется я вспомнил нашу школьную игру на переменках), но большинство времени было посвящено высиживанию седалищного нерва на свежем воздухе и беседами о том, о сём. Осень стояла сухая и тёплая довольно долго, и мы радовали друг друга своим общением практически каждый вечер.

  Естественно днём посещались и Этажерка, и открывшееся незадолго перед тем индийское заведение «Джалтаранг», стоявший над Чистыми прудами. Там потом постоянно заседали Лёша Кришнаит и Никодимовские друзья. Всё это требовало денег. Никодим, одевавшийся в хорошую джинсу и кожаный плащ, и ездивший, как мафиозо, на такси, видимо приторговывал чем-то (как мне рассказали уже в 2020-м году Женя Зайферт и Бравер, он фарцовал джинсами из своей дворницкой тут же недалеко от дома бывшего страхового общества Россия, где у него был складик). А Лёшу Кришнаита я как-то встретил на аллеях Битцевского парка (до Олимпиады 1980г справедливо называвшимся Зюзинским лесом), торгующим бисерными фенечками, на которые он и Максим Ланцет (бывший школьный учитель химии у Алисы и Светы Конфеты) были большие мастера. Потом они оба работали по контрактам по восстановлению древних восточных ковров в Самаркандском музее, как мне говорили. Битцевский парк был предтечей и Измайлова, и потом уже Арбата в смысле опытных продавцов и коммерческих художников, которые просто переезжали на новые, более посещаемые покупателями места. Но места эти нужно было ещё отвоевать. Гоняли их везде, но на окраинах не очень усердно, так же, как и барахолку в Малаховке, на которую я так никогда и не попал.
  Измайлово, вернее остров посреди Измайловского парка, на котором находится собор и прочие музейные строения (туда после наводнения из ГИМе перееезжали иконы и многие другие экспонаты году в 89-м) представляло из себя до первоначального вернисажа довольно глухой уголок Москвы. И я помню, как мы с Крокой (Сольми) ещё до появления там всяких торговцев и прочей тусни, ходили пешком от его подвальной мастерской и купались голышом при полном отсутствии человечества на этом заброшенном и пустынном острове. Так же купались с ним в нудистском виде, правда не днём, как в Измайлово, а ночью, в Даугаве и пугались там близко подступавших к поверхности густых водорослей. В Измайловском пруду их не было, и мы вдоволь в нём бултыхались и заплывали далеко.
 Из пипл-бука 87-88 годов :” По вечерам собирались на Яшке. Тут же вокруг нас, откуда ни возьмись, затусовались битломаны, глухонемые, металлисты (которых было совсем мало), панки и прочие. К ночи перебирались под защиту демократии и знаний,- на Мишку, к старому зданию Университета. Кто-то играл во фрисби, а один раз один толстяк-здоровяк показал класс брейк-данса.”

                О ЛЖИВОСТИ И ДВУЛИЧИИ СОВЕТСКОГО СТРОЯ

  Происшедшие множественные знакомства требовали закрепления. Попросту хотелось поближе со всеми познакомиться. Активно проходили встречи, хождения по гостям, высиживание и поиск новых тусовых мест, чтобы опять народ не рассеялся по домам и не растусовался, как в дофестивальное время. К этому мы с Поней и Шурупом относились очень серьёзно, потому что к тому времени встречаться в городе стало почти негде. В Этажерке было стрёмно, оперативный комсомольский отряд Берёза не дремал, его главный штаб находился недалеко, в 108-м отделении милиции за кафе “Лира”, и винтилово происходило довольно регулярно. Пару раз, сопротивляясь этому винтилову, мы применяли тактику Фестиваля,- брались уже на улице под руки друг друга и цепью уходили. Но чаще всего нас поодиночке отлавливали и отводили в помещение на задах улицы Кой-кого и нудно выспрашивали и пытались запугать. Мне это было нипочём, - социально я был вне обычных нападок,-  угроза психбольницы и уголовной статьи за тунеядство ко мне не могли примениться, да и дурки я не боялся,- прошёл армию в строевых, и на работу тогда устроился в собственный ЖЭК, где в силу авторитета моего отца-председателя Комитета Ветеранов, график работы был абсолютно свободный. Другим хиппарям было действительно опасно,- и дурдом, и тунеядка светили почти всем. Спасала неповоротливая бюрократическая машина, безалаберность комсюков и стойкость «оловянных несолдатиков», находивших лазейки по трудоустройству. А может быть опять-таки Михаил Сергеевич, который на тот момент чуточку охладил пыл борцов на идеологические фронте. Или пример Фестиваля, когда эти блюдуны впервые увидели совершенно свободных западных молодых людей и то, что с их приездом устои не рухнули, а работы им задавали скорее обычные совковые граждане, которые то фарцовали с иностранцами, то воровали, то пьянствовали и буянили. Впрочем это как раз считалось нормой поведения, достойной только лёгкой проработки на собрании и лишением премии. Всё, да не всё. Фарцовка каралась довольно строго. Иметь заграничные вещи, валюту, Мальборо и Кэмэл, журналы, книги, изданные зарубежом, западный алкоголь, музыкальную аппаратуру,- магнитофоны и проигрыватели, диски, а также контактировать с иностранцами и знать, как выглядит валюта в кошельке имели привилегию только сами коммуняки и их приближённые. Они щеголяли в замшевых пиджаках, кожаных пальто, дублёнках, с чемоданчиками-дипломатами, в норковых шапках и заграничной обуви, а их дети в фирменных джинсах и прочей молодёжной современной одежде. Обычному человеку, даже имевшему деньги, все эти товары были недоступны, - в открытой продаже их не было. Всё, в том числе машины и мебель, продавалось с заднего крыльца, и составляло т.н. дефицит, который можно было достать (а не просто купить!) только по блату или, если имел номенклатурный статус, в спецраспределителях, куда пускали по пропускам. Там тебе и финская салями, и джинсы Левис, и сигареты Данхил, и магнитофон Сони...Трудиться в забое, где деньги могли зарабатываться больше, чем на профессорской кафедре, привилегией на самом деле не считалось в обществе диктатуры пролетариата. Царило, как всегда в России, сплошное вранье, лицемерие и глупость. Это нас приводило сначала к унынию, потом к активному протесту. Кто-то видел отдушину в футбольном болении, кто-то в походах "за туманом и за запахом тайги", кто в роке (безобидные битломаны например или металлисты в коже и шипах) и диско музыке (нью-вейв, нью эдж, брейк-данс туда же ) без дальнейшего продвижения разумом и духом в антисоветскость. Были, правда, ещё анархические панки, но их было даже гораздо меньше, чем нас. А мы были самой идейно-выдержанной и непримиримой почти организацией без организаторов. Этакой Системой бессистемной. При всём видимом невооружённым взглядом облике идейного врага, комсюки никак не могли ни сломить хиппарей (на крайние меры власти тогда уже не шли), ни понять и задушить в корне причины возникновения новых и новых поколений волосатиков. То, что и комсомольцы, и партийные, и чекисты жизни свои клали не за коммунизм, а за материальные блага и поездки заграницу, особенно в Европу и США (якобы самые ненавистные), за возможность иметь джинсы и прочие шмотки, диски рок-музыки, как раньше джаза (а сами твердили прилюдно,- "сегодня играет джаз, а завтра Родину продаст"), западные журналы, особенно мод и рассыльной торговли типа Кель, а также валюту (обменивавшуюся внутри страны на т.н. чеки Внешпосылторга, на которые уже покупались товары в валютных Берёзках) и  даже жвачку, было очевидно... На тот момент идейных коммунистов не осталось, и даже их твёрдокаменные кретины постоянно кивали на успехи Запада, который и секунды не думал о том, чтобы с Совком соревноваться, а жил сам по себе припеваючи.
 
  У меня был такой случай, который меня в этом убедил окончательно. Ещё в 9-м или уже 10-м классе мы с Аркадием Нозиком ездили играть в игру "Монополию", которую, естественно, в СССР знали только единицы, к другу Аркадия, Мите на улицу Бутлерова. Он был сыном известного диссидента, Валентина Турчина, профессора математики и информатики, создателя какого-то языка программирования, и научного руководителя огромного НИИ. Директором этого ЦНИПИАССа был туповатый партиец, отец нашей одноклассницы, Елены Гусаковой, в послешкольное время расцветшей красавицей на папиных хлебах. Папа имел образование строительного техникума. Но это, несмотря на характеристику системы, к моему рассказу не относится. Валентин Турчин выступил в защиту академика Сахарова, и его выгнали, как антисоветчика, с работы. Институт с тысячью программистов встал за неимением основного мыслителя (мы были в этом институте на практике и многое услышали), а этого мыслителя не брали на работу даже в дворники, хотя объявления о нужности этой профессии висели на каждой доске объявлений и даже на каждом столбе. Так вот, к нему для интервью домой (а куда ещё? других мест для спокойной беседы без чужих ушей в СССР не было) приезжали иностранные журналисты, и в благодарность за эти интервью, которые им хорошо оплачивали их издания и, зная нужду профессора, приносили ему в подарок одежду, журналы, книги (они считались в СССР самыми ценными ), диски для его сыновей и какие-то незначительные сувениры. Денег по-моему он от них не получал, а вот одежду, те же джинсы, вместо того, чтобы все их носить, его сыновья продавали, и на эти деньги семья выживала до их отъезда в Штаты, где их умам нашлось достойное применение.
  Так вот, я посматривал у них эти журналы с бытовыми товарами, ухоженными женщинами, необыкновенной домашней техникой и вообще невиданными у нас предметами, а также фоторепортажами о всяких заморских землях и людях. Но время от времени у профессора происходили обыски, проводимые комитетчиками, в ходе которых у Турчиных изымалось очень много вещей, в том числе эти журналы и книги.    
  А совершенно случайно квартира одного из проводивших обыски у диссидентов, некоего полковника Сысуева, находилась напротив квартиры моих знакомых немцев из ГДР в 35-м или 37-м доме по моей улице Островитянова. Самого этого невзрачного и даже на вид чмошного полковничка я частенько видел и даже приходилось здороваться с ним, но оказалось, что его единственный сын является приятелем моего ближайшего друга Володи Никольского, с которым и я, и этот полковничий сын, страшный дурак и урод, имели дела по перезаписи рок-дисков и магнитофонных лент. Никольский ему ещё помогал по примитивной школьной математике для того, чтобы этот осёл сразу же не провалился на вступительных экзаменах, даже имея такого папу. И как-то раз Никольский привёл меня к Сысуеву домой, и я у него увидел как раз те журналы и вещи, которые неделю назад конфисковали у Турчиных, как вражеские...Тогда-то я и понял, чем занимается его папаша. Они просто воровали вещи у нормальных людей, как сейчас воруют ресурсы страны в свои карманы, и через обыски и изъятия унижали достойных людей. Тогда тоже все эти аппаратчики, коммуняки и комсюки, кгбшники и номенклатура хотели хоть каких-то западных благ исключительно для себя за счёт остальных граждан, которые должны были жить в страхе, нищете, унижении, подчинении и "идеалах коммунизма" в совковых вещах страшенного ширпотреба, похожего на лагерное обмундирование. Сейчас они хотят благ наравне с королями и самыми крупными капиталистами, и порой пытаются даже их перещеголять своими возможностями и опять за счёт самых необходимых потребностей собственного народа…Паразиты, злодеи, вруны, враги народа, как были, так и остаются целым сословием угнетателей.

                СТАРЫЕ  МЕСТА И ПОИСК НОВЫХ МЕСТ

   «Русский Чай» на Кировской прикрыли под предлогом ремонта, и мало-помалу определились два основных места встреч,- кафе «Турист» напротив того самого "Русского чая", где усатые кавказцы меланхолично варили кофе по-турецки в раскалённом мелком песке (не знаю, есть ли подобный где-нибудь теперь в Москве, а вот в Париже пока так и не встретил) и «Джанг», между которыми лежал благословенный Чистопрудный бульвар с лавочками и аллейками. Я заметил, что сейчас москвичи и приезжие наконец-то по достоинству оценили это место, и в солнечные дни с весны по осень все лавочки заняты, народу гуляет много, и многочисленные (не то, что в наши времена!) кафе в округе, являясь достаточно симпатичными, не пустуют. А тогда на дорожках было безлюдно, и мы могли уединённо наслаждаться покоем и междусобойным общением. Оттуда же приезжие из других городов хиппаны разъезжались по гостеприимным (в отличие от снобского Питера) флэтам поздно вечером в разные концы Москвы, в том числе в южном направлении - Беляево, Коньково и в Тёплый Стан. Вписывались к Андрею Беляевскому с его разбитой ментами и незакрывающейся от этого входной дверью, ко мне, совсем редко к Грише Шлягеру, Андрею Дубровскому изредка, кому-то ещё и девочке Жене. К этой Жене, вышедшей впоследствие замуж за Йорга Зайферта и уехавшей в Германию, когда она жила в Тёплом Стане (по записям в Беляево всё же) меня впервые привёз кажется Никодим. Я удивился тогда, что большую часть времени он общался с папой Жени, который так и метал угощение за угощением и готовил места для ночлега. Странно это было потому, что Никодим был крайне ограниченным человеком и очень косноязычным, с трудом слогавший сложные и внятные предложения. Женя жила потом в Чертаново с Йоргом, а я после их отъезда в Германию снимал её оставшуюся квартиру.
  Хе ! только что списался с Женей, которая так и живёт в Германии с 5 сыновьями. И по её словам, дело было на самом деле так. У Жени только умерла от рака мама, девочка была в страшной депрессии, наелась с горя таблеток и поехала на тусовку,на которой была до этого один-два раза всего. Далее цитирую:" 9 октября 1985года. По дороге выяснилось, что именно сегодня день рождения Леннона - и не просто день рождения, а круглая дата (45 лет!) И ещё выяснилось, что пиплу негде было это праздновать - и тут я такая подруливаю на тазепамовской кочерге, папа на работе (был программистом и очень любил работу, поэтому домой никогда не спешил), мама в небе, ощущение свободы и полной независимости! И предлагаю отпраздновать днюху непосредственно у меня. Я не знаю, как передалась информация, по каким тайным каналам и проводам, ибо никакой мобильной связи не существовало тогда и в помине. Но вероятно, телефонные будки за двушку тоже сыграли благотворную роль в сборе народа на праздник. Я знаю, что мы примерно вдесятером поехали ко мне - Никодим, Боров, ты, Принц, там тоже был... а к 8 вечера трёхкомнатная квартира была забита до отказа (70 человек). Народ валил и валил. Лифт только и успевал, что перемещаться с первого этажа на седьмой. Сейшена, как такогого, не было, в смысле организованного концерта - пели каждый в своей комнате кто во что горазд. Пели весь репертуар Битлов - кто что знал. И помню, выходя из моей квартиры, хором распевали  Yellow Submarine".
  Из записей моего пипл-бука-” (пп.сначала про Яшку-Мишку)- “По всей видимости и сейчас есть что-то в этом роде (пп. писалось в 88-м или 89-м году), но тогда мой и наш в целом пионерский запал был в самом разгаре. 9 октября 1985г взяли да устроили День Рождения Леннона. Все говорили, что клёвый чувак, и надо отпраздновать (напомню, что его убили уже лет пять к тому времени, и он сильно этим повысил свою и без этого немалую культовость). Окей! У Дженни на Беляево собрались 70 человек и до тех пор, пока не привезли гитару, само собрание такого количества пипла и было главным кайфом. Андрюльник Бодлер читал стихи, хорошие стихи, которые ему давались с трудом, так как он не выговаривал сразу 3 или 4 буквы. До Беляева обратно шли пешком, и менты сделали доброе дело, остановили нас, подождали, пока все подтянутся, поговорили, а потом заставили идти по двое-трое, и мы растянулись на целый километр.” Помню. что я шёл с Владом, похожим на Бельмондо поэтом, который жил тогда у меня, и он, почитав свои стихи, почему-то вдруг стал называть меня богом...
                ТУСОВЩИКИ
 
  Из тогдашних постоянцев на тусовке помню немногих : Диму Бравера, Машу Большую, Моцарта, Наташу Геллу, Анюту Зелёненькую (она,  когда приезжала ко мне в гости всё время только и говорила об индийце Рое и второй своей страсти, Серже Паганеле. Но вообще она, как большой интеллектуал и гиперактивный человек, сильно влюбчивая была), ещё Фёдора Щёлковского (Володю Фёдорова), Диму Проныру Кантора,  Виталика Совдепа, Лёшу Кришнаита, Августина, Макса Левина, Макса Ланцета, гитариста Стива, Джека с женой, Ромашку (Володю Лукашина) с Машкой, Женю Лонга, Марину Таблетку, Иру Жужу, Свету Конфету, Алису, Элиса Рижского, Мишу Артемона, Артура Арыча, неугомонного Патрика, Мишу Безелянского (будущего сооснователя Альфа-групп) с братом Мишей, Андрея Бодлера, Вадима Сиропа, Грюна, Максима Столповского, другого ещё Макса, помоложе,- Фрилавушку, Андрея Криса, Андрея же Крыса с Рязанского проспекта, тоже сочинителя и исполнителя под гитару,  Сашу Мафи (Тенянова), Рому Глюка, Сашу Ришелье, Свету Шапокляк, Сергея Пахома (Пахомова) с Пал Палычем, Сергея Хонки (Щелкуна), который кроме, как к Кроке никуда вроде и не вылезал, Сашу Берендея, Михася, Ипатия и каких-то прочих тусовщиков, которых отчасти помню по лицам, отчасти по именам, а некоторых не могу упомнить ни так, ни этак.  Память всегда была склеротическая... Многие, проскальзывая нашу тусовку, быстро находили себя в других местах и занятиях. К тому же была масса "одноразовых" посетителей, в том числе  битломанов, металлистов и всяких рокеров (тогда так назывались просто поклонники тяжёлого рока), да и прочих, впоследствие названными "неформалами". Появлялись и олдовые (старослужащие) хиппи типа Баптиста, Андрея Дубровского, Энда с Мадонной, Азазелло и Дюймовочки, Андрея Поэта, а вот ни Солнца, ни Москалёва увидеть я не сподобился так и ни разу. Впрочем и не искал их никогда.
  Моими близкими единомышленниками, друзьями и активистами, если можно так выразиться, были в основном Саша Шуруп (Тюряков) и Фёдор Щёлковский, с которыми я сошёлся на Фестивале и старался не терять с ними контакт. Именно с ними было многое обговорено, передумано и придумано. И совершено. Практически все последующие после Фестиваля тусовки, организованные как в советское время принято было называть, мероприятия, были задуманы и осуществлены с их помощью и участием. Были другие "активисты"их приключений, как Саша Вяльцев с Машей Ремизовой и Володя Пони с Ромашкой, а в целом остальные тусовщики были вялые на собственную фантазию и инициативу. Но при этом были не прочь поучаствовать или послушать-посмотреть, и то далеко не всегда. Довольно часто даже если куда-то народ шёл, ехал или сидел на каком-то концерте или выставке, их лица были равнодушны и отстранёны. Но бывало и много смеха, дурачеств и безудержного веселья. Именно эти моменты я ценил и пытался их создать, как мне “завещал великий Сольми”, хотя он тогда сам активно существовал и продолжал со своей стороны творческий процесс.
  В чём был основной спор среди хиппи? Не в личном отношении к богу, существование которого в пику совковому атеизму, признавалось нами почти всеми; не в том, насколько совковой системе можно служить,- считалось, что по минимуму, чтобы просто не посадили за тунеядку; не в том, надо ли делать профессиональную карьеру,- совок это никому бы толком не позволил. А в том, надо ли заниматься политикой и до какой степени мы должны быть отстранены от цивильных процессов? Под политикой подразумевались хоть какие-то выступления, демонстрации, политические лозунги на значках у нас на груди, подписание прокламаций и участие в чисто политических сборищах антисоветского, естественно, характера, которых по-существу нигде и не было. Часто повторялся лозунг “Лучше влезть в грязь, чем в политику”. Споры велись, а политикой явной у нас никто не занимался. Второй основной спор был о наркоте, и вот тут дело обстояло прямо противоположным образом, - говорилось и осуждалось мало, а вмазывалось очень часто, причём иногда людьми, про которых и не подумал бы… А по поводу нашей особости и жизни только в своём сообществе и по своим принципам нам всегда было с кого брать пример, - те же цветастые юбки, браслеты, удлинённые волосы у мужчин, свой язык и нежелание работать на государство, вечные перемещения по стране и уязвимость для ментов. Я говорю про цыган. Вот уж кто был народом-бродягой и антисоциальным целым народом, так они. Мы были вторые после них…Про то, кто настоящий хиппи, а кто нет, никто особо не говорил. Могли обсуждаться принципы нашего движения, рассказываться какие-то сказки из жизни американских волосатых, цитироваться Торо или Лев Толстой, хотя он больше был авторитет по религиозной чистоте, вслед за Исусом Иосифовичем. Особые умники цитировали Николая Кузанского или Фому Аквинского, но правильность цитат или их толкование некому было проверить...
               
                “ЧАЙНИК”  “НА НОГЕ”

  В холодные осенние месяцы как-то активность тусовки резко уменьшилась. Внутри "Туриста" поместиться было трудно, да его и переделали в стояк, до "Джалтаранга" ходить под ветром и дождём тоже было неуютно, да и цены там были неслабые. В общем пошли мы с Поней и Шурупом в один день искать по Центрам новое удобное и незастрёманое место тусовки. После недолгих поисков, нашли его прямо через скверик напротив ЦК КПСС и под боком у ЦК ВЛКСМ, только поняли мы об этом соседстве не в первый, и не во второй месяц, так поначалу в «Чайной» было приятно, тихо и чинно, а государственными учреждениями, которыми центр города забит и до сих пор мы не интересовались. Попросту их игнорили. Симпатично там было ещё то, что очень недорого. Были там оладушки, варенье из лепестков роз, мёд в маленьких блюдечках, сосиски, яичница, мягкие кресла и множество хороших столов, так что даже при наплыве публики тут, в отличие от Этажерки, Туриста и Джанга, можно было поместиться немаленькой компанией, никого не стесняя. Мы старательно высиживали это место, особенно по вечерам, когда вся публика, захаживавшая сюда пообедать из офисов, разъезжалась по домам, и было совершенно спокойно. Пипл зазывали сюда всех и отовсюду. В результате место узнали и признали. Часто туда прямо с трассы приезжали иногородние и искали вписки. Зимой как-то вваливается Толик Гродненский с приятелями только из  Средней Азии, из Чуйской долины, затаренные по полной всем тем, чего нельзя. А тут облава,-менты с Берёзой, которая ради нового нашего места тоже открыла-таки свой филиал поблизости. Пришлось держать оборону, сцепив руки и не давая комсюкам сцапать наших, и даже отбиваться, пока Толик с компанией не исчезли во мраке скверика и далее в подворотне. Я, кстати, думаю, что соседи не сразу нас обнаружили именно из-за того, что собирались мы по вечерам, но и днём со стороны комсомольцев вряд ли могло быть особое внимание в середине сквера, а от ЦК партии нас отгораживала густая зелень великоллепного сквера. Интересная ещё деталь заключалась в том, что прямо напротив ЦК ВЛКСМ у памятника героям Плевны над единственными в округе общественными туалетами днём, особо ни от кого не прячась, тусовались голубые, которых никто при мне ни разу не винтил. Но они, правда, и опознавательных знаков, в отличие от нас, никаких не носили...
 
  Кстати, насчёт ЦК партии. Рассказывает Саша Ришелье (Пробатов, ныне француз, без российского паспорта, живущий в Ницце). Как-то раз, в начале 80-х, прогуливаясь по Кремлю в позднешкольные свои годы, он проходил к Боровицким воротам мимо Кремлёвского Дворца. А из него нежданно-негаданно стали выходить вожди. Саша пропустил стариков. Брежнев, выйдя, аж остановился и оторопело уставился на стоявшего в двух шагах волосатого индейца. А индеец ему на чисто русском: “Здраствуйте, Леонид Ильич!” В ответ- «Здраствуйте», и в машину...Без последствий обошлось. Такие патриархальные были времена…

                КОНЦЕРТ  ЛОЗЫ  В ПОЛИТЕХНИЧЕСКОМ

  Раз как-то сидим (рассказ про осень-весну 85-86гг), скучаем в большом собрании в Чайнике, не знаем, чем заняться. Вдруг вбегает какой-то волосатый и с воплем «Спасите!» просит нас всех идти срочно в Политехнический музей, а то там он не может петь. Никодим сразу признал Юрия Лозу, и все охотно пошли его на дармовщинку послушать. Входим в зал, битком набитый молодыми людьми в костюмах, галстуках и всяких диковинных комсюковских значках и проходим на первые два ряда, СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ НАС ОСВОБОЖДЁННЫХ. Я думаю, что полный состав ЦК ВЛКСМ и руководство Берёзы впервые воочию столкнулись с вражеской Системой в таком количестве и должны были её мирно терпеть в течение полутора часов прямо у себя под носом. А когда Лоза затянул по третьему разу свой «Плот», волосатые не выдержали и стали в темноте зала вытягивать вверх зажжённые зажигалки и спички. Сверху кубарем скатились рядовые берёзовцы и чуть не собственными пальцами стали тушить огни. А на какую-то песню о мире без войны мы вообще встали и стали громко подпевать, опять-таки пытаясь зажечь огоньки...Так мы разбавили собой то событие, о котором комсюки дома бы горделиво говорили, что они самого Лозу слушали на спецконцерте...А сейчас эти проворные, но тупые бывшие официозные  активисты и тогдашние синие лейтенанты оккупировали властные кресла постсоветской России, только уже без того, даже ими, ненавистного идеологического партийного контроля. Только бизнес, ничего идеологического...
  «Чайник» был прекрасен, ещё более удобен местоположением, и счастлив своим мирным, нескандальным существованием. В «Турист» то и дело происходили пьяные стычки, а сюда никто из алконавтов типа Алексея Шмелькова не совался.
  А те, кто приходил, просто преображались. Кстати и тут Фёдор Щёлковский любил в соседней подворотне угостить Агдамом, но это было совсем другое дело. Как-то при большом скоплении безденежных и голодных людей, которые даже на чай не могли наскрести, появился Майк Крези, который просто выручил всех, высыпав на кассу всю свою инвалидную пенсию в 30 рублей и заказав всем чая, варенья, хлеба и прочего. Невиданной щедрости поступок, учитывая, что жил он чрезвычайно трудно, и никто ему, кажется, не возвратил и части этих денег. Впрочем, он и не рассчитывал, сказав, что всё их равно продринчит и проторчит.
 Позже и это милое место переоборудовали в пролетарский жестокий стояк, как ранее в «Туристе»,чтобы нам стало менее удобно.
       
  МОСКОВСКИЕ КУЛЬТУРНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТУСОВКИ В НАШЕЙ СРЕДЕ

  Всё шло своим чередом. Много новых людей. Гораздо большая свобода, чем раньше. Всему этому дал импульс Фестиваль и послефестивальные тусовки, своей смелостью и напористостью опережавшие “мороприятия” против нас и сплачивавшие новых и старых хиппарей.
  Например с человеком, прозвище которого само о себе говорит, Вандерфулей, или просто Фулей, я познакомился у Клары Голицыной ещё в дофестивальные времена. Но видел его ещё, возможно, у лианозовцев. То ли художник, то ли поэт, то ли просто святой и нищий, вхожий во многие дома и сообщества, везде был как свеча или живая благость. Прочитал вчера, что он и в «Доверии» был завсегдатаем. Говорят, жив до сих пор.
  С Колей Храмовым меня знакомили прямо, как с Чернышевским, только вышедшим из застенков. Вечно возбуждённый, спонтанный, он, однако, играл временами в Шерлока Холмса, с трубкой во рту и с усилием подавляя на минуту-две порывы вскочить, говорить и бежать куда-нибудь. Его и Сашу Рулевого (Рубченко, сына, между прочим, полковника КГБ) все остерегались, что-то на них наговаривали, типа провокаторы и ПОЛИТИКАНЫ. И вообще,- САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ДОВЕРИСТЫ. Группа «Доверие» почему-то тогда доверием не пользовалась в хипповой среде, несмотря на декларируемый путь к сближению с Америкой, которую все и тогда, и сейчас в развивающихся и загнивающих странах многие почитали, как самую передовую страну. А уж мы, волосатые, всегда вообще брали пример с американских хиппи, зачитывались (кто мог достать и знал язык) о них и о битниках книжками (сейчас-то я думаю, что американские хиппи тоже не много сами написали из-за своей лени...) и рассматривали те редкие фото оттуда, которые до нас доходили в скупой советской печати. То в журнале "Ровесник" что-то проскочит, то в Комсомолке, то в буклетике с пластинками "Меридиан" кажется, то в "Вокруг света", так как в проталкиваемом Совком по всему миру пацифистском движении именно волосатые-полосатые играли не последнюю роль своей численностью. Ещё у многих валялись стопки пропагндистских журналов "Америка" и "Англии" (они реже намного), где были целые статьи про Вудсток, рок-революцию, студенческие тусовки, конрткультуру, психоделики, коммуны в Калифорнии и вообще молодёжную свободу. Даже свободные посещения лекций студентами, спокойные переходы с одной специальности на другую, из одного университета в другой и запросто получаемые отпуска для размышления без потери места в учебном заведении были для нас шоком, не говоря про сельскохозяйственные и городские коммуны таких сумасшедших.
  Да, Запад, Америка…”Человек, человеческий детёныш...Я встану на его защиту!” Тогда мы все вставали на защиту ДРУГИХ ценностей, отличных от официально декларируемых коммуняками, а в жизни ими же первыми презираемыми. Мало того, что лет с 13 все повально слушали очень шумную музыку, названную роком, так ещё и Воннегутов с Гессе позже почитывали, не говоря об отечественных Стругацких. А фильмы, по-моему, за исключением Тарковского, вообще смотрели только западные. Ну ещё «Ёжика в тумане» и “Сказку сказок”( при этом в наши дни милейший Норштейн стал каким-то антизападным деградантом)… Ходили и на “Чучело”, и на “Покаяние”, а мне посчастливилось смотреть лучшие спектакли лучших театров того времени,- Ленкома, Таганки, студии Беляковича на Юго-Западе и МХАТа на Тверском, что без сомнения было лучшими культурными событиями и достижениями официальной драматургии и хоть сколько-нибудь терпимого властями гуманизма, явления совершенно западного. В основном благодаря моему однокласснику Вадику Когдану и нехватки рабочих сцены в московских театрах из-за чего им приходилось заключать с институтами договора на оказание помощи студентами.

  Как-то Маша с Пессимистом позвали на день рождения к себе. Вернее не к себе, на Автозаводскую, а в обширную квартиру Машиного семейства-бабушек, дедушек на Соколе. Компания «благородных», образованных и интеллектуальных хиппи просто радовала глаз и ухо. Обоняние моё, правда, так и не приучилось к запаху косяка, которую курили у себя в комнате мои ровесники, а по хипповым меркам олда, хипповавшая со времени окончания школы. Там была, как я её назвал, "архитектурная тусовка",- Вася, два Фёдора, очень красивая Арина, Олег Пудель, Стас Миловидов (вот уж фамилия кому точно соответствовала, хотя и остальные их друзья были так же милы и умны!), Саша Иванов, нудный Андрей Дубровский, Синоптик и энциклопедист Серёжа Терещенко, который впоследствии открыл своё издательство, а потом уже во времена благоденствия и свободы 90-х внезапно повесился. Компания по багажу знаний, хипповому опыту и вообще общей культуре превосходила не только меня, но всю уличную на тот момент компанию, вместе взятую. Это были, во-первых люди с высшим гуманитарным, архитектурным в основном, образованием, подкреплённым постоянным чтением самых развивающих книг и правильным общением, а во-вторых, те, кто начал тусоваться в гораздо более продвинутые времена и имели привычку интеллектуального соревнования. Тогда хиппи были как будто и начитаннее, и воспитаннее, и вообще наверное в большинстве из хороших семей, проживавших недалеко от стрита, теперешней Тверской. Единственное, что было у нас общего-это возраст. Я затусовался тогда, когда они уже оттусовались, но сохраняли ещё долго длинные, большими трудами отращенные волосы. К тому времени они стали домашними хиппи, а я ещё уличным тусовщиком, хоть и не красноштанного и багириного типов, но не совсем им ровня. То, что я на тот момент узнавал, они уже начинали забывать. Их удалые времена пришлись на те годы, когда я уныло ходил в стенах Московского Энергетического института и по вечерам в общежитии на дискотеках влюблялся в накрашенных недалёких студенточек. В технических ВУЗах было не так много интересных людей, а в МЭИ царила особенная пустота, скука и провинциальность.
  В середине 80-х, судя по рассказам Иры Фри и некоторым намёкам Боба Шамбалы, были уже какие-то центры, домашние собрания на тему восточных мудростей и даже были некие умельцы, которые постигли некоторые из этих мудростей в плане практического лечения душевнонеуравновешенных и психотропнозависимых людей, а также в плане духовного просветления и освобождения своего “астрального тела” от мирской суеты. Йога и оккультизм шли в первых рядах этого всего. Но кажется, что такие люди, как правило, просто замыкались в себе.
  Добавление от Пуделя и Пессимиста (на встрече 2022 года) : Оказывается года с 81-го или 82-го выставки старались устраивать два раза в год,- весной и осенью. По крайней мере в 82-м Пудель хорошо помнит две таких,- одну 17 июля, которая проходила в руинах Царицынского дворца, и участвовали человек 20 со своими работами. А дату второй забыл, она была вроде на берегу канала им.Москвы. Участники - Никита Головин, Миша Сталкер, Фтататита, Валера Царевич (с фамилией Курочка), наверное сам Пудель тоже. Я вот думаю, что это как раз была та, в Химкинском лесу весной 85-го, о которой я слышал. При плохой погоде выставки проходили у кого-то на даче.
Из записей конца 80-х:” Году в 87-м ходили на мрачный, но важный фильм “Письма мёртвого человека”, где я второй раз в жизни видел живого Роллана Быкова, который выступал перед премьерой. На меня кино произвело такое сильное впечатление, что когда народ стал вставать в конце с мест, я закричал о науке, которая, погубит мир, обслуживая партию и армию. Кстати и ходили в тот раз по приглашению от самого Быкова, им подписанному. Билетёрша растерялась, пошла за администратором, а за это время я пропихнул с десяток хиппарей без всяких билетов и приглашений.»
 Вообще-то больше всего любили ходить, и не по одному разу, на полнометражные мультики, которые стали только-только появляться,-”Властелин времени”, “Корабль-призрак”, “Сказка сказок”, “Кэтти” и т.п., которые были для нас событиями. Дневной билет стоил может быть 10-20 копеек, т.е. стоимость одного мороженного.

                ДРУГИЕ  ХУДОЖНИКИ

  Побывал у Нины Коваленко, очень самобытной художницы-самоучке из Сибири, которая стремилась всеми силами уехать на Запад и вступила ради этого в группу Батоврина и Шатравки "Доверие". Отцов-основателей группы уже на тот момент в ней не было,- один выехал, другой неудачно “заехал”, оказался в тюрьме. Возглавляли её какие-то то ли Глейзеры, то ли Медведковы, а потом вообще стал заправлять жирный, мерзкий и ловкий слизняк Кривов, с которым меня потом столкнула судьба уже во Франции, где я ему сильно помог, а он в конце не удержался и проявил свою гадкую натуру…Но про художников.
  Кто-то, кажется вездесущий Миша Безелянский, привёл меня в мастерскую модного тогда по Малой Грузинке (и по ранее проходившим в конце 70-х квартирных выставках нонконформистов) художника и бывшего хиппаря Игоря Каменева, который довольно приветливо, но с аристократической усталостью мэтра, в духе Карла Брюллова, нас принял и показал много своих картин. Вообще тогда у него в картинах, было много неподдельного романтизма и великоллепного мастерства. На прощание Игорь нарисовал мой портрет практически одной линией, который оказался лучшим из всех моих, кем-то нарисованных.
  Позже я познакомился с Борисом Жутовским, легендой ещё хрущёвских времён, увидев работы которого Никита Сергеевич назвал этих необычных колхозному взору творцов пидарасами. Жутовский имел мастерскую, заваленную его чудаковатыми скульптурами, где-то на Маяковке, был сангвиником и неутомимым рассказчиком. Мы у него бывали с Ильёй Гущиным, выпускником училища 1905 года (куда меня даже не допустили до экзаменов) и отдельно с Шурупом. Борис рассказывал и о хрущёвских временах, поэтическом столпотворении у памятника Маяковскому и подпольных объединениях и выставках, о которых Илья уже много знал, и о своём друге Эрнсте Неизвестном (которого я видел много позже единственный раз на Триумфах, устроенных Березовским в роскошном дворце на Елисейских Полях), и о множестве людей и перепетий с ними связанных, о которых я совершенно всё забыл.
  Вообще художников, официальных и неофициальных, и их мастерских в Москве было, наверное, полгорода. Это были и специально отстроенные здания на Нижней Масловке, в которых я никогда не был (а в которых росли мои теперешние приятели, Коля Чернецкий и Сергей Тутунов, а также жил дед третьего друга, Антона Семёнова), и всевозможные прочие обширные помещения, распределяемые Союзами Художников, как например в одном типовом под школьное здание на улице Вавилова у Черёмушкинского рынка, Горкомом Графики и ещё фиг знает кем. Основные же помещения неофициальных художников, как тогда называли “самодеятельных”, находились или в квартирках, как у Вербового в нашем доме на Ленинском, или в  тесных подвалах и жэковских комнтатушках дворников, истопников и слесарей. Я, признаться, в отличие от Андрея Фролова, собутыльника всех мало-мальски известных художников, редко попадал в эти святая святых, но об одном человеке я хочу рассказать.
   Звали его Саша Жданов, бывший несистемный волосатый и участник легендарной Бульдозерной выставки у меня под домом, который по виду из-за растрёпанной бороды и неухоженной шевелюры мог бы сойти на пацифиста на пенсии, если бы не его буйный нрав, которого боялись даже менты. Его мастерская в форме стакана с пятиметровыми потолками находилась между Новослободской и Лесной улицами на первом этаже какого-то старинного здания, если ничего не путаю. И он, представлявшийся донским казаком, при этом грозно зыркая глазом, очень шустро организовывал у себя вернисажи. Покупалась пачка в 100 листов ватмана и тушь. Ничего больше. Листы он раскладывал на полу, выливал на каждый немного туши и размазывал её слегка половой щёткой. Давал высохнуть, развешивал на всю высоту стен и зазывал публику. Где он добыл столько телефонов иностранцев, работавших в Москве, я не знаю, но вся стена в прихожей рядом с аппаратом у него была ими исписана. Надо сказать, что иностранцы боялись не прийти, по его словам. Уж не знаю, какие меры воздействия он на них имел, но припиралась страшная толпа корреспондентов, консульских и посольских работников, студентов и чьих-то мужей и жён. Все с деньгами. И не было случая по свидетельству людей, его знавших, чтобы после такого вернисажа оставался хоть один непроданный лист, и чтобы в течение следующей недели деньги от продажи не были пропиты самим творцом и теми из публики, кого он не отпустил восвояси. Бывали случаи, что какой-нибудь журналист, искусствовед или студент пропивались у него дотла уже после пропитых от продажи "шедевров"...и уходили от него разве что не в трусах. Не знаю уж, кто на него и за что жаловался, скорее всего соседи, но частенько в конце разгула, когда хозяин уже должен был  лишаться вроде бы сил, заявлялась милиция. Наверное чтобы отодрать и отправить в лоно семей незадачливых собутыльников. Саша сопротивлялся, его доставляли каким-то чудом, наверное дождавшись, когда он уснёт, в отделение. Оттуда он несколько раз просто уходил, размётывая всех и всё на своём пути. Тогда же никаких клеток или камер в отделениях у ментов не было. Последний раз его приковали наручниками к 20-тисекционной батарее, которую невозможно поднять даже пятерым крепким мужчинам, в чём я убедился, когда работал дворником на Лермонтовской, и в том доме меняли батареи отопления. Саша проснулся и дошёл домой вместе с батареей. Никто его не преследовал, потому что в отделении происходил форменный потоп обжигающей воды...Он изображал из себя маститого художника, а маститые, как известно, ездят на этюды с натуры, и Саша всё мне говаривал,- “Я тебя научу писать кусты!” Почему кусты, а не воздушную перспективу, лес, озеро или скамейки с целующимися парочками, я так и не понял...
  Другой пример "подпольного", а на тот момент уже вполне неплохо устроившегося художника представляла собой Ната Конышева, занимавшая тоже не самую маленькую мастерскую прямо за церковкою напротив высотки на Котельнической, в Серебряническом переулке. Они все, семидесятники, безусловно своим упорством, количеством и организованностью сумели добиться от разомлевшего к началу 80-х годов государства мастерских и выставочных площадей. Ната с удовольствием принимала гостей, поила чаем с вареньем, часто их быстро и похоже, но очень грубо, писала и показывала несметное количество своих маляк. Меня с первой женой она запечатлела минут за 30-40. Бабка была тоже вполне прихиппованная и просто сменила уличные тусовки на художественные по мастерским и выставкам, зато к ней дорогу знали многие поколения хиппарей. Они вместе с Кларой Голицыной и другими женщинами периодически устраивали свои отдельные выставки на Малой Грузинской, разделяя женское искусство от мужского. Месяц назад (предпоследнюю редакцию провожу в мае 2022 года) её не стало, но ещё за два месяца до её кончины, как мне рассказывал один шустрый антиквар и её приятель, Ната ещё появлялась, хоть и почти немощная, на каких-то выставках, и ей устраивали ещё её собственные вернисажи.

  В группе “Доверие”, куда я несколько раз попадал по приглашению сначала Храмова и Рубченко, а потом Арыча и Нины Коваленко, я познакомился ещё с одним чрезвычайно симпатичным художником, прошедшим путь от гонений до успеха заграницей, Сашей Калугиным, у которого были проблемы со здоровьем, но который при этом создавал великоллепные графические картинки, описывающие красоту и нелепость русского быта. Смесь злой карикатуры и доброй улыбки. Они семьёй тогда не так давно переехали с Трубной, откуда прямо с помоек набрали и перевезли отличную коллекцию икон, хоругвей и других предметов старины. Их гостеприимству не было пределов, и мы с женой уезжали от них сытыми, убаюканные добрыми советами и интересными рассказами несколько заикавшегося Саши и его разговорчивой и милой жены.
  Почему-то, хоть они все и бывали на наших выставках, я не приглашал их в них участвовать. Скорее всего просто блюл чистоту собственно хипповых рядов, но и подозревая, что они свои квартирники уже отвыставлялись, и заново начинать этим заниматься, не имея перспектив на них хорошо продаваться или иметь хорошую рекламу, было просто неинтересно. У них уже покупали из мастерских или из дома заезжие коллекционеры или дилеры, которые им делали имена уже давно на Западе.

   Многих, наверное большинство, этих "неофициальных" художников 60-70-х годов было представлено в коллекции Лёни Талочкина, память о котором запечатлена даже в каком-то вагоне московского метро. Он жил в доме прямо на Новослободской улице, в её конце, рядом с Вадковским переулком, этаже на 8-м. Вся его немаленькая квартира была завалена рядами картонов, холстов на подрамниках и в огромных свёртках, папках с рисунками и всевозможными причудливыми композициями и рулонами. Могучий старик, с острым взглядом умных глаз, и длинными седыми волосами, часами показывал своё богатство, и как всякий коллекционер, гордился случаями, когда ему работы тех или иных известных людей доставались почти даром или прямо в подарок. Он их всех знал лично, многим помогал, другим просто наливал и ставил перед ними мольберт с холстом и красками. Говорил увлечённо, с большим знанием всех направлений, отношений между художниками и событиями их жизни. Много смеялся. Я, честно говоря, первый раз в жизни видел столько хлама. Он наверное сейчас стоит больших денег, и Лёня уже тогда называл сумму в один миллион долларов, что сейчас можно наверное удвоить-утроить смело, но на мой вкус там не было ничего интересного вообще. Во-первых художники под ящик водки, даже самые незаурядные, вряд ли способны на что-то стоящее, а во-вторых в их время вообще все авангардили в пику совковому реализму. Так что получилось, что только подписи под этими каляками-маляками имели материальную ценность среди чумовых коллекционеров, а художественная составляющая ничего в них не составила...У него была новая жена, сильно моложе меня наверное, стройная, тихая, хрупкая, и маленький ребёнок. У него как раз я встретился впервые с Лёшей Фашистом, имевшим густой хайр ровно до пояса, который он состриг сразу после этого дня. Первая встреча с ним была мимолётной, уже когда я выходил от Талочкина, а Алексей заходил. Кажется он на тот момент уже что-то обо мне слышал, поэтому наверняка сразу обменялись телефонами, а в дальнейшем стали очень близкими друзьями.
  Кто меня водил и как я попадал к этим и прочим художникам из старшего поколения, совершенно не помню. Но вообще встречи и знакомства как-то образовывались в то время сами собой, без всякого напряга.
  Молодых и не очень художников среди хиппи и близких тусовке тоже подобралось десятка с два. Валера Царевич, Дима Кретов, Илья Гущин, Никита Головин, Миша Сталкер, Сергей Сольми, Саша Иосифов, Витя Топ (Захаров), Боб Шамбала (Волчек), Арыч (Артур Церих), авангардист этакий, Алиса шуруповская, Милорд и другие, которых вместе с фотографами ниже перечислю.

                АКСЁНОВЫ

  Одним их центров домашних интеллектуальных тусовок была семья Андрея Аксёнова и Наташи Литвиновой. Они были очень гостеприимны, легки на подъём (несмотря на двоих маленьких детей), всегда была в курсе, где и что происходит, и не упускали случая что-нибудь культурно-хеппинговое организовать. Они, особенно Наташа, заваленная книгами, рукописями и фотографиями, не выходила из-за круглого стола на кухне, вокруг которого вечно сидели ребята и гоняли чаи. По дому шустрил Андрей, только успевая выполнять указания Наташечки. У них всегда живал много народ, вернее засиживаясь допоздна. Просто оставался до утра. Тут на фото Саша Пушкин, Жужа, подруги моей первой жены из Рязани и Багира на кухне на полу. Вокруг них группировались фотографы, молодые литераторы, аквариумисты (Андрей Судариков с друзьями) и прочие любознательные и творческие личности. Но и семейство Аксёновых можно было встретить почти на любом концерте и выставке, где они находили мгновенно новых знакомых через пару вопросов,-« А ты знаешь такого...?» или «Я вот был недавно у такого», или «Я вместе с таким-то...» Прообраз нынешнего Фейсбука.
  Вспоминая поимённо тех выживших людей из системы и около неё, которые создавали интеллектуальный драйв в то время, я без удивления многих сейчас вижу на Западе. И четверть из них в Израиле. Впрочем Израиль ведь не совсем Восток нынче тоже...Но есть и в Прибалтике, Северной Америке, а кое-кто обоснвывался даже на Бали, Индии и в Таиланде.
 

                МУЗЫКАЛЬНЫЕ  ТУСОВКИ

  Начиная с той осени и всю зиму 85-86 гг и весну следующего, 86-го, года стали процветать квартирные сейшена известных музыкантов, в основном из Питера. Флэтов, принимавших их, было много, всех не упомнишь. И чем дольше живу, тем больше новых узнаю, которые были в те времена. Контркультура так и пёрла, но наверное сказывалось и то, что возникло много продюссеров этих музыкантов, которые с одной стороны становились лицами тем необходимыми и к ним приближёнными, что уже было сверхпочётно, а с другой, начинающие дельцы немного зарабатывали на известных и малоизвестных именах, раскручивали их и получали массу знакомств, например среди красивых тусовых девочек, которых они могли сводить на такой подпольный, вернее, частный концерт.
   Зародилось много отечественного, которое вдруг, и для меня тем более неожиданно, стало намного интереснее зарубежного. Я был только на нескольких таких сейшенах, на самом деле особо не интересуясь всем спектром подобной музыки. Были культовые группы,- Аквариум и Кино, отчасти Алиса, а остальные можно было и послушать, а можно было и не слушать.
  Обычно звонила такая похожая на японку очень обидчивая герла, которая была в курсе всего, Ира Авария (живущая сейчас в Голландии). Помню её ещё с длинными чернейшими волосами, которые она быстро состригла, в алом платье, когда она и Макс Столповский случайно встретились кажется опять-таки у Сяся (Дормидонтова) дома под Таллином и долгое время были неразлучны. Была она то ли переводчицей, то ли гидом для туристов. И она даже живала у меня, так как была не москвичка и постоянно к кому-то вписывалась,  уже стриженная под ежа, в огромных очках и создававшая столько шума и телефонных звонков, сколько не производили все прочие, останавливавшиеся у меня, вместе взятые. Она постоянно в кого-то влюблялась, и не будучи никакой красавицей, просто обвивала своих избранников своим маленьким и гибким телом и заставляла себе какое-то время отвечать взаимностью. А потом изводила их скандалами, ревностью и дотошностью. Я наблюдал это со стороны и очень забавлялся происходившим. Но с Максом у них как-то устаканилось, видимо сказалось одинаковость невротических и творческих натур. Она должна была бы стать какой-нибудь актрисой или телеведущей, или крутой бизнесменшей типа Хакамады (они, кстати, очень с ней похожи), но в дальнейшем она быстро пропала. А вот у Столповского дома я впервые тогда услышал на сорокопяточке песни Алексея Хвостенко, Хвоста, который до эмиграции был большим другом отца Макса. Они с Хвостом были одними из первых творческих хиппи. Хвост так и говорил,- "мы- хиппи". Кстати, оказывается, на свадьбе у Столповского в 1989 году, которая продолжалась дня три-четыре, свидетелем с его стороны был другой выдающийся современник, Виктор Пелевин, с которым Макс потом по многу часов годами обсуждал всякие приколы и повороты сюжетов, и я думаю, внёс не менее половины шизы в произведения последнего…
  Так вот, флэтовники бывали в частности у прекрасного музыканта Саши на Воровского недалеко от  Арбата (Поварской), который и сам в своей большой квартире организовал замечательную группу «Деревянное колесо». Кого я у него слушал, уж и не помню. Потом был концерт Константина Кинчева в небольшой квартире, где я сидел напротив него, а он буравил меня своими тёмными глазами. Перед концертом рок-музыканты обычно догонялись горячительными напитками, особенно удачно это получалось у Папы Лёши. Его песня «Вперёд, вперёд, отважные полки, за Родину, за веру, за КПСС» очень всех веселила и давала понять, что агрессия против Афганистана звучит уже не только в наших тайком написанных в лифте лозунгах ("Нет войне в Афганистане!") и в возмущении на "вражеских голосах", но и в весёлом стёбе антивоенной хиппни. Результат такого несерьёзного отношения также сыграл немалую роль , как и в случае с Леонидом Ильичём, над которым в конце смеялись все, и это в немалой степени подорвало доверие к коммунистической доктрине и её применению.
  Цоя снимали на профессиональную камеру или даже две для фильма на квартире Гали Бёрн на Преображенке, но это было на полгода позже. Никогда этих кадров я нигде не встречал, и это очень странно при том, что Цой остаётся кумиром покруче Талькова, Круга, и смею предположить даже Битлов для всех россиян по сей день. Помню, что это было в самом начале лета, когда мы с моей первой женой и Честновым собрались отъезжать на юга. Выступали на флэтах ещё Шевчук, ещё кто-то из Свердловцев типа Урфина Джюса, и питерский Фрэнк. Плата за вход определялась каким-нибудь Кацманом в 1-3 рубля, но пропускались все, просто выгребая всё содержимое из карманов. Напитки приветствовались. “Крематорий” и “Коррозия металла” уже имели кажется свои площадки,- какие-то ДК, где они базировались, и квартирники вряд ли  устраивали. А вот только появившийся Юра Наумов давал концерт именно у Саши на Воровского (теперь, с.б. Поварская). Он был восходящей звездой, собирал потом приличные залы, но потом куда-то делся. Но ещё раз,году в 88-м, когда Наумов давал  концерт в ДК Москворечье кажется, уже в большом зале, и я повёл туда своего новго друга, австралийского атташе по культуре, Джона Ричардсона, который от скуки хотел познакомиться поближе с происходившими неофициальными культурными процессами. Совершенно не помню, чтобы кто-то тогда ходил на Бригаду С Гарика Сукачёва, но в дальнейшем некоторые хиппы с ним дружили и получали совместно морщины и хрипоту от огромного количества выпитого, как Вадим Сироп.
  Гребенщиков, кажется, был более всех популярен, но на него я попал не на квартирнике, а на его первое выступление на официальной сцене Москвы, в Рок-лаборатории при Курчатовском институте, куда оказывается не продавались билеты, как на обычные концерты, а распределялись спецпропуска среди самых доверенных и выслужившихся комсюков. То есть эти концерты, Лозы или Гребенщикова с Агузаровой, приравнивались к поднебесным благам, типа продовольственных"заказов" с икрой, венгерским сервелатом (или салями, не помню уже) и советским шампанским… Напомню, что в конце Совка в магазинах даже в Москве на витринах громоздились горками только консервные банки с морской капустой, а в непродовольственных пропали даже резиновые калоши для валенок...

  Уже зимой, на день рождения Леннона, в морозы, театр “На Красной Пресне” (или Спесивцева?) пригласил тусовку посмотреть отдельно от другой публики спектакль по Селинжеру, который был тогда для нас почему-то сортом Библии, основного писания, из которого постоянно цитировались фразы. До этого мы в числе прочей публики смотрели этот спектакль в зале многократно, а Поня даже закадрил и впоследствие женился на актрисе труппы Инне. Но именно в этот раз, когда в назначенный час, около полудня, мы, человек 50-70,  подтянулись к их зданию, которое располагалось во дворе напротив тогдашней фирмы "Мелодия", а сейчас опять католического костёла, оказалось, что в театр не пускают ни нас, ни актёров. И запрет этот исходил откуда-то из райкома то ли комсомола, то ли партии, и спорить было бесполезно. Пришлось им играть на стуже, во дворике перед театром, но от этого они играли просто остервенело и взахлёб, несмотря на то, что по роли надо было обнажать надолго грудь (мужскую к сожалению). Мы все оттоптались на снегу час или полтора спектакля, бешено апплодируя и даже свистя для поддержки актёрам. Зрителям разносили горячий чай, а через колонки звучал голос Леннона и его песни. Но после "Над пропастью" осталось ощущение, что мы заведены, и расходиться просто так не хотелось в середине дня.
  Я предложил пойти в стоячую блинную на ул.Герцена (ныне Большая Никитская), которая была рядом. Надо сказать, что подобными заведениями Москва тогда ещё не заполнилась, они были крайне редки, поэтому и были большие сложности найти следующее место для тусовок. Частные кооперативные заведения начали открываться только года через два-три. Зашли туда, как цыгане, шумною толпой, проели и пропили (безалкогольно в основном) почти все деньги, отогрелись и стали думать, что делать дальше. Надо идти. Куда идти, было не совсем ясно, но пошли. Упорно. Дошли бульварами до начала Нового Арбата (тогда Калининский проспект) и отходящей от него тогда улице революционера Воровского. Тут меня осенило, я вспомнил про большой и гостеприимный флэт Саши с его "Деревянным колесом". Мы направились туда. У Саши Тигра довольно часто проводились квартирные сейшена всяких музыкантов, и чаще всего его собственной группы неэлектрических народных инструментов, которая, однако, играла свою собственную, особую, музыку. Преимущество его квартиры было то, что она была в Центре (а жило и  тогда в Центре уже крайне мало нашего народа), что он жил кажется без родителей в 3-х или более комнатной просторной квартире старой планировки и что у него, куда ни глянь, везде были расставлены и развешаны всякие инструменты для извлечения звуков.
  Так вот, когда мы поднялись на его пятый кажется этаж, дверь нам открыла какая-то молодая американка. Самого хозяина дома не было. Мы сделали вид, что нас тут давно ждали и попросту ввалились внутрь всей толпой человек в тридцать-сорок. Мы и замёрзли, и устали. Вольготно развалившись по всей квартире, стали попивать чаёк, любезно предложенный воспитанной хозяйкой, а потом и бесцеремонно самостоятельно опустошать холодильник и прочие сьестные припасы, и осматривать и ощупывать все эти рожки, скрипки, гитары, колокольчики и гусли. Потом согревшиеся гости стали пробовать играть на этих инструментах и мало-помалу получилась импровизированная группа, которая распевала хипповые и прочие, приходящие на ум песни. “Наша крыша - небо голубое, наше счастье жить такой судьбою”... Это про наш-то климат…Скучавшая до нас в одиночестве хозяйка была в полном восторге. Я просидел там несколько часов и одним из первых поехал домой уж не помню, по какой надобности. А тусовка попросту зависла там дня на три, и когда я заехал на третий день, там оставалось ещё с десяток человек, причём кто-то уже приударял за иностранкой. Вот только не помню за той, или другой уже... Не знаю, что сказал вернувшийся хозяин, но догадываюсь, что ничего доброго. Ту иностранку я потом однако встречал в компании кого-то из тогдашних зависальщиков.
  Из моих других записей того времени :” Из флэтовых сейшенов мне приходилось бывать на Юрии Наумове, Кинчеве, Цое, Деревянном Колесе, Папе Лёше, лидере “Крематория” Армене Григоряне( происходило у Майка Якутского на Кропоткинской,- там же, где через несколько месяцев провалился концерт Гребенщикова, организованный Юрием Кацманом). Кацман потом, в 89-м продавал билеты на какой-то концерт на Арбате и, увидев меня, пытавшегося там рисовать портреты, переключился через мегафон создавать мне рекламу, которая не возымела действие.
  В 86-м я специально ездил в Питер на концерт Зоопарка с Майком Науменко в рок-клуб, но качество то ли колонок, то ли электрических контактов было такое поганое, что слышен был только треск и шум, и ни одного слова я не разобрал. В эту же поездку поутру я собрал в Сайгоне всех имеющихся в наличие тусовщиков и повёл всех в Эрмитаж. На билетах сэкономили, благодаря удостоверению учащейся худучилища Принцессы и одолженному мне каким-то музыкантом из группы “27-й километр” удостоверению студента института культуры” (п.п.эту поездку я уже и забыл и частично спутал с другой, а сейчас вспоминаю).
Далее там же про года наверное 87-88-й-89-е : ”Многие тусовочные музыканты избрали местом своих сборов ДК” Москворечье”, где была джазовая студия, и многие из наших в 85-87 годах учились там дуть во флейты, стучать в барабаны, кричать, мычать и проч. Бывали там и концерты, где учащимся в студиях давалось право проходить на них с заднего входа без всяких билетов. Бывал там и Чекасин, дуя свой излюбленный номер одновременно в два саксофона”. Музыкой назвать это было сложно, но всем импонировали усилия, от которых он сгибался пополам и чуть ли не по полу катался…Видимо там же проходил джазово-авангардный сейшн с Сергеем Летовым, Сергеем же Курёхиным и Серёжей Африкой (три Сергея, ССС), который, когда уже уставал стучать, начинал очень уморительно ходить по сцене с длиннющей водопроводной трубой. На бис при этом игралась “лезгинка”...дурачились в общем по полной.
  В рамках этого же фестиваля (какого?) в Олимпийской деревне шли концерты Чекасина, и почётный первый ряд занимали волосатые. Впрочем громкие визгливые звуки саксофона были невыносимы, и все потихоньку перетекали на задние ряды…”
 
  Из пипл-бука:” Раньше, да и сейчас самые большие тусовки собирались на музыкальные сейшена, как на Западе (на Вудстоке вроде полмиллиона приехало, а ещё два миллиона не доехало). Только в 70-х выступлений групп не как копирок популярных западных групп на танцульках-дискотеках, а самостоятельного творчества для слушания были реже, поэтому и народ собирался весь, ехали чёрти-куда в глухое Подмосковье, где зачастую выдерживали сражения с местными. Народ со стрита тогда был побойчее, и помахаться было делом привычным и с урлой, и иногда с ментами, которые ни дубинок, ни перцового газа, ни наручников ещё не носили. Билеты на всякие Машины Времени стоили немало, рублей по пять. В Питере с огромными трудностями, как мне рассказывали, Гене Зайцеву удалось организовать рок-клуб, и это в городе, где к волосатым и прочим неформалам относились суровее, чем в Москве. Теперь, когда рок-клуб расцвёл, его возглавили какие-то комсюки, и Гену там не жалуют. (это всё по рассказам). Похожую историю мне рассказал Бодлер об одном системном энтузиасте, открывшего литературное кафе в Москве, куда его самого теперь не пускают... Зайцев с братом одними из первых в Союзе доставали диски и записи Битлз и распространяли не только в городе, но и по всей стране. Саша Художник, наш заядлый битломан, говорил мне, что Гена когда-то написал письмо Леннону, и тот ответил ему диском с автографом.
  В Симферополе проходил рок-фестиваль примерно 10-15 июля 1987 года, и волосатых понаехало больше сотни.”
  “Прежние времена с легендарными группами “Рубиновая атака”, “Високосное лето” и “Машину времени” вспоминают, как настоящий советский андеграунд. Я из этих троих слышал только “Машину” в общежитии Энегромаша МЭИ в 1978-м , которую туда притащил мой одногруппник Вадик Кузьмин. Играли опять-таки очень громко, потом ещё извинялись, что без клавишника.”
   Добавление от Диогена,- он помнит, как провожали во Францию Диму Певзнера (которого я никогда так и не увидел, хотя он жил одно время в башне того самого замка, где я Гребенщикову устроил концерт в 1995-м) в 1987 году, и он играл на прощанье. И ещё про один концерт Цоя у Наташи Ворониной (Вороны) на Коровинском шоссе, где была такая уйма народа, что все стояли, как в часы пик в метро, плотно прижимаясь сиськами друг к другу, чуть не вываливаясь с балкона и даже под балконом. Так соседи вызвали ментов, которые пришли и спросили, что тут происходит. На ответ, что тут празднуют день рождения, менты обвели помещение взглядом и спросили опять,-”А тогда почему не пьёте ?”... Я. Кстати, хорошо помню, что слушал в магнитофонной записи на бабине Певзнера его « И там не быть, и тут не сбыться», и думаю, что если бы он остался тогда, то взошёл бы звездой не меньше Гребня с его невнятными стихами.
  На самом деле почти все самые известные рок-группы наши родом из того времени,- середины-конца 80-х, когда самодеятельные коллективы, до этого лабавшие в подвалах и на школьных выпускных вечерах (как у нас в 78-м), получили возможности выступать открыто на сценах. Это, кроме упомянутых, и «Ноль, и «Монгол Шуудан», и «Крематорий», и «Паперный Т.А.М.», и всякие, которых я никогда не сушал, но названия попадаются,- « Король и Шут», «Агата Кристи», «Ария», не говоря уже о «Воскресении» и Пикнике». И все они, безусловно, и брали пример западные рок-волосатых, и сами были чаще всего из них (нас), и окормляли такую же аудиторию, которая не хотела дружить с Совком. Хотя, как я убеждался не раз, слушание западного рока и некоторое, и даже серьёзное, погружение в хипповую среду, не мешало многим комсюкам делать партийную и государственную карьеру, на которой они прилагали усилия по подавлению инакомыслия и инакожития.

              ГРИФ. КОНЦЕРТ ГРЕБНЯ И АГУЗАРОВОЙ В РОК-ЛАБОРАТОРИИ

  Как-то зимой Шуруп привёл меня в дом рядом с домом Лёши Кришнаита у метро "Проспект Вернадского". Этаж 8 или 7-й, подъезд не помню, но это была берлога его большого друга, Лёши Грифа и его начинавшей сморщиваться в старушку малюсенькой красивой ещё пока жены Земляники. Более неприятного человека, чем Гриф, я в те годы не встречал. Тот же Берендей, напуская на нас чары преисподней, зазывал в гости в огромнейшую мастерскую своего отца-сезаниста, состоявшую из целого арбатского особняка, поил чаем, осторожно расспрашивал, гнал безумные телеги, и угощал какими-нибудь баранками и был на самом деле робким человеком, ничем особенным не злоупотреблявшим. А тут было совершенно другая, ненапуская чернуха, настоящее царство ужаса и плесени.
  У Берендея, крупного добряка с напускной адовостью, мы просто отогревались и писали натюрморты и обнажёнку с Пахомом, Пал Палычем и Сольми. Берендей светил отражённым светом своего кумира, некоего чернушника Капралова, с которым я раз встречался, но его старательное асмодейство не произвело на меня должного впечатления.
  Гриф был действительно совершенно чёрный, сгорбленный, мерзкий на вид (а на самом деле крайне несчастный) чувак, с пронзительным, но и потухшим одновременно, как у стервятника, взглядом. И вся атмосфера была невыносимо давящей. Не только торчилово, которое там просто кастрюлями варилось, а вообще все (не знаю, как назвать, так как слово "друзья" язык не поворачивается произнести) были им подавлены и находились на положении каких-то шестёрок. Про Грифа Ролан Быков снял фильм “Стоит лишь тетеву натянуть”, куда попали несколько кадров с нашей демонстрации у Гоголя, и я собственной персоной с плакатом “ +КГБ и МВД, возлюбите  ближнего своего…”   У Грифа в компании серых торчков выделялась только рыжая стройная девица с огромными зелёными глазами в голубом свитере, которая всё время смеялась, играла на пианино и что-то пела. Не помню, как её звали, может быть Лена, но такой яркой красавицы я, пожалуй, редко в жизни встречал. Она, видимо, ещё окончательно не подсела на иглу в этой мрачной тусовке, и свежая кровь так и бурлила у неё в жилах. Её-то я самоуверенно и повёл через несколько дней в рок-лабораторию, адреса которой не знал, не имел билетов и даже не знал часа выступления музыкантов. Говорили, что долгожданный Гребень там будет петь и не только он.

  Подобравшись в снежной ночи к небольшому ДК Курчатовского института, мы поняли, что попасть по-человечески туда не получится. То есть билетов не продают, да их и не существовало в при нципе. Были какие-то институтские комсюковские приглашения, но и их, естественно, не достать. Концерт начнётся вот-вот, и народу в том числе волосатого, у клуба скопилось сотни. Собрав своих и обойдя вокруг, мы нашли возможность проникнуть внутрь. Это было окно, вернее открытая форточка мужского туалета, в которую все курили изнутри. Залез, кажется, первым я и открыл окно нараспашку для остальных. Толпа снаружи, пока строго своих, человек 30, ввалилась внутрь. Из тех, кто был в туалете, никто этому не возражал,- такие были времена и нравы, да и вид у нас был чисто флибустьерский. Побежали вверх по запасной лестнице и столкнулись с закрытой дверью третьего этажа. Тут я впервые увидел прямо перед своим носом легендарного Шамиля, которого окликнул Пессимист. Он тоже пролез с подругой за мной в туалетное окно. Волевое обветренное лицо, настоящий стетсон с заломленными полями вверх, кожаный плащ, атлетическое сложение, в общем герой из вестерна. А пройти-то всё равно никак. Снизу подтянулись ещё человек 20. Саша Пессимист предложил всем достать свои ключи, чтобы попробовать открыть дверь. Первый замок сдался, а второй мы с Шамилем просто сломали, вдарив плечами по двери. И в этот самый момент снизу раздалось: «Атас, менты!» Мы просто ломанулись внутрь коридора, я впереди со своей пассией, и чуть не сбил Жанночку Агузарову, которая выпорхнула из своей гримёрки милым мотыльком. Бежали, как стадо обезумевших слонов. Чудом вылетели на сцену за кулисы, вернее за задник. Менты и дружинники за нами, мы за занавесом, потом под пианино за группой сидящих людей, а туда преследователи не сунулись, тянулись только за теми, кто пробирался ещё за задником. Кого-то схватили, но ведущий Андрей Вознесенский обратил внимание на беспорядок, выразил какое-то удивление и тем остановил охранителей, которые только продолжали грозить кулаками. Задник ещё минуту шевелился, впуская в зал остатки наших партизан, а тут как раз и окончилось вступительные бессмысленные слова сидящих покровителей рок-музыкантов, и начался сам концерт.
  Мы все рассыпались по залу. Мы с подругой заняли место недалеко от сцены слева перед колонной почти посередине. Это было успешное почти киношное приключение, я чувствовал себя героем, победителем маленького охраняющего зал дракона, и трудно было предположить, каким бы было разочарованием, если бы мы не попали сюда.
  Первой выступала Агузарова. Я никогда её до этого толком не слушал, и был сражён её пением, сильным резким голосом, виртуозной манерой и способностью сделать из какой-то скучной песни 50-х хит сегодняшнего дня. После перерыва Боречка блеял свои (и главное, как потом я узнал не свои, а Гуницкого, за счёт которых и выскочил) прелестные песенки, потом ярил рок-н-роллом, и все в зале, заведённые ещё группой «Браво», просто неистовствовали в экстазе. Это было сказочно круто, тем более, что основную массу зрителей составляли обычно холодные, запуганные комсюки.
  Как потом оказалось, Агузарову из Америки вытащил горячо ею любимый опять-таки Максим Столповский, который и тут сыграл немалую роль в становлении и обретении выдающегося таланта, как и с Пелевиным. Какой он всё-таки и герой-любовник, и подспорье для нашей культуры! Жаль только, что в последнее время, по словам Диогена, Макс превратился в банального крымнашиста, завойновца и в целом засеропутинца !
  Куда делась потом эта рыжая бестия и встречался ли я ещё с ней, не могу вспомнить.
Запись из пипл-бука о том концерте: “ В Московской рок-лаборатории был первый и, вероятно, последний, очень прикольной сейшн с Аквариумом и Браво. Охраняли его взводы дружинников и ментов во главе с майором и капитаном. Билетов, естественно, взять негде, вот пипл и полез во все щели внутрь: в окна туалетов, в подвалы, я же, прорвавшись через туалет, в той куче, которая ломилась с запасной лестницы. Две двери открыли подходящими ключами, осталась третья. Мы сорвали её с Шамилем, этим знаменитым человеком, которого я тогда увидел впервые. Толпа в 70 человек прорвалась в коридор, чуть не сшибив Ивонну Андерсен, как тогда себя называла Жанночка, и Гребня тоже, выглянувшего из гримёрки на шум. Вбежали за кулисы и стали просачиваться за задником сцены в зал. Задник колыхался, в зале было заметно, а там нас дружинники пытались поймать, а Женю Лонга с парочкой друзей им удалось ухватить за ноги под пианино, откуда они выскочили сразу в зал… В перерыве, после выступления Браво, мы с Пессимистом ( я его взял для важности) подошли к Гребенщикову попросить его выступить специально для волосатых. Пришлось для этой просьбы прервать историческую беседу Гребня с Макаревичем и Стасом Наминым и растолкать щёлкающих фоторепортёров. Но Боб, как все его звали, сделал вид неприступной замученной звезды и уделил нам пару ничего не значащих фраз” по-существу отказав.
  Надо сказать, что спустя много лет, в 1995-м  Гребенщиков всё же дал такой концерт, только не совсем для волосатых. Я устроил ему этот концерт в русском замке Монжерон под Парижем и даже выдал ему гонорар из своих скромных художественных заработков. Самым сложным тогда было не столько уговорить Боба,  с которым я прошландался по Парижу неделю, показывая всё и рассказывая ему и всей его группе, а собрать достаточно публики, которая совсем неохотно давла деньги, прямо как на московских квартирниках. Ну об этом в другой раз.

  Собственно квартирники были не только знаменитостей. Выступали среди своих Ипатий, Гриша Шлягер, Умка Аня Герасимова (но кажется её больше тогда занимал Юрий Олеша с его 3-мя толстяками), Юрий Наумов (из Новосиба), Арыч, Пит, Папа Лёша, группа “Мистер Твистер”, “Крематорий”, Фрэнк, “Чудо- Юдо”, “Деревянное колесо” и многие другие, на которых я был не по одному разу. Но собственно рок был всё-таки властям пока ещё нежелателен. Изредка даже официальный "Автограф" мог погреметь где-нибудь в Д/К или кинотеатре "Новороссийск"(где в первом ряду посередине сидел хамоватый Градский, окружённый какими-то юницами) своими "Пристегните ремни!", а о более радикальных товарищах власти пока были не готовы слышать. “Ария” была тоже в полуподпольном состоянии, а о “Коррозии” и говорить нечего. Из более “лёгких” групп питерский  “Аукцион” как-то совсем был в нашей среде неизвестен, да и в Москве в целом тоже. Я аукцыонщиков встречал потом у Хвоста в скватте, но так же, как и другую одноимённую группу с французской, видел и слышал только за столом с початыми бутылками дешёвого французского вина.
  Джаз, кстати, был уже не обвиняем в том, что "завтра Родину продашь" и Курёхин, и такой бессмысленный виртуоз, как Владимир Чекасин, то и дело заполняли битком большие второстепенные залы городов и столиц, дудя одно и то же разной степени визгливое. В Москве они трубили рядом с Онкологическим центром и дурдомом на Каширской...Заканчивался, напомню, 85-й год, и наступал 86-й.

                АЛИСА.  МИША  КРАСНОШТАН
   Почему-то ещё вспомнил, что в это время я воспылал любовию к Алисе (Ларисе Соколовой). Был в гостях у Конфеты на Шаболовской, и она мне как-то особенно бросилась в глаза ( не в обьятия...), хотя до этого мы очень часто виделись повсюду. Неправильное впрочем выражение -"бросилась в глаза", как будто соль или пыль... Помню ещё завидущие такие слова Шурупа в последующие дни,- "да, вы с Алисой - самая красивая пара в Москве!" Хотя мы не были никакой парой, и эта красавица абсолютно не обращала на меня внимания. Несмотря на это я сделал Алисе предложение. Это было возле Этажерки, и оно просто огорошило Алису. Потом на ней женился Шуруп, и тут я понял, как осчастливила на самом деле меня Алиса своим отказом !
  Оказалось,что молодым бываешь только однажды, и та бесшабашность и энергия не даются дважды.

  Рассказчиком отменным был ещё (и как оказалось, писателем)  Миша Красноштан. Но очень редко и далеко не со всеми. Вспоминается, что многих он как-то очернял своими рассказами (гонками, как мы выражались),вал какие-то гадости, а себя приподнимал. Имея знакомства со всей советской богемой, было странно, что он опустился до нашего такого уличного, стритового, уровня, причём и в нём он выбрал именно алкашно-угарную компанию...Был один раз случай, в то самое время, когда я к Алисе сватался, что из Чайника на Ноге вся тусовка поехала ко мне вместе с Алисой. Очень веселая компания была. И Толик Гродненский со своим авторитетным хайром предводительствовал. Я уже тогда был против всяких, даже легких наркотиков и предупредил пипл, что у меня ничего употреблять нельзя. Но народ раздухарился, пустил по кругу самокрутку. Я восстановил статус кво, и пошел к себе в комнату беседовать с Красноштаном. Он не только в общей компании не принимал участия, но и поддерживал меня в правах хозяина квартиры. В общем, на третий раз, уже глубокой ночью, я их всех выставил, вместе с Алисой. Миша, чтобы сгладить мое неловкое положение, стал мне рассказывать свою жизнь, и особенно тот момент, когда он переломал ноги, они начали гнить, и он решился поехать в горы на Кавказ, потом ещё куда-то, чтобы там его лечили народными средствами, в частности мумийом. Про то, какие были эти лекари, которые и по-русски почти не говорили, и обычаи тех мест, и то, что он там выздоровел и слез с наркотиков, и какие друзья у него там завелись, и как даже хотел остаться в памирских горах, в общем отдельная новая жизнь пошла. Он даже жалел, что обратно приехал тогда в Москву и опустился в эту клоаку... У Миши были постоянно бегающие маленькие глазки, не вызывающие доверия, как у человека с зоны. Постоянно сальные волосы, приземистая осанка, как будто желающего спрятаться человека, его жесты с мизинцами, вогнутыми внутрь, провокационная манера говорить,- всё это никак не вписывалось в довольно обычную довольно нежную московскую молодёжную студенческую и творческую тусовку. К тому же он постоянно как-то горизонтально не по-доброму передвигал нижнюю челюсть, что не добавляло ему симпатии. В результате его общение сводилось к дринч- тусовке,- где бы выпить...Своей легендарности с красными фанерными штанами Левис на въезде в Москву во время Олимпиады он никак не соответствовал, да и джинсы редко носил, всё больше какую-то тёмную грязноватую одежду, и большинство его избегало. Где он жил постоянно, и было ли у него своё жильё, никто не знал. Подозреваю, что тот вечер откровений, который он мне устроил, был большой редкостью для него. По крайней мере в последующие с ним встречи он не проявлял никакой теплоты и дружественности, что среди интеллигентных людей после откровений не бывает.

                КОНЦЕРТ В  ЗАГОРЯНКЕ. ГРЕБЕНЬ В МАНЕЖЕ

  Собственно, всё время что-то происходило,  и творческие люди, публикой которых были хотя бы частично волосатые, почувствовали послабления властей (спасибо Михаилу Сергеевичу за всё, особенно за будто бы отданный им приказ после мартовского пленума "больше политических не сажать!"), и стали вытаскивать на тусклый свет флэтов, клубов, улиц и даже учреждений своё творчество и планы. Уже пошли публикации в толстых журналах ранее запрещённых авторов, но пока ещё туго и с постоянной опаской, что всё может отмениться опять. Одним из эпизодов был концерт  в московском пригороде в клубе на станции "Загорянка" углублённого психоделика Олега Мочалова, потом нашего простого самоучки Саши Ипатия, а в конце вроде бы Димы Пронина с его неизменными “Пойдёмте собирать листья”. Ипатий перед этим несколько раз приезжал ко мне репетировать и доводил меня своими запилами на электрогитаре с усилителем до звона в ушах.
  Собирались в Загорянку на Трёх вокзалах, и кто-то из организаторов пожаловался, что денег у исполнителей нет даже на чай с булочкой, и Рулевой, кажется, бросил клич собрать им деньги. Я снял свою шапку, и первым взносом был Рубченковский червонец за себя и Колю Храмова. Я это хорошо запомнил, потому что в худшие времена тогда мы могли жить, правда ограничивая себя во всём, может быть месяц на такие деньги. Так что этот червонец Саши был жестом невиданной щедрости ! Бодренько накидали с кило мелочи и несколько бумажек, и все отправились в вагон. Было очень весело, смешили всех Макс Столповский с Ирой Аварией, но были и серьёзные дяди и коллеги-музыканты "с приборами». Потом залезли в электричку, и случайно не промахнувшись направлением с этого неприятного Ярославского вокзала, весело доехали до Загорянки, где клуб был совсем недалеко от станции. Кажется набралось человек под сто в результате в холодном зале. Терпеливо прослушали импровизированную программу убойной громкости при мученических выражениях лиц самих гитаристов. Почему-то вообще профессиональные рок (а скорее всего и другие, которых мне приходилось встречать гораздо меньше) музыканты - очень невесёлые граждане, вечно как с бодуна. Я так и не понял, что их так напрягает в жизни,- то ли невозможность ещё более высокого визжания их гитар, то ли просто отбитые громкой музыкой головы...
  Мочалов оттрындел свои заунывные повизгивания на какой-то, только на фото западных групп виданной, гитаре с двумя грифами (хотя мне показалось, что и трёх струн ему много), а потом на сцену вышел Ипатий с Алексом питерским и Питом, не всегда попадавшим по струнам, и тут уже они народ взбодрили! Кажется даже пытались ещё играть Поня с компанией, но народ уже расходился. При всей вроде бы  пустоте содержания, все такие события очень сплачивали пипл, давли новые знакомства, доставляли положительные эмоции, давали чувствовать значимость "коллектива" и придавали смелость для дальнейших причуд. И самое главное то, что мы понимали, что возможно иное, некомсомольски-обязательное и не занудно-карьерное, как у наших сверстников и родителей, существование и общение. Что жизнь может быть яркой и свободной ! Одно это делало нас  самой организованной антисоветской группой населения с абсолютно своей системой координат и повседневностью.
  Кстати, тогда очень трудно было узнать, где что и когда происходило. И организаторы, и потенциальные зрители-слушатели обзванивали часами людей, каждому объясняя одно и то же в деталях и прося передать другим. Интернета не было, и даже простые афишки было не расклеить...
   Например в июле следующего 1986 года было необычное комплексное мероприятие в Манеже, где проходила выставка чего уже не помню, может быть театральных художников или фотографов,  потом какие-то встречи с писателями или другими известными людьми, а в конце никем не афишируемый среди прочих концерт Гребенщикова, о котором (концерте) знали только избранные, и, чтобы его не пропустить, мы должны были последние часы не выходить из Манежа, потому что обратно уже не впускали. Часов в шесть вечера собралось в конце Манежа в импровизированном отгороженном от остального пространства зале полукругом до пары сотен человек, половина из них системные, а некоторые даже сидели на каких-то строительных лесах в зале. Это был кажется второе официальное выступление Боречки перед публикой в Москве, и оно сопровождалось видеосъёмкой и последующей статьёй в газете Собеседник с фото как раз Ильи Бороды на лесах. Долго ли играл Боб, я не помню, но помню, что в какой-то момент после выступления мы могли задавать в микрофон свои вопросы. Причём принимал их Андрей Вознесенский, который, видимо, и покровительствовал Аквариуму в Москве. Какая-то наболевшая тема или горячая дискуссия в наших кругах меня заставила обоим им задать вопрос о коллаборационизме с властями. Мол, и вы, Андрей, помните времена, когда вы, как вольная птица, читали свои стихи у памятника Маяковскому, и вы, Борис, ещё недавно гордились своей подпольностью и противопоставляли себя и свой мир Совку. А сейчас вы оба мелькаете по телевизору ( в передаче “Музыкальный ринг” одна бабка отчитывала Боба за неподобающий внешний вид), имеете официальные концерты, издания книг, признание в той или иной мере властей. Так до какой степени может быть такое если не сотрудничество, так взаимовыгодное сосуществование с нелюбимой нами властью? Оба вопрошаемых не особо парились с ответом и не были расположены расставлять точки над чем бы то ни было. Но событие совершилось, и некоторые бывшие подпольщики и партизаны услышали может быть даже упрёк с нашей стороны. С моей по крайней мере. Наши не все были согласны с постановкой вопроса, и вообще вопросы своим кумирам они хотели задавать совсем другие. Наверное, какого цвета вы носите трусы, и какое печенье вы предпочтаете ?(смайлик)...
 Запись в пипл-буке: “ В Манеже в тот значительный вечер, кстати, кроме Гребещикова, много кто выступал : Градский (на концерты которого раньше ездили, как на своего, а  в тот раз в Манеже просто что не заплевали), Ролан Быков (он рассказывал по следам фильма о ядерной катастрофе “Письма мёртвого человека” и очень умно,- и фильм был актуален после Чернобыля, и Ролан играл там главную роль, переживая на себе все кошмары), Жанна Рождественская (тогда все пошли курить), какой-то старик с проектом восстановления Сухаревой башни, много Андрей Вознесенский, как ведущий, Андрей Макаревич со слюнявыми романсами, Жванецкий, космонавт какой-то, ещё кто-то”.

  Добавлю такую немаловажную деталь. И в первый раз, когда я Боречку просил устроить отдельный концерт, потому что на другие попасть нам никак легально не удавалось, и во второй раз, когда я задал острый вопрос, так как уже тогда начинались попытки властей нас приручить, Боречка очень презрительно если не отмахивался, то совершенно не придавал значения нам, как особенной публики, из которой отчасти сам вырос, и предмету этих обращений. И я издалека, анализируя сегодняшнюю ситуацию с полным фиаско оппозиции в России и контркультуры, могу сказать, отчего это. Каждый чуточку заметный человек начинает у нас считать себя полубогом по отношению к той самой аудитории, без которой он ничто… Контрастом было его более, чем скромное поведение со мной в Париже, и понятно, почему,- страны и языка он не знал, в городе и обычаях не ориентировался, и чувствовал себя неизвестным и какой-то лишней букашкой, на которую по его ощущению смотрели свысока местные.  Может я не точно передаю его состояние, но вся его российская спесь слетела, как пена, и он превратился в обычного человека, который хоть и будет выступать в центральном парижском театре, тем не менее не уверен ни в успехе этого выступления, ни в том вообще, насколько он соотносится с тысячелетней богатой западной культурой. И тут он говорил и отвечал долго, откровенно и вообще интересно. Потому что в чём-то тут я ему был ровня. То есть в обычной, нормальной российской обстановке эти знаменитости вообще не считают для себя важным естественно, ненадменно общаться с обычными людьми. То же с “говорящими головами” на закрытом нынче Эхе Москвы, даже с ординарными ведущими и дикторами. Когда люди дозванивались им (мне, правда, не удалось ни разу из трёх попыток) и старались что-то объяснить, дополнить, их резко и грубо обрывали такие вот небожители,-” вы вопрос задавайте!”, как будто у них на все вопросы имелись готовые ответы и обычным людям более 30 секунд не давалось право самовыражаться и ничего, кроме вопросов, говорить не дозволялось. Во Франции есть две разговорные в основном  радиопередачи, рядом на шкале стоящие, и при этом крайне правая и крайняя левая по политическому спектру, где ведущими известные писатели, депутаты и люди, имеющие в своей жизни достаточно нерадиозаслуг. Так там, когда слушатели звонят, им позволяется говорить достаточно долго, иногда по 15-20 минут, и, как правило, никаких вопросов никто не задаёт, так как слушатели зачастую бывают гораздо умнее ведущих. Логичнее, информированнее и интересне. А в России эти ведущие и «гвозди» программ на улицах и в магазинах несут каменные лица постоянно занятых и торопящихся куда-то людей, причём улыбнуться и выслушать могут только кого-то тоже известного. Просто чинопочитание и гонор повсюду, даже в якобы демократических кругах. Пока это в России не закончится, не ждать нам других, более значительных перемен.

                ПРОДОЛЖЕНИЕ ВО 2-й и 3-ей ЧАСТЯХ

                Д О П О Л Н Е Н И Е  к 1-й части
  Оказалась и у меня абберация памяти...Нашлись дневники того времени, которые проливают свет на то, как же было на самом деле, хотя большинство событий и лиц я помню, как мне казалось, “как вчера”. И сами факты, и последовательность происходившего и толкование спустя 35 лет во многом претерпели множественные изменения в моей голове...Это по вопросу работы с "источниками" для историков. И сами участники, и очевидцы, и те, кому всё рассказывали со временем меняют и акценты, и даты, и последовательность, и истолкование. Например у меня там в течение года какая-то любовь с некоей Мариной. А сейчас я её и вспомнить даже примерно не могу. Вот с Долли помню, но именно потому, что Костя Странник увёл не вовремя. Или как раз вовремя…Или то, что мы ходили с Крокой на дискотеку, не помнил до прочтения дневника  совершенно. А после прочтения вспоминаю.. Наверняка было ещё масса событий и людей, которых я забыл. Так что остаётся просто-напросто сделать тут выписки из дневника. Итак
                ДНЕВНИК

11 февр 1984г Неделю назад "тусовались" с Крокиной компанией по(на) Кировской, зашли в чайную. Взял у Кроки для наших художников из цехов (АЗЛК)... "Pif"ов (французские детские комиксы).
16 апр 1984г понедельник. В субботу я, Эйт (Оля  Сидорова - подруга Кроки) и девочка из Минска попали в "Берёзу". Выпутались, поехали к Кроке (подвал в Измайлово) смотреть его работы и есть торт Сальпетра, который его привёз в честь своего дня рождения. Я остался ночевать (в мастерской в подвале у Сергея).
...Хожу на этюды и на студию Сухинина (в ДК завода АЗЛК). Крока сказал, что я не иду, а бегу вперёд.
6 июня 1984г Крока приехал с Кавказа,- я звонил его маме,- она вспомнила меня как "красивого мальчика".               
   1 июля 1984г воскресенье  В Строгановке вчера встретил...двоих хиппей, с которыми сидели в ДНД Берёзе на Пушке. Девочка Оля поступает на ОПМ.               
13 авг 1984г понедельник   этот четверг возвратился из Риги, куда поехал с Крокой (Лёша Диги(Ной) гитарист сошёл в Волоколамске). Выехали в среду 1-го августа. Устроили себе проводы в мастерской Кроки. Были Кузнечик(Щелкунчик), 1-я жена Кроки (Лёля) и Карина.
  Ехали в поезде бесплатно. Я совращал Сандру, латышку- проводницу, а Крока в соседнем проводницком купе спал и просыпался, чтобы сказать, что талант должен быть голодным, но гению немного можно, и получал ещё еду.
  Одеты мы были в свитера без рубашек, в значках, с хипповыми сумками, Крока со всякими фенечками на шее и проч.
   С Сандой, расставаясь, плакал. Тяжело расставаться не с красотой, а с человеком.
  В Ригу вступили, как сумасшедшие, ликовали,- шли в золотой прозрачный закат. Искали или Диану, или Татьяну ( девочки, которые некоторое время назад, кажется весною, вписывались в мастерскую к Кроке). Диана подошла к своему дому только затемно. Крока (с новым псевдонимом Смайл Сольми) рисовал улитки, ирисы и эмблемы на стене, как вдруг появилась Диана. Не худая и невзрачная, но с длинным хаером, какой я её помнил по Москве, а цивильная, с волосами всего по плечи. Встретила тяжело, чувствовалось внутреннее разочарование всеми хиппи, а может быть ещё чем-то т.д. Мало-помалу мы своей неуёмной энергией начали пробуждать в ней улыбку, бродили по городу, смотрели на дома и через минуту кричали - Вот это модерн !
  Пошли в старый город к Марине. Дом у неё уникальный,- в нём живут (уже) 500 лет ! В Москве таких домов нет, тем более жилых, а там целый старый город (таких домов).
  На набережной Даугавы у необыкновенного моста просидели до 2-х часов ночи, купались, пили сгущёнку и (они) вспоминали и рассказывали об общих знакомых. Потом у Маринки пили чай, и её тётка возмущалась тем, что мы разговаривали в 3 часа ночи. Я тогда совсем не думал (не мог поверить, точнее), что такой взрослой на словах и по образу пресыщенной мысли девчонке только-только исполнилось 16 лет! Она кстати бесилась и меня бесила дня три, а потом вмиг затихла и стала просто чудом.
  Ночевали первую ночь на горе, в искусственном парке с падающими каменистыми ручьями на лавках, недалеко от Милды. Рано утром проснулись от комаров и холода. Ночью подходил мент и, удостоверившись в том, что паспорта при нас, ушёл. Мы думали, что заберёт.
  Пошли по городу. Удивительные парки, троллейбусы, улицы, которые утром поливают из шлангов женщины, мало похожие на дворников, целая улица в модерне, где мы свернули головы, множество костёлов и кафешек. NICA- Ника, Ница !  Почти каждый день мы в ней (в  нём, в кафе) завтракали, или шли в город порисовать, или ехали сразу в Юрмалу на море. Первый раз приехали - всё как во сне, в тумане,- море, берег, люди. Только несколько дней назад установилась погода. Крока сказал, что это мы её привезли с собой. Была ещё недогулявшая Лейла, сестра Марины, дикое и бледное существо. Единственное неудобство было то, что Сергей ехал, и мы тащились с ним к 6-ти часам на Домскую площадь, потому что он всех зазвал в Ригу и обещал там ждать (каждый день) на Домке в 6 ч дня (но никто так и не приехал). Из-за этого и из-за его приевшейся гениальности мы с ним начали ссориться. Один раз они с Дианой ушли искать другое место для этюдов, а я порисовав и передумав искать их, зашёл в Св. Томас. Там раговорились со смотрителем, сторожем храма, были ещё туристы и московский артист с женой. О кальвинизме, лютеранстве, 1200-м годе основания Томаса, православии, католическом храме в Москве, единственном первом кардинале из Риги, разных приходах и пр.
  До 11 вечера слонялся по городу.- Дианы не было дома. Было плохо, отчаянно, бесприютно. Сидел у Милды и писал отчаяние. Резко рядом сел сатана в образе девушки, покурил, пошёл, не спуская с меня глаз. Чудно и за себя, и за него !
  У Св. Катарины окликнул Крока, и я пошёл к Диане. Там сидела Марина, а Сэм был в ванной. Он меня поразил своей светлотой и покоем. Пришла Эва, драконина Сэма. Легли часов в 3-5. Перед этим ночью с Крокой рисовали. Он - ирис по-мокрому и девушку в божьих коровках, траве и проч, я- тройку и Диану. Ночью, говорят, Марина с Эвой горланили песни от мака - "хань, ханка".
  Ездили в Лиласте, за Гауя, в лагерь хиппи на берегу заболоченного озера. Пока шли, я набрал полпакета грибов. С Крокой на плоту плавали за лилиями, а почти весь обратный путь я плыл в воде, красной, холодной и страшноватой. Там купались многие голышом, много народа. Хороший гитарист Андрей и Миша ночевали в ту ночь с нами у Дианы. Один парень из Тёплого Стана. Крест на холме и могила диктатуры пролетариата. Соседи - туристы, уезжая, отдают остатки съестного им. Я рисовал, но скомкал и выбросил. Очень понравился Ганс,- рассказывал по дороге в Ригу в тамбуре электрички о Тартусском рок-фестивале, на который не пустили кучу хиппов и вывезли за пределы не только города, но и республики.
  Возвращались стопом через Псков, Новгород и Калинин с Сэмом.
20 окт 1984г  Четыре раза в неделю студии, - в Строгановке и у Джута (на Остоженке?), ещё лекции в Университете, Женя и частью работа (тем и неприятная, что рано вставать) очень меня утомляют. Я в состоянии постоянного возбуждённого напряжения. Устаю. Но не чувствую разбитости, как от бестолкового или неинтересного труда. Тут цель - Строгановка.
20 окт 1984г сбт  Сегодня с Андреем Фроловым встретился в ЦДХ на выставке пацифистских плакатов междурародной! и рисунок СССР. Был там мужичок со студии Сухинина,  волосатый,- и с ним одного мнения,- то, что это позор, а не выставка. Одинаковость, безликость, вплоть до формата рисунков.
... На праздники хочу с Женькой махнуть в Питер. Сэму возьму эффедрин, а у него акварель. Там сейчас Марина из Риги.
...в студиях Земцова и Джута мне пообломали крылышки. Не знаю, куда деться. Поеду в бассейн ("Москва").
 2 дек 1984г Ездил в редакцию "Юности" с прозой и стихами "Беспомощности"....
30 дек 1984г  Вчера ходил с Крокой, Олей (Эйт), Хонки, Натали (с Дмитр шоссе), Костей (барабанщиком с Коломенской), Шурой Великим и проч в Калининское училище (где учился Крока и где преподавал Сальпетр) на дискотеку. Был сначала капустник с Пахомом и Пал Палычем. Полураздетые девицы и вообще уйма, несметная тыща девушек молоденьких, танцы на сцене рок-н-ролла, наши прыжки, крики, сидячие забастовки, музыка - всё отлично. Пили в аудитории за сценой шампань и портвейн, и Хонки виртуозно играл на фоно....
14 янв 1985г ...На Новый год с 5 до 8 вечера был у Кроки - буянили, пили шампанское из кастрюли, ели, пели "Пойдём собирать листья", визжали...
Читаю "Преступление и наказание". Захватывает, как редкая книга может захватить.
 Был у Виктора “Врубеля” в Строгино (он потом участвовал великолепным натюрмортом с сиренью на первой уличной выставке у Грибоедова).
  У Кроки познакомился с Шапокляк, Лукой, Людой. В птн ходили с Женей в Третьяковку, потом на "Прохиндиаду или бег на месте", заходили на Остоженку...Я закончил натюрморт...заплатил в Сберкассу 156 руб за студию. Раньше купил абонемент в Университет. Получил сегодня 93 руб в СУ.
 Читал Аллилуеву и Кл. Саймока. Хочу обменять себе альбом Врубеля на "Гадких лебедей"(ксерокопию) у Вити.
( уже тогда был знаком с Кларой Голициной через Андрея Фролова и рисовали у неё натюрморты, обнажёнку и портрет Светы Кагановой, замечательной красавицы и некоторое время моей возлюбленной).
 28 февр 1985г   У Клары выставка на Малой Грузинке. На открытии я был с отцом, С. Вас(?), Крокой, Кокси (?), Маги Габаррой и Кларой, Гошей (Квакером, тоже у неё рисовал), Леной и Валерием.
  Крока 7-го переехал к Жанне. Конец подвала ! И хорошо, и плохо. Целая эпоха позади. Крока вдоволь себя натешил, а мы и не прочь были. Сколько людей ! Самые яркие и постоянные, которых я знал,- Сальпетр, Хонки, Эйт, Поня, Шура Великий, Пахом, Лёша Дичи (Ной- это про него история с авоськой гвоздей). Берендей, Шапокляк, высокая и в теле Лена(? забыл прозвище, она играла на флейте немного, где-то в художественном кажется отучилась, потом работала и выскочив замуж, больше не появлялась), не помню, кто ещё.
  Через Кроку я узнал Сальпетра (с которым так сдружился, что был свидетелем у него на свадьбе), всю рижскую поездку, через неё Сэма, через того Фролова, через последнего студию Остоженку и Клару, потом Свету и даже Женьку, с которой познакомился в метро, когда ехал из Архангельского, где был с Фроловым и Сэмом.
(в дневнике много про одноклассников, с которыми поддерживал тесные отношения, несмотря на 3 года в институте и 2 года армии, ещё про всякие любовные переживания, так как девки всю жизнь только и делали, что морочили мне голову, про всяких других друзей, по которым я ежедневно и не единожды мотался).
2 июля 1985г... Поездка в Пицунду стопом – рождение (настоящего) хиппизма во мне. За неделю до этого я почти перестал появляться на работе, растусовался, подписывая людей на сейшена. Толпы людей, почувствовавших свободу, мотались по Москве от меня на Рижскую, с Рижской на Бабушкинскую, оттуда в Мосрентген или на Кантемировскую (это к Андрею аквариумисту Сударикову с Кантемировской с Парадоксом и другому Андрею, Аксёнову), или на Кировскую,- на Сретенку. Много людей жило у меня (по нескольку дней) и часто появлялось- Ипатий, Поня, Ира Фри, Лёша Фокс, Ира Авария, Пал Палыч (с которым по ночам на рок-н-рольный и проч мотивы распевали песенники русских песен), Дима (очень земной, основательный и немногословный человек, при этом поэт, пока без хайра, быстро исчезнувший из тусовок), Голубь (кто это?), Гена Саблин, Влад (поэт, похожий на Бельмондо), и ещё куча новых знакомых с Рязанск проспекта, Речного, Марьиной Рощи и т.д.
 На работе на праздники 9-го, 10-го и 11-го мая закончил, т.е. расписал стену актового зала СУ темперой и гуашью (за неимением в магазинах подходящих красок) на строительную тематику с тем, чтобы в Строительном Управлении помогли мне с отпуском или переводом. Зам по кадрам перевод не подписал, я получил деньги в СУ, написал бумагу в ВЦСПС и с Поней выехали на трассу. В тот же день выехал Влад на Воронеж, Маша с Ромашкой и Дина (маленькая, потому что была ещё большая, Дина- Долли) с Бабушкой Удава и Фри выехали чуть позже и кажется на поезде.
  Перед Харьковом мы с Пони разделились, я завернул в город знакомиться с Энди, а Поня дальше по трассе. Но Энди проводил вечер с Фри, и я их дома не застал, ночевал в городском парке на окраине (под боком у воинской части), недалеко от трассы. Это была вторая ночь у дороги. Первую мы с Поней провели км 500 от Москвы у стоянки машин в лесочке. Всего пугались и поминутно светили фонариком.
  Третью ночь я провёл в Антраците Донецкой области, где был напоен компанией шахтёров в доску и под утро обобран. Четвёртую шёл от развилки на Краснодар до Горячего ключа и спал в нём на лавке у речки. Пятую уже в Пицунде в ущелье у ребят , уставший, голодный, но уснувший со всеми только под утро. Утром нас разбудили прибывшие Машка с Ромашкой. Ночевали сначала в палатках, потом в пещере прямо у воды. Бабушка Удава скоро легла со мной. Я был с Фри. Б.У. побесилась и ушла. Через две недели начались ссоры и раздоры, так как кончились деньги, и мы все разъехались (Воль остался там до октября). Я, Поня и М. с Р. через Сочи, Туапсе, Огойи (Агайо почти), Новороссийск (с капустным полем), Керчь и Сенную (с черешневыми или вишнёвыми садами) добрались до Феодосии. Там обожрались, посмотрели с восхищением музей Айвазовского и весь город с окрестностями, добрались до какого-то пустынного холма с видом на море, спугнули там зайцев, но тут же были подобраны майором погранвойск, который подъехал на газике. Он нас вывез обратно в центр, где мы взяли автобус в другой конец города, где и выбрались в темноте на пляж. Там и заночевали в спальных мешках. На утро я вышел тут же на стоп в Москву. Меня подобрал жигуль со стереомузоном, который доставил меня со скоростью 135 км в час в Симферополь. Самый интересный шофёр вёз до Новомосковска Днепропетровской обл - говорили о хиппах. Я серьёзно задумался над логикой мира сего, о тюрьме, которая будто бы нас всех ждёт, о художниках и т.д. Болтали без передышки часов шесть-семь. От Курска, где ночевал под дождь в недостроенной даче, до Москвы за один день довёз очень медленный грузовик. На 235-м автобусе добрался до дома. Дома папа и голый холодильник. Но наконец-то с родителями наладил отношения,- ничего у них не прошу и спокойненько живётся, а они на даче, а я дома (ничего себе отношения! подумал я через 35 лет, единственный сын, когда сейчас я над всеми своими шестерыми до сих пор трясусь и впихиваю им по максимуму внимания и средств).
  К подаче работ в Строгановку готовился серьёзно,- днём и ночью рисовал и писал, сделал 12-13 рисунков + наброски, показывал 3 обнажёнки (одну полностью из головы, а одна с Анюты Зелёненькой на студии Остоженки- дворницкой, где с ней и познакомился)- масло, 2 пейзажа ночных и этюд с плохой погодой ( с грузовичком на пустыре, где проводилась Бульдозерная выставка).
  Интересно, что Витя Топ с моими другими бросовыми работами поступил в училище 1905 года, а меня не допустили даже до экзаменов.
  Я и Долли пролетели в Строгановке. Зато потом некоторое время встречались. На этих встречах Костя Странник (барабанщик) и увёл Долли (зачем брать третьего??). Передо мной на просмотре в Строгановке был какой-то Зюзин из Подольска (наверняка родственник), его допустили. Мой дядя Володя, брат матери, который за меня хлопотал, ничем не помог.
  У меня иссякли все силы. Я постоянно голоден, не выспавшийся, сексуально голодный, уставший и обломанный.
  Познакомился с Милордом ( на самом деле видел его уже у Кроки в подвале задолго до этого), Тимом из Уфы и Димой из Эстонии.
  Добрался до 0.
  Ездили в лес - Странник, Дима Кретов, Лена (архитектор и художница, знакомая Фокса), молчаливый Дима, Фред (тоже не помню, кто это, но друг Кретова, точно) и я. Устроили неделю рождения (моего?). Начали с четверга - Лена привезла цветы, вино и книгу. На следующий день в моей комнате (родительская заперта), на кухне, в коридоре и на крыше были - Миша (с Коломенской?), Сольми и Виктория (переименованная из Эйт), Лена художница, Тимур , Таня и Энди (кто все трое такие ?), Ира и Царевич (только-только с ними познакомился за день до этого в метро), “японка” Ира с Бабушкинской (Авария), Пал Палыч и Голубь, Фредди и Дима Кретов (по моим воспоминаниям самый лучший человек), Странник и Долли, Женька моя (нехипповый человек, с ней ходили гулять в лес и возвратились в 4 утра поссорившиеся и усталые), стриженый гитарист, Ира и Женька с Багратионовской, Лёша Фокс и Олег Леннон (из Ясенева?), Андрей Рачинов (волосатый, но не тусовщик, громадный художник из компании Клары). На следующий день - Лёша, Олег, Ной, Костя с Ирой, Таня с Сашей (Васильевым - моим армейским другом, поваром), Авария. Потом (в следующие дни) Фри, Костя, искупавшийся в Москве-реке, Андрей (какой? Беляевский ?)...
  Потом ездили в Загорск и к Лёше Фоксу, который везде ходил с профессиональной сумкой фотографа, но не помню, чтобы снимал что-нибудь, на дачу, где спугнули Сейфульмулюкова.
  За два месяца малозначительные события - знакомство с литовцами и с Игорем из Питера, д-р Кретова и Иры с Багратионовской (она - невысокая плотная девушка с тёмными вьющимися волосами и толстых очках, фсюсюкающая, но громкая, года три бывала на тусовках регулярно), с профессором Леонидом Леонидовичем (в Пицунде и продолжил знакомство в Москве пару раз) и Лёшей Романовым из "Воскресения" (в доме через дорогу от моего), две поездки к Хонки и драки там из-за кассет Хонки, (но кто с кем дрался, не упомню), с Катей Залетаевой (теперь известный декоратор кино, а тогда свободно и точно делавшая большие набросочные рисунки и животных), возобновление отношений с Женькой, в гости к Славе реставратору- его абстракции !, месячная свадьба у Саши Васильева (повара из армии) с Таней, флирт с Долли, гости к Ире и Ною, кинофестивальный фальшивый "Аэробика и любовь", отобранные отцом у меня коллекция монет, выставка Зильберштейна, весенняя и абстракционизма на Малой Грузинке, и молодёжная на Кузнецком мосту...
  С завтрашнего дня - краски, карандаши и ручки !
----------------------------------------------------------
 Надо же было мне прочесть 1000 (на самом деле пару сотен с хвостиком) книг, чтобы наконец прочесть Евангелие (Гены Саблина подарок наверное) и уверовать (не с первого прочтения!) в Иисусу Христа !
  Забыл, пожалуй, одно из самых малозначительных событий,- меня, кажется, уволили с завода по 33-й статье.

20 июля 1985г. Поездка в Ригу (на Гауя)- Таллин- Питер
...
  На вокзале на электричку провожали нас со Snake'ом (такой маленький простецкий очень некрасивый парнишка с носом гармошкой, который года три везде почти молча тусовался и имел какие-то красноватые пятна на лице), Авария с Олегом Ленноном из Ясенева, ударник Ноя с герлой, девочка Снейка (Коли) и Ира с Бабушкинской (наверное всё-таки с Багратионовской, потому что вроде Авария была с Бабушкинской, плотная девица в толстых очках чуть затемнённых) - она привезла мне какой-то ксивник, и я её поцеловал.
  Выехали в среду в 20.30. До Волоколамска ночь на трассе- до Ржева. До Риги на поезде и глубокой ночью мы (никак не вспомню с кем я был? Кто это мы?) на Лиласте. Там Поня и куча людей, но ни Машки с Ромашкой, ни Ипатия нет. Трепались пол-ночи у костра, потом спать. Они ночью там вмазывались чёрной.
  Каждый день бывали в Риге. Один раз нас свинтили на вокзале в день рождения Графа (какого? Ключевского, в будущем московского дворника на Ордынке ? Вроде я с ним уже в Москве познакомился позже). Сфотографировали. Я - номер 79.
 Сошёлся там с Ирой Кнопкой. Трудов стоило, но на третий, последний, день добился своего. В палатку приняли изгнанную всеми Мэм из Питера.
 Ире пришёл перевод,- купили палатку, рюкзак, кеды ей, остальные 140 руб потратили так, что когда она уезжала из Москвы, аскали рубль на дорогу в поезде на Ставрополь.
  В лагерь приходили кришнаиты, которых я видел впервые. Приносили своей еды, пели мантры, спорили и кое в чём убедили меня (хотя некоторые типа Пони и Конфеты приняли их довольно неприветливо ). С тех пор какое-то время не ел мяса.
  В Риге ко мне подошёл Андрей Аксёнов, у которого Крока жил последние дни (значит наверное с Крокой ездили, и это скорее всего так, раз нас провожала делегация,- он это любил) перед отъездом в Псков (к Маги Габарре). Ходили с ним и двумя девочками пить пиво.
  До Таллина две трети пути проехали (с Кнопкой) на жигулях преподавателя зарубежной истории из Западной Украины. Очень долго и умно говорили. Он острил, но всё равно утомил.
  В Таллине пили кофе с Натальей, а потом поехали к Сясю, Саше Дормидонтову, антиквару и бонисту. Видел его в Москве. Утром у него встретил слезающую с чердака Аварию и Олега из Ясенева,- им удалось посмотреть (поприсутствовать) на рок-фестивале. Пн- Рига,- вт- Таллин-СпБ-ср-чтв-Москва- птн Кнопка уехала.
 В Питере тоже один день пробыли. Покатались ночью на жигулях, звонил Сэму (Сергей Кузнецов на Московск просп д.205 кв 47 д т 291 02 33), поехали ночевать к Вадиму (киномеханик в кинотеатре на Невском) на Моховую в очень странную коммуналку. С утра ходили в Сайгон с Вадимом.
  Впечатление- безразличные, безликие люди, без нутра, без наружи. Рад был уезжать из города камня и подавления человека. Но и в Москве почувствовал то же отчуждение и даже хуже, когда гуляли с Кнопкой. Теперь без надобности в город ни шагу! До Москвы ехали хорошо. До Любани на электричке, а оттуда на трассу. В Калинине были в среду в 10.30, в Москве в 5 утра четверга. (Сейчас я думаю, что такое бездумное и безумное галопом по Европам ни к чему было. Умные люди даже тогда организовывали свои вояжи тем, что заранее созванивались со знакомыми или искали знакомых знакомых для вписки и спокойного размеренного путешествия с нормальными ночёвками и оглядыванием тех мест, которые проезжали. Но мы(лично я) лёгких путей не искали...В результате про большинство мест, которые я проехал, ничего не смог бы сказать. А может и нечего было там смотреть, кроме совковой убогости ? ).
  Взяли Кнопке билет домой. Почти не спали, дурачились, съездили в город, обломались от него и обратно домой...
  Проводил её на вокзал и поехал на дачу. Спал целый день, ночь, утром читал Толстого "Записки христианина"(очень верно!) и Лескова "Грабёж" и "Чертогон»,- смеялся. Собирал смородину, потом вдруг ломанулся в Москву домой. От клубники и прочего получил расстройство. Дома натянул холст для портрета Ноя, а его и нету дома...Куда он с женой и ребёнком делся ?

  3 сентября 1985г    Всё, всё изменилось, всё по-другому !
Кнопки я с тех пор не видел,- она уехала из Ставрополя, но ни в Питере, ни в Москве её нет. Ровно месяц назад приехал из Ставрополя, где провёл с Ирой дня четыре. Доехал из Москвы в Ставрополь за 26 часов по Воронежской трассе. Последние 50 километров везли на старой "Волге" двое адыгейцев, с ними глухой ночью искали дом Иры, я их еле дозвался зайти со мной к ней. Сидели, болтали, пили чай. Они подарили ящик помидоров. Кнопка была рада. Сутки мы с ней бедовали (?) на мои 10 рублей, а потом приехали её родители ( с Севера) на купленной новенькой "Ниве". Ночью с ними пили водку. Мы с Ирой с Гауи не ели мяса из принципа. Днём шатались в городе, пили кофе и пиво везде, рвали цветы на улице, ели вишню и тутовник. Город - рай, сплошной сад и цветник, домики небольшие, аккуратные, чисто, люди под new wave, но приличные, лучше его быть не может!  Я там себя чувствовал богом !
  Потом я посмотрел по ТВ открытие фестиваля и захотел ехать в Москву. Решили вроде бы ехать вместе, но в последний день уехал я один. Ира обещала приехать, но так и не приехала...
  Доехал до дома и два дня гнил,- писал в Куйбышев, что никаким фестивалем тут не пахнет. Но ночью пошли прогуляться по стриту с Максом Левиным, встретили, как бурю, Тэйт, Машу Большую с кем-то ещё, и они, подхватив нас, впихнули в самый водоворот и вихрь hippies on festival. Был парк Горького- "Караван" и пр., были демонстрации (просто наши гуляющие толпы) по 100 человек, поездка в американский клуб, новые знакомства и вылазка из подполья кучи людей. Джанг и пр.
6 августа 1985г в день памяти Хиросимы тоже собирались, погуляли и разошлись. Две недели назад - выставка у Грибоедова, 40 минут, и 58 человек в 46-е отделение милиции на "Икарусе", 30 не взяли. Пирогово - 30 человек (когда голые на лодке), опять винт, герой дня - Ромка.
  Потом в воскресенье сейшн на Соколе. Отлично, много, кто играл - Гена Саблин с Димой Прониным, «27-й километр», Поня, кто-то из "Пилигриммов", молчаливый Дима, ещё кто-то. Поваляли дурака под "Пойдёмьте собирать листья" и т.д.
  Собирались на Яшке, там же битломаны, панки, металлисты, глухонемые. Два раза еле ушли от винтилова. Потом Мишка (у Ломоносова).
  На сбт-вс ездили с Воробьём (такая простонародная полненькая продавщица из овощного, которой одно время Поня увлекался) и Геной (Саблиным) в Ригу. Сейчас история с Любашей (п.п. не той, которая потом много фотографировала и которую я никогда не видел).
  27 сент 1985г  Время летит так, что не знаешь, в какой десятке сегодня число, что за месяц...Очень устаю, плохая осенняя погода, безмазовые тусовки. Позади выставка у Топа, сейшн электрических групп у Билла, позади Люба...Грустно. Я раздражён, устал, плохо сплю, не высыпаюсь, не могу использовать хоть как-нибудь с толком моё время, но ношусь с Шурупом по Москве, как будто точно знаю, куда и зачем иду. Разочаровался в хиппях, не могу устроиться и решиться пойти на работу, ничего не получается с рисованием.
  Но в руках Евангелие, появился один замысел на тему проповедей пророка (ИХ), будет выставка Н.Коваленко, выставка хип-прикидов, февральская выставка художников (наших имелось ввиду). Главное впереди - сплочение людей вокруг Гены- евангелистов и людей чистой веры, и вокруг Пони - благородных тунеядцев-хиппарей. Не знаю, как с новыми коммунами,- не сделают ли люди церковь опять?
  Познакомился с Борисом Жутовским, опять был у Щекочихина - предлагает ТВ, Талочкин, Бич(кто такой?), Красноштан.
  Приехал Сольми из СпБ, МэМ крутится около меня. Хорошие, добрые отношения со всеми, особенно с Шурупом, Ипатием, Поней. Хиппня здесь - болото из тусовочных людей, много торчков (чернота, бесы !), но много и просто клёвых волосатых - Саша Пессимист с компанией. Всегда приятны встречи с такими светлыми людьми. Даже не очень важно, разделяют ли взгляды по вере или нет,- живут они по Богу.
  11.10.85 ...Ездил к Поне смотреть фотки и прикиды на выставку.
9-го был д-р Дж.Леннона. Праздновали у Дженни 70 человек. У моего дома меня останавливала милиция. Сегодня был визит участкового.
  Понял сущность своей деятельности - сделать так, чтобы люди не скучали, не были одинокими и жалкими.
  Вспомнил,- ходили на театр Зайцева -"Стулья" Ионеску. Все ладоши отхлопали - они прошлись по всем сторонам жизни и идей, и именно путём абсурда. Выходили, писали на стенах, теперь он (Зайцев) в гневе (от страха), ищет нас побить.
   Чувство взлёта и счастья не покидает меня. Читал вторую часть "Степного волка".
  21 октября 1985г  ...Завтра поеду (хочу поехать) в Питер походить по Эрмитажу.
  О суете - Алиса и торчки. Выгнал. Алла (миниатюрная герла с громадными еврейскими глазами, лет 17-ти, которую с некрасивой подружкой выцепил Никодим с какой-то кажется битломанской тусовки), Алиса, потом Ипатий. Днём на даче, вечером в гостях Сольми, Катя и её брат Саша. Жду Ларису (Алису).
...Дурацкая история с Капраловым,- встречался с сатанистами. Это для меня даже не интересно. К себе надо относиться с юмором !
  1  ноября. Первый день работы в ДЭЗ художником.
 Выставка прикидов.
  23 декабря 1985г ...Ромашка и Траян выглядят уже сильно олдовыми по сравнению с пионерами.
  За это время крестился у монаха Серафима, въехал в православие, хожу в церковь на Нежданова, был 2 раза в Загорске, причащался.
  Работал 2 недели в Даниловом монастыре, перегрузился. Ушёл. Был порыв уйти в монахи.
  Разговоры о Новом Годе. Вчера был концерт Мочалова и Ипатия в Загорянке. Человек 250 волосатых и системных.
  Был на концерте Гребенщикова и "Браво" с Леной. С Шамилем взламывали дверь. Говорил с Борисом о возможности концерта для хиппи. Рядом стояли Макаревич и Стас Намин.
 Мысли о коммуне типа Лонго-Май.
 История с днём смерти Леннона на Больших Гоголях. Через час - "Принц, уводи своих!" с предъявлением удостоверения МУРа (на самом деле агенты КГБ под прикрытием). На Ленинских Горах в то же время Коля Храмов получил сотрясение мозга.
  Саша Сталкер написал новый манифест, но все испугались его поддержать. Потом в Этажерке забрали Алекса Сюс, потом "Турист", и 50 человек в заброшенном доме, (пели и слушали?) песни Леннона, Вишня читал стихи свои, Арыч пел песни и "We shall come", потом пешком до Ноги (пл. Ногина). На следующий день, 9-го дек в Олимпийской деревне на лекции Саши Иосифова наших 60-70 человек, песни, лекция о жизни Ленина, пардон, Леннона, слайды и музыка и наше подпевание хором "Give peace a chance!", дискотека и разговор до часу ночи с Андреем Дубровским. На следующий день я перестал работать в монастыре. Люба...выходит замуж за рижского Мента.
  Два дня на Речном Вокзале у Миши Безелянского и Игоря. Пили вино и вкусно ели, очень спокойно.
  Поня теперь транспортом не пользуется, ходит пешком. Несколько нетерпимым он стал.
  Как-то на концерте Кинчева видел Свету Каганову.
  Нарисовал лучший свой портрет Аллы , когда ещё живал у меня Красноштан (рисовал со злюкой Алиской).
  Читаю Воннегута и готовлюсь к завтрашней репетиции у Саши Вяльцева "Девятого праведника" на Новый Год.
  25 января 1986г  На Новом Году познакомился с Леной Григорьевой из Рязани. С тех пор не расстаёмся. Через два месяца станем женатиками. Жизнь круто изменилась, от системы я как-то отдаляюсь, чувствую даже некоторую неприязнь к той деятельности для всех, которой занимался. Все меня только ругают, как и сообщила мне Зелёненькая в письме из Риги. Можно делать только для некоторых, например выставки. Цель - для художников, а не показатель массовости тусовки.
  Ходим постоянно на концерты и выставки. В Рязани смотрели "Строй"- полный вперёд!  Были на Чекасине, Летове, ещё где-то, убей не помню. На выставке на Малой Грузинской - там картины Новожёнова. На лекции о Тибете - интересен современный Китай. Прочёл сборник Воннегута, "Собачье сердце" Булгакова, "Тайные писания первых христиан" и читаю Смирнова "Государство Солнца". Смотрели "Апокалипсис" Кополлы. Доделываю портрет Аллы, сделал удачный карандашный портрет Лены своей. Приезжал к нам в гости с женой Валера Царевич-король, королевич. Хорошо, но мало поговорили. Я ему подарил кисточки, он похвалил «монастырь в лунную ночь».
  С Пессимистом хотим сделать квартирную коммуну. Машка его горит театром, написала пьесу. У них живут Шуруп ( с ним мы почти разошлись из-за герлов, Поня, Алиса, Катя Калинкина, Ромашка. Встречали старый новый год у них. Фёдор- не в кайф.
 А сам Новый год вся тусовка со мной во главе начала на Арбате (у Галчонка), потом памятник Свердлову и полковник Рыжов с его предложением не ходить по Горького, удачная тусовка к Тимуру-Гоге (приятель Никодима, азербайджанец - авангардист, очень дикий, но весёлый) на "икарусе" и Новый Год со свечами под ёлками на Старом Арбате. Потом - заброшенный дом на бульварах, танцы с Машкой Ремизовой, Калифорния, Ленка, потом песни Пони , на следующий день сейшн Ипатия.

Хиппи в СССР 1983-88 Мои похождения и были Часть 2
Виталий Зюзин / P. Prince

                ПОДГОТОВКА К ВЫСТАВКЕ         
Итак, продолжим.
  Логическим продолжением уличной выставки у Грибоедова были поиски возможностей многодневной выставки художников в помещении у кого-то, кто либо сам хипповал, либо был близок по духу и дружеским связям с нами. Художников набиралось достаточно, но конечно я знал далеко не всех :
- Никита Головин,
- Саша Иосифов,
- Илья Гущин,
- Миша Сталкер,
- Витя Топ Захаров,
- Макс Казанский Шешуков,
- Дядька Казанский, далековато, правда жил,
- Нина Коваленко из старшего поколения,
- Боб Шамбала Волчек,
- Сольми (Сергей Бобылёв)
- Пал Палыч,
- Пахом ( Алексей Пахомов),
- Дима Кретов
- Саша Пессимист(Вяльцев),
- Валера Царевич,
- Игорь Котвицкий, одноклассник Алисы и её давний пколонник,
- наверное Хихус (Паша Сухих), но не точно. Кажется Хихус появился двумя годами позже,
- Валера Царевич,
- я сам, P.Prince, он же Виталий Зюзин,
- Милорд
 - Арыч (Артур), который впрочем участвовал тоже позже, и работы у него были как раз авангардистского ключа типа прикреплённого к доске водопроводного крана. Но впоследствие он какие-то более интересные работы продавал за хорошие деньги иностранцам.
  Кто бы напомнил остальных, кого я подзабыл?
  Понятно, что все они были творцы каждый по-особенному и на разный вкус. Наиболее мастеровитые были Топ, Царевич и Иосифов. Наиболее хипповыми можно назвать Сольми, Пессимиста и опять Иосифова. Самыми авангардными - Илью Гущина, Мишу Сталкера, Арыча и отчасти Головина. А, ещё может быть Лёшу Фашиста (Соболева), но не помню, участвовал ли он в наших выставках, хотя скорее всего я сошёлся с ним немного позже, да к тому же он тогда старался, кроме меня, ни с кем не общаться. И ещё с нашими подругами Дашей Серой и с Натальей Самыгиной, но это уже было чисто взаимоотношение полов.
  Я посетил раз Мишу Сталкера недалеко от Ушей,- памятника Крупской на Сретенке, тоже бывшим когда-то местом тусовок и просто встреч. Там в нескольких переулочках жили творческие ребята, работавшие в ЖЭКах. Миша был одним из них. Кажется где-то рядом обретался, т.е. дворничал, и другой Сталкер, Саша, который примерно в это время или чуть позже написал очередной манифест хиппи. Так вот, мишины работы меня не впечатлили. Саша Сталкер тоже что-то рисовал, но в целом был человеком не особо общительным и кажется с какими-то комплексами. Или так представлялось со стороны, когда оттусовавшийся давно человек и даже в своё время не нашедший друзей, возвратился опять на тусовку, где все лица совершенно для него оказались новыми, и никакой своей особой тусовки, несмотря на все "сепаратистские" усилия ("вечера", "семинары" и что-то такое ещё) привлекали немного народа. Впрочем вроде у него была ещё умнюсенькая и спокойная жена Алёна. Или сестра...

  Это года через 2-3 можно стало организовывать (и бесплатно при том) выставки в ВАСХНИЛе или в клубе ЗИЛа и прочих местах, и даже сами начальники московского Комсомола приглашали выставиться в зале рядом с Новокузнецкой, где проходили передачи  "Что, Где, Когда?", а в это время ещё всё шло тяжело. Я же вообще принципиально не хотел иметь дело с комсомольскими фарисеями и идти хоть на какие-то с ними сделки. Поэтому стали искать квартиру, как более безопасный и традиционный по легендам вариант. Ничего умнее не придумали, как сделать выставку зимой у Вити Топа (Захарова) в двухкомнатной малогабаритной квартире, где у него был маленький, грудной ещё ребёнок. Спасибо за терпение Ирине, его жене!
У меня только две фотки оттуда.

                ПЕРВАЯ КВАРТИРНАЯ ВЫСТАВКА

  Выставка благополучно развесилась в большой комнате у Топа и продолжалась 3 вечера. На квартиру шли группами, собиравшимися в метро "Красногвардейская". Начинали сбор ближе к вечеру, когда Ирина могла отвезти ребёнка родителям. Конспирацию соблюдали тем, что осматривали сами группы, кто шёл за нами, и при входе в саму квартиру. Посетителей казалось много, но всего вряд ли прошло больше 250 человек. Миша Сталкер или Андрей Фролов привёл группу стариков нонконформистов (вот откуда я знаю Талочкина!), выставлявшихся ещё на бульдозерной выставке и в Измайлово, и тем создав преемственность. Никаких манифестов, текстов или призывов не писалось, о сути- кто же мы? тоже споры не велись. В конце дня распивали чай и лёгкие напитки на кухне, тяжёлые- на лестничной площадке вместе с куревом. После осмотра картин, верёвочно-кукольной композиции Гоши Квакера (Острецова) и каких-то фенечек, брались иногда за гитару или клавиши пианино (так-то на пианино тоже в три ряда стояли картонки с живописью Нины Коваленко). Как-то даже попели хором. В общем, оттягивались, знакомились и преображались.

  Но в день, когда пришли Руль и Храмов, вслед за ними стали пытаться войти люди с какими-то корочками. Рулевой, оценив момент, просто плечом мощно придавил дверь, которую тут же запер на ключ и замки Коля. Видимо, приём был уже отработан, и враг не прошёл.
  Хозяин квартиры, Виктор Захаров, числился за какой-то дурбольницей, и в принципе мог иметь неприятности в виде принудительного лечения на месяц-другой. Но как будто бы и на этот раз обошлось. Опять-таки, иностранцев не звали, манифестов по вражеским голосам не зачитывали, заграницу не рвались, требования не предъявляли. Самодеятельность не запрещена же...И к тому же в стране пошло бурление разными увлечениями, от агни-йоги и изучения древних языков до создания настоящих революционных кружков, так что, начни они нас прессовать, власти бы во-первых, создали бы нам известность, а во-вторых неволей подтолкнули бы к присоединению к какому-нибудь может быть и им неизвестному пока ПОЛИТИЧЕСКОМУ движению. А это как сами себе по голове дубиной...
  В общем выставка прошла достаточно успешно, хотя сформулировать её результат вряд ли удастся и теперь...выставлялись не для продажи, а чтобы хоть кому-то показать своё творчество и развлечь (нет, не хозяев квартиры, которым за одно только сверление и вбивание гвоздей в невбиваемые панельные стены можно ставить памятник) волосатых бездельников. Причём многие из них очень неохотно выползали, а когда узнавали, что это край света ещё подальше Красногвардейской, не сразу и решались ехать...

  Кого бы ещё вспомнить из тусовщиков того времени ? Ира Настя (с которой одно время тусовался Бравер), Андрей Грачевский, Сид с красивой малолетней сестрой Сашей, которая потом была с Чапой, этот самый милейший фотограф Сергей Чапа, Паша Моцарт, питерская барабанщица Кэт (высокая и неэмоциональная девица), питерская же Оля Китти, Света Шапокляк (которая через года два стала герлой Михася, старинного хромого хиппи, долго жившего на Казбеке), Серж Паганель (Сергей Воронцов, живущий сейчас в Иерусалиме), Анюта Зелёненькая (его бывшая невеста, а теперь соседка по Иерусалиму) с рижским Валерой Батюшкой, которого она называла Ботиночком (до сих пор, говорят, в Москве изготавливает электрогитары), Князёк (был ещё Князь, и не один кажется), Юра Кацман (устраивавший с несколькими друзьями из театрика "На Красной Пресне"(Каминером и Табахом) флэтовые сейшена за деньги), Элис Рижский (алкаш и глубокий наркоман, часто не контролировавший себя товарищ (вписывался как-то у меня, но обошлось без ущерба)), Саша Диоген, очень надоедливый Вадим Сироп, Граф Володя Ключевский (старый рижский человек, устроившийся дворником на Ордынке и собравший коллекцию ценной старины с местных помоек), Родя (друг Шурупа и Алисы), Владик Маугли, Андрей Крис, Ира Настя, Антон Европейский, очень колоритный человек старшего поколения Аристарх, Дима Кантор...да миллион народу,- сейчас на какой групповой фото ни глянь, 3/4 народ не знаешь или не помнишь, особенно герлов.
  Из пипл-бука:” До Нового Года (1986-го) успели провести две выставки ещё: живописи и прикидов (одежды). первая была у Вити Топа Захарова на «Красногвардейской», заняли комнату и коридор. Художников 30 было, работы все маленькие,- их штук 120 (п.п. наверняка раза в три преувеличил!). Продолжалась дня три, народу перебывла масса, миллион знакомств, на третий день - менты, но кто-то и у нас был с какой-то красной книжецой, отпугнул ментов (книжеца типа членства в Горкоме графиков наверное?). Тогда уже выставлялась на пианино Нина Коваленко. Рулевой притащил американок, Авенир играл на флейте и скрипке в углу старинную музыку, а американки довольно нагло не обращали на музыку внимания.”

                РЕЛИГИОЗНЫЕ  ПРИОБЩЕНИЯ

  Вспоминаются продолжившиеся тогда духовные поиски. Присутствовавшие на тусовках  люди были различной направленности, но одинаково любопытные ко всему высшему и потустороннему. А все эти гуру и проповедники профессиональные и любительские разжигали наш интерес и приводили к последователям каких-то сложившихся культов или просто увлечённым людям и толстенным книгам. Были тусовки с монахами на Белорусской у Квакера, где я никогда не был, был опять-таки Гена Саблин с "Джесус пипл"или “Пипл оф Год”, были тибетские монахи у Маши Большой на Стриту, были увлекающиеся Рерихом и Шамбалами, были хождения в церковь на ул.Неждановой (где служил грозный очами Питирим), в Архангела Михаила на иноземное подворье, в синагогу, в католические храмы и протестантские кирхи, в монастыри и дацаны, наконец в мечети и секты. Лично меня взял в оборот рыженький монашек Серафим (Левитских Сергей,- с такой фамилией был главным гонителем жидо-масонов, ха ха !), который учился в Одесском худ училище с известным Зеноном. Внешности самой славянской, самой ординарной. Появлился он через Илью Гущина, в его квартире, где за ним следил дед Ильи, партиец с 50-летним стажем, который на Серафима и настучал. Тот еле успел ноги унести куда-то к другим новообращённым. Окрестилменя в тазу и поставил перед фактом обязательств. Мы и сами по себе, собравшись где-нибудь у Авенира на Ждановской (Выхино) чинно и вдумчиво читали вслух Новый Завет, делились мнениями и спорили, изредка повторяя за Поней выученные им уже молитвы или обходясь в простоте без них (а потом обсуждали кому-то из них известного в узких кругах, Охлобыстина, Вишню или ещё кого). А тут,-на тебе,- "Должон то,  должён это!" Чтить, поститься, посещать, отвергать и вникать. Наоборот, не вникать, а послушать...Одни обязательства с нашей стороны, - головой в ярмо. Помню так он усердсвовал в комфортабельной квартире в сталинском доме у какой-то пианистки на Кутузовском, что заставил нас с Шурупом вытягивать одно из её пианин 100-летней давности во двор, скалывая гранитные ступеньки при переноске и создавая адский шум от деки...А во дворе мы ещё зачем-то устроили безумство, когда топорами перерубали струны изящного, умного, старого, прекрасного инструмента...Молодые идиоты... единственный раз жалею, что соседи не вызвали вовремя наряд ментов !
  Потом этот самый Серафим, как водится опираясь на каких-то безумных "старцев" из дурацких книжек, всё ядовитенько так погружал нас в разъяснения ужасов грехов, распри между иерархами и их "неистинностью" и всё склонял к бессмысленной молитвенности и себ почитания как единственно правильного.  Но раз я его подловил, когда он за приготовленным обильным столом в строгий пост рыбку изволил кушать. Так отбрехался, собака, сказал, что в дороге, а в дороге дозволяется. В какой дороге, когда вторую неделю на той квартире на всём готовом жил ?? Целый выводок молодёжи, но нехипповой, состоял в полку его почитателей или прямо в послушниках. Особенно одна девица страшненькая усердствовала (стоит слева от монаха на фото, уехала потом с ним в "скит")...Ездили мы как-то с ним в Троице-Сергиевскую Лавру, чтобы проявлять чудеса благочестия и прикладываться как можно чаще к каким-нибудь объектам...Мы потом ещё с первой женой и множеством народа на Пасху 1986г тоже совершили туда паломничество. Тогда это была экзотика, прикосновение к корням национальной духовной истории.

                НОВЫЙ   1986  ГОД

  И вот с приближением Нового, 86-го года, задумались мы о том, как бы его вместе всем встретить, а не по отдельности, каждому в своей конуре. С Шурупом и Фёдором Щёлковским  вспомнили, что когда искали новое кафе для ежедневной тусовки, видели немало заброшенных или просто выселенных домов. В те патриархальные времена у многоквартирных домов не было входных замков, в любые двери можно было войти, чем и пользовались, например, влюблённые, которые входили греться и обниматься-целоваться на незнакомые лестничные площадки. На автостопе мы могли, въехав в любой город, войти в подъезд и даже забраться на крышу (чердачные люки тоже редко запирались) и переночевать прямо там. Что я пару раз и делал. Никаких бомжей по углам я тогда не помню, они в городах расселились уже в послеперестроечное время. Встреч с преступным миром, домушниками какими-нибудь, тоже не упомню. Кто-то может их и знал, из Красноштанов-Чубчиков-Шмельковых, но не мне.
   Пошли с ними прогуляться опять по Москве с той конкретной целью, чтобы найти подходящее место. В одном доме полы все вскрыты ( до нас тогда не доходило, что таким образом можно было поискать клады), в другом все стёкла выбиты, в третьем места мало, в четвёртом соседи злые так и зыркают... в общем к концу похода нашли отличное дореволюционное здание и с полами паркетными, и с целыми окнами, и даже с большой залой с высокими потолками. После этого мы ещё несколько раз проезжали или проходили мимо этого дома, заходили, осматривая, не начнуться ли какие разрушительные работы, но всё оставалось по-прежнему. Выпасали в общем. Но этого мало. Когда стали делиться с друзьями этой мыслью, Маша Ремизова (Мата Хари с недавних пор) предложила разыграть там спектакль. Стали искать сюжет и что-то библейское то ли нашли, то ли Маша с Сашей его написали сами. Собрали друзей на репетицию и разучивание ролей у них дома. Талантов не оказалось. Маша кричала на нас и чуть не била, но ни я, ни Поня, ни Машка с Ромашкой, ни Шуруп с Фёдором, ни Алиса с Конфетой (или не было её там?) не отличились артистическими талантами. Приходили к ним потом ещё несколько раз, пили чаи, болтали, потом пыжились, выпучив глаза и забывая слова ролей, и переходили к обычным разговорам...В общем подготовились плохо по тексту, хотя Маша сделала на всех даже костюмы - какие-то хламиды. Кончилось тем, что довольно много наших артистов просто поселилось в их сытом доме...
  На самом деле по моей задумке заброшенный дом со спектаклем должен был быть в самом конце новогодней программы. Сначала мы намечали пройти от Яшки, где намечался сбор, по Горького вверх до Пушки и потом до Арбата со всякими свистелками, дуделками и гремелками, там на метро до Кировской-Тургеневскй и оттуда уже пешком или на трамвае к дому на Яузском бульваре в самом начале.

   Запись в пипл-буке: ” Сначала мы (кто-мы?) зашли к Галчонку на Арбат и выпили пару-другую бутылок. На Новый Год сбор затянулся. Стрелки было две, и обеим не повезло,- к Поне пришло человека четыре, а у нас при полусотенной толпе,- один, зато офицер ГБ или МУРа Рыжов. Он, заранее зная о наших планах, которые вслух обсуждались при всём честном народе в Чайнике на Ноге (пл. Ногина, сейчас Китай город), попросил не устраивать уличное шествие по Центрам к Арбату, сказав, что хочет встретить Новый Год дома с семьёй, а не с нами на улице. К такому повороту мы готовы не были и решили наудачу принять приглашение Гоги- Тимура ехать к нему. Сам он с Милордом остался ждать опоздавших. Если честно говорить, нам в общем везло. Тимурова мама уходила, к тому же она испугалась толпы(значит, мы там не остались). Но душевный подъём у нас был большой,и мы, не раздумывая, кинулись в метро, чтобы не где попало встречать полночь, а на Арбате под ёлкой (первоначальный план предполагал там же). Мы надеялись, что там будет праздник, потому что за месяц до этого Стас Миловидов говорил мне, что власти хотят провести масштабный Московский Новый Год на Арбате. Но… кроме ёлок и кучек ментов там никого не оказалось. Мы лупили шампанское из горла, неслись, как одержимые, к ёлкам и попробовали водить вокруг одной из них хоровод. Потом потянулись к обезлюдевшему метро и согревались на длиннющем эскалаторе станции “Арбатская” и позравляли громко нескольких пассажиров, ехавших нам навстречу. Вылезли на “Кировской” в ветер и холод, и когда, растянувшись длинной колонной по бульвару, всё же добрались до заброшенного тёплого  дома, все были очень рады. зажгли приготовленные свечи, недогоревшие в метро (что мы с ними делали в метро?). Кто-то сразу отправился пыхать, кто-то пить водку. Пессимист с Машей включили слабенький мафон, немного поплясали под него, потом расселись вдоль стен, болтали, спали, ходили туда-сюда. Помню, что шуруп не давал водку Багире.”
  Про нашу стрелку на Яшке,-  вместо 8 кажется вечера к Яшке, толпа подтянулась значительно позднее. Было дико холодно, и сейчас я не понимаю, как мы могли так долго стоять на улице и ждать. (Оказывается ездили к Гоге на Новослободскую ещё). Не помню, чтобы кто-то имел тёплые по-настоящему ботинки и правильную верхнюю одежду. У нас тогда все одевались обычно совсем не по сезону, а как попало. Вообще перспектива гуляния по 20-градусному морозу с сильным ветром начинала меня страшить, но вроде затеянное надо было доводить до конца. В некотором смысле помогли комитетчики, с которыми (именно теми, кто нами конкретно занимался) я явно столкнулся впервые. Мы в принципе подозревали, что три одинаковых человека гражданских, которые чуть в стороне уже с час обивали себе каблуки, не случайные люди в это время в абсолютно пустынном месте. Ко мне подошли двое с физиономиями типичных служак, под носом стриженые усики,-"Я- полковник Рыжов, молодёжный отдел. Виталий Иванович, вы хотите провести Новый Год в тепле в своём заброшенном доме? И мы хотим дома праздновать, у себя, в тепле и с семьями. Давайте договоримся,- вы не идёте со своей музыкой и компанией по улице Горького, а сразу спускаетесь в метро и благополучно едите себе на Кировскую. А мы тоже снимаем наблюдение и разъезжаемся по домам?". Я был немного удивлён, что этот "полковник Рыжов"(а им пугали даже маленьких детей в Системе, хотя я догадываюсь, что у них каждый сотрудник нам представлялся этим именем) знает не только, кто я такой, но и о наших замыслах. Хотя адрес дома мы старались держать в секрете. Но согласился я сразу, потому что было понятно, что иначе мы бы через полчаса сидели в отделении, и никакого праздника бы не получилось. Мы разошлись, и я всех позвал в метро. Там ко мне подошёл Рулевой и, узнав в чём состоял разговор, подтвердил, что это был настоящий полковник Рыжов, который неоднократно с Сашей имел беседы. Но так как времени до Нового Года было ещё достаточно, мы рванули сначала на в гости к Тимуру-Гоге, а после этих неудачных гостей на Арбат, где поводили хоровод у ёлки, а уж потом до Кировской (теперешний станции “Читые Пруды”). От неё до дома мы почему-то пошли пешком. То ли трамвая долго не было, то ли не рассчитали правильно дистанцию. А дороги-то там на самом деле километра три...Но ещё перед выходом из метро, поднимаясь по мраморной лестнице, я заметил какую-то незнакомую очень симпатичную девочку в белой куртке и шапочке с помпоном, которая при  повороте зыркнула на меня глазами. Сначала я подумал, что она с Рулевым, но потом понял, что она сама по себе, хоть и знает Рулевого.
  Шли мы долго, растянувшись длиннющей змеёй, потому что кто-то поджидал друзей у метро и уходил вслед за первыми, потом ещё кто-то подъезжал, терялся, не зная, куда идти, кто-то возвращался, чтобы показать дорогу...прямо, как в снежной степи,- ни людей, ни уюта по сторонам, ни транспорта. Дошли наверное только через час. Ледяной ветер дул со всех сторон, но отступать было некуда. Это первые человек 25-30, а остальные подтягивались ещё час-полтора. Но, главное, мы попали, хоть и в ненатопленное, но закрытое от ветра и уличной стужи помещение и стали отогревать заледеневшие руки и ноги. Я в смысле захватить поесть-выпить, всегда лопух, и лопухнулся и в этот раз. Но кто-то сразу вытащил бутылок пять то ли вина, то ли портвейна, то ли чего покрепче. Нет, водки было только бутылки две (публично, остальные распивались в маленьких компаниях близких друзей по углам других комнат), а насчёт закусона вообще мало заморачивались. Отогревались достаточно долго собственным теплом (отопление ведь было отключено), выпивали, закусывали, знакомились, включали музыку на переносном магнитофоне. Да, самое главное то, что освещение было от свечей и всё приобретало просто сказочный антураж. Приезжала архитектурная тусовка,- Стас Миловидов, Ариша и кто-то ещё. Встретив Новый Год шампанским, которое кто-то всё-таки донёс, мы решили наконец показать наш спектакль, переодевшись в соседней комнате. Далее нескольких пафосных сцен дело не пошло, пипл смеялся и дурачился, глядя на нас, и у Маши опустились руки. Суфлёр тоже сбивался, чертыхался, а потом просто сбежал. К этому моменту на нас уже никто не обращал внимания, все громко болтали, рассевшись группками, но тем не менее для  сотни человек места хватало. Тут кто-то предложил потанцевать уж не помню под магнитофон или живые инструменты, и я, оттанцевав с кем-то из знакомых девиц, опять встретил снизу яркий взгляд чёрных глаз и прекрасную улыбку юной мадонны. Я её пригласил на танец, и больше мы до утра не расставались, уединившись в соседней такой жи ничейной квартире. Совершенно сумасшедшая искра, которая случайно проскочила между нами на лестниуе объяснялась видимо тем, что Лена уже видела меня где-то на тусовке и узнав, что я за фрукт, присмотрелась повнимательнее. Она действительно получала знаки внимания от Рулевого, мало того ею очень интересовался Никодим и несколько раз уговаривал её поехать к нему. Как-то получилось, что и Бравер успел в неё влюбиться... Но в результате совершенно  естественно увёз к себе её я.
                ПРИНЦЕССА

  Лена Григорьева оказалась 18-тилетней студенткой художественного училища из Рязани и имела несколько знакомых системных людей как в Рязани (о существовании этой "ячейки" никто даже не догадывался, хотя  кроме наверное архивариуса Саши Ришелье и гэбухи, не вёл никаких учётных картотек Системы), так и в Москве. Девочка вела себя совершенно естественно, без малейшего жеманства, и отдавалась чувствам в полную силу. С ней было легко и влюблённо. Мне кто-то 1-го января отзвонился и сообщил, что всем так понравилось в этом доме, что многие просто разбрелись по другим квартирам дома и хорошенько выспались, а сейчас все опять собрались, и подъезжает много ещё кого. Ожидали концерт Пони, Димы Пронина и ещё кого-то, кажется питерского Фрэнка или может быть Папы лёши. Володя Поня и Саша Шуруп (кажется) звали нас ехать обратно. Мы, хоть и устали, но решили поехать продолжить праздник. Явившись уже парой, мы были бурно встречены друзьями и просидели там какое-то время. Маша уговаривала всё же показать спектакль, и мы, выйдя уже в другую залу с полукруглой нишей, более удачно на этот раз повторили действие. Все смеялись и аплодировали. Так в этом доме понравилось, что некоторые хиппаны во главе с Майком Крэзи  недолго продержались в нём коммуной. Следующий день или два мы с Леной оставались просто у меня, а потом поехали в её Рязань, где я до этого никогда не был. Надо сказать, что с Родиной я вообще мало знаком и до сих пор, и тогдашние путешествия автостопом многое мне открыли. Но в Рязань мы поехали на электричке и тащились туда часа четыре. Мама Лены восприняла мой приезд со стойкостью и не подала вида от своего шока. Хотя я подозревал, что она немножечко видела студентов-художников, друзей своей единственной дочери и уже знала, что эта публика имеет не самый ординарный вид. Они жили на Гагарина 12, и впоследствие, когда я бывал по месяцу в Рязани в командировке от Росреставрации, я частенько посматривал на знакомые окна. То ли мы сразу же опять уехали в Москву и потом приезжали обратно, то ли остались там, когда моя подруга готовила сессию, я не помню. Но в эти первые приезды она меня познакомила со всеми местными тусовщиками. Ими оказались кудрявый и талантливый художник Рома, азиатского басмаческого вида Кришна, огромный и добрейший до невозможности Саша Щёголев (главный художник-декоратор Рязанского театра), а также  большой спец в реставрации, а тогда уже уволенный из сотрудников музея Рязанского Кремля (именно его мы и реставрировали через три года) диссидент Виктор Лозицкий, уехавший чуть позже в Канаду.

  В Москве мы с Леной разъезжали по музеям, выставкам, по моим друзьям. Чаще всего мы ездили к Аксёновым, где за круглым столом собиралось много интересных людей чуть старше Лены. С ними мы обсуждали всякие книги, выходящие в журналах и газетах статьи, фильмы, события, в том числе те, которые происходили в хипповой среде, около которой они тоже крутились. Наталья Литвинова, жена Андрея Аксёнова, была филолог и начитана до невозможности Серебряным Веком и прочими на тот момент малоизвестными, но придыхательными авторами до изнеможения. Кстати, Андрей Аксёнов кажется выставлял свои фотографии на квартирной выставке у Вити Топа. Так вот, частым гостем у них был Андрей Судариков, который жил сам по себе в двухкомнатной квартире, занимаясь аквариумизмом, и которого удалось уговорить провести у себя следующую квартирную выставку. Это на метро Кантемировская. Он для её проведения выделил большую комнату, а маленькую зарезервировал для себя. Надо сказать, что характеры что у Топа, что у Сударикова были одинаковые,- тихие, чрезвычайно симпатичные люди, неторопливые, но умеющие хорошо делать дело, ясные голубые глаза, с хорошим спокойным чувством юмора. В каком месяце выставку устраивали, уже не упомню, но кажется, ближе к весне. Может быть в феврале-марте 86-го года. Участников не помню тоже, кроме Лены, Боба, Макса Казанского, может быть Игоря Котвицкого и Нины Коваленко. От меня была картина со светом, льющимся с небес во внутренность храма, тёмная такая в целом (и  штуки три какие-то ещё), а у Лены была очень светлая,- солнечный свет-дождь, проливающийся на улыбающуюся обнажённую девушку по пояс, написанную сильными мазками. Как проходила выставка, я тоже не помню.
  Помню, что после неё, уже в жаркое время, я ездил на дачу к Никите Головину куда-то по Савёловской дороге наверное и видел у него картину, после которой я признал в нём большие способности. В светлых тонах, как бы высокая трава, и в ней торчит какая-то закрученная белая фигня. Но самый ударный эффект , когда я её увидел был в том, что на неё падал ярчайший солнечный луч, превращая её в совершенную сказку. Волшебство! Когда я узнал, что он уничтожил этот шедевр, я страшно расстроился...
  Ещё вспомнил одну забавную деталь про Макса Казанского, теперешнего востребованного иконописца. Про мир образов  в головах художников. Когда у них с Татьяной родился ребёнок, она попросила меня нарисовать какую-нибудь радостную картинку, а то «не могу же я максовские ужасы вешать над кроваткой ребёнка!» Я написал розового слона на какой-то холщовой дерюге, натянутой на рамку от предвыборного плаката, которые я по совету одной знакомой художницы навострился тырить с улицы, разбивать стёкла, выкидывать агитки и натягивать на них холсты. Этот слон и до сих пор у меня, я подумал, что папаша сам должен постараться и подучиться что-то радостное рисовать. Кстати говоря, в рисунках почти всех хиппей любителей на каких-нибудь тетрадных листах больше всего встречаются совершенно чернушные сюжеты отчаяния, страх. Измождения и прочего негатива. В школах уже в наше время ученики всех школ, не обращая внимания на уроки, рисовали на последних страницах что-нибудь, часто связанное с рок-музыкой или войнушкой. Так что почеркушечная эта традиция ждёт ещё своего изучения.
 

  ТО, ЧТО МОЖНО БЫЛО БЫ НАЗВАТЬ ПОЛИТИЧЕСКОЙ АКТИВНОСТЬЮ НАШЕЙ СРЕДЫ

  Прочитал вчера (апрель 2020г) статью Ирины Гордеевой, молодой исследовательницы о  молодёжной среде,  оппозиционной политическому курсу советского государства. Ею подробно рассматриваются Юра Диверсант и группа "Доверие", основанная Батовриным и Шатравкой. Ни с одним из этих троих персонажей я не был знаком, но наслышан с разных сторон. Это были люди, политически созревшие и жаждавшие конкретной деятельности по разрушению той душной, злобной, мстительной, лживой тоталитарной системы, которая нас всех окружала с детства. Круг подобных активистов, инициаторов был крайне мал, и людям зачастую, даже уже начавших оппозиционную деятельность, зачастую было трудно найти как и просто единомышленников, столь же решительных, так и контактов с уже известными диссидентами. Поэтому старались рекрутировать в своей среде. В случае с Батовриным и Диверсантом это были волосатые. Но это всё была либо совершенно зелёная молодёжь, пьяная от эйфории свободы, найденного общения и от своей особости, либо уже потасканная по дуркам, спецприёмникам и наркодиспансерам олда, которая держалась своего круга и больше была занята рок-музыкой, семьями с детьми, работёнкой и изредка поездками к старым друзьям в другие города. Они все были инфантильными романтиками, отвергающими политику и неспособными к ней. Вообще хиппи свой собственный лозунг "лучше влезть в грязь, чем в политику" плохо понимали. Ведь первоначально под политикой понимали ту "взрослую" политику с интригами, ложью, войнами и несправедливостью, которая была политикой их родителей. И, действительно, становиться участниками циничной и жестокой "взрослой" политики было подло и низко. А создавать свою политику они не хотели и не умели.
   При этом само их существование было политикой. Бессистемное, никому не подчиняющееся и никем не контролируемое, оно противопоставляло себя иерархичной и упорядоченной системе обыденной жизни всех советских граждан, к тому же довольно военизированной и нацеленой ракетами на весь мир, который априори считался враждебным. Мы же мир считали божьим даром, всех людей братьями и сёстрами. Более открытых и дружеских людей в Союзе было, наверное, не сыскать. В этом смысле хиппи как бы противопоставляли Марксу и Ленину Кропоткина и Бакунина. Хотя в жизни их уже почти никто не читал. Всё больше Торо или Нагорную проповедь.
   
   В чём разница деятельности организаторов политического сопротивления, традиционно называемыми диссидентами, и моей? Прежде всего в непрямой политизации, а скорее в культурной. Хоть мы и были под наблюдением, но оно было бы в любом случае из-за нашего внешнего вида и принципиальной оппозиции режиму, но не выраженному прямо так, как классическими правозащитниками. Они декларировали желания соблюдения прав кого-то, мы же свои права осуществляли. Они подписывали письма в защиту кого-то и изредка ( с 68-го года наверное мало кто) выходили на улицу с плакатами. Мы выходили с картинами и раз с плакатами, но действовали  хитрее, не через подписи на ничтожных бумажках, а прямо врубали молодых людей в антисоветский образ мысли и, главное, жизни.  У нас был громадный коллектив, каждый член которого одним своим видом влиял на бездну людей. А диссиденты по внешнему виду не отличались от остальных совков. И воздействовать напрямую им было не с  кем,- ни обсуждать, ни проповедовать, ни врубать, ни  примером показывать.   Они оставались очень замкнутыми, людьми в себе, и зачастую даже других диссидентов не  знали. Поэтому к  нам прибивались доверисты, а не мы к  ним.  Например даже на политической акции (в защиту разогнанных художников на Арбате и побитых на гоголевском бульваре наших друзьях) накаких плакатов или призывов к свержению власти не было, а только увещевание:"КГБ и МВД, возлюбите ближнего своего!.." Над этим красовался православный крест, ещё не модный, как в последующие годы. Я и придумал, и написал, и держал этот плакат. Были, правда, и более решительные лозунги, которые привезли “Доверисты” или сделанные по их наущению на той же акции,- например против войны в Афганистане. Но времена жестоких методов разгона уже уходило, и сами власти изворачивались, терпели нас часа два у памятника Гоголю, а потом, не выдержав, высадили десант “рабочей молодёжи”...

  Мы продолжали невольно традиции художников, которые выставлялись сначала в Беляево (вернее в Конькове, она же  Будьдозерная, но традиционно закрепилось это название последней на тот момент станции метро на той ветке), в павильоне пчеловодства на ВДНХ ( где была от хиппи группа “Волосы”), потом на квартирах тоже. Я, если честно, не осознавал этого и практически почти ничего не знал про те выставки, даже ту знаменитейшую, что проходила прямо на углу моего дома через дорогу, под моими окнами, в которые я особо и не смотрел по причине унылого пейзажа. Все акции мною придумывалось спонтанно, и ни у кого, насколько я помню,  из остальных ребят, участвовавших в организации выставок и тусовок, сравнений с предыдущим поколением бульдозерников-нонконформистов или с ещё более ранними,- поэтической тусовки у памятника Маяковскому,  не возникало. Даже приходившие на Грибоедова, в квартиры и потом на Арбат художники того круга, которое десятилетием раньше само участвовало в тех выставках, не особо и упоминали про них. Просто все видимо считали, что оно так идёт само собой, и по другому и у нашего поколения не получится. То, что раз удалось выставить в Манеже и раз на ВДНХ, больше вряд ли повторится. Все знали, что художники и музыканты в СССР должны были идти ТОЛЬКО официальным путём получения диплома, потом вступления в творческий Союз или Филармонию и только так становится профессионалами и иметь возможность выставляться или играть на сценах. Такой средневековый цеховой принцип.  Но он стал  рушиться  довольно давно, а уже с развитием Перестройки и тем, что сами комсюки стали подбивать под нас клинья и некоторые мои друзья ходили с ними встречаться (был такой видный комсомолец среди московских Юрий Резниченко), можно было пробовать организовывать выставки и концерты в комсюковских и прочих более-менее официальных местах, но это уже через год-два-три. А в 85-м и 86-м ледяная глыба ещё не подтаяла...И задача историка как раз в том, чтобы максимально подробно описать СОБЫТИЯ и УЧАСТНИКОВ, а не какие-то писульки-манифесты, которые дальше квартир не выходили, а если выходили, то не имели поддержки и, главное, действия.
  Не помню, чтобы тексты Диверсанта мне попадались на глаза, и даже тем, у кого они могли быть, типа Лёши Фашиста, который много о нём рассказывал, хранить их было ни к чему. Может быть их хранил Рубченко, но и у него, как он сам рассказывал (но на самом деле не факт) проходили обыски и изъятия. Саша Ришелье как будто раз поставил свою подпись под какой-то петицией Диверсанта, где  уже стояло сотня подписей. Году в 77-м. И манифест Мефодия был редкостью, и только два человека из тысячи хиппарей пробежали мимолётно его глазами, когда он им попал в руки, а так никому из нас не нужны были эти манифесты. Я помню, как Саша Сталкер с подругой, Любой (которая когда-то у меня жила с Поней), продавщицей из овощного, раздавали эти свои вымученные манифесты пиплу в Туристе и на входе в метро Тургенвская. Никто почти не брал, ПОТОМУ ЧТО ХИППИ И БЫЛ МАНИФЕСТ сам собой, который не нуждался в многословных объяснениях !! Это же не абстрактное “искусство”, которое требоваломноготомного словоблудного объяснения, так как образного, визуального не имел!  Хиппи был уже протестом, даже если он не произносил ни  единого звука и не выходил ни на какие демонстрации. За что он был, было яснее ясного,-  любовь, мир, свобода, радость.
 
   Про историю, которую я прочитал и потом Арбатова кажется озвучила в фильме о том, что Юра Солнце предал хиппарей и подставил их под убой, я до этого никогда не слышал, и самого Солнца никогда не видел, но верю в это слабо. Причём эту нескладную версию озвучил какой-то хмырь, молоденький довольно чекист, что якобы Юра был завербован и т.д. В первую очередь хочу сказать всем последующим исследователям и съёмщикам фильмов, что эту гнуснейшую червивую породу подслушивателей, подсматривателей, фальсификаторов, запугивателей СЛУШАТЬ И ВЕРИТЬ НЕЛЬЗЯ, запрещено моральными законами антисоветского человека ! Они вруны, подлецы и просто мразота, поливающие и в отставке всех своих прежних оппонентов. Эта Арбатова, полная идиотка, говорит в этом же интервью,-”я бы ту мать троих детей от разных отцов, лишила родительских прав!” Вы понимаете, что эта редкая, нет, к сожалению очень частая дура из постсовкового общества, но по сути с совковыми мозгами. "Дитя цветов" называлась...ужас! Её, кстати, например Володя Баптист не помнил, я его спрашивал.

  По поводу исследовательского подхода приведу ещё один пример, более наглядный. Все знают Монмартр, вернее маленькую площадь Тэртр, где сидят художники. Их видели и видят не один миллиард туристов с послевоенных времён, которые сюда текут беспрерывным потоком со всего света. То есть это одни из самых долженствующих быть известными людей на планете. Об этом месте написано мегатонны всяких заметок, очерков, статей в путеводителях, журналах и газетах, а также в книжках, рассчитанных на поверхностное знакомство. И всегда поимённо перечисляются те знаменитости, которые работали на Монмартре в мастерских, а не на улице, и почти никого из работавших именно на этой площади не упоминают. А потом бодренько так переходится к современным художникам, представляя фото двух-трёх одних и тех же колоритных персонажей (кстати говоря, совершенно бездарных и нелюбимых своими коллегами), даже не называя их имён. Просто,- вот были Утрилло, Пикассо и Дали (условно), а сегодня сидят сотни других...Всё. Нет нигде не только понимания, откуда эти-то сидельцы взялись, но и как толком это явление началось, ни имён и историй (и их произведений) тех, кого можно увидеть сейчас и поговорить с ними. И при этом ни я, никто другой  ни разу не слышал подобных расспросов ни от туристов, ни от историков-специалистов. Результат,- вот же вы сидите тут 300 человек, а вас нет ! Ни кто вы, ни откуда, какие у вас другие произведения, и что у вас за плечами, какая история этого сидения - это об очень популярных в массе людях планеты!- никого не заинтересовало за 70 лет, - биографии тех, кто ушёл и которых уже большинство не помнит даже из самих художников. Если чересчур обобщать, получилось бы опять общее место с рассуждениями необязательного, неинтересного и надуманного характера. Как о хиппи в ютюбе,- “они были прекрасны, их идеалы были любовь и свобода”, или “они были ужасны. и все полегли на поле неравного боя с наркотой”... Ни о чём...История должна писаться конкретно, точно и хронологично. А ещё лучше летописно.

  Так публицистику заканчиваем. Приступаем к хронике.
  Итак, в это время меня стали обхаживать доверисты Руль и Храмов, про которых моя вторая жена говорила,- "Смотрите, Рулевой подхрамывает, и Храмов подруливает!" Они действительно привязывались ко всем, но достаточно деликатно. В конце концов им надо было заполучить твою подпись под каким-нибудь протестным документом. Их аргументы были убийственны,-" Ну не хочешь же ты продолжения войны в Афганистане?" или "ну не хочешь же ты, чтобы людей сажали в тюрьму за убеждения? Тогда подпиши!" Уклониться было непросто, и я, как мог, увиливал. Но подписавшие какой-нибудь такой листочек (которые эти вербовщики тут же прятали себе) через несколько дней имели последствия в виде того, что их допрашивали уже как участников группы "Доверие". Это были и Саша Мафи, и Света Конфета и многие другие. То есть, имея подпись нового лица, в самой группе (я не знаю механизм, но мог бы в своё время поинтересоваться у Кривова, хотя он совершенно откровенно и цинично рассказывал в конце 90-х, что группа эта была создана и функционировала только для эмигрирации), это лицо декларировалось, как новый участник группы, и создавалась видимость её растущей популярности. Ирина Гордеева нашла-таки пару моих подписей под их документами. Видимо, не увернулся.

  Безусловно, мы, как и все советские люди, вели между собой разговоры о политике, особенно сравнивая нашу и западную системы и быт.  К ним ещё добавлялись всякие байки про свободы именно хипповой и музыкальной тусовки заграничной с их рок-фестивалями, неразгоняемыми лагерями, свободным передвижением по странам автостопом или на своих машинах. В нашей среде никто сам автомобилей не имел. Были львовчане ,- Мефодий, Алик Олисевич, Цеппелин с друзьями, которые совершали мотоциклетные вылазки по Союзу. В основном в Прибалтику, где к бородатым и волосатым или сильно бородатым, но лысым, относились спокойнее. Они взяли в пример Падших Ангелов и прочих харлейщиков Калифорнии. Мне, кстати, когда-то в эти годы, нет, чуть позднее, Лёша Фашист подарил оригинал небольшого легендарного альбомчика калифорнийских хиппи конца 60-х Hippy Hi, который я до сих пор храню. Из "наглядной агитации" того образа жизни многим были приобретаемы плакаты рок-групп с худющими, волосатыми и хмурыми ребятками с гитарами, которые все любовно развешивали у себя в спальнях. Даже самые адские комсюки. Это уже не считалось изменой родине и партии. В новогодних выпусках "Мелодий и ритмов зарубежной эстрады" уже промелькивали песенки от Смоки, Аббы или других групп, чьи пластинки какое-то время назад гебуха конфисковывала, как антисоветские...

  Но чисто политические вопросы,- многопартийности, преступности коммунистического прошлого и идеологии, несвободы религии, преимущества капиталистического производства, в деталях обсуждали единицы. Обычно просто -"Смотри, какая крутая тачка" или "У них там Бродвей с огнями и можно ездить в любые страны". О тонкостях, вернее толстостях, можно было говорить с Рубченко, Терещенко, Щёлковским, Пессимистом . Хотя последний в это время больше увлекался Керуаком, психоделией и вообще был ленив на разговоры, но если начинал, то было не остановить. При этом он никого не слушал и на любой твой котнраргумент отвечал всегда, начиная с "Ну почему? Вот..." и далее, что ему в тот момент приходило в голову, но я не помню ни одного случая, когда кто-нибудь мог бы его переубедить даже самыми сильными доводами. Даже полностью загнанный в угол, он тянул,-"Ну не знаю" и высокомерно усмехался, отворачиваясь от собеседника. Пессимиста скорее интересовал он сам себя, а не мнение окружающих по какому бы то ни было вопросу. Видимо именно такого сорта люди и глубоко вникают в философские и моральные учения, чтобы просто оправдать собственный эгоцентризм.
   Рубченко, напротив, вас внимательно выслушивал и отвечал очень основательно, используя невероятно специальную терминологию и сложную лексику, заворачивая свою речь в сложноподчинённые и всеобъемлющие тему предложения, причём выражался так вычурно как на русском, так и на английском. Иностранцы, даже англичане и американцы, не веря своим ушам и уровню его языка, часто переспрашивали, сами не зная значения многих терминов, которые употреблял этот сугубый интеллектуал. Его, наоборот, очень интересовали чужие мнения, и вообще он был больше экстраверт.
  Видимо, решив взяться всерьёз, он стал меня приглашать на их заседания в квартиры.. Побывал в трёх разных квартирах группы “Доверия” за три года. При этом я ничего старался не подписывать. Мне там многие доверисты (самым уважаемым был безногий инвалид и ветеран Юра Киселёв, передвигавшийся на маленькой тележке, отталкиваясь от земли деревяшками) начинали жаловаться на своих руководителей, что те работают только в своих корыстных интересах и к остальным относятся, как к балласту. Это мне часами рассказывал один цивильный пожилой человек, бывший боксёр и кандидат философских наук, а тогда уже сторож, Саша, а также  Нина Коваленко, которые в группе были очень активны, откровенно имея одну цель, эмиграцию. Для неевреев это было единственное объединение, нацеленное на выезд, которое власти более-менее терпели.
  Потом Рубченко сделал ещё одну приманку,- добыл для меня с Леной приглашения на вечера культурной программы в резиденцию американского посла Спасохауз. Честно говоря, американцы с культурой не парились, и попросту включали фильмы не очень-то даже  интересные. Но потом, после фильма, происходила главная тусня в фойе, где встречались и общались между собой всякие диссидентствующие особы или просто тусовщики. Я там ни с кем не познакомился и ничего интересного, кроме того, что ступил ногой впервые на чужую территорию и поглазел на необычное место, не вынес. Меня за это никто никуда не вызывал, и неприятностей я не имел. Даже упоминаний на работе не было. На тот момент я числился художником в жэке, и никакого ущерба в карьере подобные оргвыводы для меня иметь не могли. Ниже по социальной иерархии стояли только дворники и истопники, в которые я со временем и опустился.
   Первого человека, который называл себя членом протухшего уже к тому времени и почти антикварному НТС, была Лариса Чукаева (не знаю её девичьей фамилии), жена посаженного за политику Саши Чукаева, которого я никогда не видел. Она жила с сыном в одной большой комнате в каком-то старом доме где-то на Рязанском проспекте. Я у неё был единственный раз и в шутку наградил её дореволюционными медалями "За усердие" и "300 лет династии Романовых" с колодками.
  Ещё довольно антисоветскими можно было бы считать всякие религиозные увлечения, но у нас они носили очень поверхностный характер, и никто, кроме Огородникова, моего будущего соседа по Зюзинской улице, не пытался устроить из этого конец света. Лучше даже сказать, что кроме Огородникова никто огород не городил, или,- не сажал на этом огороде опасных огородов...С Огородниковым, с которым меня внешне путали, я познакомился позднее, а примерно в это время я бывал пару раз у такого раскольничего, умного, но совершенного интригана в церковных делах, из которых он сам не мог выпутаться, священника Владимира Шибаева, который жил около Данилова монастыря. Когда Шибаев выехал сначала в Париж, а потом в Цюрих, он нам писал открытки и письма, а когда мы сами приехали в Цюрих и попросили помочь, он ответил, что нас не знает...Я жалею, что не добрался познакомиться с Александром Менем, потому что это был единственный из них светлый, глубоко знающий и способный к обновлению священник. 
 
   Кстати, как я рассказывал, примерно в это время (или годом позже) мы попытались через организацию церковного прихода, открыть церковь 17-го века у санатория Узкое, бывшем имении Трубецких, где скончался крупный религиозный философ Владимир Соловьёв, сын известного историка. Оба были профессора Московского Университета, и Сергей Трубецкой, один из братьев-хозяев усадьбы, тоже. Видимо по этому поводу санаторий принадлежал Академии Наук, но никаких табличек о выдающихся учёных, с именами которых было связано это место, не было. Когда-то через знакомого мента мы с семейством гдровских дипломатов Рихтеров прогуливались там по парку, собирая грибы, и осматривали снаружи старый особняк. В послешкольные годы на поле чуть ниже к оврагу, мы с моими одноклассниками играли в футбол целыми днями, и вечером, все потные и усталые, плюхались в  пруд. Потом там же гоняли мяч и с хиппарями,- Вяльцевым, Миловидовым, Пуделем, Синоптиком, Щёлковским, Максом Левиным, Антоном Семёновым и Кириллом Мининым.  Саму церковь снаружи восстановили уже очень давно, и когда мы переехали с Ленинского проспекта в Коньково нам она была хорошо видна из окон 9-го этажа, с хорошо выбеленными стенами и золотыми куполами. В ней, внутри за решётками окон, не защищённые стеклянными рамами, была свалена внавал ценнейшая библиотека Кенигсбергского университета, неизвестно для чего вывезенная из, ставшего уже советским, города.

  Так вот о собирании подписей за храм. Конечно, мы не могли собирать их, стоя на улице с подписным листом или обходя квартиры. Давали читать и подписывать только хорошо знакомым людям. Может мы немного таких людей в округе и знали, но всё-таки среди сотни тысяч населения Коньково, Тёплого Стана, Ясенева и Беляева мы так и не набрали необходимомго минимума в 20 человек общины! Как смешно это звучит сейчас, когда этих "верующих" стало больше во много раз, чем в наши времена коммунистов и комсомольцев, вместе взятых ! И все эти перевёртыши вас и сейчас учат...Как всё быстро меняется, с минуса на плюс! Умные люди говорят, что когда падёт путинский режим, и вдруг, откуда ни возьмись, пойдут стройными колоннами ветераны борцов с этим режимом и как раз из тех, кто сегодня громче всех орёт про крымнаш и лугандонию с "можем повторить".
  Кстати (вернее совсем не кстати) многие из нас после 2014 года друг с другом перессорились по поводу Крыма, Донбасса и противостоянию Западу.  Сурков, выходец тоже из нашей среды (о его истории знакомства с московской тусовкой мне много рассказывала Наталья Ворона), хорошо разыграл карту, сволочь !
  А наши антивоенные марши, когда мы скандировали "Нет войне в Афганистане", можно пересчитать по пальцам, да и длились они не более 20 минут и не так, чтобы у всех на виду. Я как-то исписал этим лозунгом стены НИИ, где мы, хиппи, смотрели вечером спектакль по Ионеско "Стулья". Потом был нагоняй организаторам вечера, и люди меня в этом упрекали. Это не пользовалось популярностью даже среди хиппи. Всем всё равно...
 
  Мы носили значки с самодельными или дарёными с Запада пацификами. Наши волосы , как мы говорили, были сами по себе знаменем свободы и неприятия насилия. Но насилия только по отношению к нам самим, как оказалось. Не более. Сами-то мы в этом плане не всегда были на высоте и по отношению друг к другу, и к окружающим, и к собственным детям особенно...
  Опять-таки не знаю, к чему причислить ленноновские (почти ленинские) даты, к политическим или культурным мероприятиям (но не от слов "меры приняты"!). Сначала наверное они были более политическими,- там всякое "тлетворное влияние" и прочий бред, а потом по мере смягчения нравов  уже культурными. Помню, что ещё в 85-м на Фестивале к нам присоединились какие-то молодые битломаны, но в целом их тусовок и влияния мы не замечали. Среди нас был довольно глубокий, но умеренный (не то, что Гена Зайцев в Питере!) битломан Саша Иосифов, который, кстати, благодаря своей мягкости и интеллигентной профессии (работал архитектором), мог договариваться о проведении вечеров памяти Джона Леннона в каких-то залах и попутного использования этих помещений под наши выставки. Это были уже существенными уступками от властей или самостоятельностью директоров залов. Но опять-таки, это стало возможным только года с 87-го. Иногда работает метод нытья, иногда катанья, но ! при общих благоприятных обстоятельствах.

  В этой связи вспоминаю случай по участию в таком мероприятии. Мы знали, что будет проходить нечто неизвестно кем устроенное, и толпа человек 40 собралась ехать на вечер в Олимпийскую  деревню, который как-то пробил этот самый Саша Иосифов, или Саша-художник, как его называли. Оказалось уже на сборном пункте у метро Юго-Западная, что вход стоит 1 рубль. Но будут слайды, редкие фото, музыка и лекция под это дело самого Саши. Причём деньги шли не ему, а кому-то из ловких залообладателей. И вот, мы вывернули карманы и обнаружили большую нехватку денег на всех. Тогда благородный Саша Вяльцев доплатил недостачу в 25 или 35 рублей из своей только полученной зарплаты. Мы благополучно попали на этот вечер, послушали и посмотрели, пообщались и повеселились. Я потом собирал на Яшке дня три деньги и собрал даже немного с избытком. Саша совершенно не ожидал возврата денег и воспринял мой приезд к нему на Автозаводскую с большим удивлением.

  Второй раз такое же мероприятие, к какому-то битловскому юбилею, но уже бесплатное, Саша Иосифов проводил через год в каком-то доме культуры, типа ЗИЛ. И совместил его с выставкой картин хиппи, в том числе  и  моими, которые там провисели с неделю наверное. Кажется зал не запирался и все, кто угодно мог без всякой охраны смотреть наши картины в любое время дня. Но мы старались всё-таки приезжать и посматривать за обстановкой. Помню три сашины картины там были, выполненные немного в суховатой манере, как будто темперой. На одной из них менты винтят волосатых. Там выставлялся и Сольми, который тут же рекрутировал Сашу и Боба Волчека в своё мигом им придуманное объединение "Ирис". Сольми вообще-то мог свободно выставиться в гостиничном комплексе Измайлово, как я сейчас понимаю, и помочь нам всем избежать множества проблем. У него мама работала там главным администратором. Но он предпочитал показную независимость от неё, хотя по телефону очень смешно, покровительственно и присюсюкивая, с ней общался.

   Так, плавно из политики и религии опять я съехал на свой конёк, субкультуру. В общем-то это моя гордость, потому что в это самое время, как никогда до этого, Система превратилась, в немалой степени благодаря моим усилиям, не только потребителем, но и производителем  культуры и, главное, частых культурных событий, причём создавая её под свои потребности и следуя тоже определённой идеологической направленности, вернее антиидеологической. И получалось, что мы потребляем то, что сами производим. Нет, конечно, все эти гуляния по художественным и историческим местам, в которые нас любил таскать Сольми,- по местам особняков и многоэтажных зданий в стиле Модерн, на Донское кладбище, в Новодевичий, а также просто музеи и выставки общегражданского так сказать значения, не потеряли своей актуальности и для нас, но нам всегда хотелось чего-нибудь особенного и своего, сектантского (опять смайлик).

  Безусловно, что одно только наше существование являлось большим вкладом в борьбу с советской идеологией и образом жизни, точно так же, как американские и европейские хиппи и попавшие под их влияние студенты Сорбоны своим бунтом остановили войны, заставили прислушаться к пацифистским настроениям молодёжи и вообще сделали военную риторику несовременной, а политику в целом более позитивной, социальной, экологичной и мирной. В этой связи вспоминаю песню, которую сочинил давно уехавший к тому времени  во Францию Лёша Хвост, но которую пели среди нас :
Пускай воюют пацифисты,
Пускай стреляют в них буддисты,
Пускай считают каждый выстрел
 А на войну я не пойду
И не пойдём мы воевать,
И не хотим мы воевать,
Не нужна нам война опять…
 Потом в Париже в скватте на Жюльетт Додю, где Хвост принимал прославившего его песней “ Над небом голубым” (хотя Хвост всегда пел ”ПОД небом голубым”) Гребенщикова впервые в 1993-м или 94-м году, я часто слышал его исполнение этой песни, которая должна бы стать гимном Новой Прекрасной Россией будущего.
  Вспоминает Саша Шуруп,-” В принципе мы были единственной несоветской средой, поэтому к нам тянулись все, и мы были абсолютно толерантны ко всем. Именно мы сами по себе и были контркультурой, антисоветской средой, в которой уживались и просто асоциальные типы, и психически больные, и оригиналы всех мастей,- панки, битломаны, рокеры, гомосексуалисты (как Макс Ланцет), фашисты, которых мы тем не менее старались разговорами наставить на путь истинный, верующие, которых в Совке гнобили, и т.п. Что не терпелось, так это кидалово  (воровство) и сотрудничество со спецслужбами. Слово “стукач” изредко произносилось в отношении кого-то и его избегали. С обратной стороны нашего Чайника «на Ноге» находилась центральная Московская Синагога, и по пятницам вечером правоверные евреи в ярмолках радостно нас приветствовали по пути туда и обратно, а частенько и задерживались поболтать. Перчик же и Виталик Совдеп  и не вылезали от нас, были своими, как и Моцарт и Паганель. Музыканты группы “Пилигримм” Сергей Калугин и Ольга Арефьева постоянно подтусовывались с нами. Менявший  церковную юрисдикцию с официальной МП на катакомбную некий Никанор считал своим долгом прийти и объявить об этом тусовке.
  Кстати, Виталик Совдеп, тоже частый посетитель синагоги, раз по простоте душевной на стопе огрёб неприятности, назвав районный центр деревней. Дело было так. Проходя пешком какое-то низкоэтажное селение, он был остановлен ментом и после предъявления паспорта. Когда мент стал его допытываться, неужели он и в Москве так вот ходит, в рваных джинсах и с распущенным, почти шаром волнистых непослушных волос, Виталик съязвил,-” нет, в Москве я волосы вот так, за воротник запрвляю, в костюме хожу, а тут у вас в деревне…” “У нас В ДЕРЕВНЕ ?? “- взревел мент. “Да у нас тут двести домов, две школы, ясли, детские сады, два магазина, да ещё книжный, газетный киоск, дом культуры, наконец !”...В общем Совдеп сильно обидел местных, и его хорошо, что не побили, а отправили на несколько суток в спецприёмник, где его почти наголо постригли.  Волосы у евреев растут быстро, и он к переезду в Израиль года через два отрастил опять пушистый хайер. Какого же было его удивление на новой родине, когда его за какой-то мелкий проступок и там словил местный полицейский и хватанул его дубинкой по горбине, приговаривая на чистом русском языке,-” Я вас в России ****ил, волосатых, и тут буду!”...

                ОПЯТЬ ВОЗВРАЩАЕМСЯ К КУЛЬТУРЕ

      Кстати, в том заброшенном доме привожу запись из пипл-бука:” После там проводили какой-то сейшн, связанный с Ленноном (почитание, как Ленина, блин). Под гитару пела сталкеровская Алёна битловские песни. Все остальные хлопали глазами, не зная ни языка, ни слов хотя бы на слух”.
     Теперь о литературе. Трудно было достать хорошие книги, да и узнать, какие они. В магазинах лежали горы никому ненужных материалов съездов и совковых скучных писак про радостную жисть в колхозах и в цехах, но и иногда попадалась классика. Хорошие книги были большим дефицитом, и даже не слишком интеллектуальные граждане считали важным иметь дома интересные книги, хотя мало кто от них прозревал в отношении того строя, при котором жили. С большим трудом можно было купить приличную литературу, но самым важным считалось иметь многотомные собрания сочинений, подписку на выход томов которых либо распределялись на предприятиях, либо получались в результате стояния в многочасовых очередях перед книжными магазинами. Книгами обменивались или просто давали почитать "на ночь". Шуруп мне как-то дал солидный том Воннегута, а "Гадких лебедей", я брал у своего друга Гриши Бердичевского, совершенно не связанного с тусовкой. У него же и "Мастера и Маргариту", "Чайку по имени Джонатан Ливингстон", "Над пропастью во ржи", много чего ещё ...Странно, что он не захипповал в своё время при таком направлении мозгов. Хотя Гриша выбрал более радикальное решение - эмигрировать по еврейской линии в США.
   Тем не менее кто-то что-то доставал и необязательно это была художественная литература. Кто читал антигосударственные и антицерковные труды Льва Толстого, а кто-то пытался разобраться в писаниях Николая Кузанского (мне двухтомник одалживал Артымон, но я не осилил и трети первого тома) и Павла Флоренского (мне давал в самиздате Макс Столповский)...Какие-нибудь эмигрантские «Грани», «Экспресс-хроники» и «Хроники текущих событий» в нашей среде не читали и не интересовались ими, а вот  кто не читал “Колыбель для кошки” и “Бойня номер 5” Воннегута, “Степной волк” Гессе, “Алиса в стране чудес» Кэролла считались сами себя обделившими. Впрочем у каждого свой путь. Меня, например, торкнула “Башня из чёрного дерева” Джона Фаулза, а другим достаточно было прочесть Конфуция и Лао Дзы… Шуруп подсказывает мне забытые вещи Генри Миллера, как ни странно Толкиена (хотя мне кажется, что раньше 88-го или даже 90-го года у нас его не знали, так же, как и Карлоса Кастанэду), Оруэлла “1984” и “Скотный двор”, ну, а кто владел языком, мог читать наверное и Тимоти Лири.
  С фильмами так же. Кому-то после “Генералов песчаных карьеров”, просмотренных в 13 лет можно было уже не доказывать лживость существующего уклада вещей во взрослом мире и прелести бродяжничества и естественных истин, а кому-то надо было попасть на недоступный широкой советской публике “Забриски пойнт”, чтобы окончательно оформиться в изгоя... Но надо сказать, что уже в середине 80-х у выездных номенклатурных семей стали появляться видеомагнитофоны, к которым некоторым из нас изредка был доступ. Например мы с женой году в 87-м уже смотрели у сына одного академика “Апокалипсис нау”,  “Полёт над гнездом кукушки” и какие-то ещё фильмы, которых не могло быть в советском прокате.
 
   Но самым главным нашим опознавательным знаком, живым манифестом и знаменем были наша одежда (прикид) и волосы (хайр). На самом деле в наше время народ в основном уже ленился шить что-то оригинальное или даже неоригинальное, по образцу западных тусовщиков. То есть хотя бы из ковров или цветных кусочков материи смастерить какие-нибудь сумки, жилетки или куртки, как в 70-е. В основном просто обшивали муллинэ заплатки на джинсах и расшивали этими же яркими нитками рубашки и ксивники. Я сподобился смастерить суму, скроив и сшив её из какого-то плотного холста, предварительно выкрасив в тёмно-вишнёвый цвет, пришил лямку из маминого старинного широкого пояса от плаща и тоже нашив ряды различной красной тесьмы.. Швы обвязал муллинэ и присобачил деревянную пуговицу. На этот подвиг у меня ушло дня два. Ещё у меня была льняная рубаха хиппового вида, алый хайратник, алая куртка(купленная у спартаковского болельщика соседа), к которой я пришил деревянные пуговицы и чёрный полушубок с нарисованным на нём жёлтым кенгуру. Потом уже мне вторая невеста сошьёт дивный красоты радужный ксивник, который у меня и сейчас где-то лежит, а пока это были все отличия, кроме нескольких бисерных фенечек и ещё клешёных, со студенческих времён, джинсов, с массой заплаток, которыми я по одежде отличался от окружающих советских людей. Ещё алый хайратник. Многие и так себя выразить не заморачивались. Но были умельцы, которые возвели самострок почти в культ и обшивали себя и знакомых буквально с ног до головы. Это были Володя Баптист, его ученик Поня, понина соседка Конфета, её подруга Алиса и ещё несколько герлов. Ещё Крис и Ромашка. Они шили всё, включая обувь.
   Но прежние поколения, к которым принадлежал Баптист, ходили в ярких, в цветах и надписях одеждах и сильно выделялись из толпы, хотя сам баптист, а за ним и Поня предпочитали серо-бурую гамму, наверное взятую на вооружение от индейцев, которые таким образом прятались в лесах. Поня решил сделать, наверное осенью 86-го или в начале 87-го, выставку прикидов в двушке одинокого в этой квартире Саши Вяльцева на Автозаводской. Тот согласился, тем более, что сам был не чужд хипповому стилю в одежде.

  Собирали то, что было под рукой, Баптист даже специально ещё что-то нашил, Конфета ездила к Офелии и Азазелло брать "канонические" вещи. Развесили всё это хозяйство, но казалось, как и на всех наших выставках, что выглядит это бедновато. Помню, что сюда приезжал петь своё "Развевается в воздухе хаир" Гриша Шлягер, который уже несколько лет не выходил из дома в Беляево и только мучал влюблённую в него Наташу Солнышко, подругу Алисы, а заодно и маму, своими капризами.

                ЛЁША  ФАШИСТ

  Как я уже сказал, совсем рядом с метро Беляево над организованным (позже конечно) выставочным залом на 5-м этаже жил Лёша Фашист Соболев. Он, кстати, даже ни разу не спускался в этот зал, чтобы его друг и министр культуры Москвы Лёня Бажанов, куратор этого зала авангарда, не узнал, где Алексей живёт. Просто Лёша уже всеми мыслями был в Америке (где он и родился, между прочим) и общался много наверное только со мной. Хотя телефон ему позванивал, и он отвлекался от разговора на то, чтобы ответить кому-то  по эмиграционным делам. Лёша был кладезем хипповых историй всех 70-х и начала 80-х, так как он начал тусоваться совсем юным и первый раз приехал на Гаую в кепочке и с ранцем, похожими на нацистское обмундирование. Поэтому и получил эту кличку. Он был в самом центре тусовки, ближайшим другом Сергея Москалёва, тогдашнего вождя хиппи и участвовал во множестве приключений. Его любовью какое-то время была Втататита (Ира Иванова), которая к концу 80-х сошлась с Кириллом Крыловым, милейшим и тишайшим человеком, ныне давно покойным (+2010).
   Алексей очень нас с женой полюбил и частенько к нам захаживал в гости, а мы к нему. Причём он мог начать свой очередной рассказ (совсем не “гонки”, как можно было подумать, а правдивый и содержательный, жаль, что я ничего не записывал, а к сему дню уж всё позабывал…) например в 11 утра, а заканчивал сильно за полночь. Множество персонажей, которых я никогда не видел, путались у меня в голове, но увлекательно было настолько, что я боялся его перебить со своими уточнениями. Помню только несколько эпизодов из рассказов об их тогдашней яркой жизни.
  Первый был в кафе “Аромат”( его хиппня звала Вавилоном), которое было также культовым местом сбора волосатых на Гоголевском бульваре рядом с метро “Кропоткинская” на высокой части. Гоняли и старались забрать в менты там очень часто. И в конце концов так это надоело, что пипл решился на крайние меры. Когда в очередной раз приехала их там винтить упаковка, несколько парней попилили себе вены заготовленными бритвами. Кровища так напугала ментов, что они отвезли их всех в пункт скорой помощи и долго не решались их опять хватать. Хотя поодиночке выслеживали, насильно стригли налысо, клали в дурдома или сажали на 15 суток. Лёша лежал так несколько раз, но правда он изначально сам там косил от армии. Но его не стригли. Волосы отрасли у него до пояса, и я его впервые таким и видел. Потом он стал их укорачивать и в конце концов, к моменту отъезда в Штаты, имел совершенно цивильный вид, хотя и любил выкурить косячок. Ширяться он давно перестал, и, видимо, не сильно подсаживался в своё время.
  Второй был в доме почти напротив Вавилона (другие звали его Ароматом), в угловом с бульваром и Пречистенкой. Раньше там располагался продмаг, а за ним на первом этаже по бульвару была квартира, в которой жила какая-то хипполвая герла. У неё постоянно бывало куча народа, и флэт жил весело, в частности тем, что и окно в ванной выходило на улицу. И то ли оно было незакрашено, то ли его пипл специально открывал в летние месяцы, но в ванной плескались голые зримые нимфы, доставляя прохожим столбняк от изумления...В СССР, как известно, секса не было… Об этом флэте и Красноштан рассказывал.
  Кстати, как вчера добавил Ришеье из своей Ниццы, флэт он этот не знал, так как жил постоянно в Симферополе и бывал в Москве нечасто, но он помнил то, что напротив Аромата, на другой стороне бульвара была мусарня, куда и таскали волосатиков, а прямо над ней жила тусовая герла, которая частенько вписывала к себе иногородних.
  Третий случай был подтверждён сашей Ришелье (в дек 2021) и был связан с тем, что летом 79-го года пипл сговорился рвануть в какую-то глухую заброшенную деревню на Валдай. Такое паломничество в дикую природу от надоевшего в городах винтилова. И что вы думаете? власть по своей глупости не изменила себе и свинтила по всем дорогам, где хичхайком предвигались по направлению к этой деревне волосатые,  сотни пипла ! Добралось до места назначения около дюжины, чудом избежав облав. А ведь эти хиппи могли устроить себе там сельскохозяйственную коммуну типа Лонго Май и избавить власти от проблем в городах…Идея эта им пришла, когда они съездили большой компанией в Ясную Поляну и прониклись толстовскими мыслями.
Его ближайшим другом был “предводитель дворянства”, а точнее массовик-затейник типа меня, Сергей Москалёв, который долгое время мучался, что у него нет кликухи. Тогда сам человек не мог себя назвать, надо было дождаться от других. Но никто не называл, и Москалёв, (который, говорят, жив до сих пор) попросил называть его “ Верховный Суфий всея Руси” (или что-то в этом роде, но вроде не прижилось, придумал себе кличку Хеопс, и его стали звать “Хеопс твою мать”... Злой пипл всё усматривал у него желание “пасти народ”...Как-то его взяли в Берёзу, и он, ожидая своей очереди для душеспасительной беседы. рисовал какие-то каляки, а внизу подписал “План взятия Кремля”. Шухер был не слабый… Он же первый догадался коммерциализировать чисто хипповое увлечение плести фенечки из бисера. На вильнюсском Казюкасе 77-го или 78-го года он начал их там продавать, а уж по его примеру и многие другие.
   Лёша с Москалёвым в 80-м году, когда ходили по квартирам всех неблагонадёжных и после отлова волосатых на Валдае, подстраховались и вписались с Эстетом (Андрей Масальцев) и Втататитой к архитектору Тюрину в его 3-хкомнатную квартиру в Беляево на две недели. Весёлая была коммуна. А потом Москалёв в Козихинском, в мастерской отца своей жены, устраивал бдения с суфийским уклоном, где все должны были высокомудро толковать басни Ходжи Насреддина. Но в конце он расслаблялся и становился прежним, ржал и травил анекдоты.
В 82-м Гаую основательно разогнали.
На Никитском бульваре находился Музей Народов Востока, куда устроился сторожем Олег Мочалов (82-83), а потом и какие-то другие хиппи, так что народ стал с Гоголей после 7 вечера в будни и после 5 в выходные (но свои, определённой компании) приходить оттягиваться тут иногда до утра. Про Мочалова говорили, что он всё хотел поженить мухоморы с гитарой, но получалась отчаянная занудная какафония, которая официально называлась психоделикой... Играл он невсегда один, а с другом, тоже музыкантом, Фёдор (Володя Евстигнеев). С которым  они и экспериментировали. Подруги у них бывали общие. Тогда в тусовке герлы часто меняли парней, и какая-нибудь Арина была то герлой Шамиля, то Мочалова, то Лёши Соловьёва, что было признаком значительной эмансипации.
  Надо сказать, что Алексей угощал нас не только хипповыми историями и чаем со сладким. Он был хорошо информирован в искусстве, политике, чуть меньше в истории, знал много забавных случаев из советской и западной политической и культурной жизни, много  смотрел кино и всё из него помнил. Я, например, впервые от него услышал имя его любимого режиссёра Фасбиндера. Рок музыку он тоже неплохо знал, и в основном именно ту её элитную часть, где Вельвет Андерграунд и Кинг Кримсон. Самые интересные для нас истории были, конечно, про первых американских хиппи, их цветочных и экологических коммунах, их деятелях и происшествиях, фестивалях и путешествиях, которые, как нам казалось в те страны не светит никогда. Но и россказни про Мочалова, Москалёва, Прикву, Йоку, Машу Белявскую, Витю Рябышева и множества других отечественных персонажей очень питали наши мозги возможностями свободной  жизни, к которой мы стремились. Например рассказ о том, что Том и Гулливер решили пересечь советско-иранскую или индийскую границу и отправились на Памир, где Гулливер погиб в результате схода лавины.
  Он вылезал после моих уговоров пару раз на тусовку, сидел такой стриженный или ещё с узенькой косичкой на Гоголях в сторонке, смеялся над всеми, но всё же встретил раз кого-то из старинных знакомых. Во второй раз он  как раз заприметил то ли Дашу Серую, то ли Наталью Самыгину, хотя вторую он скорее всего встречал  у нас дома на днях рождения или других праздниках позднее, уже при второй моей жене.
  Алексей родился в Штатах, когда там работал его отец, и он мечтал вернуться на родину, в Штаты, где он хотел заниматься авангардным искусством и начать с поступления в какую-то адски престижную в этом направлении школу в Нью Йорке. Надо сказать, что он  знал все имена, события, направления и цены на авангард и рассказывал об этом далёком и отталкивающим меня направлении взахлёб. Дома у него тоже стояли отвёрнутые к стене большие холсты, и он время от времени их нам показывал, но, видя, что не вызывает ими восторга, убирал. Я никогда не видел, чтобы он рисовал или писал красками. Видимо Советский Союз не вызывал в нём творческий подъём, и он в конце концов попал в свой американский рай, поступил в эту школу, но его через пару недель после этого сбила насмерть машина...

  А через дом от Алексея жил Андрей Беляевский, урловатый наркоман, который очень редко вылезал на тусовку из-за стремаков, хотя у него в квартире постоянно останавливались наркоши, и от постоянных вламываний ментов, дверь просто не закрывалась. Но они с Лёшей между собой не были знакомы. Вот такие парадоксальные стороны одной Системы...

                ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

  Моя Лена перестала учиться в своей Рязани. Я хотел, чтобы она осталась у меня жить насовсем, и надо было её переводить в московское училище 1905 года (в которое она так и не стала переводиться и вообще забросила учёбу окончательно), а для этого ей нужна была московская прописка. Мои родители добровольно её прописывать у нас в Коньково не хотели. Я её назвал, естественно, Принцессой, и так её с тех пор все и звали. Она была очень приятным и красивым человеком, и все молодые люди вели с ней очень куртуазно, чего она смущалась и очень мило этому смеялась. Единственное, что меня огорчало, это то, что она могла где-нибудь в компании выкурить сигаретку. Бесило это меня до невозможности и уже очень скоро я её начал доставать с пламенными речами, чтобы она возвратилась на путь истинный. Почему меня это так клинило, я не могу понять, но не могу этого простить себе и помню постоянно со стыдом свои на неё наезды. Такая моя ей нервотрёпка за несколько дней до нашей свадьбы, когда мы были компанией у Натали, подруги Алисы, довела до того, что Принцесса выпила лишнего, расплакалась и, закрывшись в ванной, порезала себе вены...Это была жуткая беда, которая, к сожалению, меня ничему не научила. Нет, Принцесса выжила, её все успокаивали, и Натали, и Алиса, и Шуруп, но больше всех Илюша Гущин, который даже позвонил в неурочный час своему психиатру, и тот её успокоил, взяв с меня слово не доводить до такого состояния невесту.

   С Принцессой мы расписались в самом начале весны, в солнечный день, в Черёмушкинском ЗАГСе в присутствии свидетелей супругов Безелянских, Миши (который потом стал сооснователем Альфа-Групп) и Олей. Я был в только что купленном по совету Сальпетра костюме, в который более никогда не облачался. Миша с Олей нам подарили необыкновенные цветы,- царские оранжевые колокольчики, которых я ни до, ни после не видел, хотя у нас на дачах в Купавне каких цветов только не выращивали.
  Из ЗАГСа мы поехали ко мне домой, где мои родители таки раскошелились на большой торт. Но в разговоре с моим отцом выяснилось, что он Лену ни при каких обстоятельствах прописывать не хочет. Я разозлился и запустил ему в лицо куском торта. Он стал ломиться ко мне с топором, так как это было для моего отца, довольно уравновешенного человека, крайней обидой. Впрочем он сам мне рассказывал случай со своим отцом, что когда он сам, приехав после первых заработков учителем в Серпухове домой, в деревню, его отец попросту снял с него костюм себе, сказав, что он ещё себе заработает. Такие были нравы, что мой отец, 1917 года рождения, своему возразить не смел. В наше время получилось иначе.

  От моих родителей мы поехали к Аксёновым, где нас ждали хозяева, Папа Лёша с гитарой и мешком вина, Поня, Крис, Фёдор Щёлковский и ещё много всякого народу. Музыканты много пели, пили и курили. Фёдор время от времени с кем-то, пошушукавшись, выходил. Я думал, что они просто чего-то своего особенного выпить выходят, а они дёрнуть травы. Вышла с ними и Принцесса. Меня как током резануло, и я опять на неё накинулся. Фёдор вовремя меня остановил и обещал больше этим тут вообще не заниматься, хотя у Аксёновых был очень терпимый в этом отношении флэт. Эту ночь или две мы провели у них, помирились и подождали, пока у моих утихнут страсти. Приехали окончательно ко мне, я попросил прощения у отца, и медовый месяц начался. Выезжали на неделю в Рязань, откуда возвращались с лениными подругами Натальей Деевой и второй, крупной, тоже кажется Леной, которые в результате стали и большими подругами Аксёновых, и активно затусили.
  С Принцессой и небольшой компанией ездили в Лавру на Пасху.

                Смерть Гоги
  Весной 86-го  произошла трагедия, правда, мало замеченная тусовкой,- Тимур- Гога, наш единственный хиппи азербайджанец и вообще кавказец, выбросился из окна своего дома. Отчего, почему, не знаю. Очень шизовый и очень весёлый был человек. Иногда пытался нагнать страха на кого-то своим громким и хриплым голосом, но в основном что-то гнал, пытаясь сойти за умного. Дружил практически только с Никодимом и без него мы его редко видели. Тогда он клеил всяких герлов и смотря на них огромными тёмными немигающими глазами. А смеялся, как ребёнок всякой ерунде, заливисто и громко. Хоть мы и не искали с ним встреч, но особого от него какого-то негатива вроде тоже не было, хотя внешность разбойника именно к этому и предполагала. Я с ним разговаривал раза четыре всего. Он выдавал себя за художника, его идеалом был Ван Гог, и одно время его так и звали,- Тимур Ван Гог. Да, именно так,- в какой-то момент он решил, что быть художником это круто и выбрал себе в прозвище самого шизового и модного, Ван Гога, о котором он мало, что знал. Накупил красок, кистей и холстов и стал мазать всякие ужасы. Никодим, чтобы поддержать реномэ своей свиты (он тоже пытался красить, но что-то такое чернушное получалось, и это несмотря на стойкий слух, что Никодим учился в духовной семинарии) уважительно при всех к Тимуру обращался,-”Ван Гог”. А тусовка видимо просто стала стебаться над таким ником и переименовала его на его родной кавказский манер, Гогой…
  Это была одна из первых смертей из тех, кого я знал в то время, но с годами смерть увеличила свои аппетиты и стала безжалостно вбирать в себя десятками знакомых системных людей в год. Время от времени Ришелье, сообщавшийся со многими людьми, сообщал длинными списками имена ушедших. Конечно, большинство сами были виноваты, злоупотребляя чёрной, какой-то химией и алкоголем. Государство почти не прилагало усилий для помощи наркозависимым и депрессивным личностям, а параноиков и шизофренников “лечило” сильнейшими дозами лекарств, которые причиняли сильные боли и страдания таким пациентам. Именно отсюда идёт понятие “карательная медицина”. Да и вообще, что в СССР, что в современной России повсюду именно желание максимально унизить и причинить боль… Видимо, часть отчаявшихся и душевнобольных людей, подозревая, что их ждёт при попадании в такие медучреждения, решали покончить с собой. Возможно это бывает и совершенно спонтанно, от белой горячки, как в Париже с сыном Оскара Рабина, с которым мы за две недели до его самоубийства выставлялись на одной стене в Ситэ Дез Арт недалеко от Нотр Дам.

                ОПЯТЬ  РИГА.  У БАТЮШКИ

  Когда уже стало пригревать первое весеннее солнце, и зазеленела обманчиво трава на газонах, мы решили поехать автостопом в Ригу, куда ехало много наших друзей. И выехали, довольно легко одетыми, а я вообще в кедах. А в Калининской (Тверской теперь) области лежал ещё толстый слой снега, который промораживал насмерть мои кеды. Хорошо, что в самый критический момент нам попалась машина с вагончиком со строителями, отапливающимся изнутри печкой на угле или дровах. Отогревались километров 30 и стучали зубами полпути ещё наверное. Что там нам попалось потом, я не помню, но, главное, добрались благополучно в Ригу в квартиру Валеры Батюшки, родители которого работали где-то заграницей. Поначалу мы думали все ехать пожить в палатках на Лиласте (Гаую), но ввиду ещё зимних температур ночью это стало невозможным. В результате у Батюшки поселились Бравер сам по себе, мы с Принцессой, Макс Столповский и наверное Багира, с которой он сошёлся примерно в это время или чуть раньше. Может и без неё пока. До этого у него была такая же по темпераменту Ира Авария. Хорошо подготовился к поездке только мудрый Бравер, который запасся и деньгами, и кофе, которым он избранных, в виде поощрения, угощал. Я был лишен в один момент этой благодати, так как при общей поездке в Саулкрасте, где мы чуть не заморозили свои щиколотки в ледяной воде Балтийского моря, я прикрывал Макса, когда он для общего скудного стола спёр курицу в магазине. Обчество накинулось с осуждением этого злодейства, но с аппетитом уплело курёнка, которого Бравер и приготовил. Особенно старались с морализаторством Шуруп с Алисой, а я это рассматривал, как милое приключение. Должны же у нас быть шалости! Вообще Алиса не зря так назвалась, она, как лиса, очень притворно, театрально и прекрасно разыграла трагедию "Я больна всеми болезнями и нуждаюсь в самой мягкой постели!" Надо сказать, что на самом деле  её сочное тело доживёт до Второго пришествия в целости и сохранности. Но каков успех! Все покорились её желанию и уступили, и покорялись и далее в её милых капризах. Первым был превращён в раба, естественно, Шуруп, и продолжал им быть до самого развода... Ещё у них с Алисой была черта какого-то собственнического отношения к интересным людям. Они свои знакомства старались держать только для себя, и не допускать других до своих особенных знакомых. Среди них был Илья Гущин, Батя минский (хотя он вроде был "общедоступным" тусовщиком, но всё равно этим кругом огораживался по возможности, когда приезжал в Москву и останавливался, кажется, у Конфеты, которая жила одна с со своими собаками,- они её подстраховывали на стопе, потому что была попытка изнасилования), Родя, Гарик Рижский и особенно какой-то путанный типаж Володя Псаломщик...
  Забыл добавить, что в Риге у нас с Принцессой произошли опять трения по поводу сигарет, я даже подключил для этого дела местного священника из храма Александра Невского кажется, но он мне не помог, потому что по доброте своей признался, что и сам тайком покуривал первые 10 лет служения. Я, однако, был неумолим. Видимо у тех, как я, кто зацикливается на своей правоте, всегда в конце концов случаются диктаторские замашки...Но до конфликта мы успели у того священника крестить Лену.
  Прогулки по Риге, где Алиса очень талантливо интриговала Ленку против меня из непонятно каких соображений, - ведь Алиса меня у Лены отбивать не собиралась, да и самой расставаться с услужливым Шурупом было ни к чему. Впрочем Алиса кажется вообще имела невлюбчивую, а интриганскую натуру.

                ПИТЕР.  ЭРМИТАЖ

  На возвратном пути заехали, естественно, в Питер, где останавливались у необыкновенно благожелательной Мэм Сусанны. На утро пошли пить кофе в Сайгон, где скучная надменная местная тусовка пока не появилась, а расположились приятные молодые люди. Был один блондин с приличным хайром весь в черном и черной шляпе и еще с десяток пипла (вспомнил ещё Кэт-барабанщицу). Я их всех подписал на визит в Эрмитаж, в котором половина из них не была. На ленкин и чей-то еще студенческий в разных кассах всем взяли льготные билеты и пошли шляться по музею. Зашли в залы имперессионистов и от них по галерее, в которую стало светить сильное, редкое для Питера, солнце через приспущенные прозрачные шторы. И в конце анфилады солнце падало так на одну барбизонскую картину так, что,казалось, на тебя идет реальная отара овец (картина была в натуральную величину объектов). Нас этот эффект ошеломил совершенно. Из-за эффекта солнечного освещения эта картина казалась лучшей в Эрмитаже. Тот же случай с лучами, что и у Никиты Головина...Поразило еще то, что многие смотрители были очень больные психически люди. Сказали, что другие не идут сюда  работать. Случай с "Данаей" Рембрандта мог бы насторожить дирекцию…

                ДАНИЛОВ  МОНАСТЫРЬ.  ЧЕСТНОВ               

   По возвращении из Риги, подался я на заработки в начавшийся восстанавливаться Данилов монастырь, где можно было приходить в любое время и никаких трудовых не требовали. К тому же я ещё захаживал на основную работу художника. И в монастыре тоже меня определили в малярную бригаду, где задания давали разные, от ровного обведения контура окна толстенной кистью до составления нежного небесного оттенка, имея при этом в распоряжении для смешивания чёрный, белила, грязный зелёный и мерзейший прогорклый синий. Полстены монастырской покроешь пробами, прежде, чем волшебные советские краски не дадут нужного, но невозможного в теории, результата...Но вот для покраски привходной колокольни всё же привезли финскую стойкую розовую краску, которую в СССР не производили, и которой было очень приятно красить, стоя на высоченных лесах и наблюдая сверху всю монастырскую жизнь. Советское всё было некачественное. Насчёт красок очень подробно это рассказывал зам нашего бригадира, который на основной работе был специалистом как раз в НИИ красок.
Платили хорошо, почасово, при  этом мы сами были себе контролёрами и вписывали лишние часы довольно нагло. По 2 рубля в час. В принципе, когда авралов не было, а оставались какие-то остатки от начатых работ или рутина, нас бывало и по два человека в день, но по началу, когда всё кипело, и деньги в бухгалтерии водились, человек 10 было всегда, а в авралы и все 15.  Но с зарплатой часто задерживали, и бывало, что мы месяца по три работали на потом, и тогда ходило человека два-три. Зато, когда получали, особенно, кто часто ходил, как мой приятель Борис, и ещё хорошо приписывали, получали на руки до тысячи рублей...Среди этих маляров каких только людей и судеб не попадалось! От научных сотрудников до боевых отставных ветролётчиков, покрошивших не одну деревню в Афгане. Но были и простые работяги, всю жизнь тянувших какую-то идиотскую лямку, при этом явно способные на большее. У меня там завелись даже друзья, хотя ходил я нечасто. Был один подпольный предприниматель, Андрей Никишин, который шил из т.н. варёнки модные тогда джинсы и куртки. Зачем ему был ещё нужен монастырь, даже не представлял, пока он не признался, что сидеть за швейной машинкой весь день одному страшно скушно. А в монастыре мы часто, приходя на работу и переодеваясь, самой работой обеспечены не были и сидели где-нибудь в сторонке или на куполе главного Троицкого храма и травили байки  из жизни или обсуждали в открытую проходивших мимо толстенных монахов. Сначала начальником работ был пузатый епископ в очках, Евлогий кажется, которого всё же сняли, потому что он в монастыре поселил свою любовницу и ещё ей немаленькую зарплату выписывал. После него был назначен высокий лоб Савва, энергичный, как первоцелинник,  но,  как говорили, «в теле». Потом, уже при нас, савву сделали епископом за строительные заслуги. А настоятелем там был вообще 12-типудовый Тихон, приятель моей будущей знакомой по бригаде Кристи, Натальи Кастальской, чей брат, такой же антисемит, как и она, преподавал древнееврейский язык в Троице-Сергиевой Лавре. Тихон меня вызвал к себе перед тем, как мы сделали уличную выставку на Арбате через год и попросил не звать на неё иностранных журналистов...Говорил он это явно нехотя, но опасаясь всё-таки подслушивавших, видимо, чекистов. Быть такими тучными монахов располагала неподвижная жизнь и обильная трапеза, которая у них всегда была необыкновенно богата и разнообразна. Как-то раз в пост, когда мы красили дом настоятеля на лесах, мы видели такой стол, который не во всяком ресторане и сейчас вам накроют даже при неограниченной оплате. А нам лили в уши,-” молитеся, братие и сестры, и поститесь” ... Худющие бабки и сморщенные и без постов старички, приходившие на эти долгие и бессмысленные “службы” воспринимали всё буквально, и вообще почти переставали есть, зато монахи на их пожертвования ни в чём себе не отказывали...
   Вообще в голодной Москве жизнь монахов и всей публики в нём казалась именно у Христа за пазухой. Все бабки, за неимением больших средств и по дореволюционной традиции, тащили в виде подношений хлеб. Один раз какой-то поп на хозяйстве отвёл нас в кладовку, размером с вагон, доверху заваленный этим хлебом и предложил брать домой, сколько хотим, так как он у них пропадал. Но они продолжали принимать этот ненужный им хлеб и заваливать и дальше склады. Куда потом они девали чёрствый хлеб, неизвестно, но по крайней мере нам больше его не предлагали. В этой связи я вспоминаю конец царствования Бориса Годунова, когда из-за трёх лет подряд неурожая разразился голод, и Годунов раздал сначала свои собственные запасы, потом казённые, вызвав приток голодающих из провинции в Москву. И когда запасы полностью истощились, он призвал открыть амбары Троицу, которая была второй по количеству крепостных и земель, собственником на Руси после государя. Так монахи,- молитвенники и кандидаты в святые, отказались, и пришлось Годунову послылать войска, которые только с боем взяли крепость и раздали хлеб умиравшим христианам…
  А тогда я ещё ходил крестился на иконы, целовал ручки попам, выстаивал службы в главном, Троицком храме, и меня ставила в пример Наде, жене Авенира, её мать, хотя смотрела сквозь пальцы, что очень компанейская матершинница Надя курила, как паровоз. Главное для недавно обращённой мамаши было именно требование по посещению «служб», как комсомольских собраний в прежней её жизни...

  Где-то через месяц я там познакомился с неким Владимиром Честновым, который не желая корпеть программистом на Совок, решил поработать на монахов обычным рабочим. Так как вид у него был абсолютно хипповым, да ещё он был невероятно подкован во всяких буддистских и китайских мудростях, мы с ним быстро сошлись. Говорил он, как всякий неглупый одинокий человек, без умолку и очень убеждённо. Темы выбирались в основном про сравнение жизни и принципов тут и там во всех аспектах, про восточные мудрости и нарушение совками своего собственного законодательства. Про Систему он ничего не знал, хотя хайр и борода у него были на редкость приличной длины. Я стал его понемногу знакомить с нашими, и с лёгкой руки Рулевого, который не расслышал его фамилию, его стали звать Честным, хотя оказался в результате на редкость бесчестным со своей китайщиной. Он привязался ко мне и стал постоянно припираться к нам домой, когда ему вздумается. Довольно сильно порой напрягал, но мы с Принцессой зачем-то терпели. К Системе он относился подозрительно и в общем недолюбливал её, видимо как-то не всегда зная, как себя вести с остальными людьми. Хотя наглости ему было не занимать. Так он и прицепился именно к нам, сволочь,  видимо положив глаз на мою молодую жену.

                ЧЕРНОБЫЛЬ
 
  Ещё одно важное, что забыл. В мае 86-го к нам приезжал и останавливался у нас какой-то умненький меленький человечек из Киева, еврейской внешности, которого звали кажется Романом, который и рассказал нам про Чернобыльскую трагедию, о которой мы абсолютно ничего не знали, так как я никогда не слушал западные голоса, а общение с чисто диссидентской средой тоже никогда не было налажено до такой степени, чтобы быть информированным о событиях достаточно быстро. Это потом я познакомился с Володей Рябоконем, Таней Плетнёвой, Подрабинеками и ещё кое с кем. А тогда этот совковый и антисовковый  негатив не хотелось  получать. И вообще никакого радио не слушал. Так же, как и телевизор. Телик стоял у родителей, но я его у них не смотрел наверное со времени суперматчей по хоккею с американцами и канадцами в середине 70-х годов.
  И вот по поводу чернобыльской катастрофы я написал довольно удачную картину, которая выставлялась потом на Арбатской выставке 6 сентября 1986 года (её держала в руках Принцесса, пока со мной беседовали в КГБ на Лубянке). Потом эта картина была мной подарена в Данию в хипповую коммуну Християния. Но, когда я там побывал через 6 лет, то её там не обнаружил...Но обо всём по порядку.

   Рижский Мент женился на моей бывшей подруге Любочке с Рязанского проспекта. Она, как я уже говорил, была так миниатюрна, что садясь на меня спереди, как бебе в детском "кенгуру", мы могли безпрепятственно проходить на один пятачок в метро. С ней мы тусовались только в Москве, она нечасто оставалась у меня. Но если бы с ней куда-то рванули стопом, то связь стала бы наверняка более крепкая и  мучительная. Дело в том, что она меня жутко ревновала, и устраивала многочасовые допросы и доходила до какого-то совершенно шизофренического состояния. Я был рад тому, что Рижский Мент меня избавил от неё.
  Почему я заговорил о сплочении пар на стопе, так это обычная была практика по неопытности. Опытные хиппари, хоть и знали о том, что с герлами машины стопятся лучше, тем не менее предпочитали ехать или в одиночку, или с приятелем, с которым возникало меньше проблем, чем с девицами, которые вечно уставали, требовали массу внимания, капризничали и вообще по большому счёту не очень приспособлены к тяготам походной жизни. О хипповом автостопе подробно написал Саша Вяльцев Пессимист в интернете, а в печатном виде  другой незнакомый мне эстонский хиппи  Владимир Джа Гузман. Между собой они скорее всего и знакомы не были, и подход к путешествиям у них совершенно разный. Если Пессимист, верный своему прозвищу, который он видимо получил от окружающих, постоянно жалуется на непонимание своей волосатости со стороны местного населения в любой почти точке СССР, трудностях с водителями, проводниками, ментами, пограничниками, продавщицами и официантами кафе, то Гузман во всём видит забавность, приключение, повод проявить свою эрудицию и наладить прекрасный контакт с попадающимися на пути людьми.

   Мне  книжку Гузмана (не свою) "Тропою священного козерога" дал почитать Хихус, когда приезжал через много-много  лет после описываемых событий уже в Париж. Он её у кого-то в Берлине одолжил. Хихус помер. Потом я дал почитать в полёте из Парижа в Сантьяго де Чили своему однокласснику, члену-корреспонденту РАН, зам директора Института Климатологии, Андрею Шмакину. Андрей погиб через год в автомобильной катастрофе в Италии. У него были права, но не было, видимо, особенного опыта вождения, и при въезде в автостраду, он не пропустил грузовик, который его убил. Приёмный сын и жена остались живы...А чья изначально книга, я так и не узнал, да и не знаю, где она сейчас. Кстати, книга произвела на меня сильное впечатление тем, насколько глубоко автор знал Восток, вернее Среднюю советскую Азию, буквально лучше местных,-  и историю, и древние духовные практики.
  Да, забыл. Когда ездили через год стопом через Киев в Крым, заехали в Чернигов. Проезжали довольно близко, километрах в трёх, Чернобыльскую АЭС причём на машине, которая участвовала в ликвидации аварии. Чёрт нас дёрнул...

                СВАДЬБА  РОМАШКИ И МАШКИ

  Итак 1986-й год наших ХРОНИК.
  В конце июня-начале июля (опять-таки если файлы в голове не перепутались, потому что могло быть и на год раньше ) собрался Ромашка обженить Машку. Очень она к нему холодеть стала и на Артымона заглядываться. Положение надо было упрочить и занятого плацдарма врагу не отдавать! Его соперником в борьбе за меланхоличную и не очень добрую Машку с лицом, напоминающим блин, был прекрасный музыкант Артымон. Он частенько у нас дома тогда зависал и долго-долго мог так тихонько играть какую-то бакалею и смотреть в глаза своими тёмными, как ночь, немигающими глазами, мелодично мурлыкать под свою музыку и улыбаться.  Миша учился где-то в институте Культуры или Педагогическом, не помню, и с утра до ночи, где бы он ни оказался,  перебирал и перебирал струны гитары или клавья пианино. Скучно для моего тугого уха, но очень  профессионально. Улыбка блаженного гения не сходила с его уст. И так он увлекался этим делом, что от моей квартиры пёхом, а потом в метро всю дорогу до самой "Тургеневской" он так и пел, так и струил струнами, и брови его то поднимались, то сгущались, и неслышный в подземном грохоте голос всё выводил и выводил слова и мелодии...Раз мы останавливались у него в Питере. Он минут 20 не пел и не играл по началу. А потом как пошёл петь, как пошёл лёгкими пробегами пальцев на пианино прямо над натруженным ухом струиться затейливым ручьём, подбирая какие-то всё более вычурные мелодии. Мы заснули, а когда утром пробудились, он ещё что-то такое джазил и ещё больше улыбался оттого, что нащупал какой-то необычно тонкий ход теперь уже на гитаре.  А в следующую нашу ночёвку он вообще сразу вышел за двойную дверь на лестницу трепать струны своей гитаре тоже до утра, не обращая на окружающую жизнь никакого внимания. И при этом вроде бы не один жил. Но если видел, что на него обращают внимание, пел негромко песенки на свой оригинальный лад. Память у него была феноменальная, как у профессионала-песенника,- ни одного слова из нескольких тысяч песен не забудет! А сейчас в фейсбуке ему говорю,-подсоби недюжинными своими мозгами правду-истину установить-"как же всё было", а то я ничего не помню. А он мне в ответ-"гляди у меня на аватаре-щука. Вот я и молчу, как рыба". Первый раз, когда надо, чтобы он рот по делу открыл, так не дождёшься! Видно только на фото, что отстаёт он от меня в одном плане,- у него только пять детей...
   Ну да ладно, речь-то о Машке с Ромашкой. Решили и они как-нибудь похипповее отметить такое событие и желательно поближе к природе. Я и предложил им у Бисеровского озера в Купавне, благо места эти мои дачные, знакомые. Есть там и дубовые солнечные рощи с большими полянами, и пляжи песочные, и луга заливные. Так нет же, нашлись какие-то умники, никогда в этих краях не бывавшие, которые повели всех сразу влево от станции, в тайгу непроходимую и лютыми комарами населённую. Ну мы все, человек 40, с палатками, с провизией дня на три стали их усиленным пайком. С нами приехала группа "Мистер-Твистер", которая вроде бы использовала на концертах электричество, но тут явилась с банджо и контрабасом, который я помогал тащить от станции по джунглям Подмосковья. Нашли самое непроходимое место, то есть то, дальше которого было уже не продраться в зарослях и буреломах, и удовлетворенные, остановились, разбив палатки и расчистив место для плясок и хороводов, то есть дискотеки. Днем и вечером поплясали, сгоняли на станцию пару раз за горючим. А вот ночь выдалась холодная. И несмотря на то, что молодожёны взяли с собой всякие роскошества типа пуховой перины, в полных потемках то и дело раздавалось хлопание по лицу и телу с протяжным матерным сопутствием. Кой-кого я взял на свою многострадальную дачу ночевать, но окна сетками с вечера закрыты не были, так что и тут воздух звенел от злобных и могучих комаров. Наутро никто не выспался. Вышедши из леса  на берег в пяти свитерах, похмельные, с кривыми и опухшими от укусов рожами, мы были очень недовольны вольготно расположившимися загорать и купаться дачниками. Те, в свою очередь, совершенно офигели от наших нечесанных и мрачных рыл. В общем мы им объяснили очень пацифистски, что тут свадьба, и не черта тут разлёживаться на нашем берегу. Одни-то ушли, мы и морды ополоснули, зубы почистили, волосы длинные расчесали, кое-кто даже искупнулся, но пришли новые дачники, покрепче прежних, которые сами могли отвесить. пришлось нам ретироваться в чащу. А в конце, через день, пришли уже деревенские с такими же опухшими рожами и те действительно всем раздали этих самых. Контрабас еле спасли...А начиналось всё красиво-о...
 
                ПИЦУНДСКОЕ ВИНТИЛОВО 1986г

   В июне стало нестерпимо сидеть в душном городе, и хиппы стали его покидать толпами, стремясь к мерному плеску южного моря, кто в Крым, а кто на Кавказ. На Кавказ, естественно, в третье ущелье Пицунды, о котором мы сдуру всем раструбили. Раньше-то там из наших никто, кроме хранивщих тайну избранных, не бывал, да и в прошлом году не особо распространялись о райском местечке. Собрались туда ехать втроём с Честновым (на кой чёрт я его взял? подвела моя всегдашняя любовь к толпе!). Только собрались с рюкзаками, как звонит Галя Бёрн и зовёт к себе на тот самый квартирник Цоя. Но адрес мы перепутали и поехали на её старый, где на звонки в дверь никто не отвечал, и мы просидели на лоджии межэтажных лестниц с час, пока не додумались перезвонить ей и не выяснить новый адрес. После концерта Виктор шёл с нами троими до метро, и было странно, что столь популярного певца не подхватили даже киношники, которые его снимали на том концерте. Был очень прост, что-то рассказывал, но по большому счёту был не особо разговорчив и внимательно нас слушал с еле заметной улыбкой. Мы его расспрашивали про его  взгляды на хиппизм и философию, которой  сами подкреплялись по жизни, в том числе религиозной. Кажется, что он был не особо знаком с нашими принципами и вообще не слишком углублялся в серьёзные вопросы и даже этого немного смущался, но отвечал откровенно и не строил из себя недоступного гуру, как Гребенщиков.
  Я уж не помню в тот же день или на следующий, но выехали-таки автостопом в Пицунду. Ни само путешествие, ни его длительность не запали мне в память. Скорее всего добрались быстро и без особых приключений.
  В ущелье уже толпилось с дюжину хиппарей, но жили все не внизу, а над пещерой в тех самых кустах, где у нас в прошлом году был дабл. Мы тоже там встали, благо зимние ливни смыли все наши нечистоты. Палаток было штук семь. В них жили: Егор львовский с Таней вильнюсской, чумовая Багира, Пессимист с Машей и её малолетним сыной Данилой, уфимский молодой паренёк, вильнюсская подруга Тани с короткой стрижкой, Макс Казанский со второй Таней, Честнов и мы с Принцессой. Был кто-то ещё, но они уехали до последовавших событий. Шуруп говорит, что он нас встретил и потом ушёл в четвёртое ущелье к кому-то в гости. Или он уже перехал в четвёртое и даже нас предупреждал, что намечается винтилово, и чтобы мы тоже становились в следующем лагере.
  Пару дней мы нежились на жарком солнце, купались в море и ходили совершенно голыми, как и было принято в этом месте. Самыми потрясающими фигурами блистали Татьяна из Вильнюса и моя Принцесса. Татьяна была более в теле и на самом деле была чернобровой со свежим румянцем и белейшими зубами украинкой, что чувствовалось даже по её мелодичному выговору. Так часто было в Союзе,- многие семьи в силу обстоятельств сменили места жительства. Маша, Татьяна московская и Багира были просто худыми стройными моделями с канонически длинными ногами и узкой талией.
  И вот, на третий кажется день, самым ранним, каким только можно представить, утром, нас будят грубые окрики какой-то солдатни. Выглянув из палаток, нам померещилось, что опять фашисты напали на нас, так беспардонно орали на нас эти сволочи, разве что не по-немецки, как в фильмах,- "Шнеле! Хенде хох! Рус, выходи!" Уроды были вооружены автоматами, которыми они тыкали в палатки и ещё кричали с берега в матюгальник. Присутствовали все возможные карательные органы, как оказалось,- КБ, погранцы, менты и наркоконтроль. Направляли в три лодки у берега и уверяли, что собирают всех незаконных туристов, хотя, кроме нас, никого не беспокоили. Так получилось, что даже из наших забрали не всех и почему-то долго гонялись по горам за полуодетой и в огромных резиновых сапогах Багирой. Вслед за ней, как говорит Пессимист (я этот момент плохо помню) в катер влез сию минуту прибывший Макс Столповский, который прямо в одежде окунулся в море, радуясь, что до него наконец доехал. Везли нас на быстроходных катерах по чудесной утренней спокойной глади, и мы могли насладиться картиной прибрежных пейзажей со стороны моря, за что мы язвительно благодарили этих хмурых дуралеев. Они всё опасались, чтобы кто-нибудь из нас не спрыгнул в воду, и мы посмеивались,- "Если прыгнем, вы что, стрелять по нам будете?" Тем, видимо, на этот счёт не было дано указаний, и они отмалчивались в ответ, не зная, что говорить. С пирса нас довезли на каком-то кривобоком транспорте в центр Гагр, где разгрузили прямиком в суд. Но суд находился в процессе то ли разгрома, то ли ремонта, то ли переезда, и весь зал был завален громадной кучей папок с делами, которые сюда притащили, наверное, из всех кабинетов. На входе встали нас охранять ментовские майор и сержант, но кроме маляров, которые только пришли на работу, никого больше, в том числе и судейских, в здании не наблюдалось. Тут у них вышел прокол,-  вся эта совковая тупая система как раз и состоит ( в настоящем времени!) из одних проколов и нестыковок, и огромный аппарат чиновников занят не правильным планированием и правильным исполнением, а борьбой с такими авралами. Судьи не пришли, документы на нас не поступили, начальства никакого не появилось. Что с нами делать дальше, два крайних в этом деле милиционера не знали. Майор с сержантом от нечего делать спорили, кто из них раньше встал и кому первому идти перекусить.
  С точки зрения закона, нас следовало бы привезти сначала в отделение и составить протоколы задержания или о нарушении чего-нибудь. Суд-то должен выносить решения на основании документов, а в нашем случае их не было. Или всё-таки завозили в мусарню? вот, подзабыл. Помню только, что где-то на нас орали и грозились стереть в порошок. "Интересно, на каком основании и по какому закону?" Ответ ошеломил,- "У нас тут закон гор!" Тем не менее, судя по нашим перемещениям, они хотели оформить всё с видимостью законности. По общей практике бы сделали просто,- мусарня, протоколы, спецприёмники, стрижка наголо, а некоторых дурдом. Или "временное задержание" в какой-нибудь камере. Но что-то пошло не так. И мы сидели в зале суда, где суды давно уже не проходили по причине полного ремонта всего здания. Весь зал был завален папками с делами и прочей делопроизводственной макулатурой, которая, строго говоря, должна была быть куда-то перевезена и храниться всё равно в строгом порядке. Мы провели среди кип бумаг часа три. Надоело всем, включая и ментов. Сначала ретировался один и не вернулся, потом второй, ВЗЯВ С НАС ЧЕСТНОЕ СЛОВО, что не убежим...Едрёна матрёна, какие смешные приключения бывают! Мы решили довести всё до абсурда. Так как никого, кроме нас не было, мы втроём с Честновым и Багирой уселись в кресла Верховного суда Абхазской ССР (не хухры мухры!), и я, как председатель суда, взял и поднял какую-то тряпку в виде флага на швабре, а Пессимист отдал ему честь... Фото прилагается. Все мы ржали над этим открытым издевательством над властью, а ещё оттого, что мы читали в свободно доставшимся нам делах,- как там на ломанном русском местные аборигены излагают свои проступки и оправдания. Тут мы просто под стол падали!

  Вдруг появились наши друзья и жёны, не попавшие под раздачу в ущелье. Оказалось, что они чудом узнали, куда нас отправили и, перед тем, как прямо идти в суд, обе Татьяны, довольно скандальная Маша, уфимский чувак и моя жена направились в местную прокуратуру, чтобы узнать, что с нами случилось, и по какому праву всё это произошло. На наше счастье в прокуратуре слыхом ни слыхивали ни про какую спецоперацию и ордеров не выдавали. То, что их обошли и так ими пренебрегли, повергло прокурора в ярость. Поэтому вслед за нашими боевыми друзьями и жёнами появились менты и, отобрав документы и наверное заставив что-то подписать, временно отпустили. Мы сразу же ринулись всей толпой в Прокуратуру мимо наглухо закрытого особнячка управления КГБ, перед которым не преминули покуражиться. Никто не вышел, и не скрипнула ни одна ставня.
  В прокуратуре причина разногласия и непоставления в известность органов охраны закона оказалась очень проста. Операцию затевали зачем-то местные власти, абхазы, которые, видимо, были в хороших отношениях и с русскими из конторы и с нейтральными погранцами. Менты все были местные дебилы, настоящие горные обезьяны. А прокурор был довольно симпатичный грузин, который недолюбливал этих сепаратистов. Когда он нас стал расспрашивать, что случилось, посматривая с участием на 3-хлетнего, как из западного фильма, Данилу, и услышал про закон гор,  просто взбеленился. Он вызвал начальников КГБ и ментуры к себе и в нашем присутствии стал на них орать. Это была небесная музыка для наших ушей, и вид этих справедливо униженных кретинов доставил нам неземное наслаждение! Выпустили нас вчистую, вернув документы и пока ничего от нас не потребовав.
  Мы, зверски голодные, пошли отметить такое событие в местную столовку. Мы просто поели объедки из оставленных на столах тарелках со смехом и уверенностью. У туристов, которые впервые видели волосатых до пояса парней и модельных девок, жрущих объедки с таким видом, как будто все так всегда едят, да ещё спрашивая,- "вы это не будете доедать?", просто отпали челюсти. Но нам ничего не оставалось делать,- денег было крайне мало, не ели мы часов 14, а навалившиеся события аппетиту ещё добавили.

  Но на этом наше  издевательство над обывателями и туристами не закончилось. Мы пошли на самый центральный пляж города загорать как нудисты. Ничего нам окружающие сказать не могли, видимо считали за иностранцев (распространённое в наших широтах заблуждение!), тем более, что пересказывая друг другу все обстоятельства, мы опять смеялись до упаду, а весёлые люди тоже воспринимаются с настороженностью даже одетые...
  Провели на пляже пару-тройку часов, немного обгорели и начали подумывать, что делать дальше, куда идти. Теоретически можно было попробовать остаться на пляже на ночь, но брало верх соображение, что менты в этом городе на нас злые, и лучше не испытывать судьбу дважды. Танина подруга вспомнила, что в пригороде Гагр у неё живёт какая-то родственница, и мы, не имея другого варианта, двинулись все за ней. Но эта подруга очень нетвёрдо помнила и адрес, и само место, поэтому наша долгая поездка на автобусе, которую мы предприняли, могла и не увенчаться успехом. В какой-то момент мы просто вылезли в надвинувшиеся сумерки. Вместе с нами сошла какая-то милая женщина, у которой мы стали расспрашивать про адрес родственницы. Женщина оглядела нас и просто так спросила,-" вам ночевать что ли негде? Идите ко мне!" и провела в свой домик на самом берегу моря, где даже для большей части нашлось место для ночлега в помещении. Некоторые из нас спали на улице и проснулись от гортанных криков аборигенов из-за забора, которые тыкали в нас пальцами и пародировали нашу внешность на своём малоприятном наречии. Отогнали мы их кое-как, но мальчишки всё равно, как на невиданный аттракцион, шли на нас смотреть. Странно, что при наплыве миллионов русских туристов, они мало что освоили от цивилизации. Все местные производили впечатление дикарей. В книгах пишут, что абхазы - ветвь древнего народа албанцев или алан, которые в древние времена имели на Северном Кавказе обширное государство Великую Албанию. Но с тех пор то ли они одичали, то ли те, кто с мозгами, ушли от них, но которые остались, производили впечатление человекообразных обезьян. Конечно, с их точки зрения всё было наоборот. Тут, правда, была одна загвоздка,- расчесав свои длинные волосы, Пессимист читал Керуака в оригинале, а местные не умели даже писать ни на своём языке, ни на русском, в чём мы убедились, читая дела в суде. Приговор был дан нашей гостеприимной хозяйкой за общим завтраком,-"Я тут 20 лет русский язык преподаю и литературу. Всё без толку. Для этих дикарей есть только два понятия,- БАБЫ и БАБКИ, остальное их не интересует в принципе."

  Замечу кстати уж о Керуаке. До этого момента я не знал ни о нём, ни о Берроузе. Это к разговору о нашей подражательности. Что-то мы знали, кто-то интересовался глубоко, но большинство, восприняв главное (а главное- это стремление к свободе от государства, ну и плюс внешние атрибуты, в которых мы видели небесную красу), не обращало внимание на первоисточники и не зазубривало их, как наши антиподы с Марксом и Лениным. Впрочем и из них мало кто на самом деле вникал в сочинения так называемых классиков...
  Да и насчёт тех абхазов по некоторому рассуждению я пришёл к другим выводам. Во-первых это же просто сила привычки,- если непривычен чей-то внешний вид, то любой человек обратит внимание и будет дивится любой диковинке. И потом, мы сами выбрали шокирующий вид. В чуть более поздние времена всякие головорезы наоборот, брились наголо и тоже тем самым регистрировали свой общественный код. Ну и насчёт насмешек и языка,- любая урла (так мы называли быдлоту), даже в русских городах и деревнях вела себя часто точно так же, и её слововыражение тоже не представляло приятности для уха...
 
  После обеда в частное владение учительницы явились местные блюстители - капитан местного погранотряда и замначальника отделения милиции. Откровенно сказали нам, что хотели бы как можно быстрее избавиться от нас из подконтрольной им территории. Переписали нас по паспортам и обещали делать нам визиты утром и вечером для учёта выбывших.
  Хозяйка была невероятно гостеприимна и не собиралась пока нас выставлять. Но мы всё же обсуждали, куда нам деваться? Вильнюсцы решили податься в свои благолепные страны, а тем, кому не хватило приключений, решили двинуть на Хиву и Среднюю Азию через весь Кавказ. Я колебался,- то ли присоединиться к Вяльцеву, Егору и уфимцу (через Кавказ я так никогда и не проехал, и в Азии так и никогда тоже не был, если не считать службу в армии во вполне европейском, кроме климата, Ленинске, столице Байконура) или двинуть в гораздо более близкий благословенный Крым, который тоже был для меня terra incognita. Решили мы с Леной и опять не к месту присоединившимся Честновым не искать краёв далёких, а попросту отправиться в Крым. Какое-то время, как и в прошлом году, ехали по побережью на электричках, ничего, естественно, не платя за билеты. На каком-то перегоне поезд вдруг останавливается, и мы вздрагиваем от открывающихся дверей. Запаниковали, что идут контролёры. Так нет, входил начальник следующего погранотряда с ментами и солдатами проверять списочный состав нашей команды и с приказом не разбегаться на отдельные группы и не менять направление движения... Но мы всё же разделились чуть позже (Столповский и Таня московская с молчаливым Максом казанским двинули на Ростов). А пока провели пару ночей в живописнейшем заброшенном и спрятавшемся в зарослях домике в Лоо. Купались, собирали стеклотару на берегу, улучшая экологию и зарабатывая на этом (бутылки и банки тогда можно было сдавать за довольно приличные деньги, копекк по 6-12 при стоимости буханки чёрного хлеба 18 копеек). Я и Макс нарисовали несколько картинок. Макс в привычной для наркоманов психоделической манере, а я очень симпатичный небольшой этюдик нашего домика в горах, ярко освещённого солнцем. Надо сказать, что этот этюд нас спас от спецприёмника. Однажды на берегу во время сбора бутылок наших женщин и Столповского замели менты и заставили показать, где они остановились. И когда вошли к нам, стали спрашивать кто мы, да что. Макс ответил, что мы - художники. "Покажи художества!" На его картины сразу был дан вердикт,- спецприёмник, а увидев мой пейзажик, смягчились и согласились, что да, художники, и ушли вовсояси, приказав и нам назавтра убираться. То есть наш первоначальный план остаться в Лоо (или Туапсе) в этом чудном домике, провалился. И мы окончательно выбрали Крым.

                КРЫМ. ФЕОДОСИЯ. ЭЙЧКИ-ДАГ
 
   Честнов нам предлагал двинуться на западную часть полуострова, в Новый Свет, Гурзуф, одни названия которых рисовали просто рай. Но в результате мы до них не доехали, и я так никогда там и не побывал. Ехали автостопом отдельно от Честнова и поздно встретились в Феодосии на почтампте (просто это единственное место в городах, незакрывавшееся вообще или по крайней мере допоздна). Пошли  к морю в полной темноте (почему-то уличного и прибрежного освещения не было совершенно) и наощупь, без фонарика, разбили палатки где-то рядом с морским прибоем. Опасались, что окажемся на проезжей части, такая тьма стояла. Примерно так и было,- утром обнаружили, что стоим между дорогой и тротуаром впритык к воротам ещё неоткрывшегося магазина. Причём этот зелёный квадрат 3 на 3 метра был единственным газоном на всей территории, которую вокруг было видно. Как мы в темноте умудрились найти это газончик, уму непостижимо! Велезая из палатки я, ещё не оглядываясь по сторонам понял, какой это райский уголок для собак, но был компенсирован тем, что услышал вдруг раздавшимися звуками хорошего рока у себя за спиной.
 
  То были добрые крымские рокеры, ранним утром решившие всем окружающим поднять адреналин с открытой сцены. Если бы не они, мы бы сразу продолжили свой путь, может быть только ради приличия осмотрев Феодосийскую картинную галерею. А тут оказалась целая, хоть и небольшая, но необыкновенно радушная и творческая, тусовка, в которую мы сразу окунулись и были приняты на несколько дней. Мы были первыми людьми из Системы в их жизни, несмотря на такое популярное место их проживания.
  Среди жизнерадостных феодосийцев самым молодым был поэт Толик, тусовщик и обожатель Гумилёва и Волошина. Несколько замученный своей подругой тоже поэт и соло-гитарист блондин Вася. Самым волосатым и стрёмным, с несколько пиратским выражением лица, пока оно не улыбалось, был басист Дима (фото прилагается). Мало этого. У них был волосатый спонсор и вдохновитель, подпольный ювелир армянин Саша, который был ещё более волосат, чем все, и поблёскивал золотыми перстнями с кабушонами и золотыми же зубами. Человек добрейший и тишайший, но так же, как и Дима, желанный в любой фильм о морских разбойниках. Он поил кофе и соками всю местную братию в тусовочной кафешке, наподобие нашего "Туриста", тоже маленькой стекляшке с кофе в песке, но в гораздо более уютном месте на каком-то высоком холме (прямо по песне Борис Борисыча) с видом на море. Саша тосковал по дальним странам, в которых по молодости побывал матросом и жалел, что не остался в них. Время от времени местные власти развеивали его тоску-печаль обысками и изъятиями золота и драгоценных камней, которые он с большим трудом добывал, в том числе на московском Птичем рынке. Из них никто не знал о существовании Системы и вообще какой-то тусовки волосатых, тем более в масштабах всей страны. О том, что мы ездим из города в город, и часто можно у кого-то из знакомых вписыватться и о ежегодных слётах в разных местах страны, они тоже не слышали. Зато радушно поселили  у себя и беспрестанно куда-нибудь таскали и что-то показывали с большим энтузиазмом. В музее Айвазовского мне их друзья-реставраторы даже подарили недостававший мне лимонный кадмий. Галерея сама произвела сильное  и вдохновляющее впечатление. Потом мы были у Волошина, где служила жена Димы, Наталья, то ли экскурсоводом, то ли научным работником. Ездили на Кара-Даг, но кажется не забирались на него. И в один момент мы решились самостоятельно покорить эти горы, но полезли на следующую после Кара-Дага Эйчки Даг. Полезли снизу, от абсолютно пустынного песчаного берега, на который не помню, как попали, вверх по зелёным склонам. На одной из платообразных ступеней обнаружили озеро, из которого набрали воду, вскипятили и заварили чай. Попили, но с большой подозрительностью, потому что при кипячении образовалась жёлтая пена. Потом выяснилось, что это было отстойное озеро нечистот от каких-то соседних, спрятанных за горами, селений...И никаких ограждений или предупредительных табличек...
  Но зато мы были вознаграждены после этого испытания тем, что ещё выше было поистине райское место,- заросшая деревьями и всякими мелиссами и прочей душистой травой, лощина с чистейшим ручьём, берущим начало в  ключе тут же из скалы, и рядом стоящий каменный домик без двери, но с крышей и заботливо постеленной кем-то соломой на земляном полу. От домика с большой высоты открывался совершенно потрясающий вид на морские дали, как мне казалось до самой Турции, в которую бы не мешало, наверное, уплыть от совка и его порядков. Нам казалось, что в любой другой стране, даже африканской и в Турции тоже, можно дышать свободнее. Я потом написал вертикальную картину небольшого формата на тему этих видений и мечты. Хорошо, что не рванули влавь за горизонт, потому что Олег Саханевич, с которым я близко сошёлся через 5 лет в скватте у Хвоста, рассказывал, как его турки морили голодом долгие месяцы в тюрьме и мучали подозрениями, что он советский шпион.
   Познакомились с милейшим молодым пастухом, очень интеллигентным, который и использовал этот домик для ночлегов при переходах небольшой отары овец с места на место. Он рассказывал легенды о КараДаге, который был у нас как на ладони. Про морское чудовище, которое грелось на берегу, и которое видело несколько человек. Про царя и его дочь, превратившиеся в каменные фигуры на тронах, морское чудовища типа лохнесского, о котором до революции много писали в газетах очевидцы, про другие необычные зоны и явления на этой горе, и всё в таком мистическом духе.
   А увидели мы его так. Проснувшись утром и выйдя из домика, увидели рядом с потухшим костром завернувшегося в спальный мешок человека. А когда он проснулся и вылез из мешка, вместе с ним выползла здоровенная, сантиметров 20, скалапендра, которой он не испугался, а приветствовал с радостью, как старую знакомую. Мы, проводя ночь на соломе прямо на полу в домике стали опасаться, что такие милые членостоногие могут и до нас добраться...У этого человека была сильная экзема на руках, и доктора ему посоветовали поехать жить в Крым, чтобы лечиться морской водой и мягким климатом.
  Прожили мы на райской (хотя были и ливни) горе недели две, и когда закончились все деньги и припасы, двинулись обратно в Москву.

                ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ

  2  апреля 1986г Первая (как в воду глядел, что не последняя !) свадьба.
  На роспись пришли Миша и Лёша Безелянские с букетом "царской короны", Наташа Солнышко, Лена рязанская. Перед свадьбой на д-р Алисы Лена(Принцесса) попортила себе руку.
  Свадьба началась дома у меня с родителями, а к 2-м часам мы были у Андрея Аксёнова. На свадьбе были- Кретов, Никодим с герлой, Илюша Гущин, Рома и Лена из Рязани, Шуруп и Алиса, Фёдор Щёлковский, Сан Саныч с герлой, ещё 2 герлы какие-то, Конфета, Крис, Артемон с Любой своей, Столповский и Пессимист, Боб с каким-то питерским человеком, папа Лёша с герлой, Андрей беляевский, Ипатий, Честнов, Катя и Галя, Шлягер и Солнышко, Сольми с Викторией, Фёдор, Ромашка и Машка, Царевич с Ирой + прочие,- весь цвет и краса тусовки.
  Ездили в Ригу через Новгород и Псков (там общались с Маги Габаррой, жившим в Москве некоторое время и тесно общавшегося с Крокой). В Риге жили у Батюшки с Зелёненькой. Были на Днях искусств, в Саулкрасте (купались Столповский и Койот), крестили Лену, были на выставке в выставочном зале "Латвия". Обратно через Витебск и Смоленск. В этом году наездил уже около 3000км за 3 поездки.
  11 ноября 1986г. Ссора с родителями и первое предупреждение Лене от ментов. Будем искать выход.
   На носу выставка в "Что, где, когда?". Ничего нового у меня нет, и вообще не знаю, что из этой затеи выйдет. Надо бы больше рисовать и думать, а не суетиться и портить нервы.
  (ещё встретилось имя питерского тусовщика Володи Пацика, друга Шурупа, у которого я в СпБ ссорился с  Принцессой).
... Событий было много- и свадьба Ромашки с Машкой в Купавне с "Мистером Твистером", и винтилово на Гоголях перед Играми Доброй Воли, и во время них (вот она, "добрая" воля совдепа !), хотели влепить мне 15 суток. Наши мотания по прокуратурам и моя нервозность (Моцарт отсидел сутки, потом осенью постригся и ушёл, за ним Бравер, с тусовки), весной посадили много торчков- Готю со Светой, Шамиля, некоторых с Рязанки и т.д.... Гауя (в августе?), где было сначала 2, потом 3 лагеря, уличная выставка 6 сентября на Арбате, собравшая 400 волосатых, среди них 50 художников и музыкантов, тысячную толпу зрителей и бешеное винтилово на Арбате...
   Вчера Манеж с Гребенщиковым. Выставка "Деятели культуры в борьбе за мир". Пока мы ездили по Таллинам и Питерам, тут выступали Браво, Мистер-твистер, Мэрфи, Кролик. А вчера Вознесенский вёл концерт в Манеже. Были Аквариум, Метро, архитекторы с проектом восстановления Сухаревой башни, злой Градский, Макаревич со слюнявыми романсами. Ролан Быков, Жванецкий, с которого уже многие ушли. В дискуссии я ругался с Вознесенским и грубил Градскому. (п.п.см. в следующей главе об этом)
 
 



Хиппи в СССР 1983-88. Завоевание Арбата и прочие мои похождения
Виталий Зюзин
                АРБАТ,  ЗАВОЕВАНИЕ СВОБОДЫ

  Когда мы возвратились в Москву, то узнали, что основная (опять сильно посвежевшая за счёт "нового призыва") тусовка переместилась в нами (мной и Поней) же найденную незадолго до отъезда сосисочную (так как Чайник превратили в стояк) напротив плавучего ресторана "Бургас", в котором снимали сцену с Сонькой-Золотой Ручкой для "Места встречи". Сам ресторан практически бездействовал, места вокруг были какие-то безлюдные и поэтому довольно безопасные. Называлось место "Ударником" по соседству через рукав Москвы-реки со страшным советским кинотеатром.  Позади кинотеатра была  не менее страшная кондитерская фабрика "Красный Октябрь" с торчащими заводскими трубами.
  В это время, в начале-середине лета у меня возникла самая плодотворная идея. Не помню, как она появилась, - или кто-то говорил,-"Надо бы ещё что-нибудь замутить, Принц!", или успех и спокойное, без особого винтилова, прохождение последних наших выставок и ощущение общего идеологического поворота (хотя ещё было далеко до вала разоблачительных публикаций и нападок Лигачёва на Перестройку), на который мы тогда только надеялись, и которому по-своему решили помочь...не помню. Скорее всего просто спонтанная идея. Только в какой-то момент я собрал толпу с полусотню перед самим Ударником в Репинском сквере в начале Болотной площади на полукруглых каменных лавках и предложил провести большую выставку с концертом на Арбате. Никодим скептически покачивал головой с хайром, вечно спрятанным за воротник. Много кричали, спорили, но все вдохновились. На следующий же день я знал от Любочки, что кто-то настучал в КГБ об этих планах...
 
   Я давно уже присмотрел в начале Арбата с левой стороны, наискосок от ресторана Прага, длинный жёлтый забор какого-то долгостроя. Сейчас там находится Аэрофлот в мраморном дворце. Там что-то за забором тогда снесли, ещё наверное во времени реставрации улицы, и поставили это "симпатичное" ограждение с полукруглыми арками сверху метроы 50 в длину. То есть места хватило бы всем, и было бы удобно вбивать в него гвозди и вешать на них картины. Ну и если тут же играть на непременных хипповых флейтах и гитарах и что-нибудь петь, то выйдет ещё прикольнее. А если использовать оставшиеся бесконечные десятки метров этого забора, прикрепив на них листы чистой бумаги и раздав краски с кистями всем желающим, то это будет вообще шикарный хеппиниг (слово, которому меня научил Лёша Фашист). Ничего специально антисоветского не планировалось. И опять-таки, я базировал свою фантазию на той громадной публикации то ли в Вечёрке, то ли в Комсомолке о видении будущего после реставрации Арбата, где повсюду на улице предполагалось художественное и музыкальное творчество. Мне представлялось, что любая газетная публикация есть официальная точка зрения. Так как никаких мастерских и помещений под хоры и концерты на открывшемся Арбате не оказалось, надо было этому помочь. Подогревало ещё воспоминание о Дне Смеха, очень обрадовавшим москвичей после десятилетий ледяного официоза и смертной скуки на серых безликих улицах с серыми же, безрадостными людьми. Кстати, если кто забыл, напомню, что в советское время наверное четверть всех трудоспособных мужчин носило форму, а ещё немаленькая их часть числилась в КГБ и прочих секретных ведомствах и внешним видом старалась не выделяться из толпы, являясь по существу военными. Так что на улицах и в транспорте постоянно мелькали фуражки с серым или грязно-зелёными шинелями и плащами, портфелями и нажратыми или испитыми  мордами.

  По поводу приноса на заборную экспозицию картин я к тому времени договорился уже со многими художниками, а с красками и бумагой мне взялся помочь мой учитель, преподаватель Строгановки Сергей Лебедев.
  Как выбрали дату и откладывалась ли она, я не помню. Скорее всего специально назначили на послетусовочный период, когда все приедут после летних разъездов.
Кто участвовал в обсуждении и само обсуждение до анонса перед Ударником и после, тоже не очень помню. Бравер говорит, что я везде носился, по всем тусовкам и обсуждал будущее событие. Предположу, что главными участниками сразу согласились быть Андрей Аксёнов, Сергей Чапа, Нина Коваленко, Володя Поня с Конфетой (она кстати, была совсем не за, но в результате сыграла там немалую, не совсем положительную роль), неизменные Шуруп с Фёдором и Пессимистом, Крис,  Миша Сталкер, Макс Казанский, Арыч (хотя он вряд ли. Я был у него раз дома в маленькой съёмной комнате в районе Армянского переулка кажется, и понял, что его инсталляции нам не подходят. Он наверное тоже это чувствовал), Макс Левин с Олесей Троянской (которая жила где-то рядом с Лялиным переулком, в общем сразу за церковью на Покровке. Феноменальная джазовая певица, но невероятно чумовой человек,- раз я приехал к ней с какими-то иностранцами, может быть даже с женщиной немкой, так Олеся, распевшись и упившись, разделась догола и стала в таком виде громко петь и в окно высовываться). Да наверное подписались почти все рисующие и поющие.

  Чтобы перейти уже к выставке, припомню наше житие перед ней. В этом же 86-м году был концерт с Гребнем, Норштейном и Вознесенским в Манеже, где мы большой тусовкой оттянулись, и об этом я уже написал.
  Что происходило в оставшееся время летом, я не всё помню. Скорее всего, что почти ничего, и, самое главное, видимых репрессий на улицах в Москве не упомню. Время от времени, наверняка, кто-то залетал в дурку за наркоту или на 15 суток за какое-нибудь хулиганство. Москва большая, и люди разные. Но, как мне кажется, если бы были какие-то специальные гонения, я бы ещё десять раз подумал, делать эту выставку или нет. Хотя может быть это я задним умом крепок...
  Играли в футбол в Узком на поле с “архитектурной” тусовкой,- Пессимистом, Машей Ремизовой, Пуделем (Олегом Романенко), Андреем Дубровским (уже постриженного, он тоже на Беляево жил), Стасом Миловидовым и Синоптиком, которого я меньше всего знал. Он, кстати, позже всех врубился в христианство и уже после того, как мы в нём искупались, стал приезжать к нам и проповедовать. Это уже году в  89-м или даже в 90-м. Насчёт футбола,- играли часов по 5, и откуда у нашего истощённого пипла было сил, я понять не могу. Было жарко, и в конце дня нас спасал пруд за полем, куда мы все бросались освежиться. В нём плавала большая такая деревянная бабина для наматывания кабеля, и отдохнув на ней, с неё же и ныряли.
 

  Изредка мы выбирались с Принцессой на тусовки, и одну я запомнил очень хорошо. Позвонила моя старая знакомая Ира, которая приехала из своего Ставрополя в Москву. Мы встретились втроём в Туристе, и она дипломатично ничего не стала рассказывать Принцессе о нас, и моя жена так ни о чём, кажется, и не подумала. Впрочем Лена ревнивой и не была.
  Что ещё было за эти недели, не помню, кроме одного случая, когда я одолжил у Натали такое платье суконное, белое в народном духе, с широкой тесьмой по вороту и снизу, и как я в этом платье, бородатый и волосатый, вместе с Принцессой и Натали ходил в ЦДХ на какую-то выставку.

   В это время была постоянная тусовка в т.н. бункере у Никодима, на самом деле маленькой дворницкой, которую ему удалось, видимо, получить после двухлетних трудов по очистке московских улиц. Про аскетичного на вид Никодима рассказывали, видимо из-за его сходства с монашком, что он учился какое-то время в семинарии в Лавре. Бункер этот находился где-то в районе метро "Кировской" во дворах напротив дома дореволюционного страхового общества «Россия». В полуподвальчике, вход в который был изнутри подъезда и у него часто сидели Руль с Храмовым, Женя беляевская, Сергей Боров из "Коррозии металла" и время от времени герлы с тусовки типа Аллы. Бравер запомнил стопки новеньких джинсов, которыми Никодим "спекулировал", как называлась неофициальная продажа чего бы то ни было в советских законах. И  там, не имея музыкального слуха и чувства ритма, в отдельной комнатёнке Никодим барабанил на ударной установке и, не имея ещё и голоса, что-то выл. Я там никогда не был и рассказываю со слов Жени беляевской, которая сейчас живёт в Германии с пятью сыновьями, как Саша Иванов. Артымон тоже имеет 5 детей. Эк некоторые из нас расплодились ! Собственнно с этого маленького бизнеса и небольшой зарплаты одинокий Никодим и шиковал (по нашим меркам) в Джалтаранге и мог себе позволить ездить на такси. Я, например, не помню ни разу, чтобы мои родители хоть раз в жизни в Москве брали такси. Со станции до дачи и обратно, со своими вечными сумками, это да, там были скромные тарифы, копеек по 10-20 с носа, а в городе...только аристократы...

   Из активных хиппей вспоминаются Антон Европейский с Русланом, Ярик Киллер, Хихус, Женя Кемеровский, Люба Скиппи, Галя Бёрн, Ира Жужа, Ленин (за огромный лысый лоб, общую схожесть в профиль с Лукичём и свою картавость), Толик Пикассо одно время,  Сократ из Минска, Вадим Сироп, Патрик, Леший, Илья Борода блондин такой очень активный, Света Таблетка, Сергей Махно с Украины или из Белоруссии, Гарик Рижский (акварельный портрет которого я нарисовал), изредка Сеня Скорпион, друг Боба-Шамбалы, Алик Сю-Сю, Энд с Мадонной, граф Ключевский (последние шестеро олда), Володя Князёк, Иштван ужгородский и визуально вспоминается ещё пара десятков безымянной для меня молодёжи.
  Сильно поддававший в наше время Антон Европейский смог бросить это дело спустя лет 15, а когда потом ему предлагали, отказывался со словами” Я раз изгнал этого злого духа из себя, зачем мне его опять приглашать?” Он расстался с Натали, и где она сейчас, никто не знает. Тоже был лихой человек, картавый, в очках, с железным тяжеленным пацификом на шее на случай чего, с множеством перстней наверное для того же, тем не менее с нами вполне вменяемый, даже интеллигентный, весёлый и без фокусов с нами, в отличие от Руслана, которого частенько приходилось просить утихомириться.

                РУСЛАН  ИНДЕЕЦ

  Кстати, про Руслана Индейца, ближайшего друга Европейского,  мне напомнил Шуруп, что это я его, сразу после его прихода из армии, привёл на тусовку. Он за это очень тепло относился ко мне и моему другу Шурупу. Шуруп про Руслана, знавшего его и до самой его внезапной смерти, говорил, что это был человек с полным отсутствием чувства страха. В конце 80-х- самом начале 90-х  тот заимел учебный муляж гранаты лимонки и ею запугивал кооператоров, протягивая её в палатку и предлагая поиграться, выдернув чеку. Требуемая сумма собиралась в течение суток. Он не ценил эти деньги и хранил на общие нужды в корпусе раздолбанного советского радиоприёмника, откуда кто угодно мог брать 10, 25, 50 рублей, что было неплохими деньгами. Сам этот корпус находился в скватте, который захватил, вернее организовал с Шерифом, Шерханом и Антоном Европейским (единственный из них живой сейчас, в 2021-м) прямо над тем кафе-тусовкой Ударник в стареньком купеческом особняке. дом был необитаем, и раз, когда эта компания искала, где можно тихо выпить и подкуриться, залезли в дом и нашли эту квартиру, из которой была видна вся тусовка, ну и Кремль чуток…Он, как говорилИ, “отбил скватт”, даже дом, от ментов. Это означало, что менты, участковый с помощниками, которые рано или поздно узнавали про скатт, приходили и пытались население это, вернее самозаселение, выгнать. Но часто скваттеры могли договориться с ментами, что если те будут терпеть самозаселенцев, то последние больше никому в доме не дадут заселиться (особенно опасны были бомжи, из-за которых нередко происходили пожары и потопы). Чаще всего менты соглашались. Так было и со скваттами на Ямках примерно в то же время или пораньше.
  Кстати, Руслан не боялся злобных байкеров, подходя один к нескольким и забирая у них через драку какие-то вещи и деньги. Был весь израненный, в шрамах и переломах. А умер он просто,- пришёл, полный сил молодой здоровый человек, домой, сел на стул и помер… так же, как в мае 2021-го Илюша Гущин у себя на даче в Александрове. Проплыл километр в озере, покосил траву на участке, и почувствовав неладное, присел на стул. Аневризма аорты, будь она неладна...

                АРБАТСКАЯ ВЫСТАВКА 6 СЕНТЯБРЯ 1986г

  Собственно само событие начиналось так. За день или два мы поехали к Нине Коваленко куда-то на Бабушкинскую кажется и долго разговаривали не столько о предстоящей акции, так как понимали степень импровизации в таких делах, сколько о всяких делах доверистов, просто о художниках и немного о некоторых западных корреспондентах, которых она знала. Мы обзвонили некоторых из них и тех многих, телефоны которых я заботливо переписал у Саши Жданова со стенки. К ней как раз в тот вечер приходил даже один, импозантный господин из Los Angeles Times. Какой интерес мог быть у людей из солнечной Калифорнии к скромной художнице из Сибири, я не знаю, но если он был, то это говорило об их широком мировоззрении.
  А часов в 5 или 6 вечера в день до выставки мне в дверь позвонил участковый Петрушин (его сын сейчас у нас  начальник отделения) и предложил следовать за ним в моё 90-е отделение милиции, где со мной сначала для проформы осторожно поговорил полковник в форме, начальник этого отделения, а потом в задней комнате какие-то два упрелых супчика три часа отговаривали меня от этой выставки. Сразу решили напугать,-"Мы из КГБ". Ок. Я был совершенно спокоен и совершенно не понимал преступности своих развлекательных замыслов, тем более для целого государства. В конституции не запрещено, да и закона никакого не было, запрещавшего бы уличные выставки. Надо сказать, что на это им нечего было возразить и в конце просто взвыли,- "Ну вы же пригласили иностранных корреспондентов!!" Ну и что? Эти по крайней мере точно придут, а если бы наших позвал, то наши бы не пришли. "Виталий Иванович, мы вас просим, не зовите иностранцев!" Как я мог их не звать, когда уже позвал? Ребята явно не знали, что им делать и как меня отговорить. И я ничего определённого им сказать или пообещать не мог, так как всё уже было запущено, и мы только зря тратили время. В результате я был отпущен домой где мы и спали до 6 часов утра. По совету Нины, встать надо было рано и как можно раньше выйти с картинами из дома и шляться по городу некоторое время, а потом встретиться с ней и пойти на акцию.
  При выходе из подъезда мы увидели дежурившего у дверей оперативника. амбалистого и неуютного типажа, который курил сигарету и молча на нас смотрел. Рассчёт, видимо, был, что мы его испугаемся и вернёмся. Мы испугались, но прошли мимо него по своим делам. Он за нами не пошёл. И вроде никто не пошёл. Это была суббота, и народ после рабочей недели отсыпался. На улицах ни души. Почему нас с Леной тут же не загребли, непонятно.
   Мы доехали до Тургеневской и там на лавочках Чистопрудного бульвара встретились с Ниной, которая тоже привезла свои работы. Сидели, болтали, но в какой-то момент я захотел писать. Нет, чтобы в кустики сходить, я пошёл в единственный общественный туалет во всей округе. Он бы в подворотне в доме справа от метро (в нём Валентин Гафт, говорят, жил). Спустился я в него, а там у писсуаров стоят с красными бессонными глазами оба вчерашних разговорчивых суслика из КГБ, которые кажется даже не дав мне совершить то, за чем я пришёл, заломили мне руки и выволокли во двор этой подворотни, где нас ждал тесный москвич, в который мы еле втиснулись. Я был зажат между этими болванами на заднем сиденье. Главный, майор кажется, сидел справа, но держал руку высоко, согнув так, что локоть находился напротив моих зубов. И, когда машина вырулила из двора, проехала по бульвару и развернулась в обратную сторону, и мы приближались к лавке, где так и сидели Нина с Принцессой (вот опять же дебилы, не могли другой маршрут выбрать ! эх, совок...) этот майор прошипел угрозу-" Крикнешь, врежу!" (И опять-таки, кто их заставлял держать открытым именно то окно, которое будет со стороны бульвара? и вообще зачем было открывать окна??). Я промолчал, оберегая свои зубы, которые мне неплохо в жизни потом послужили и более-менее целы до сих пор, спустя 34 года.
   Довезли они меня до входа в приёмную КГБ на Лубянке. Не в главное здание, а в такую избушку в несколько комнат с холлом. Она, кстати, никогда в жизни не охранялась, и недавно какой-то смельчак немножко в неё пострелял. И вот завели меня в комнатёнку сразу справа от входа, где усадили и стали опять со мной беседовать. Те, которые вчера толковали, ещё в машине приговаривали раз пять,-"Ну мы же просили не звать иностранцев  Ну мы же предупреждали !" как будто уговаривая самих себя... Тут уже воду в ступе толкли двое других, как водится злой и добрый. Добрый потом не выдержал, послал злого в соседний гастроном купить кефира и булочек и предлагал мне. Не помню, согласился я или нет, скорее всего нет, не из опасения, а из брезгливости и красивого жеста.
  Акция, назначенная часов на 10 утра или полдень, уж не помню,, началась, естественно, и без меня. Что там происходило, я узнавал из отрывков фраз, которые удалось улавливать, когда у дежурного звонил телефон, и кто-то из моих обалдуев выбегал ответить. Вроде всё шло по плану, и эти двое очень нервничали, не знаю, что им от меня было нужно, если всё и так уже шло. Оттого, выпустят меня или ещё оставят у себя, ровным счётом ничего не менялось, но они всё же опасались, что если я сам окажусь на баррикадах, то события развернутся ещё более неприятным для них макаром. Часа четыре или побольше я там просидел, пока на Арбате уже не стало утихать, а когда вышел, без всяких обязательств своим собеседникам, то рванул, естественно во все лопатки на место событий. Был бы я умудрён, как сейчас, надо было потребовать ещё справку, что я был там-то с такого-то по такой-то час... Ещё на подходе к Праге меня перехвалил какой-то комсюк с повязкой ДНД или ДРУЖИННИК и так боязливо мне сказал :"Виталий Иванович, мы вашу жену не трогали". Я её сразу же нашёл, и действительно она подтвердила, что при всех разгонных действиях, её не трогали. Потом пришлось мне самому оправдываться и выслушивать множество возбуждённых рассказов, как всё происходило. Народ был в восторге.
   Со слов очевидцев опишу отдельные моменты.
   Собралось сразу довольно много народу, большей частью наши хиппаны, но листы прикрепить для творчества не смогли, так как ни бумага, ни краски не прибыли. Я даже потом не выяснял у Земцова, почему. Прибивать гвозди в забор кажется не разрешили, так что пришлось встать спиной к забору и просто на вытянутых руках держать картины и фотографии Чапы (Сергей Чаповский, один из трёх-четырёх наших летописцев-фотографов). Одну держала его миловидная юная сестра Саша, стоя рядом с моей женой, которая держала как раз тот пейзаж-мечту с Эйчки-Дага, кто-то низенький держал мою "Чернобылтскую тучу", единственную вещь, которую с натягом ещё как-то можно посчитать политической, и то если знать, что именно она собой изображала. На ней в арочном проёме колокольни раскачивается колокол, на фоне расстилающегося пейзажа с рекой, уходящей вдаль, и встаёт из-за горизонта тяжёлая коричневая тучища. И слева из верхнего угла по всей картине крестом расходятся солнечные лучи.
  Нину Коваленко с её дочерью Ксенией забрали ещё не доходя до Арбата и, продержав некоторое время и забрав навсегда её картины, отвезли куда-то на Речной вокзал и выбросили около какой-то больницы. Но 20-го сентября, когда её забрали на её собственной акции, которую она делала в одиночку, ей всё-таки припомнили Арбат.
   По свидетельству Бравера, разгонять стали далеко не сразу, и всё то время (немного более часа), что он находился с Лёшей Кришнаитом позади толпы, в основном цивильных людей, стоявшая поодаль милиция никого не разгоняла. Всё было вполне чинно и спокойно. А по свидетельству Нины Коваленко, Бравер появился ещё потом в окне отделения милиции, где её с дочерью держали, и передал все новости. При этом рядом с Ниной уже были молодые люди, которых загребли с выставки.
   Я так думаю, что разгон у них получился удачно под прикрытытием пресс-конференции по Николасу Данилову (якобы шпиону), которую, я уверен, они подготовили и провели в последний момент, только, чтобы отвлечь все журналистские иностранные силы от Арбата и созданию такого информационного шума по Данилову, чтобы заглушить как можно сильнее нашу выставку. Никогда за всю историю СССР ни по какому шпиону или врагу народа не упомню пресс-конференций, а тут на тебе, да ещё и в нерабочий день!  И сейчас догадываюсь, что меня они забрали только лишь за тем, чтобы скомпрометировать и создать иллюзию, что я всех специально подставил, и вообще вся моя деятельность провокационная и опасная, по старой, отработанной на Юре Солнце их лживой методе. К счастью в результате никто не пострадал, никого ни на сутки не забрали, не судили, последствий на работе или в институтах тоже вроде не было. Зато отдухарились наши все на славу и приобрели массу симпатизантов среди обычных прохожих. Конфета рассказывала, как обычные тётки ухватились за неё и не давали ментам её волочь в машину. Другой, кого запихнули в упаковку, просто вышел из противоположной двери и спокойно встал чуть поодаль. Видели, как задерживали каких-то офицеров Генштаба, которые в субботу шли в гражданской одежде на работу через Арбат относить секретные папки. Они с яростью сражались за них, потому что их могли за утерю или распространение сверхсекретной информации судить и посадить. Вообще на подходах  оказывается хватали всех, кто нёс что-то похожее на картины, рисунки, папки, свёртки, музыкальные инструменты или выглядел хоть как-то подозрительно. Забили народом два отделения милиции и ещё опорный пункт в округе, держали одновременно по 200 человек, и не в силах справиться с наплывом новых задержанных, прежних отпускали. Говорят, что прошло через руки карателей от 600 до 800 человек в этот день, причём некоторых забирали не по одному разу...
  Собственно о самой выставке в точных подробностях я и до сих пор ничего не знаю. Одни говорили, что ничего особенного не было, другие утверждали, что было несколько поливальных машин, которые разгоняли толпу. Говорили, что были тысячные толпы, что действительно  всех с папками, картинами и всем, что похоже на это винтили. Будто бы свинтили двоих офицеров Генштаба с секретными рулонами, которые по случаю нерабочего дня были в гражданке. Что места у забора хипня заняла бесперепятственно, и что менты в количествах околачивались в сторонке, что всё было мирно и празднично, пока какая-то (не знаю её чина-звания) бабень не налетела на Свету-Конфету со специально спланированной скорее всего, руганью , а та ей не менее смачно ответила. Тогда началась какая-то потасовка, при этом хиппей с детьми стали обычные граждане защищаить очень убедительно, а винтилово производили люди в штатском, причём очень нескладно, и по началу менты им не помогали. Потом, когда уже высокое начальство стало бросать в бой этих же ментов, они волокли за руки-за ноги Конфету и других героев дня в упаковки ( их ещё называли бобиками, милицейские машины). Люди брались за руки, отвоёвывали своих и...держали высоко картины и фотографии, которые так и не смогли ни прикрепить, ни прибить к тому славному забору. Но ни одной фотографии или картины не было арестовано или попорчено, все возвратились владельцам в целости. Вот так примерно и было.
  Рассказывали про то, что всё-таки прорвалось три-четыре журналиста, и за одним негром, спортивным парнем, который не хотел расставаться с камерой, гнались несколько не очень резвых толстяков в форме и без. Парень имел отличную спринтерскую подготовку и длиннющие ноги, и оторвался сразу метров на 50 от преследователей. Другого корреспондента побили, а третьего то ли задержали, то ли вытолкали подальше. Но вечером правдивое радио, несколько станций,  сообщили правду и о выставке, и о разгоне.
  По старой легенде в конце ещё применили водомёты. но ни картин, ни фотографий они кажется не повредили. Друзья их спасли. Я ни водомётов, ни воды на улице не помню

  Я считаю эту выставку кульминацией хипповской активности и, как бы это сказать, общественной акцией самопоказа и самовыражения. Она родила вообще дух свободы на Арбате и первые художники там появились именно после неё. Или вернее ВО ВРЕМЯ неё. Дело в том, что, как я узнал впоследствии, Московский Союз Художников выдал в тот день специальные разрешения для работы на улице, и именно на Арбате, троим художникам из молодёжного подразделения МОСХа, которым руководил отец моей одноклассницы Маши Кирилло. Одним из них был Ринат Анимаев, который сейчас работает во Франции. Поэтому менты и допытывались у наших художников, есть ли у них формальное разрешение для выставления работ на улице. Никто тогда и представить не мог, что такие разрешения возможны и допустимы с точки зрения советской действительности и законодательства. Но это был просто предлог разгонять.
Из воспоминаний Шурупа:” Начинали разворачивать уже на выходе из метро,-” Идите обратно ! вам тут нечего делать!” Он с Алисой сел в метро и доехал до Смоленской. На выходе там тоже был кордон, но они его как-то обошли и пошли дворами параллельно Арбату к центру. Пришли к заветному забору, а там кгбшников в штатском и с ровными причёсками в одинаковых плащах больше, чем хиппарей. Публика и многие хиппи с фотоаппаратами. Все друг друга спрашивают,- “Где Принц?” И когда прошло уже немало времени, кто-то (шуруп говорит, что Пессимист, но тот отрицает, и точно помнит, что ему не дали дойти до забора и свинтили раньше), так что скорее всего Маша Ремизова завязала бучу,-”Пипл, Принц не придёт, доставайте работы!” Все стали доставать из сумок и свёртков работы, а люди в штатском и менты начинают сразу же винтить и отбирать фотоаппараты, вырывать из них фотоплёнки (поэтому и фото почти с неё нет !). И народ начинает расходиться”. Саша с Алисой тоже пошли, пробыв там всего минут 40. Что было потом, плохо знает. Поливальные машины не видел.
Добавление от единственноно видимо, серьёзно пострадавшего ОТ этой выставки, Саши Диогена, который многое уже к 2021 году подзабыл :” Нас с Сольми собралось пипла около того забора человек 30. Стояли ребята с картинами и фотографиями. Кто-то был с пацифистским плакатом на белом куске от простыни типа “Миру мир” и какие-то другие, и сразу началось винтилово. Плакат этот упал, и его в суматохе  затоптала обычная публика. Меня схватили, не помню одного или с кем-то, и отвели сначала в 5-е отделение на Арбате, потом отвезли в Киевский районный суд одного, а оттуда на 15 суток в Лианозовском спецприёмнике. Из волосатых там я сидел один.” Кстати говоря, всё в подробностях Саша Фомичёв Диоген описал во вступительном творческом сочинении на факльтет журналистики МГУ по свежим следам, так что при желании можно в архиве МГУ его найти. Он, правда, не знал об истинном организаторе этой выставки и считал Сольми, так как тот его позвал в последний момент.
  Добавление Антона Семёнова. 6 сентября Антон и Кирилл якобы случайно оказались в этом месте Арбата и их ещё на подходе повязали. Издалека видели тот забор, и  что выставка почти закончилась, но ещё шумели, кричали лозунги, и играла музыка. Но подойти не было возможности, так как выставляющиеся были окружены плотным кольцом Берёзы и оперативников с повязками дружинников и без. Полукругом стояли, плечом друг к другу. спиной к прохожим, чтобы никто не подходил. Причём у Кирилла и хайра-то не было ещё. Пока их вели два опера и два берёзовца, за ними увязался иностранный корреспондент с фотоаппаратом, который с акцентом всё хзадавал Антону вопросы, но оперативник его чуть не лягал и шипел “уйди отсюда!” Доставили их в опорный пункт, где задержанных был уже битком. Они сказали, что не имеют отношения к выстаке, и их отпустили. Но они видели, что забрали действительно посторонних людей с папками и свёртками. которые возможно были сотрудниками Генштаба.  Они пришли на Гоголя, где народ гудел...Кирилла после этого выперли из МИРЭА, где он, правда, и без того учился не очень. Пришлось ему искать что-то другое, и он с Волшебником стали фотографами на свадьбах и прочих мероприятиях.

                ЗАЧЕМ НАC БЫЛО РАЗГОНЯТЬ ?

  Ну вот и посмотрите, кто же сделал из этой невинной акции политическую? Разве я? Ни одного лозунга, требования, сбора подписей, раздачи листовок, рекрутирования в ряды какой-нибудь антисоветской партии! Ничего этого не было! А эффект вышел политический! В первую очередь благодаря ментам и сраной тупорылой гебухе. Если бы на нашем месте были  доверисы или тот самый Юра Диверсант, всё как раз было бы  наоборот. Пришло бы во-первых три человека, все бы боялись всего, к ним бы никто не подошёл, а те бы из кожи вон лезли, чтобы какие-нибудь банальные свои листочки раздать, лозунги покричать и подписи заполучить... Поэтому кстати, скудные умом на красивые, шумные и эффектные акции, доверисты постоянно присваивали себе мои мероприятия. В смысле передавали западным корреспондентам, что это они или с их участием прошла акция. И поэтому не делились инфой и контактами иностранцев ни с кем из обычных людей, чтобы момнополизировать их для своей, не всегда честной интерпретации событий.
  Поэтому все натяжки исследователей, которые желают притянуть движение хиппи только к одному полюсу- политике, неверны. Прежде всего это явление культуры, оно так и называлось,-"контркультура", то есть такая культура, которая противостояла совковой или прочей укрепившейся государственной культуре. Подразумевалась, конечно, и политика, но как ЧАСТЬ ОБЩЕЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ, и именно в этом русле они придумали поговорку,-"лучше влезть в дерьмо, чем в политику!" То есть нельзя влезть в традиционную лживую, циничную деятельность подлой власти! Хиппи ведь не создавали партий, не баллотировались в депутаты, не занимались интригами, чтобы занять какой-нибудь административный пост. Они просто решили жить параллельно тому миру, имея друг друга в качестве моральной поддержки и ближайшего единомышленника, без которого просто тоска заест! Понимаете, некое стадо, среда НЕОБХОДИМА человеку, тем более такому, который сам себя выкинул из привычного общества. Он среди обычных людей как в пустыне! Но противостоять АКТИВНО прежнему миру и неразумной на их взгляд политике было всегда необходимой РЕАКЦИЕЙ людей, отвергающих насилие, армию, чрезмерные, в частности на вооружения, налоги и в конце концов не подчиняться вообще плохим законам. Свой протест они и выражали в КУЛЬТУРНОЙ форме. Антикультура ведь со временем начинает расцениваться тоже, как часть культуры, когда завоёвывает те же права...

  Например с точки зрения советской морали, закона и привычной формы жизни, свободно выставляющиеся художники в людных местах или своих квартирах являлись нонсенсом, потрясателями каких-то ранее выдуманных основ и шоком для обывателей. Ну так это оттого, что другого выхода у таких самодеятельных групп художников не было, не давали, и бесполезно было просить, выставиться. А вот через несколько лет, ещё до падения советской власти, было уже привычно видеть все подоконники на двухкилометровом Арбате заставленными матрёшками, иконами, павлопосадскими платками, картинами и знамёнами, утыканными советскими значками с Лениным. И они же, те же самые, которые возмущались тремя годами ранее, гордились "самым длинным в мире вернисажем, который даже в книгу Гиннеса занесён". А ведь пять лет назад эту самую книгу Гиннеса изымали при обысках, как антисоветскую. Вроде ещё Чехов говорил про то, что у 99% людей просто нет ума, причём это дурачьё со свойственным ему апломбом и самоуверенностью считает дураками тех, кто умён, креативен, необычен, позитивен и просто прекрасен.

  Эйфория от успеха окрыляла, но была и усталость от такого количества потраченной энергии и вброса адреналина. Это был пик славы и самый успешный результат культурных усилий Системы и моих лично, так что я могу по праву считаться Отцом Арбата, который славно просуществовал более 20-ти лет витриной Свободы в России, но сейчас вместе с этой Свободой во всей стране, мино скончался…
   Были, безусловно, многие славные страницы, в том числе ежегодные Первые июня, Ленноновские даты, некоторые сугубо системные концерты и летние стойбища. Но все эти события были вдали от людей, от шумных и значимых мест. Только наверное сама тусовка, то есть ежедневные посиделки в Центах, являлись явной постоянной демонстрацией, которая многого стоила. Пушка и Гоголя в Москве, Сайгон и Казанский, Эльф Треугольник, Маяк в Питере, Домка в Риге и т.д. - это повод гордости. Мог бы быть, добавлю я, ЕСЛИ БЫ не такие короткострельные и несчастные судьбы у громадного большинства тусовщиков. В основном наркота, с которой я пытался бороться, да всё впустую…
  Но вот другой, очень типичный для всех этих мелких штурмовиков, случай, рассказанный Антоном. Как-то раз летом 1987-го года в Этажерке он стал свидетелем мерзкой сцены, когда менты втроём ни за что ни про что стали мирно пившую чай юную герлу выволакивать на улицу. Та упиралась и кричала, но безрезультатно. Антон ей и посоветовал, чтобы она села на асфальт, и тогда менты вынуждены будут её или нести на руках, или отпустить. Один сержант вдруг подбежал к Антону,-”Ты что, самый умный? Оказываешь сопротивление?” “Нет, но я тоже сейчас сяду на  тротуар”. Мент в ярости не даёт Антону сесть и вцепляется в его пышные волосы. двое других отпускают герлу и бросаются к своему озверевшему коллеге,-”Ты чего? Успокойся!” антон кричит,-”Люди, смотрите, что творится!” Коллеги еле оттащили того бешенного, с пеной уже почти нв рту, сержанта, запихнули в “козлик” и уехали...Я такого видел не раз, но конкретные детали уже не помню. И вот вопрос,- какая польза обществу от такого количества таких держиморд? Что они для него сделали, кроме вреда ? А антон стал реставратором искусства и архитектуры высшей категории и восстановил не только вагон всяческих икон, картин, фресок и мозаик, но и центры некоторых исторических городов, таких как Ивангород, Смоленск и квартал Консерватории в Москве, не говоря о работах и проектах множества церквей и монастырей, хотя порой и не без конфликта с такими же безумными попамии сверхвороватыми чинушами Минкульта...

                О ПОЛИЦИИ И  СЕКРЕТНЫХ  СЛУЖБАХ

  Вот, кстати, хочу высказаться и об "органах",- всех этих идеологических отделах, комсосмолах, КГБ-ФСБ, контрразведке, спецподразделений МВД и т.д. Я считаю, что ВСЯ их деятельность абсолютно бесполезна и даже абсолютно вредна. Вредна хотя бы для бюджета, - раз она не имеет пользы, значит траты на этих трутней не нужны. Почему бесполезна? очень просто. Они заточены изначально силовыми методами подавлять недовольство или борьбу оппозиции за власть. То есть они 1.устраняют следствие, а не причину ( по типу- а ну принять меры! Оп, дров наломали и отчёт,- меры приняты! Отчётец, в паку прикололи, чины и награды новые получены, всё путём, ищем следующего невиновного, чтобы дело ему пришить) и 2. мешают здоровому потоку жизни к обновлению. Поэтому нужно законодательно запретить существование этого сорта силовых ведомств, чтобы не распылять попусту средства, лучше видеть причины недовольства и канализировать их в легальные формы проявления (в случае с Бульдозерной выставкой им же дали в конце концов и на ВДНХ выставиться и получить свой зал на Малой Грузинке, чтобы постоянно экспонироваться, а усилий на разгром было потрачено, как на маленькую войну!). В целом же органы ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ надо рассматривать, как излишние, потому что, если растёт внутреннее недовольство в стране, то эти органы только мешают эволюции системы, а если есть угрозы внешние, то с одной стороны, эти органы не защитят, а с другой,- грош цена этому государству, если оно в современных условиях не смогло договориться со своими врагами и вообще их себе  нажило.Про всякие разведданные тоже чушь,- никогда они по большому счёту ничему не помогали, даже нападение Гитлера не предотвратили, не убедили. В современном мире вообще, как показывает практика например сайт “Путинизм как он есть” или менее серьёзный ФБК Навального, все необходимые данные можно добыть из открытых источников.

                РАССТАВАНИЕ И НОВАЯ ВСТРЕЧА

  Осенью 86-го я расстался с Принцессой по собственной дурости и очень жалел об этом. Причиной стало всё то же проявление моей нетерпимости к её эпизодическому курению табака (хотя эта нетерпимость всё же имела свою причину в том, что Ленка хотела попробовать вмазаться, как она говорила,- ей снилось по ночам вмазка, и она этого хотела до зубовного скрежета). Я себя проявил, как КГБ к нашей выставке... Единственным оправданием может служить то, что я был уставший и на взводе от постоянных мероприятий и событий, которые тогда происходили, а также то, что я, желая ей добра, никак не мог найти слова убеждения. Я ударил её по лицу. Не первый раз. Принцесса, моя боевая подруга и половина, была оскорблена и не выдержала этого. Сбежала к Даше Серой может быть даже на время, чтобы успокоиться и разобраться. Но я со своим натиском не дал ей этого, потому что знал, что Даша, временная подруга Фашиста, покуривает нехорошую траву. Та решительность, которая мне помогала, где её нужно было проявить, сыграла в обратную сторону там, где мне надо было просто подождать и самому отыграть назад. Вообще наша ранимость проявлялась только, когда ранили нас самих, а раны, наносимые нами другим, мы очень часто не замечали. Мы и побивали собственных детей, и бросали женщин, иногда беременных, и не помогали в беде собрату, оставляя его наедине с бедой... всё это было.
  Из пипл-бука подпись под фото:” Мы в Таллине осенью 1986г. По дороге за стаканом домашнего шуруповского вина обсуждали, что хорошо бы поднять кампанию протеста против заключения под стражу весной Шамиля за наркотики. Говорили о его стихах и имидже, который он себе создал по примеру Моррисона.
Кончилось всё тем, что я в Питере сорвался на свою жену( в домике у Пацика) и поругался с ней навсегда.
  В Питере же познакомился с Ворохобой, который рассказывал, что раньше, до поветрия снобизма из Москвы (со стороны Шамиля), ребята у них были проще, обычные друзья, врубавшие в Систему направо и налево и не особенно торчали. Кстати, красноштан с Ятивом говорили, что первый торч появился в московской Системе в 1972-м, а повально охватил только через год, в 73-м. До этого торч и пых были только в среде уголовников.”

   Когда я накричал на Дашу по телефону и пригрозил, что сейчас к ней еду, чтобы забрать Принцессу, она упорхнула оттуда. Угадайте к кому? Да, а мне и в голову не пришло, что она у "друга семьи"  спрячется и тот не позвонит, а первой же ночью просто присвоит её себе.
  Мне не раз приходилось принимать себе чужих жён и подруг, и даже укладывая из прямо к себе в кровать, красоток, как Таню вильнюсскую, мне и в голову не приходило ими завладевать или хоть как-то приставать, а вот такие "честные" мать их за ногу, могли! Кладези Китайской и буддийской мудрости, будь они прокляты ! Не верьте этой шелухе! Всё это только дымовая завеса жадности, завистливости, нечестности, подлости, эгоизма и двоедушию !

   Но горевал я не долго. Тем более, что увидел, что они стали парой, и Лена не хочет возвращаться. Наверное и я не смог бы и принять обратно, не знаю...Тогда я понял своего отца, который не хотел никого скоропалительно прописывать в квартире, а после расставания с Леной мне сочувствовал.
  Тусовка тем была хороша для одиноких сердец, что идёт постоянная подпитка новыми герлами и хиппанами и познакомиться и завести отношения проще, чем в обычной жизни. Тем более, что теоретически проповедуется или по крайней мере вспоминается принцип Free love. У нас даже один такой персонаж в это время завёлся,- Максим Фрилавушка. Вообще толкованием этого термина занимались многие, но сломали только зубы, кто теоретически, а кто и на практике...До 86-го года, когда он уехал в Израиль, был такой Виталик Совдеп, который вообще кроме этой темы, не говорил ни на какую другую, естественно потому, что его не пожалела и не согрела ни одна женская скажем так душа. В большинстве своём пользовались ситуацией, конечно, мальчики, но иногда и девицы навязывали себя красивым мальчикам, так сказать отношения без обязательств, даже разово, наверное как минимум для повышения самооценки, а как максимум для получения шанса получить в полную собственность. Иногда второе  у них получалось (как впрочем и повсюду в жизни) так, что часто оторопь берёт, как такой красавец живёт с таким крокодилом... Но чужая душа - потёмки, как говорят...

   Там же, на тусовке, на Гоголях и в Ударнике я себе присмотрел новую герлу, очень юную, с длинными прямыми светлыми волосами и огромными глазами, очень смешливую и стройную. А в записях совсем не так,- “ В ДК им. Свердлова и другом, на набережной Москвы-реки было несколько интересных сейшенов, на одном из которых я заметил юную герлу, ставшую впоследствие моей второй женой. Это было на “Мистере-Твистере”, где публика отплясывала рок-н-ролл, и вездесущий Никодим в чёрных круглых очках, как у кота Базилио, тряс хайром поближе к герлам. Мышка, которая тусовалась тогда с Сольми, носила там крохотного мышонка, которого я взял поносить, чтобы привлечь внимание Кати. Кстати, ей обо мне и Никодиме рассказали, что мы чемпионы-фрилавщики…”

                НОВЫЙ  АРБАТСКИЙ ПИПЛ

   В начале уже 1986-го основная и самая активная тусовка стала происходить у Ударника, как я уже писал. И осенью тусовка сильно освежилась, новые люди появлялись десятками в месяц, и "пионеров", совершенно нам неизвестных, туда набиралось огромное количество. Они сами собой, эта мелкотня, часто ещё не окончившая школу, начинали составлять костяк и как-то олдовый народ ( настоящая олда 70-х уже давно поряталась в свои щели, а те, которые тогда считались олдовыми, имели стаж года 3-4, редко 5 и более, как Поня и я) порою начинал себя там чувствовать не в своей тарелке. Были там и персонажи типа Милого и очень творческие личности типа нового Паганеля, который беспрестанно, как завдённый, пел песни, свои или чужие, уж не знаю, сидя на подоконнике на входе. Народу при входе (курящего) скапливалось намного больше, чем внутри, поэтому в слушателях у него недостатка не было. После закрытия "Ударника" многие уходили тусоваться на Арбат на тёплой решётке у кафе "Арба", ныне, не существующего. По тогдашним меркам это было с претензией, но в сущности простое по отделке, обшитое изнутри деревом, кафе, где тоже был отличный кофе и закуска, но ещё дороже, чем в "Ударнике". Активность бездельной и фланирующей жизни Москвы уже потихоньку перебиралась на Арбат, и "Арба" была одним из немногих мест оттяжки. Пипл по вечерам аскал прохожих, опять-таки заслушивался местных соловьёв Паганеля и Вишню, который производил на меня впечатление очень симпатичного и открытого молодого человека, с большим талантом, чем замкнутый и себялюбивый Паганель. Паганель вообще ничем другим не занимался (по примеру некоторых старших товарищей), как собственным имиджем, в чём и проигрывал Вишне, сколотившему быстро собственную группу и начавшему давать полноценные концерты. Не знаю, где он и что сейчас, скорее всего канул в лету невостребованности и эфемерности эстрады...Было интересно другое. В предыдущие годы вновь приходившие были просто личности подражательные, не особо самостоятельные и даже в большинстве либо депрессивные, либо неугомонные, типа киевской Инги, питерскими Мэм, Скиппи и смешной детской Китти, ставившей из себя очень серьёзного человека. А в тусовке у Арбы оказалось, что появилось много творческих людей,- музыкантов и поэтов, причём раскованных и естественных в поведении. Поэтов было даже очень много, может быть в связи с начавшимися публикациями поэтов Серебряного Века, и шестидесятников - Окуджавы, Галича и Высоцкого. Как-то я простоял на решётке чуть не до полуночи в осеннюю неприветливую погоду, выслушивая стихи трёх поэтесс, причём одной-пухленькой небольшого роста девицы с яркими еврейскими чертами (очень жаль, что не могу вспомнить имя) в больших очках, которая часа два кряду наизусть читала совершенно потрясающие стихи собственного сочинения. Вокруг чуть не метель, пустыня с бродячими собаками и парой пьяных прохожих. И Царство Стихов...Впечатление на всю жизнь! Кстати эта молодёжь не была одержима внешними атрибутами хиппизма, ни длинными волосами, ни самострочными сумками и одеждой с обязательным обшиванием швов цветным нитками и заплатами. Разве что хайратники и фенечки на руках. Фенечки позднее вообще вошли в повседневный наряд людей всех сословий и возрастов, и сейчас ещё их можно увидеть у людей в костюмах и на строгих дамах в бюро.

  Днём и к вечеру оживали Гоголя, где опять-таки правила бал новая приятная молодёжь. Я сдружился в ту зиму с Антоном Семёновым и Кириллом Мининым из Матвееевского. Уже прилично волосатыми. Они жили в соседних подъездах, вместе с детства играли во дворе (потом в хоккей), имели похожие привычки и интересы, так что все, и я в том числе, долгое время считали их братьями, если не родными, то двоюрными точно. Антон жил только с отцом художником, которого довольно часто не было дома, но зато с оставленным очень хорошо упакованным холодильником. Кирилл же жил вообще без холодильника и без родителей, самостоятельно с младшей довольно вредной, но молчаливой сестрой и хохотушкой-женой Тамарой, которая во всё врубалась и была очень компанейской без склонности к выпивке и распущенности хиппарей.
  Добродушные, щедрые на весёлые выдумки и розыгрыши, оба часто приглашали нас в гости, и мы ездили и опустошать антоновский холодильник, рассматривать семейные реликвии (у Антона дед был основателем "Весёлых картинок". Забавно, что в Париже я подружился с основателем другого детского журнала-"Колобок", Виталием Стацинским, ныне покойным) и играть в жмурки. Потом бывало, что приходилось вписываться к Кириллу с Тамарой.
  Это времяпрепровождение было необычно по своей активности для традиционных хиппарей, так как раньше в основном они просто зависали друг у друга на квартирах, совершенно изголодавшиеся, не поднимавшиеся со своих мест, выходившие на улицу только пострелять сигарет, пособирать окурки или съездить к кому-нибудь в гости за наркотой, бухлом, едой или например зимней одеждой. А уж когда совсем нужда прижмёт, аскали у прохожих, прикидываясь застрявшим студентом из Кохтла-Ярве. И когда тоска их заедала от тупого слушания в стотысячный раз всех этих Лед Зеппелин или Урай Хип, они срывались на автостоп в какие-нибудь дальние дали...В 86-87 годах автостоп никуда не делся, все направления поездок остались в прежней силе, но жизнь в Москве стала более для нас насыщенной и немного безопаснее. Винтилово иногда происходили и в Этажерке, и просто на улице, были даже в этой отдалённой сосисочной возле "Ударника"( один раз, когда безумный поп Серафим нагрузил меня тремя экземплярами страшно стрёмной книги Сионских мудрецов с  иллюстрированной расшифровкой, как раз нагрянули менты и отвели нас в отделение. Слава всевышнему, что не заглянули по халатности ко мне в сумку !), но в целом чувствовалось ослабление волчьей хватки наших врагов. Я потом все эти экземпляры раздал кому попало, не прочитав ни строчки сам. Тоже стрёмное дело - распространение...

  В тексте фото Общепризнанного хиппового национального достояния- Ани Герасимовой Умки. Тогда она, защитившая диссертацию по Олеше на филфаке МГУ, вдруг запала на такого далёкого от литературы человека, как пьяница и дебошир Чапай. Мне это было совершенно непонятно. Аня всегда, однако, ко мне относилась скептически, если не сказать свысока, и любила меня кольнуть. Володя Каминер рассказывал, что она годами позже долго с Чапаем жила у них в Берлине и там же с ним разошлась. Лечилась с Вадиком Маугли от гепатита Б. Вроде бы потом она была с Аркадием Гуру, тоже большим интеллектуалом и торчком.  Я её в поздние годы видел один только раз, году в 2005-м, после концерта в к/т Улан-Батор(вечером там был её концерт, а на следующее утро я туда пришёл уже как коллекционер в нумизматический клуб. Забавные бывают метаморфозы и с местами, и с людьми). Шёл на её концерт от метро "Академическая", моего родного метро,-я там учился в 21-й математической школе. Шёл в толпе незнакомых юных волосатиков и просто любителей её творчества. Потом сидел в заполненном зале человек в 200 в самом центре, и, осматриваясь по сторонам, каждый раз ловил себя на мысли, что не вижу ни одного знакомого лица...То ли большинству наших тогдашних друзей она не очень нравилась или надоела, то ли они могли до сих пор и бесплатно её слушать у себя на кухнях, то ли народу того осталось совсем чуть-чуть в Москве вживых, не знаю... Сейчас, в 2020-м, исправляю текст и вспоминаю, что мы с ней встречались ещё раз, в Париже, в малюсеньком подвальчике книжного магазинчика "Глоб", где она давала такой же малюсенький концерт. Голос у неё остался пронзительным, резким, но так и не приобрёл притягательной красоты. Стихи, видимо, у неё сильные, но наверное время русских стихов уже прошло, и вообще наш хипповый протест и непонятен уже, и не востребован. А она его тащит до сих пор, только не ясно против кого и куда…
 
                НОВЫЙ   1987-Й
               
   Новый 1987-й год отмечали компанией человек в 10 на даче у Славика Волшебника в Мичуринце. Я, как водится, проспал время встречи на Киевской всех приглашённых. И, как водится, я был единственным, кто знал, куда ехать, так что, когда наше высочество соизволило-таки появиться на Павелецкой в 9 вечера вместо 7-ми, народ был на взводе, и чисто случайно я остался жив. Вот, что такое пацифизм, ребята !
  На даче были Кирилл Минин с Тамарой, которая всем своим видом и укладом жизни выдавала в себе нехипповость, но позитивность, Крис с Таней, Антон Семёнов, хозяева,- Славик Волшебник с Катей, только что вышедшая из тюрьмы Лариса Чукаева, Поня с Инной, Саша Колотушкин (тот, с волнистым носом), который получил прозвище Парень Рок, и кто-то ещё,- может быть Наташа Самыгина и Антон Европейский. Была ли компания Маши Пумы с двумя подругами и Маша Гусева, все из Педагогического, с которыми мы у Антона Семёнова дома частенько играли в жмурки, не помню. Были снежки, прятки, традиционные уже жмурки, песни Пони и Криса под гитару, скромный стол и разбредание по тёплым комнатам и холодной веранде.  Дача, кстати, снималась у полковника КГБ и была очень обширна и комфортабельна. Тоже забавная деталь, совершенно сюрреалистическая для советского строя...Хотя добавлю, и это не относится к Новому Году, что до этого с Антоном был ещё больший сюр,- его от военкомата откомандировали  в воинскую часть Кремля и работал онв здании, которое находилось за теперешней статуей Владимира Мономаха перед Пашковым домом. Там он, не стригшийся со школы и отрастивший за два года солидный пушистый хайер, работал чертёжником (как и я в армии) и рисовал совершенно секретные плакаты под присмотром лейтенанта. Плакаты показывали и рассказывали о подлёте вражеских ракет и о наших ответах. Потом он устроился в другую секретную контору, но ходил на приёмы в Спасо-Хауз с Ниной Коваленко и со мной, а особист, вызывая его на беседы по этому поводу вздыхал и приговаривал,-” Мы знаем, куда вы ходите. Только вы осторожнее, Антон Алексанрович ! Не сбейтесь с дороги !”... Это уже 87-й-88-й года, а ведь годом-двумя ранее человека не только бы выгнали с работы, но могли и посадить...
 
  У Криса с Таней сложилось всё очень трагически, и как чаще всего у нас и бывает, виной всему была наркота. Я помню, как мы большой тусовкой приехали с Крисом к нему домой, в его однокомнатную квартирку на 2-м этаже рядом с немецким посольством в стороне от  Ленинского проспекта. Был Рулевой, Саша Мафи со Светой, ещё кто-то. Вечером кто-то (кажется Анжела Чёрная) пытался варить какую-то гадость из эфедрина или мака на кухне, но Крис переламывался и не участвовал. Мы, большинство, тоже этому делу совсем, мягко говоря, не сочувствовали и заставили прекратить процесс. Завели умные разговоры о западных свободах и о нашем движении. Проговорили тихонечко на кухне при свете ночника до зари. Крис спал очень беспокойно, его крутило, он постанывал во сне и скрежетал зубами. Был конец очередных ломок, и на нас это произвело угнетающее впечатление.
  Прожили они с Татьяной ещё год наверное. Про детей и речи не шло. Сначала умерла Таня, потом у Криса была другая герла, уж не знаю жива ли она, а потом и Крис ушёл из жизни. Обстоятельства я сейчас не упомню. От него у меня остались какие-то фотографии и его портрет моей кисти, очень удачный.
  А тогда на Новый Год мы играли в жмурки на холодной террасе, причём Антон меня всё время журил за то, что я стараюсь поймать девушку с длинными прямыми волосами...Потом ходили к кому-то из волосатых на дачу (так и вертится в голове к кому-то очень знакомому, и не могу вспомнить) в гости там же, в Мичуринце. Потом, естественно, в магазин...
  Тогда Катя, которую я назвал Русалочкой, была уже моей подругой, и мы встречались уже отдельно от тусовки. Антон утверждает, что я с ней встретился у него на жмурках, но я хорошо помню. что познакомился с ней на Гоголях. Она на самом деле уже тогда сбежала от своей диктаторской мамаши, и вместе с подругой Натальей битломанкой, поселилась у Саши Диогена в его отдельной комнате в коммуналке. А на первом свидании у меня, когда Катя приехала, я сильно обескуражил её тем, что дверь открыла моя мама, очень в затрапезном виде и сказала,-" А он спит"... Я действительно прилёг…

                КАЗАНЬ.  НАУТИЛУС,  УРФИН  ДЖУС, ЧАЙФ

   В самые страшные морозы после Нового Года мы с Диогеном отправились в Казань, слушать музыку нам неведомых, но всем уже известных групп.  Я, кстати, не помню, точно ли мы поехали на эти группы, или узнали о концерте уже в Казани. Дело в том, что если бы про это событие знали все в Москве и Питере, то все бы и поехали. Скорее всего, что не знали и поехали мы не на концерт. А так мы только вдвоём туда отправились. Сейчас Диоген говорит, что мы поехали защищать Дядьку казанского, которого я до этого кажется знал наверное,-  он у меня до этого вроде останавливался с казанскими какими-то ещё людьми. От кого защищать? На него было нападения местной урлы, когда он дворничал, но мы-то что могли с ней  сделать? Диоген утверждает, что мы там встречались с какой-то журналисткой вместе с Таней Макса Казанского, и она так тарахтела, что не давала слово вставить. Стояли страшные морозы. В Казани -42 градуса. Как туда доехали поездом, не помню, а на обратном пути мы бегали по вагонам, чтобы запутать проводников при проверке билетов и в конце концов воткнулись в наглую в какое-то уже спящее купе. Но под утро, ещё в темноте вскочили в ужасе на полки оттого, что в вагоне отключили отопление.
   Приехали к Дядьке, который был так же угнетён холодами, будучи дворником, но оказал нам самый радушный приём. Показывал нам свои и чужие картины, возил к кому-то в гости и на концерт. Я забрал у него подаренную акварельную под лаком картину "маки", очень красивую и впоследствие выставлявшуюся мною вместе с другими картинами на выставках. Или он мне её падарил, когда у меня вписывался? Только бы вспомнить, на каких выстаквах я её выставлял? Может быть в ВАСХНИЛе,- Сельхозакадемии? Там вроде только мои были картины. Значит на второй квартирной. Мне дали башлык, в который я укутывался и оставлял малюсенькое отверстие для воздуха. Все стёкла в транспорте обледенели изнутри в толщину пальца так, что через них не было видно улицу, и мы не то, что толком, а вообще никак не посмотрели город. Сиденья в трамвае были пластмассовые и на них тоже нарос многосантиметровый слой льда. На остановках жестоко мёрзли уже через минуту ожидания трамвая или автобуса, а приходилось ждать минут по 15…
  Сам концерт проходил в каком-то кинотеатре, где от выходных дверей в зал намело горки снега, но это не помешало Пантыкину из Урфин Джюса радостно подпрыгивать и крутиться под песни, Наутилусу петь про никому нам неизвестную Америку, с которой почему-то уже прощались, а Чайфу рубить настоящий простецкий рок-н-ролл. Впечатление было гигантским, как от настоящей легенды и мощной свежей струе, которая чуть позже заняла место рядом с уже известными ленинградскими командами. Диоген добавляет, что, когда я услышал и увидел Вячеслава Бутусова на сцене, стал говорить, что они сатанисты. Скоропалительные выводы…
 Самой ужасной была моя шутка,- я решил отправить из Казани весточку невесте и за неимением другой бумаги в доме Дядьки (писчая бумага была тоже дефицит!), написал ей коротенькое послание на пустом бланке кожно-венерического диспансера. Когда её мамаша сунула нос в это письмо, её чуть Кондратий не хватил. Кате ещё и 18-ти не было...

                ВЫСТАВКИ В  ДК  ЗИЛ.  ИРИС  и ФРЕЗИЯ. ПРОЧИЕ

     Ещё в это же время образовались активизировались два хипово-художественных объединенияпо типу тех, что были в начале века,- “Мир Искусства”, “Голубая Роза”: один Сольмиевский-"Ирис", а другое (но некоторые художники и тут, и там более числились, чем  выставлялись)-тоже по имени какого-то цветка на "Ф", кажется "Фрезия". Во втором Боб Шамбала с Павелецкой был скромной движущей силой, принимая друзей постоянно у себя в пыльной квартире с никогда не открывавшимся окном на шумное и смрадное от выхлопных газов всяких КраЗов, МАЗов, да и вечно дымящих самоварами жигулёнков Садовое кольцо. Оба объединения делили между собой небольшое количество системных художников, но особо не стремились включать в себя посторонних людей. Самого мастеровитого и идейного  Сашу Иосифова разрывали друг у друга, но в принципе и там и тут было много тех же самых имён.  Они выставлялисьв ДК ЗИЛ, в издательстве “ Молодая Гвардия”, но это уже наверное в 89-м и позже, когда вожжи идеологических запретов сильно ослабли. Хронологию их действий и списков участников не помню нисколько, но по крайней мере это уже был выбор и ещё одним местом, куда пойти, стало больше. Теперь этого не понять. Сегодня развлечений в Москве хоть отбавляй, и рекламы о них множество, начиная с "Досуга", который организовал тоже один приятель в 90-е, а сейчас исчезнувший, но игравшую важную роль и в нулевые, информационный бюллетень.  Сейчас и Таймпад, и Фейсбук и вообще труднее уклониться от приглашений на мероприятия, чем тогда найти хоть что-нибудь. Тогда было скучно и некуда пойти. Сами себя развлекали.
  Из записей конца 80-х:” У Саши Иосифова была выставка  летом 86-го в кинотеатре “Правда”, где было много хороших рисунков на тему Леннона, а также портрет брата Гены Зайцева.
   В 87-м Боб Шамбала с Иосифовым на Пролетарской.
   В 88-м зимой Сольми с “Ирисом”(Глюк, Головин и пр) в издательстве “Молодая Гвардия”.
   В марте 88-го наша “Оттепель2”- Лёша Фашист, Макс Казанский, Аксёнов, Горячкин, Слава Бородин (профессиональный реставратор лет 50-ти, не имевший отношения к волосне, просто мой знакомый хороший художник), Митя, Илья Гущин, Матюня. Мало того, что публика не пришла, так ещё и на развешивание и сверление дырок было трудно кого-то их художнитков зазвать, и пришлось делать всё самому, хотя жена рожала. Пришли только мой приятель Джон Ричардсон и какая-то начинающая журналистка, взявшая у меня интервью.”
 

                ПЕЧАТЬ  О  НАС 1987

  В это время печать очень осторожно стала затрагивать несоветские проявления в обществе, не те, которые давались установками компартии и комсомола. Начались в Литературке и местами в Комсомолке какими-то смутными рассуждениями о неформальных лидерах в коллективах (пока рабочих, а потом и прочих). Потом мало-помалу перешли к неформальным, то есть неразрешенным, объединениям по интересам, хобби и социальной направленности. То про болельщиков в спорте, то про художников, то про музыкантов. И это вывело на тему молодежных тусовок типа хиппи, панков, рокеров, битломанов и я уж не помню чего еще. В “Аргументах”, “Собеседнике” и прочих газетах стали выходить статьи о всяких некомсомольских объединениях, и хоть писали о всех нас, как об убогих, но всё же не с ненавистью, как раньше.
   После Фестиваля и Арбатской выставки, Манежа, когда у журналистов накопилось много обзорного материала,-фото и видео, где многие эти объединения (и в первую очередь хиппи) стали открыто выступать, они стали подбираться к самим действующим лицам. При этом некоторые из журналистов сами в юности хаживали на тусовки и отращивали волосы, поэтому хиппня не была совсем уж им незнакомой.
  Замечательный человек, сыгравший огромную роль в оттаивании общества, начиная с брежневской эпохи, когда он, 14-летним юношей, стал заведывать целой полосой (по пятницам) в Комсомолке,-знаменитым "Алым парусом", был Юра Щекочихин, который в свое время и сам тусовался на Пушке и в Аромате совсем непродолжительное время, так как журналистика поглотила с головой, но тем не менее он прекрасно помнил и дух и персонажей эпохи конца 70-х. Он помнил и Подсолнуха, и кое-кого ещё..
  Он-то как раз и оказался самым настырным, чтобы пробивать самые смелые и скандальные публикации о тех, кто идёт не в ногу с комсомолом, так как молодёжи по возрасту многое прощалось, а о взрослых несогласных с режимом писать ещё было стрёмно.
  Как-то раз в редакцию "Литературной газеты" рядом с тусовкой на Чистых прудах был приглашен довольно широкий спектр представителей всяческих тусовок, и нас в том числе. Круглый стол заняли спартаковские болельщики (Фархад и Никита), мы  двумя незнакомыми компаниями хиппи, панки, металлист и несколько неопределяемых персонажей.  Высказывали свои кредо, не спорили, болтали и между собой, и с приглашёнными.  Вспомнил, что ещё были этакие заговорщики по улучшению коммунистической доктрины и быта. Последние сразу заняли враждебную ко всем позицию, но по чрезмерной молодости и неопытности не смогли справиться с общими к себе насмешками и презрением. Тем не менее встреча  носила стараниями Юры очень благодушный характер, но мы всё равно старались держать марку и ошарашивать собравшихся довольно-таки парадоксальными и экстремистскими лозунгами и идеологическими догмами. Присутствовали всякие молодоведы-сексологи, отставные генералы КГБ и милиции (помощники Юры), фотограф Юрий Рост и немного прочих интересующихся.
  Результатом встречи стала огромная на разворот статья с довольно урезанными и приглаженными интервью, причём больше всего резали и гладили почитателей коммьюнизьма!
   Это было нашей победой, признанием, и хоть и косвенным, нашего существования и права мыслить и жить по-другому. Но, к сожалению, большинство хиппей в этой свободе предпочла заняться самоубийством от наркотиков...
  Как мне было это не по душе, помнит всякий, кто тогда со мной общался. Когда-то Леша Фашист рассказывал мне байки про первых хиппи, что настоящие, идейно упертые, ушли от своих закайфоваших товарищей из города в дикие долины Калифорнии и стали там разводить цветы и этим жить. Перед тем было сожжение хипповых прикидов в знак протеста на возникшую на неё моду, и вообще какие-то очистительные акции от ухудшавшихся отношений между волосатыми в Хейт Эшберри. Но, как говорится, все повторяется и какую новую красивую идею не выдумай, энтропия все низведет опять до пшика...
  Наша идея, как я понимаю, была в очень простом принципе - ОТНОСИТЕСЬ К НАМ БЕРЕЖНО, потому что мы-особенные. И потому что мы и без вашей помощи очень быстро ноги протягиваем…

                ДВОРНИЦКАЯ  ЭПОПЕЯ

  Надо сказать,что сразу после выставки на Арбате ничего прям сразу там происходить не стало. Не было ни художников (даже разрешенные куда-то тут же пропали), ни той бойкой торговли на подоконниках, которую я помню в 89 - 91-м годах. Понадобились еще кое-какие события и действия, чтобы измайловско-битцевские торговцы переместились в самый центр города. Хотя какие-то музыканты, поэты и декламаторы кое-где уже вроде тусили.
 А мы пока и не думали, что дело обернется таким образом-из идейной сферы перейдёт в коммерцию...
  Я учился на котельщика вместе с Сашей Шурупом, Лёшей Фашистом и Сашей Локомотивом, числился при этом дворником, а в основном, естественно, тусовался.  Дворником мы с Локомотивом числились в ЖЭКЕ за тепрешним посольством Казахстана, та, где задние дворы театра “Современник” или ещё глубже в квартал. ЖЭК сам располагался в старинном, чуть не допожарном особняке, со скрипучими деревянными лестницами, но народ в нём сидел из лимиты какой-то и очень нас не любил. Мы, правда, не очень и старались, так как записались в дворники только, чтобы могли посещать курсы котельщиков, професии и самой по себе нетрудоёмкой, да ещё и дававшей возможности с окончанием отопительного сезона и до самой поздней осени быть совершенно свободными. Но иногда наши прорабы заставляли нас что-то у себя на участках убирать, и иногда это приобретало комические и трагические сцены. Например мой участок состоял из одного-единственного дома, прямо рядом с полукруглым выходом из метро “Лермонтовская”(сейчас “Красные Ворота”), а в нём мало того, что проходил перманентный ремонт всего дома сразу, но ещё и располагался продовольственный магазин, из которого уборщица раз в час выливала помойное ведро прямо под двери своего же магазина, чтобы из него не выходить и не застужаться. Образовывалась постоянная наледь, и когда я её перестал скалывать, отчаявшись убедить убощицу и директора магазина не выливать грязную воду перед магазином, лёд вздыбился непроходимой горкой. Но и долбить его с утра до ночи я не желал, а хотел добиться, чтобы поскальзывающиеся прохожие наконец вдолбили тупой уборщице выливать воду в другое место. Впрочем, если бы я и скалывал лёд до асфальта, неприятности мне всё равно были обеспечены тем ремонтом, где все отодранные обои со всего 7-этажного дома выносились на мусорку, но были разносимы по всему двору и далее сильнейшим сквозным ветром, так как мусорки не закрывались тогда, не закрываются по добрейшей совковой традиции и сейчас…
   Следующее приключение ждало нас с Локомотивом в моём же доме. Совершенно неожиданно жэковское начальство решило, что снимаемые старые батареи из квартир должны выносить во двор по лестницам и складывать в машины с высоченными бортами именно дворники, а не рабочие с какими-нибудь внешними механизмами. Надо сказать, что и 12-секционная чугунная батарея отопления совершенно неподъёмная, а там встречались такие двойные… Что я сделал ? В то время из Геттингена приехала одна аспирантка, которой были интересны в первую очередь книги, сваленные в церкви в Узком из Кенигсбергской библиотеки, но и в принципе она обожала узнавать такую для неё экзотическую нашу жизнь. Я её позвал, чтобы она отфотографировала и сделала репортаж про каторжную  работу с батареями и вообще бестолковым ремонтом дома. И когда мы с невероятными усилиям с помощью здоровенных коллег оттащили с последнего этажа вниз одну такую батарею, мы совершенно выбились из сил. Аспирантка верещала на ломанном русском об опасности таких операций, и мы с Локомотивом, бросив эту батарею рядом с машиной, просто развернулись и пошли по домам с мыслью, что в принципе это не наша работа, и вообще, БУДЬ,ЧТО БУДЕТ…
  На работу я почти не появлялся, и на самом деле имел на это право, так как во время учёбы был не обязан. Из ЖЭКа мне звонили, верещали угрозы, но так как сами эти лимитчики имели только одну единственную угрозу и распространялась она на таких же лимитчиков, а именно лишение служебного жилья и временной московской прописки, которая меня не касалась, я просто вешал трубку. И когда приходило время получать зарплату, они мне её старались или не дать совсем, или урезать до минимума. В один такой раз я зашёл к ним по пути на тусовку с Русалочкой и Сашей Литтлом, который целыми днями просто бредил Кинчевым и его дурацкой группой “Алиса”. И вот поднимаемся мы по скрипучей лестнице, а нам навстречу начальница ЖЭКА, которую сильно пугает Литтл, громко шипя из Алисы,- “Я- меломанннн, я - меломанн”, имея при этом злобный вид и горящие глаза в снопе чёрных, как смоль волосах на всём лице, из которых только торчал большой нос и в зверином оскале рот.  Он ещё вращал руками, как будто стараясь вцепиться начальнице, которую он в артистическом угаре и не видел толком, в лицо. Бедная тётка перепугалась и закричала бухгалтеру, чтобы она меня рассчитала. Я, получив спокойно только половину причитавшихся мне денег, а именно 35 рублей, ушёл со всей компанией и в следующем месяце уже, получив удостоверение котельщика, устроился на Таганку по этой новой профессии.
   По гостям тоже ходил. Помню, как мы приезжали в гости с шурупом  к Борису Жутовскому, который как-то был на нашей выставке. Он рассказывал об Эрнсте Неизвестном, своем лучшем друге, показывал массу картин своих и друзей на стенах и травил байки о всяких забавных преданьях старины глубокой, когда в Манеже Хрущев именно ему кинул знаменитую фразу "Пидарасы!" в отношении всех этих несоветских по духу художников. Борис хорошо знал тусовку в 60-е на Пушке, на Маяке,  и лианозовских, потом бульдозерных творцов, и вообще он-замечательный рассказчик, что даже вещи и произведения искусства,  которые тебе внутренне очень несимпатичны, становятся после его рассказов заслуживающими внимания. У него есть огромная серия выдающихся и интересных портретов современников, нарисованных ребром графитного стержня на больших листах в духе Юрия Анненкова. Кстати с другом Анненкова Рене Герра и его учеником Володей Гофманом я потом познакомился в Париже. Тоже очень увлекательные рассказчики, повидавшие уйму интереснейшего народа в своей жизни.
 Тогда Борис очень удивился, когда увидел мои панталоны. Дело в том, что рязанский Кришна спёр из Военторга офицерские КГБшные штаны с синей каймою (не знаю, как называется тонкий такой лампасик) и подарил их мне. Второй раз я к нему ходил уже  с Ильёй Гущиным.

                МАНИФЕСТ  САШИ  СТАЛКЕРА

   То ли от переизбытка публики, то ли от взросления и некоторого осмысления, происходили некоторые образования групп даже не по личной дружбе и не вписки-флэты, а как-бы "салонами" и творческими объединениями. Организовался один такой «клуб» в конце года на "Пионерской" или какой-то такой же отдалённой станции на той же ветке под "председательством" Саши Сталкера. Были назначены даже специальные дни, кажется среды и пятницы. Это был высокий и крепкий парень с очень большими амбициями, которым потакал Боб Шамбала. Сталкер написал манифест, видимо для того, чтобы стать одним из идейных столпов движения, примазаться к отцам-основателям, так сказать к классикам.  Его манифест, который был явно хуже мефодиевского, которым тоже никто в сущности не интересовался,  развозился по тусовке, и автор ревниво наблюдал за реакцией. Листа четыре претенциозного текста, если у кого остался, может быть выложит. (Недавно, летом 2021-го я нашёл и передал с моим пипл-буком того времени в закрываемый сейчас Мемориал). Дома у него собиралось некоторое количество хиппов, до десятка,  и подхипков, в том числе некий Майкл, с которым я познакомился в Литературке у Щекочихина. Но главной движущей силой этого сборища была бывшая жена Саши, Алёна, очень добрая женщина, она ещё болела чем-то сильно. Этот Сталкер как-то довольно быстро умер от воспаления лёгких (хотя слухи были о самоубийстве).
 В своё время у меня разных манифестов, которые однако практически никого не интересовали, так как буквально все формулировки вызывали если не отторжение, то сильную критику и ничего нам не давали и не могли убедить посторонних в нашей правоте,  скопилось штуки четыре или пять разных, из которых Мефодия был более-менее приемлем, но никто никогда не пытался себе его переписать или даже сфотографировать. Одним словом. в манифестах мы не нуждались.

                ЛЮБЕРА

  Итак, в тот год мирное и относительно безмятежное существование уличных тусовщиков (в отличие от домашней, безмерно более крутой, хайрастой и начитанно-продвинутой части Системы) получило ещё одну проблему в лице невесть откуда взявшихся организованных хулиганов под названием ЛЮБЕРОВ. Происходили они действительно из московского пригорода Люберцы, где кто-то очень целенаправленно занялся их сплочением, приведением в спортивный вид тренировочно-качательными залами и даже внушением моды на знаменитые клетчатые штаны.
  Я долго считал, что это происки КГБ или комсомола, искавшего новой, силовой опоры в определённой части молодёжи. Но выяснилось, что примерно в те же годы подобное явление появилось, например, и в Югославии. И там начали массово качаться, стричься почти наголо и демонстрировать агрессивность всяческие неумные юноши.
  Слухи про люберов очень быстро распространились и стали пугающими. И уже зимой мы с ними стали сталкиваться то тут, то там. Это были стаи и даже порой толпы подростков, лет с 13-ти до 20-25, которые приезжали в центр города, чтобы кого-нибудь зацепить, поколотить, ограбить и унизить. Интересно было то, что именно по их маршруту никогда не было милиционеров. Пару раз я видел, как они выходили в своих характерных шапочках-"пакетиках" из "Пушкинской", шли плотной массой по бульварам до Нового Арбата(тогда Калининского проспекта) и ныряла в метро, чтобы и там угрожающе себя вести и выскочить из метро в другом месте. Однажды мы шли небольшой группой с Гоголей тоже бульварами, а те шли нам навстречу. Нас, впереди идущих, они просто осмотрели и пустили нам вслед какие-то обидные реплики. А шедших в конце двух парней (один из которых был, кажется, тот, что показан в теме 1987 с проседью) обобрали, отняв быстро и ловко часы и что-то ещё, какие-то деньги. Мы это узнали только минут через 10, когда эти двое нас нагнали и всё рассказали. Не находя милицию, мы прошли до Пушки, где остановили упаковку и стали им жаловаться на налёт. В конце концов должна же была проявиться хоть какая-то справедливость и защита для нас! Менты посадили меня и одного из пострадавших в машину и поехали с мигалкой с хорошей скоростью вдоль бульваров, даже заезжая быстренько в выходящие улочки и призывая по рации своих коллег на помощь в розыске. Доехали так до "Арбатской", где встретили кого-то из волосатых, который только вышел из метро, где грелся на входе. Он сказал, что любера зашли всей толпой минут уже 15-20 в метро и искать их бесполезно. На этом в тот день всё закончилось. Не помню даже, предложили ли менты пострадавшим писать заявления или нет, помню, что посоветовали в таких случаях сразу звонить 02. Тогда были телефонные будки, чтобы звонить по монете 2 копейки, но не сказать, чтобы эти будки встречались на каждом углу… Россия, единственный раз, кстати не потратилась на ставшие ненужными старые технологии (кабельную телефонию), а перескочила сразу в новейшие, к 2021 году даже обогнав по покрытию 4G сетями многие развитые страны, благодаря своему отставанию.
  Потом любера повадились сразу приходить на Большие и Малые Гоголя, зная, что тут они могут найти себе жертв. Однажды днём, уже весной, кажется, они пришли, встали в стороне и выпустили какого-то малолетку на нас. Тот походил, походил, поматерился и как-то задел пару человек, в том числе меня. То ли схватил за рукав, то ли толкнул, уж не помню. Взрослые их ребята уже стали выдвигаться, предчувствуя возможность почесать кулаки. Никто из нас не проявил ответной агрессивности, а я просто подошёл к их вожакам и попросил унять мальца и вообще удалиться. И пока я там разводил разговоры, этот малец опять стал распускать руки и задел не абы кого, а Аркадия Гуру то ли словом, то ли рукой. Тот, несмотря на молодость задиры, мгновенно тяпнул ему в челюсть. Малец отлетел и какое-то время в себя не приходил. Я подбежал, а Аркадий, готовясь к потасовке, меня весело так подбодрил:"Не ссы, Принц, МЫ ЗА ТЕБЯ ПОСТОИМ !" Это было сказано, конечно, насмешливо, подразумевая мою замешканность и нерешительность, но в конце дня он эти слова повторил очень серьезно так, что я их запомнил на всю жизнь. Было очень неудобно, но лестно.
  Любера постарше стали напрыгивать на Аркадия и прочих, но дальше словесной баталии, очень энергичной, дело не пошло. Сыграло роль то, что Аркадий сам оказался их земляком, люберецким. Я после этого всё удивлялся, как Рулевого и Аркадия их соседи-качки не трогают. Видимо своих признавали и даже не таких боевитых, как Аркадий.
  Но вообще Гуру, Пикассо, Умка и многие другие очень скептически ко мне относились, подозревая, что я ищу лавров, но со временем убеждались, что это не так. И напряжения уже не чувствовалось.
  Однажды с этими люберами приключилась-таки накладка. Они на Гоголях привязались к Сержу Сидорову, который привлёк их внимание роскошной бородой и собачьим "иконостасом",- полным комплектом медалей на шее. Стали они его задирать, а тут как раз славная "Берёза" подрулила, которая начала было своё привычное дело по свинчиванию "волосатых хулиганов и нарушителей порядка". Мы им настойчиво указали на другой субъект нарушения порядка и даже действительного хулиганства. С некоторой неохотой берёзовцы развернули своё внимание на люберецких и вступили с ними в дискуссию, запрещая им конфликтовать с мирными жителями, которыми мы в данном случае являлись. Менты тоже появились в тот момент, что и  запечатлёно на прекрасном фото.

                О  СИСТЕМЕ

  Термин "Система"- несистемное выражение? В основном-то именно это слово означало взаимосвязь специфических людей из разных городов и местностей. Арбатова вон писала, что будучи уже хорошо знакомыми между собой и с отцами-основателями стритового хиппизма (в переходе на Проспекте Маркса,-”трубе” и на “квадрате” у Долгорукого), все новенькие так и не знали, в "системе" они или нет? На этом олдовые, как в армиии с черпаками, производили всякие весёлые и даже глумливые действия, спекулируя на якобы сакральности посвящения. О них рассказывал Фашист и ещё кто-то очень забавные выдумки, но что именно, я уже не упомню.
  По моим с Ришелье примерным подсчётам, в Системе одновременно в Союзе было несколько тысяч человек, причём старосистемные могли никуда уже не вылезать, но сохраняли почти все отношения только со своими друзьями из этой же среды. так было с теми, кто был на поколение и два старше нас : какие-нибудь Приква, Толик Пикассо, Сеня Скорпион. впрочем довольно общительный человек, Дюймовочка, Йоко старая, Маша Белявская, Дубровский, Витя Рябышев(который, правда, уже в самом начале 87-го умер, но я его кажется в 84-м видел на Гауя), Краснокаменский, Москалёв, Вишня с Факси и прочие динозавры. которые в большинстве однако были или мои ровесники или старше года на три. В целом Систему должно было пройти не менее 15 тысяч человек. а с небольшим касанием и тусовкой в одну поездку или один сезон наверное раз в 10 больше. В живых, судя по мартирологам на хипповых форумах и в личной переписке на фейсбуке и в ватсапе, осталась дай бог десятая часть и это из людей, повторюсь, половина, если не три четверти, младше меня…

  Интересное общее соображение меня посетило только что. Ведь явление хиппи было нами перенято, как и всё остальное, российским народом, с Запада, но у нас это творчески переосмыслили и не слабо развили. На Западе, как я упоминал в случае с парижским Аланом и Роже, не было дружного сообщества, тем более такого, которое готово было тебя вписать, накормить и помочь. У нас подход был академический, системный, даже сектантский и появилась Система бессистемно живущих, причём сплочённым сообществом, молодых людей.
  Задача, вернее цель их была проста.- жить в кайф, жить свободно и как можно меньше иметь якорей. Вокруг нас копошились в муравьиной, часто бессмысленной деятельности миллионы людей, которые так и не могли себе обеспечить ни дня счастливой и свободной жизни. Многие занимались скряжничеством и мелочным накопительством, другие беспощадно лезли в гору карьеры, третьи просто искали кайф в беспробудном пьянстве, но все они были в путах советского ( в целом, и даже на Западе, социальным прессом) тоталитаризма, который не в малой степени благодаря усилиям, вернее нашему расслаблению и лени, понемногу рассыпался.  Американские и европейские хиппи не имеют таких мест сбора, где все всех знают и просто тусуются вместе, как у нас до сих пор 1 июня в Царицыно. Там собираются на концерты, но каждый сам по себе. Наша Система явление в мире уникальное и ценное, просуществовавшее в каком-то виде и в тяжелейшие 90-е годы. Если кто-то скажет, что мы ничего не создали, то ответ будет такой, что иногда лучше не создавать, воздержаться от деятельности, чем что-то сделать. Например не в меру деятельный Эйнштейн зачем-то попёрся к Труману и предложил ему идею создания атомной бомбы, которая и была создана и была, как известно, сброшена на Хиросиму и Нагасаки без достаточной причины. Эйнштейн мучился этой своей ролью потом всю оставшуюся жизнь и формулировал моральную сторону технического и научного прогресса очень жёстко. И хотя среди нас были люди, прошедшие армию и даже Афганистан (как Крис), все поголовно были антимилитаристы и пацифисты.
 
  Вспомнил кое-какие ещё лица и имена двух периодов моего времени : женя Кемеровский, активный тусовщик, Андрей Собака, гитарист и певец, Шереметев Олег, мрачноватый и меланхоличный тип, домосед, имевший двух детей, одного из них инвалида к которому неприязненно относился, Антон Маркелов, Славик Волшебник, словоохотливый Володя Борода Омич, Ганс Рижский, тони Одесский, шумная и крупная Маша  Гелла; Одуван Уфимский; очень известный музыкант и панк, настоящий панк Ник Рок-н-Ролл; тихий себе на уме Саша Мафи; Андрей Чебоксарский, вписывавшийся ко мне с двумя кажется большими собаками, Шурик Силамяевский, простой и добрый человек, Егор Львовский, так не вовремя севший с наркотой и тем разрушивший союз с милейшей красавицей Татьяной из Вильнюса (жила сначала в самом центре, в стариннейшем доме, а потом в башне на выселках в Фабиёнишке); Махно, спокойный, как удав, человек с Украины; Андрей Стив, гитарист из группы “Чудо-Юдо” и сам чудо-юдо; Моцарт, довольно быстро удалившийся из тусовки кажется в Израиль; Шкипер (лица не помню); искренний толстовец и просто праведник Гарик Рижский; Сократ кажется из Львова, прозванный так из-за своего лба, но кажется без особого содержания; важный для Системы фотограф Вилли Павленко, покойный; очень чувовой и оправдывавший своё прозвище Леший; очень обстоятельный и разумный Саша Иванов, редко уже появлявшийся на тусовках, но активно плодившийся на дому; Янка Тальвирская, светлая и наивная личность; Сид с Сашей Сяо; Марина Таблетка с неудачной судьбой; весельчак балагур яркий блондин Илья Борода; Малыш,млодой (потому что вроде был до этого высоченный другой Малыш) клеившийся ко всем герлам без разбору; Саша Гусева, дочь известного реставратора Ферапонтова; Аркаша Шерхан, какая-то неустойчивая личность переменившая из-за каой-то случайности пацифизм на агрессию; Люба Скво; системный фотограф Сергей Чапа...

   Новое уже шло. С кооператорской деятельностью я столкнулся, когда наш постоянный советчик и наблюдатель на всяких акциях, папа Ильи Гущина, в прошлом полковник КГБ,  предложил мне у него в строительном кооперативе оформиться фиктивным работником. Кем я там числился, не помню, но в конце каждого месяца регулярно получал свою десятку, а под стаканчик-другой мне прибавлялось еще десятка, а потом еще и пятерка...
  В общем менты, гэбуха и Берёза слегка притихли. Но все равно некоторая часть публики стремалась из-за их статей по психиатрии и вообще связи с дурдомами. Время от времени мы кого-то навещали в них. На Каширке были два таких учреждения, и мы приходили под окна и старались подбодрить товарищей. Внутрь не пускали, но какими-то хитрыми способами удавалось что-то передать.

                Очень важное добавление от Шурупа.
Мы тут, в Совке, были настолько зажаты всеми нормами и правилами тогдашней жизни, что поневоле сплачивались и помогали друг другу в малочеловеческих условиях контроля, запретов и обязанностей (в этом отношении я вспоминаю дного француза, который про Францию, довольно бюрократическую страну, говорил,- “En France tout est interdit, et tout c`est que n`est pas interdit, est obligatoire”. Я думаю, что бы он сказал, узнав на своей шкуре советскую систему?). Так вот на двух примерах Саша всё и объяснил. Первый случай произошёл в Питере (тогда ещё Ленинграде, но мы все так его называли). Поздний вечер, они с Алисой идут по какой-то глухой окраине города, где они искали кого-то из друзей и не нашли. Вдруг видят, что им идёт навстречу хайрастый человек. шуруп поднимает два пальца в символе Виктори, и встречный нехотя произносит,-”Ну вписка нужна, понятно” и далее просто ведёт их к какому-то своему приятелю в котельной, где и оставляет их на ночь. То есть это не то, что обязанность какая-то, но моральная и физическая поддержка пипла в ситуации, в которой и ты можешь сам оказаться.
  А второй случай в 89-м! году как раз показывает полное отсутствие взаимопомощи и чувства локтя не то, что у западных, а даже у восточноевропеских волосатых. Раз опять же Шуруп с Алисой были в Будапеште, и, изрядно измотавшись, увидели компанию таких же, как они, волосатых, где-то в кафе. И тоже, подойдя к ним.-”Пипл, Виктори, хиппи…” Те просто удивились и не поняли, что от них хотят и зачем им общение с незнакомыми, хоть и с такими же волосатыми, как они…

                КЕМ ЕЩЁ РАБОТАЛИ

   Из старых записей:” В сентябре 88-го более сотни волосатых собрались на сбор мандаринов в Абхазию. Было. как рассказывают, две бригады, из которых одну возглавлял толстовей из Херсона Стёпа Гура, чрезвычайно спокойный в личном общении , и совершенно буйный в отстаивании политических прав человек. Видимо это способствовало тому, что его бригаду обвинили в воровстве и заплатили так мало за тяжелейший труд, что всем еле хватило на дорогу обратно.
  В это же примерно время болевший своей Шамбалой Боб (Борис Волчек) сагитировал народ на сбор папортника для японцев на Алтай. Нахрена японцам папортник, непонятно, возможно это из той же серии, что и с шишками, когда японцы закупали грошовые шишки, но при доставке их выкидывали, а в употребление шли отличные доски ящиков, в которые эти шишки запаковывали…Боб, ездивший периодически на свой сказочный Алтай, откуда привозил сильно цветные, срисованные с Рериха, этюды горных вершин, как-то раз признался, что леса там настолько густые, что он на самом деле ни разу ни одной вершины, тем более заснеженной и освещённой в розовые его любимые цвета, так и не видел.Но они, мол, его инспирировали и вдохновляли заочно…
  Саша Смоленский по прозвищу Депутат ездил в археологические экспедиции, чем “закрывал” в трудовой периоды вынужденной безработицы, так как в небольших городках после смены нескольких работ. чтобы летом тусоваться стопом, для хиппаря найти следующую бывало очень трудно, а менты со своим желанием привлечь по статье о тудеядстве так и висели на шее…
  В Москве Ланцет, старая Натали. Макс Левин, Боб и Никодим подрабатыаали натурщиками в Строгановке, где попутно ещё врубали молоденькие таланты, особенно красивых девиц, в Систему.

                ВЫСТАВКА  НА  ГОГОЛЯХ

   По весне, в отличную солнечную жаркую уже погоду, 3 мая 1987 года, я организовал с женой Дана Каменского, Аней, выставку на месте нашей традиционной тусовки, Гоголях. Это было продолжением традиции выставок на улице, но хотели сделать тихую, мирную и не на Арбате, а на Гоголях, на первых же лавочках бульвара сразу за памятником. Она других художников не знала, да и друзей у неё особо не было, но ей нужно было проявить активность из-за сидящего в тюрьме мужа, возможно и бывшего к тому времени, и, как впоследствие оказалось, её возросшей политической активности.
 Опять, как всегда, чекисты узнали о наших планах заранее, и пытались помешать её проведению. У метро стали проверять наши с Аней и Катей документы, глупо решив, что взяв наши документы в руки, они нас остановят. Советский человек же “без бумажки ты какашка”. Мы же решили оставить им их для дальнейшего скрупулёзного ознакомления, а сами рванули к лавкам, где сидели наши друзья, окружённые людями в штатском, которые гне давали им встать с лавок. руль с Храмовым как нельзя вовремя в этот момент подвалили с иностранными корреспондентами, на которых накинулось часть “штатских” и в форме, а я, пользуясь суматохой, поставил свои картины прямо у подножия памятника, за мной ещё одна девица, потом Аня, и всё, выставка началась. Мою  многострадальную “Чернобыльскую тучу” тут же арестовали в воронок и потребовали убрать картины с памятника (всё же травоядные времена были !). мы попрепирались, но дали себя уговорить и сошлись на том, что поставили их на несколько лавочек, как и намеревались изначально. “Тучу” отдали, и мы спокойно могли продолжать. Народу навалило уйма, в том числе совершенные раритеты, как Саша Локомотив, старая Йоко и Железняковы (сейчас и не вспомню их). Картины были в основном мои, в том числе не так давно нарисованный карандашный портрет питерской Скиппи, которая как-то ко мне вписывалась. Что-то принесла Аня. жена Дана Каменского, и наверное пару вещей других людей. Нины Коваленко в этот раз кажется не было. Народу по случаю погоды было много, но через час все стали уходить в Манеж, куда я их посылал по просьбе Андрея Аксёнова, который там выставлялся в группе фотографов. И главный мент, из тех, что всё-таки присутствовали, какой-то полкан в парадной белой рубахе и огромной фуражке, стал советовать,-"Ну что, постояли, показали, а теперь пора уж и расходиться! Смотрите, ваши все расходятся. Пора уж и вам." Очень миролюбиво, и без больших сил милиции. Мы уж и сами подумывали пойти глянуть, что там в Манеже. Но тов.Рулевой и госп.Храмов просто не давали нам собраться и всё провоцировали ментов. А нам говорили,-"ну погодите ещё 20 минут! Должны подойти важные люди, дипломаты и журналисты." Ждали мы ждали и дождались винтилова.  Милицейский “москвич” совершил очень необычный манёвр, съехав по ступенькам памятник Гоголя на бульвар, оттуда вышли менты и стали неторопливо забирать в машину. Но упаковка была одна, обычный Москвич, а нас было много. забрали сначала Аркашу Курова, потом понесли меня, задели ненароком беременную аркашину жену, из-за чего Аркадий взбеленился, затем мою жену, Руля, Аньку. Меня и многих других участников и зрителей отвели в результате в отделение пешком. Пока мы сидели в отделении в приёмном зале, к нам прибежали Коля Храмов и кто-то ещё из друзей и стали с нами общаться в открытое окно тут же, на первом этаже. Менты никого не отгоняли и через 2-3 часа всех отпустили. Руль однако своего добился, и по всяким Голосам Америки передали про “его”, вернее “группы Доверия” акцию, разогнанную милицией. хотя доверисты, и то только двое-трое, всего лишь участвовали  в МОЕЙ, нашей выставке…

                ЧТО  СЛУЧИЛОСЬ  НА  БУЛЬВАРЕ

   На следующий вечер или через день произошла экстраординарная история, свидетелем которой я не был, потому что сидел дома. Вечером поздно позвонили мне и сказали, что на Гоголевском бульваре, на всём его протяжении, было жуткое винтилово всех тусовщиков, волосатых и сочувствующих. Финт с машиной им понравился, и теперь как будто бы не одна, а несколько упаковок циркулировали и по бульвару, и вдоль него, вылавливая всех подряд. Задействовали ментов, курсантов, дружинников, которые избивали волосатых. Когда всовывали в ментовскую машину какую-то герлу, которая кричала и сопротивлялась, а её били головой об машину, к ментам подошёл мой сосед этажом ниже, студент последнего курса мехмата, будущее светило мировой математики, Федя Покович и поинтересовался, за что с ней так жестоко обращаются? Он оказался там случайно и был свидетелем, что никакой акции или другого неблаговидного действия никто, и в том числе, эта герла, не производили. Менты в ярости стали и его пихать с заломленными назад руками в узкую москвичёвскую дверь. Когда он стал не пролезать туда и ещё и высвобождаться, худой и длинный, ему дверкой придушили шею. У Феди отключилось сознание, и пошла пена изо рта. Менты перепугались и вызвали реанимацию. Доставили Фёдора в Склиф и кое-как откачали бедного парня, который и хиппов-то видел только у меня на кухне. Как-то это стало известно западным радиостанциям, и они разнесли эту весть очень оперативно. Когда Фёдор уже попал домой, к нему пошли нескончаемой чередой отечественные журналисты. Но никто, кроме одного самого смелого, так и не опубликовал ни строчки о происшествии. Зато единственный, кто это сделал, выпустил огромный, на всю страницу, репортаж с грозным заголовком "Что случилось на бульваре", который у меня сохранился. Кстати, менты кричали в тот вечер, что больше волосатые не смогут собираться на бульварах.

  В общем после звонка я сильно возбудился и стал сразу же отзванивать и Ане, и Рулевому, и Конфете и уж не помню, кому ещё, чтобы посоветоваться, что же нам теперь делать. Аня пригласила всю компанию к себе на Пражскую. Туда пришло много доверистов, из чего я понял, что эта Аня, дановская жена, милая и приятная художница, активно участвует в этой группе. Мне раньше почему-то это в голову не приходило. В данной же ситуации, когда собственно доверисты не пострадали, но получалось, что они будут обсуждать, что делать в такой ситуации хиппарям. Мне казалось, что после позавчерашнего винтилова собственно по их вине, надо было очень от них дистанцироваться. Но раз приехали, не уезжать же! Были Поня (его менты раз душили, надев пыльный мешок из-под картошки), Конфета,которой вообще постоянно достаётся, Храмов, Руль, кто-то ещё, всего человек 20. Там же появилась впервые такая оригинальная бабень, как Дебрянская. Я услышал, что как-то о себе заявили с месяц назад на каком-то то ли доверистском, то ли подобном сборище, две отвязные тётки-Дебрянская и Новодворская. Именно так о них говорили. Жаль попалась в тот раз на флэту у Ани не Новодворская! Жалею до сих пор, что не познакомился с Валерией.
  Так вот, еле добились, чтобы начали рассказывать те, кто был вчера на бульваре, то, что слышал или видел своими глазами. А то Рулевой решил говорить совсем о другом, а потом поставил кассету с чтением книги “Номенклатура”. которая была совсем не к месту. Появился Коля Храмов, запыхавшись, и сказал, что его пасли от самого метро, и весь дом оцеплен агентами в гражданском. Квартира же находилась на первом этаже, так что мы даже решили окна и форточки закрыть, а курящим курить поменьше. Тут стук в дверь и звонок...Все забегали, но кто-то приоткрыл сдуру дверь на цепочке. Стали вваливаться несколько неумелых то ли оперов, то ли просто берёзовцев. Коля Храмов в это время набирал уже телефоны информационных агентств. Одновременно кто-то стал открывать окна в надежде скипнуть через окно или просто покурить. Рулевой мощным телом напирал на дверь и спокойно твердил Коле, чтобы он диктовал журналистам -"Лезут в дверь." Другие же кричали "Закройте окно!" Коля в панике орал в трубку кому-то в ЭПИ:"Лезут в окно! Закройте дверь!"...
  Гвалт стоял несусветный, метались все взад-вперёд и только мешали Рулю. Дверь Саша с помощью всех остальных одолел. Бам! и она закрылась на замок, задвижку, защёлку и ещё раз на цепь...
  Вытерли пот, встряхнули дрожавшие руки. Передохнули. Тут зазвонил телефон,- якобы почтальон принёс посылку. Отправили по адресу отправления. Через 10 минут менты. видимо для создания впечатления о почти армейской операции, пустили зелёную ракету, означая ею отбой своим сотрудникам.
  "Ну так что, всё так и оставим, и дадим их нас разгонять, запугивать и винтить?!" вопрошала Конфета. Доверисты пытались обсуждать свои какие-то отвлечённые вопросы."Будем делать демонстрацию или нет?" - настаивал я. Нам советовали переждать, подумать...Блин! "Ну раз не хотите, я сам один пойду!".- говорю я.  Конфета присоединяется, и мы втроём уже идём к выходу. Будь, что будет, но нам просто надоело это болото! Нас удержали, согласились с тем, что и они тоже готовы на акцию протеста...
   Разошлись без приключений, и даже не помню, разглядели ли мы хоть какое "наружное наблюдение".

            МАНИФЕСТАЦИЯ  ПРОТИВ НАСИЛИЯ  ВЛАСТЕЙ 10 МАЯ  1987г

   Вечером от меня из дома обзвонили всех, кого могли (в первую очередь Щекочихину в "Литературку") и приступили к изготовлению плакатов. Кто был у нас, хоть убей, не помню, но кто-то был точно, даже не один человек. Кто, что себе писал, не помню, а я на куске картона вывел сверху православный крест и начертал :"МВД и КГБ ! уважайте личность ! Соблюдайте права !...Возлюбите ближнего своего!" и ещё какой-то призыв, смешав строчки Конституции СССР и главную евангелькую заповедь. И именно с этим наивным плакатам я и стоял назавтра в середине небольшой группы человек в 15 спиной к волосатому Николаю Васильевичу и лицом к бульвару, на котором было пару дней назад винтилово с удушением моего соседа Феди.
  С полчаса или больше мы стояли одной линией, ещё и с привезёнными Конфетой с полдюжины изготовленных ею на простынях лозунгов. Маёвка, одним словом. Кто-то нас фотографировал, снимали на кинокамеры. Мы весело переругивались с какими-то обывателями и злобными старушками, которым тут за два десятилетия уже просто обрыдли эти волосатые и усатые (этот момент промелькнул в несколько секунд в документальном фильме про Лёшу Грифа,- "Исповедь. Хроника отчуждения", когда собралась и плотно придвинулась большая толпа народа, человек сто обывателей). Хотя какие такие старушки в этой части Центра, почти всём уже и тогда выселенном в новостройки на окраины? В этом же фильме видно довериста Кривова, который беспрестанно подходит к нам у памятника и отходит, будучи как бы публикой. В какой-то момент сзади к памятнику подъехал открытый военный грузовичёк, и из него дружно попрыгали десятка два пьяных оболдуев. С развязными воплями:"Я за тебя, падла, в Афгане кровь проливал!" стали оттаскивать тех, кто стоял по краям. И, несмотря на то, что у Храмова волос было меньше всех, отмутузили его за них и его бородёнку основательно, пока рвали его из наших объятий. Когда же вырвали, то пару раз коленкой он получил по корпусу в пешем пути к пятёрочке (отделение милиции номер пять на Арбате).
  Моя жена и кириллова Тамара фотографировали с последнего этажа рядом стоявшего дома, с лестничной площадки из окна, но сквозь уже пробивавшуюся весеннюю зелень сверху, из дома напротив, невесть что получилось...Ещё есть кадры, как нас, волосатых, проводят в подворотню к отделению сквозь непонятно откуда взявшуюся толпу,- буквально секунда хроники в “Исповеди” тоже.

  Но побои были не напрасны. С этой самой манифестации власти перестали гонять и хиппи, и художников, которые тихо-тихо перебрались все вместе с торговцами сувениров и стариной с Измайловского острова в самый этот центр Москвы, на Арбат, создав собой самый длинный в мире вернисаж. Кстати, почти все современные московские галеристы и владельцы антикварных салонов начинали свою карьеру с подоконников Арбата, который без меня и не состоялся бы... Так что борьба стоила свеч ! Сейчас надо бы с этих галеристов процент просить за светлое прошлое…

  Из записей конца 80-х об этой акции:” …и она (п.п. старушка, которую видно в фильме, которая с нами скандалила) поутихла. Кирилл Минин всем пытался читать Конституцию, а Саша Верещагин доказывал, что честному человеку жить в Совке невозможно. Простояли мы часа полтора, что было почти рекордом за 70 лет последних наверное, потом, как и предсказывал папа Ильи Гущина, бывший кгбшник, а тогда уже кооператор, приехал грузовичок с одинаковыми пьяными охламонами, которые стали кричать, обвинять нас и порвали нам плакаты. Мы толпой пошли к метро, но тут я вспомнил, что после последних двух акций мы остались без каких бы то ни было ксив перед летним сезоном путешествий. Повернули и пошли по Арбату к 5-му отделению. Тут Коле Храмову некстати пришло в голову развернуть мой уцелевший чудом плакат, и это стало последней каплей терпения следовавшим вокруг нас агентам безопасности. Самый главный подошёл к нам и срывающимся голосом стал требовать пройти к нему в автобус, а когда мы стали его спрашивать, кто он, собственно, такой, он отвечал, что “простой советский гражданин”...Мы ржём и обходим его с двух сторон. Тут какой-то японец начинает меня спрашивать, что тут происходит. я стал отвечать, и вдруг вижу, что наших 50 человек окружает плотная толпа в одинаковых костюмах, отгораживая их от окружающих. При этом подворотню в отделение милиции переогодили курсанты, не давая пройти, что тоже странно, так как обычно никто туда по своей воле не рвётся, и ментам приходилось нас туда затаскивать силой. Потом выскочили молодцы в курточках и всем стали крутить руки, при этом избивая. Самого неволосатого, Храмова, тянули и за стриженные волосы, и за бороду, Конфете отбили и без того больные, почки. меня спас, сам того не желая, какой-то ветеран, который стал расталкивать двоих оперативников, которые меня держали. они несколько опешили и стали просто волочь к отделению, думая, что мужик весь в наградах (дело-то было на день Победы практически) за меня заступается. И только в отделении выяснилось, что это бывший начальник погранзаставы (тоже КГБ) хотел приложить свою лепту в пересчёт моих рёбрышек…
   В отделении набралось 36 человек, из них двое случайных и пару алкашей. которых брали обычные менты. Катя и Тамара Минина, несмотря на то, что фотографировали с крыши, всё-таки тоже угодили к нам. К окнам подбегала Лариса Чукаева, спрашивала о задержанных и бежала звонить в западные коррпункты.
  Видимо, такой нашей реакции на избиения хиппарей и решимости никто не ожидал, и, опасаясь дальнейшей политизации происшедших облав, менты просто делали дурацкике лица. отдавали документы и ни слова не произносили о побоях и только что случившейся демонстрации. Между прочим, говорят, было два уголовных дела против ментов в связи с историей Феди Поковича, которого замучали, как героя и жертву ментовского беспредела.»


  ...Вот говорите, что мол только те, кто хотел уехать на Запад, из кожи вон лезли и пытались себя показатьборцами с режимом? Не знаю. Не у всех именно эта мотивация была. Я лет с 12-ти не хотел в СССРе жить. И поступал так впоследствии, потому что ТО общество вокруг нас было мне совсем не родное и не приятное, и просто не хотел я считаться с его законами и понятиями. И творил свою собственную жизнь. Когда нашёл подходящую протестную среду единомышленников,- отвязных волосатых пиплов, стал себя и их развлекать по мере сил и талантов, противопоставляя нашу жизнь и совков вокруг нас. И не знал тогда никто, уедем мы, или останемся, и что вообще будет...Не помню ни одного из тогда тусовавшихся хиппарей, кто бы прилагал усилия для выезда, кроме Виталика Совдепа, у которого была еврейская линия. И довольно скоро и не надо было для выезда отказываться от гражданства, от квартиры и вообще от родины. Просто время Перестройки уже рвануло вперёд, и в 88-м уже стали ездить заграницу много обычного и даже стрёмного народа, и что самое удивительное, возвращаться! С нами была та же история. Перемены шли семимильными шагами, и между прочим опять-таки благодаря отсталости и диктаторской системе, в которой если первый человек в стране говорил что-то, это становилось беспрекословным законом. Хорошо, что попался Михал Сергееич, а не очередной Иося Виссарионыч... До времени Владим Владимирча оставалось всего лет 10, за которые успели переменить всё так круто, что сегодняшнему диктатору и 20-ти лет не хватает, чтобы пасту в тюбик обратно запихнуть…

                СВАДЬБА  С  КАТЕЙ  РУСАЛОЧКОЙ
 
  За 10 дней до этой манифестации мы с Русалочкой 1 мая 1987 года обвенчались у Дмитрия Дудко в глухой деревне на 103-м километре от Москвы, в Песках, куда этого беспокойного в своё время священника сослала Советская власть после нескольких лет лагерей. Фату соорудили из занавески. А позже, кажется уже в июне, была свадьба у меня в Коньково на крыше 9-этажного дома. На кадрах  футбол. Лёша Фашист был лихой игрок. И Антон Семёнов, и Кирилл Минин тоже. К сожалению забыл, кто такой невысокий плотный товарищ, но он играл лучше всех.
  Я, по неумению и азарту, толкнул Кирилла во время борьбы за мяч, к самому бортику крыши, высота которого составляла может быть сантиметров 60. Чудом он не свалился с 30-тиметровой высоты. До сих пор этот эпизод появляется во сне, и каждый раз заставляет просыпаться в холодном поту...
 Там же и так же отмечали мой день рождения, 28 июня и, кажется, день рождения Русалочки, 14-го. Почему-то люк на крышу был открыт, соседи участкового не вызывали, а может и вызывали, да новый, взамест Петрушина ленился...

   Напротив, в соседнем доме, в то время жила весёлая семейка Зелёненькой и Ботинка (она только так его называла, ещё Башмаком, хотя кличка у благодушного Валеры была Батюшка). Их квартира выделялась сильно,-её окна Анюта, на 9-м месяце беременности, самолично, стоя на подоконнике, выкрасила (наличники) в зелёный заборный цвет. Из каких соображений, я так и не понял. Наверное такой особенный каприх беременной женщины. Я шёл как раз к ним и задрал голову, чтобы посмотреть, дома ли они,- открыта ли форточка, и был потрясён видом огромного высунутого живота в окно...Думал, решила убиться.

             ПОКОЛЕНИЕ  ДВОРНИКОВ, СТОРОЖЕЙ  и  КОТЕЛЬЩИКОВ

  Вопреки словам песни Гребенщикова, все наши старались устроиться не столько дворниками и сторожами, т.е. в профессиях, где нужно было трубить весь год подряд каждый день или ночь, за исключением месячного или того меньше отпуска, сколько именно котельщиками, где и работали сутки, сменяемых тремя выходными, и имели отпуск, правда не всегда оплачиваемый, с апреля по конец октября. Не числиться нигде, хоть и не работая, никто не имел права не только в это время, но и вплоть до года 90-го, когда уже можно было положить трудовую в какой-нибудь кооператив и заниматься своими делами. А тогда в котельщики шли люди, кому свободное время было нужнее зарплаты и карьеры в данный момент. В дворники шли в надежде получить служебную жилплощадь, а в сторожа просто любители почитать, пописать и...хотел сказать поиграть в игры, но тогда электронных и вообще никаких игр, кроме шашек, шахмат и домино, практически не было, да и то в те без партнёров не поиграешь. Нашими коллегами были не только такие же хиппаны, но и музыканты, которым нужно было время для репетиций, концертов и поездок, и, не поверите!, даже учёные. На Ямках, в сторону гостиницы Пекин, была котельная, где волосатый был один, а вот трое остальных сменщиков во время работы писали диссертации.
  Но устроиться и котельщиком, имея диплом о высшем котельном образовании (шутка) было не так-то просто. По воспоминаниям того же Шурупа,-” Пошли мы с тобой искать, куда устроиться котельщиками. Приходим в один ЖЭК, который располагался в длинном и извилистом подвале где-то в центре, естественно. Естественно потому, что за Садовым кольцом в Москве котелен не было, везде центральное отопление, которое питалось от огромных ТЭЦ. Идём, идём этими коридорами и наконец в самом конце находим начальницу, которая начинает нас прорабатывать, чтобы мы постриглись и тогда приходили устраиваться. Мы слушали, слушали, не понимая, какая связь меджду длиной волос и отоплением, потом развернулись и ушли. На самом выходе ты, Принц, открыл электрический щиток и со словами “а пошли вы все!” опустил рубильник...Крики сотрудников, паника, удары лбами обо всё, что только можно в длиннющем тёмном коридоре...Ну а мы пошли в следующую контору”...Кстати, об этом абцессивном синдроме советских людей. Шуруп вспоминает одного мента, который остановил их где-то на трассе в кукурузных полях Чернозёмной России, вернее РСФСР и тупо глядя на него, на все доводы, объяснения и просьбу отпустить, твердил одно,-” Волосы у мужчины должны быть не длиннее спички, сломанной пополам”... Раз уж вспомнил про трассу, автостоп и трудности, связанные с ним, не буду выделять про него отдельной главы, так как это описано всеми много раз и особенно у Саши Вяльцева, скажу просто, что часто народ попадал в так называемые спецприёмники, сорт тюрьмы для бродяг на 10, 15 и 30 суток, где их стригли или даже брили налысо (не всегда даже, если увидят вшей,- формальную причину для стрижки). Ни я, ни Шуруп не были там ни разу, хотя я один раз сильно рисковал, как Поня, выехав автостопом без всяких документов. Но и иметь я их не мог, потому что сначала паспорт, а потом военный билет у меня отобрали в Москве менты на каких-то акциях и не отдавали. Я должен был ждать приглашения из своего отделения, куда должон был прйти и прослушать нравоучение, которое всегда давалось косноязычным ментам с большим трудом. Так вот, Поня где-то то ли на Украине, то ли в Краснодарском злобном крае попал так за решётку на 30 суток и был обхайран. С ним вместе сидел житель этого же села, который просто, не найдя водки в местном магазине, сел на трактор и поехал в конец деревни или в соседнюю за самогоном к своему родственнику. На обратном пути с объёмистой бутылью был принят. И сидел он, глядя в окошко и комментируя местную жизнь,-”Вон Катька пошла корову доить, а этот-то. Ефим, уже пьяный с утра, идёт, спотыкается…” Хотел написать слово “бухой”, но в те годы его не употребляли, как мне кажется.
  И ещё одно добавление. Про трассу мне писать особо нечего, так как даже пейзажей и городов по путия я не могу вспомнить,- зрительный ряд отстутствует. Какая-то одинаковая серо-зелёная протяжённость, без интересных пейзажей и строений. Ощущение было, что никакой истории в этой стране нет, а пейзажи уравнялись гигантским ледником, как языком...Поля, равнины, леса, плохие узкие дороги, жалкие неудобные машины, жалкие же деревянные или страшные бетонные многоэтажки...всё одинаковое на протяжении тысяч километров...

  Мне дали котельную где-то во дворах за Театром на Таганке. Это был подвал с огромными шумными котлами, одетыми в цемент, и небольшой комнаткой в конце. Первый раз я там, как и положено,заночевал, но где-то в десятом часу вечера ко мне постучали. Я, подумав, что это начальство, открыл. На ступеньках выше меня стояла пара алкоголиков, которые хотели ко мне зайти и распить на троих бутылку, как они, видимо, делали с другими моими напарниками. Я их не пустил, и получил ногой в лицо… Догонять я их не стал, а вытерев от крови лицо, пошёл спать. Уснуть от боли и шума так толком и не удалось, так что я обдумывал почти всю ночь своё положение и пришёл к выводу, что в принципе тут опасно. Конечно, я должен был смотреть за температурой в котельне, но с одной стороны она оставалась сама по себе совершенно постоянно, и мне нечего было регулировать, с другой стороны, если вдруг рванёт, а произойти это может внезапно и при моём присутствии, лучше уж пусть без меня. Больше я там не ночевал за исключением одного раза, когда мы разругались с Катиной мамашей и, купив, надувной матрас, провели там одну или пару ночей. Матрас, как ему, подлецу, и положено, всё время сдувался, и мы оказывались на бетоне… Таким образом я просто приезжал вступить  в свою смену, расписывался, сидел часа два, чтобы встретить случайного проверяющего, и уезжал домой, Никаких своих сменщиков и тех, кто мне сдавал дежурство я ни разу не видел… Так же поступал со своей котельной, которая где-то была рядом с моей, и Шуруп, поэтому на работе мы с ним никогда не встречались.

                БУЛГАКОВ.  НЕХОРОШАЯ  КВАРТИРА

   Примерно в 87-м вышло первое советское издание “Мастера и Маргариты”, и все подсели на этот беспримерный и выдающийся роман. Я его читал ещё то ли в самиздате, то ли в эмигрантском издании двумя или тремя годами ранее.
  Все грезили быть Мастерами и Маргаритами, постоянно цитировали то про разлитое подсолнечное масло, то про то, чтобы не читать советских газет, вспоминая уже “Собачье сердце”. Булгаков и его чертовщина овладела всей интеллегенцией и молодёжью, которая до этого была мало знакома с гениальнейшим Михаилом Александровичем и героями его произведений. Но первым, кто мне открыл этот мир, был ещё Крока. В его постоянных цитатах, которыми они обменивались в его подвале на Парковой с Шапоклячкой, Пахомом, Леной Кэт чувствовалось, что Сергей и восхищён этим, мне пока тогда неведомым романом, и достаточно знает об Исусе Христе, и сам себя втайне считает неким Мастером…
   Надо сказать, что Воланд воспринимался с большой симпатией тогда и не вызывал споров, настолько точно была прописана эта фигура, противостоящая не столько всему божественному, сколько мерзости советской власти. А вот фигура Иешуа вызывала чувство именно божественной мудрости, вселенской печали, простоты, сопричастности земной его жизни и сострадания в конфликте с религиозными фанатиками, зигзагами мерзкого политиканства и бессмысленности многих устоев общества. И именно он, этот роман, привёл к вере подавляющее количество людей в то время. Не иконы, обряды, ханжеские проповеди попов, золотые купола или воспоминания о сорока сороков, а именно этот, вроде бы довольно светский роман, где Мастер прозревает и доказывает своим подвижническим трудом действие 33-го года Нашей Эры, которое уже мало интересовало поколение 1930-х годов в СССР, а мы уже к тому времени привыкли читать в суконном новозаветном изложении, и Маргарита, связавшись с забавной компанией Воланда, испытывает чудеса, невозможные даже в самых смелых  фантазиях скушных, затюканных казённой пропагандой, советских людей. Уйма хиппарей стала ездить по монастырям, ходить по церквям, искать какую-то святость и связь с клерикальной стариной, становиться священниками и монахами. Множество однако долгие годы всё же отдавались восточным практикам и всяким Раджнешам и Бхагават-Гитам с Хари- Кришнами...
  Результатом этих увлечений стали паломничества в “нехорошую квартиру” на Большой Садовой в доме 10, где теперь музеи. Вначале, когда мы ходили сюда с Крокой, был подъезд, как подъезд, без надписей и паломников. А уж потом, в конце 80-х, потоком полилась сюда молодёжь, исписывая и изрисовывая все стены до последнего этажа, где и стояла необитаемая не знаю, с каких пор, квартира под номером 50. Напомню, что в СССР никакие подъезды не имели замков, и только в редких элитных кооперативных домах сидели при входе вахтёры (иногда тоже волосатые, но по большей части старушки и отставники-военные). Помню мы несколько раз ходили туда и позже, один раз с Женькой Беляевской и Йоргом, который нас снимал на редкостную тогда цветную фотоплёнку. Все стены и сама лестница были измазаны всякими цитатами, дилетантскими рисунками Воланда, Мастера и всяких Бегемотов, и живого места нигде уже не было. Как и впоследствие на Стене Цоя на Арбате, народ начинал рисовать поверх старых надписей и рисунков, выражая своё восхищение великим произведением и его автором. Где мы брали почитать, даже не поиметь, эту книгу, не могу вспомнить. Доставали по блату и знакомству, как и любой дефицит в СССР.

                СКВАТТЫ

  Года с 86-го, но более всего в 87-м, благодаря тому, что волосатые стали больше внедряться в дворницкую жизнь ЖЭКов, они стали замечать, что многие дома в центре стоят пустые либо целиком, либо этажами. И хотя иногда в них была отключена горячая вода, канализация, отпление, холодная вода и электричество оставались функционировать. Для хиппарей, которые привыкли месяцами жить без удобств на трассе, в лесах и пустынях, дикарями, как говорили, на берегу моря и обходиться минимальными удобствами даже дома, не воспользоваться такой возможностью и не организовать коммуны, о чём мы только мечтали и беспрестанно говорили, было просто грех. Мне кажется, что эта мысль пришла первому Поне, который с одной стороны видел множество таких домов, когда мы искали место для Нового 1986-го Года, а с другой. он почему-то тяготился жить дома. с мамой, которая вроде бы его ничем не напрягала. Вход в его комнату был очень оригинальным,- через дверцу шкафа. который был поставлен в коридоре так, что загораживал нормальный вход к нему. Обычную дверь при этом он снял и выбросил.
  Так вот, Поня подговорил некоторых близких людей,- Конфету, Шапокляк, Шурупа с Алисой, кого-то ещё, и они заняли этаж или только одну, но большую квартиру в одном таком доме, ныне снесённом, в Оружейном переулке. Мыться с горячей водой они ходили всей командой по очереди к рядом жившему на улице Фадеева в Доме Вдов (расселённый после 37-го года от репрессированного командного состава военной и партийной элиты и заселённый новым). Мы с Принцессой ездили туда пару раз, но однажды Миша Красноштан устроил там какую-то безобразную сцену, и желание их навещать у нас пропало.
  Рядом, на 4-й Тверской-Ямской был ещё один такой скватт, где Жил Диоген со своей будущей женой Нахапетовой, некто Ленот и Тима с Сашей журналисткой. Это была 3-хкомнатная квартира в выселенном доме под снос, где тоже были не все удобства, а соседнюю двухкомнатную занял Сольми с Масиком, которая вроде там и подсела на торч.
   Судя по той инфе, что я недавно увидел в интернете, тенденция на скватты ещё какое-то время процветала, и уже в 90-е был даже один скватт на Петровке…
  В 1989-м или 90-м Антон Семёнов с женой Татьяной Магдаленой нашёл заброшенный дом на Цветном бульваре (в котором сейчас марокканский ресторан), договорился в ЖЭКе и устроил там в 4-хкомнатной квартире свою мастерскую, где он много писал городских пейзажей для своего диплома в Педагогическом им.Ленина. Потом там поселился Славик Волшебник со своей новой женой красавицей Леной Крокодилом (или попросту Крокой), но в другой квартире. С Антоном жил Кирилл Минин, его друг детства и сосед по Матвеевскому, но он же его и “спалил”, дав ключи каким-то торчкам, из-за которых пришла милиция уже в 94-м году и опечатала квартиру вместе с картинами...Но это уже не при мне, и я эту историю пишу по рассказам Диогена и Антона просто, чтобы дать понять некоторые аспекты дальнейшей истории, хотя они и выходят за рамки обозначенного мною в заглавии времени.
 
                И СНОВА  КРЫМ 

  В самом конце июня 1987-го мы с женой отправились в Крым в тот самый домик, в котором в предыдущем году я жил с Принцессой и злополучным Честновым. Ехали через Киев и Чернигов. В Киеве, в котором я никогда до этого не бывал, нас встретили очень радушно и дали даже местного волосатого гида, который, имея несколько орлиную внешность и взгляд, обрушивал на нас огромный поток информации, время от времени по забывчивости переходя на мову. Прекрасный город произвёл сильное впечатление и своими пространствами, и людьми, и цветущими каштанами. Пробыв там наверное пару дней, мы следовали дальше в Чернигов, где балетмейстером театра был мой армейский друг, Саша Хорошилов. Сам город я не запомнил,- впечатления о нём затмились и Киевом, и трубой Чернобыля, которую мы видели с трассы.
  Добрались до Феодосии и, не останавливаясь в ней, полезли на Эйчкидаг в ту самую избушку. Стояла ясная солнечная погода, мы ходили в соседний посёлок за продуктами, купались и наслаждались своим медовым месяцем. На следующей горе от нас было отчётливо видно какое-то селение вполне городского вида, казавшееся очень близким. И бес меня попутал отправиться через несколько дней в него днём, в самое пекло. Шли на удивление очень долго, а когда пришли, нас ждало разочарование,- в то время, как во всём Советском Союзе обеденный перерыв в магазинах и учреждениях  был один час, в ленивом Крыму он длился с 12 до 16-ти, и нам пришлось ждать открытия часа полтора...а мы ещё и сильно обгорели...
  Однажды, откуда ни возьмись, появилась группа туристов, которую вела бойкая запрограммированная гидша, толстая советская тётка, которая, ничтоже сумняшеся, усадила группу вокруг нашего костра слушать её бесконечную гидскую трескотню. Туристов никак не смущало наше присутствие, и в конце они уже пели какую-то дурацкую песенку про то, что они "родниковую водичку пили"... Как мы ни просили их отойти в сторонку, ближе к этому самому роднику, эти совки с феноменальной наглостью и упорством не сдвигались ни на сантиметр и орали свои песни ещё громче прямо у нас под носом. Спустя часа три они удалились, но эта совковая беспардонность меня в очередной раз потрясла. От этого дерьма никуда в этой стране не уйдёшь,- они достанут даже на безлюдной скале... Думаю, что эта гидша ещё настучала погранцам, потому что те нежданно-негаданно заявились к нам то ли на следующий, то ли через день. Они нас погрузили в свой вездеходный грузовичок и отвезли в Феодосию. Во всей этой истории мне было жалко несостоявшихся доходов от кучи собранной в горах стеклянной посуды, которую я не успел отнести в соседнее селение в приёмный пункт. Такая экологическая операция должна была нам принести около 10 рублей, которых бы нам хватило чуть не на 2 недели, а случился такой облом! В советское время сдача стеклотары была существенным подспорьем в трудных обстоятельствах.
  Пока тряслись в уазике, надвинулась туча, и полил дикий ливень. Сгрузившись в центре Феодосии уже ближе к вечеру, мы шагали по щиколотку в воде сквозь стену дождя. На наше счастье опять зазвучал откуда-то, как в прошлом году, могучий рок, и мы зашли в привокзальный клуб, где играли мои прошлогодние друзья ! Мы были спасены и возблагодарены судьбой в очередной раз! Мы пробыв у них сутки-двое, уехали, и оказывается, разминулись с прибывшими к феодосийцам и Честновым с Принцессой, и Пессимистом, искавшим меня с разных сторон. Честновы ехали из Москвы, а Пессимист, как он описал в своих мемуарах, с неприветливого Кавказа.
  Кстати сказать, феодосийские ребята приезжали к нам в Москву в следующем году. Толик очень быстро завязал множество знакомств, и впоследствие зависал уже у новых знакомых. А с Сашей ювелиром происходили постоянно незабавные истори,- он страдал от разорений, которыми его подвергали менты, дававшие ему года два-три поднагулять жирок, а потом приходившие с обысками в Феодосии и находивших у него серебро, золото и драгоценные камни в форме кабушонов, которые он покупал сам или ему давали заказчики. Так что с внезапными банкротствами к тому времени он сталкивался раза три-четыре.

                ПАРЫ

  В это время очень многие из нашего “призыва” переженились между собой или с только пришедшими на тусовку свеженькими герлами. Шуруп с Алисой, Руслан Индеец с одной очень приятной девушкой (забыл имя), Саша Мафи со Светой, Владик Маугли с Мариной Таблеткой (оба утончённой, но разной красоты, молодые люди), Славик Волшебник с Катей, которая мне потом французский язык преподавала, Олег Шереметев с Олей кажется (у них родился непоноценный ребёнок, который сильно раздражал Олега), Шурик Силамяевский с …, Макс Шешуков казанский с Таней, Егор Львовский сошёлся с прекрасной вильнюсской Татьяной, которая стала удовлетворять потребности иностранцев под кавказцем каким-то, когда Егор сел в тюрьму, и так далее. Прдолжали жить ни шатко, ни валко пары, сложившиеся годом-двумя-тремя ранее, как Шлягер с Наташей Солнышко, Макс Левин с Олесей Троянской, милейший Женя Кемеровский стал жить у бывшей кемеровской подруги и наконец перебрался в Москву, Поня с Инной, Арыч (Артур Церих-Глечан) с Настей, Сид кажется с сестрой Чапы Сашей Сяо и т.д.
 

                В  РЕСТАВРАЦИИ
   
  За осень-зиму 87-88 , благодаря своему новому ближайшему другу, Антону Семёнову, я пошёл учиться реставрации икон в кремлёвскую бригаду Евгении Михайловны Кристи. Антон к тому времени женился на дочери священника, молоденькой 15-летней хиппице Тане Свешниковой. Они жили в начале Покровки, и её отец собирал своих "духовных чад" на вечера бесед и молитв. И, зашедши раз в гости к Антону и Магдалине, я попал на это собрание, в конце которого один симпатичный паренёк, Лёша Белов, спросил собравшихся, нет ли кого, кто хочет пойти в реставрацию икон. Я взял его телефон и, посоветовавшись дома с женой, которая настояла на этой возможности, пошёл к нему в ученики. Надо сказать, что в бригаде, которая сидела в основном здании "Росреставрации" на Кадашах, атмосфера была напряжённая, но благодаря моей общительности, я довольно быстро нашёл общий язык со всеми. При этом друг с другом эти люди почти не разговаривали, контакт как-то держался зачастую через меня. И в июле бригада отправилась на Кижи для работы над иконами Преображенского храма, главного на Кижах. Не буду рассказывать про то замечательное лето и нашу неторопливую работу, в основном по ночам из-за страшной жары, скажу лишь, что некоторые из нас писали там этюды, ходили босиком по острову, полному гадюк, знакомились с местным кузнецом-музыкантом-мотогонщиком и музейщиками, а также с приезжавшим будущим патриархом Алексием 2-м. Главное же удовольствие было кататься на гребной лодке на другой берег и, распугивая медведей, собирать ягоды и грибы. Заплатили за эти два месяца очень щедро. Как-то я, не будучи полноценным членом бригады, приютил в нашем домике, вернее половине для двоих, меня и такого же сезонника, Серёжи Агашичева, семью с двумя детьми, риплывшими на остров в страшный ливень на байдарках. Они переночевали, высушились, отплыли  и встали на противоположном берегу и в дальнейшем давали нам с Серёжей покататься на своих байдарках. Это было сказочные прогулки на хорошей скорости (когда попривыкли правильно грести) по нежной глади Онежского озера, изредка встречая гадючьи головы, рассекавшими поверхность воды.
  Часть написанных этюдов я оставил продаваться в местной галерее и потом об этом не пожалел, а некоторые забрал в Москву. И вот самый большой из них мы как-то с приехавшим феодосийским ювелиром Сашей, поехали продавать на мною открытый Арбат. Поставили картины на подоконники рядом с Арбой и стали болтать, рассматривая проходящую публику. Моя жена сидела рядом с маленьким сыном. И вдруг к нам несётся с распростёртыми объятиями один очень работящий и простодушный рабочий с Кижей, который только-только получил рассчёт за несколько месяцев очередной сезонной работы на острове и искавший меня в необъятной Москве. Он сходу совершенно случайно меня нашёл в этом вавилонском столпотворении и от восторга тут же купил у меня самую лучшую картину с Кижей. И тут на него мгновенно наскочила куча мелких цыганят, которые своими жалостливыми визгами и криками частью уговорили отдать им чуть не половину всех денег с зарплат, а вторую часть этих денег спёрли. И мгновенно испарились. В результате минуту назад богатый человек, облагодетельствовавший цыганский табор, остался почти без гроша. И Саша одалживал этому парню потом на обратный билет в Петрозаводск...

  До поездки на Кижи, пока ещё вопрос о моём зачислении в реставраторы рассматривался, мы с беременной Катей ездили в Польшу по приглашению какой-то религиозной коммуны на самый север страны, в Кошалин. Было удивительно на каждом углу видеть киоски или тележки, с которых продавали бананы, жвачку, всякие шоколадки типа Марса и напитки Спрайт, кока-Колу и тому подобные диковинки для советского человека. Оттуда мы приехали в Варшаву, где нами занимались две сестры, обожавшими русскую культуру и читавших Льва Шестова даже в трамвае. Мы ото всех, даже незнакомых людей, видели к себе огромную доброжелательность. И это в то время, когда из Польши выводился советский гарнизон. Я помню в туалете на ж/д станции Познани слышал такой разговор испуганных советских офицеров,-"Нам надо вместе держаться, а то поляки нас будут бить поодиночке!".. Нам почему-то было уже ясно, что не нужно было сбегать сейчас на Запад, и более удобная оказия случится сама собой. Да и непонятно, как было туда выбираться из советской ещё Польши.

   Лариса Чукаева страстно пропагандировала новомодные рожания в воду и бросание младенцев в бассейн, чтобы они там вспоминали рыбное прошлое человечества. А также окунание их в прорубь. Надо сказать, что мы имели глупость подпасть под самую малость этой бесчеловечной тенденции и разок в нескучном саду в толпе таких сектантов окунуть двухмесячного сына в прорубь тамошнего пруда. Орал он громче всех, что остановило нас от дальнейших экспериментов. Но рожала моя жена его в нормальном роддоме, в отличие от Принцессы, которой вздумалось это делать в домашней ванне у Честнова. Когда всё пошло не по плану, и они страшно испугались, то почему-то вызвали на помощь не скорую с врачами, а Диму Бравера, который и принял роды, не имея ни малейшего в этом деле опыта...

                ПОСЛЕДНЯЯ  ТУСОВКА.  НЕПРИВЕТЛИВАЯ  ГАУЯ

   Вспомнил я этот эпизод, очень характерный для советских и ещё более для "системных" людей. В 88-м кажется, в начале лета, оставив ребёнка на тёщу, решили мы вспомнить, как раньше гуливали, и подались на Гаую (Лиласте) с палаточкой. Пожить с пиплом одним общим духом, отдохнуть от ребёнка и вспомнить молодость, так сказать...Я потом только сообразил, почему туда редко забредали, вернее долго там не живали, умные хиппи, хотя её и устроил умнейший Миша Бомбин,- просто, как всегда, “хотели как лучше…”
  Ну так вот, дехали мы до Риги, оттуда электричкой пришкандыбали в лагерь. Не успели осмотреться, оглядеться, как на нас ни с того, ни с сего Конфета как налетит! Ну точно из пословицы про то, что каждая уборщица хочет себя чувствовать директором в своём туалете...Надо было с пониманием к этому отнестись и возложить уборщицкие лавры на голову, а мы так серъёзно всё восприняли...Одним словом дала она нам от ворот поворот. "Не будешь ты тут стоять, Принц! Это наш, растудыть его в качель, лагерь, где мы всяких прынцев не принимаем..." Я от обиды, как ребёнок, чуть не расплакался. Отошли мы для приличия метров на 30 и заночевали там в палатке. Всё анархическое общество было в сборе, а энтот Батя минский поглядывал на создавшуюся ситуацию этак одобрительно, "исполненный очей"...Только славный Саша Литтл пытался за нас заступиться и ушёл от них нас утешить... Благородный, чистый человек, до сих пор с теплотой только его и вспоминаю...Сейчас вся та компания - покойники, и именно из-за своего тогдашнего возврата к маковым делам, которые они собирали по огородам в Саулкрасте и Вентспилсе.
  А сцена и участники были всё те же в тех лагерях каждый год. Они то все вмазывались чёрной, то в святош и гонителей наркоманов играли и выгоняли из лагеря всех тех, кто по ночам для них мак драл, вытаптывая все огороды в предместьях... Перверты и ничтожества, бывшие благоприобретателями всех моих и чужих творческих инициатив, но так и не доросшие до чего-то высшего. Оказалось, что этот мирок хоть и противопставлял себя всему остальному миру, но страдал всеми пороками, и ещё худшими, мира гражданского и даже советского, не имея в себе ничего лучшего... Все манифесты оказались только красивой ширмой, пустопорожними бумажками и ничего в реальной жизни не стоили. Так же, как и "правильные" манифесты Компартии. Никто ни в чём не раскаялся, и мало, кто исправился... Маргинальность нашего мирка не переросла во что-то большее, хотя имела некоторое влияние на умонастроения общества в целом.

                ПОТОМ   

   Потом, в 2011-м, когда я выложил эти воспоминания на сайте “Домик хиппи”, где множество народа из участников и наблюдателей тех событий и даже их дети шипели на меня, как гремучие змеи, то обвиняя в резких характеристиках их знакомых, то просто издеваясь и тролля меня. Ну вот людская благодарность! А на деле, когда я в 89-м, после того злополучного визита к "гостеприимным" хиппи на Гауйя, практически вышел из тусовки, у них больше ничего и не было интересного, и вспомнить им просто нечего. Сами, абсолютно ни к какой инициативе почти неспособные, они просто мёрли потихоньку и даже при открывшихся свободах не смогли организоваться хоть во что-то стоящее. И с моим отъездом всё закончилось, следующего “вождя” (после Солнца, Москалёва, Шамиля и меня) и массовика-затейника не нашлось, да и времена уже располагали к другому. Впрочем, по рассказам, Сольми ещё несколько лет имел свой узкий кружок почитателей и соучастников «Ириса», фонтанировал всякими прожектами, но не нашёл поддержки от СМИ и людей с деньгами, и потихоньку растерял свою публику, бросил заниматься творчеством, которое его не кормило, и мало-помалу стал спиваться...
  Периодически на меня выходил Шуруп в надежде, что я ему что-то устрою во Франции или просто ему будет у кого остановиться там, но после всего я не горел желанием его и прочих видеть. И не пожалел.

  Вообще отношение друг к другу среди хотя бы чуть выдающихся людей в Системе часто было ревнивое,- у кого стаж в Системе больше, у кого хайр длиннее, у кого прикид круче, кто бывал где больше, кто знает кого из олдовых...микрополитика или лучше сказать некоторая склочность обычной секты или партийной структуры... К тем, которые высовывались и по их мнению, лезли в главари, отношение было тем хуже, чем олдовее или самовлюблённее были судящие о нём персонажи. Поэтому, наверное, можно понять тех, кто, как улитка, заворачивался в свою раковину. Или начинал жить в узком кругу единомышленников- друзей. Мне это было недостаточно и неинтересно.
 
  Чаще всего тусовочные флэты превращались в героиновые, эфедринные или конопляные могильники для их жителей и участников. Посмотрите, многие ли живы из тех, кто обсуждал меня в той теме про 1987 год на “домике хиппи”? Хотя многие намного моложе меня...И как они там вопрошали,- да кто даром приносил маковые головки? Во-первых, они прекрасно помнили этого человека, это был, как всегда, бессеребреник Майк Крэзи. И во-вторых, обратите внимание на слово «даром». Да, у них шли рассчёты и взаимозачёты. Кто сегодня принёс что-то и поделился, а кто завтра, - кто опиятами, кто хавкой. И вопрошали-то кто? Минский Батя, который если сам не вмазывался, был терпим к самоубийственной практике своих друзей, совсем юнцов и неразумных молодых людей, которые подсаживали всё новых и новых. Китти, вообще не стоит обсуждать, настолько очевидно её мелкое ничтожество и любовь к вмазкам всех сортов. Да большинство таких...Заняты были каким-то местничеством и мнительностью, враньём и склоками.
  На той же Гауйа шли постоянные разборки по всяким мелочам. Кто, что не сделал, и кто что должен. В основном по поводу еды в общий котёл и вмазок. Это была их стихия, как у бомжей, делёжки добытого бухла и хавки. Не у всех, конечно. Большинство приезжало посидеть у большого самодельного шатра со всякими свисающими фенечками и послушать песни под гитару и флейту, ведя довольно автономное существование в лагере. Даже отдельно, в стороне от общего скопления. Так было, как нам казалось в прежние годы, когда было кому успокоить какую-нибудь разбушевавшуюся бабу "на хозяйстве".... И многие в лагерь приезжали только переночевать, оставляя спокойно там палатки, а основное время проводя в Риге. Многие, кстати, ездили на целый день аскать в Ригу, и порой это так удачно у них получалось, - раскошеливались в основном туристы как раз из Центральной России и Питера, полагая, что помогают местным, что хватало и на хавчик к костру. и на обратную дорогу, и даже на дальнейшую неделю-две…
  Кстати о торче. Редко бывало, что люди могли слезть с героина или эффедрина и загибались совсем молодыми. Но даже те, кого это или не сильно затянуло, или они смогли переломаться, и даже уйдя во всякие праведники и отшельники, торчковое прошлое умело достать и там. И закончить земной путь многих. Таковые Иштван Ужгородский, бывшим священником, и Саша Литл, ставший монахом, и монах Герцог, и многие другие...
 
  С удовольствием казалось бы участвовавшие в моих для них развлечениях, но ломавшиеся, чтобы их ещё уговаривали... Делал я не совсем для них, а чтобы самому веселее жить было, но в «работе с массами» надо наверное иметь меньшую чувствительность и быть готовым к интригам и простой человеческой глупости. Тогда меня подмывало и лихорадило на организацию тусовок. И я совершенно не жалею, что потратил на это время вместо того, например, чтобы чему-то глубоко и профессионально обучиться с получением диплома. Или найти «полезные» связи для пролезания в какие-нибудь структуры зарождавшегося нового общества.
  Собственно то громоподобное разочарование в хиппи, особенно в тех, которые меня хорошо знали, не прошло и с годами. Можно было бы списать на "демократический выбор",- мол, не обязан народ любить всех подряд и даже их вожаков. Но дело было в том, что в большинстве эти гонители были моими близкими знакомыми и не считались недругами, а во-вторых стайное поведение нарушил из них только один, и впоследствие, даже на форуме никто не одумался, не пожалел о своём поступке и продолжили дальше глумиться, как будто злясь на себя, что сами были ни на что не способны интересное в принципе. Как говаривал Сольми,-«Добро не остаётся безнаказным»...
  Между прочим, я и тут везде пишу в основном “мы” про организацию всех тех затей, так как сам я мог только что-нибудь выдумать и подхватить чужую идею, но организовать без помощи “активистов” Шурупа, Пони, Фёдора Щёлковского, Маши Ремизовой и многих других было невозможно. Но сформировать творческую атмосферу и поддерживать в какой-то степени постоянную активную среду было именно моей задачей, с которой в своё время я справился. И никогда до сего дня я не представлялся и не вёл среди своих каким-то вождём и первоначальником. Не претендовал, даже как Сольми или Никодим, на почитание, беспрекословность и формирование свиты, так что тепершнее описание всех моих инициатив являетяс не самовосхвалением, а просто автобиографией для того, чтобы в дальнейшем не было искажений или предвзятых толкований всего произошедшего.

  Активную творческую организацию продолжал Сольми. Как-то раз летом 88-го года был просмотр в кинотеатре “Одесса” рядом с домом моей тёщи, где мы тогда жили, битловского фильма “Yellow submarine”, куда прошли исключительно системные и битломанские тусовщики. Так как Сольми размахивал каким-то белым флагом перед входом и всем распоряжался, я подумал, что он и есть устроитель этого просмотра. Скорее всего так и было.

  После 88-го года мы уже практически никого не видели, и даже немного опасались видеть после такого афронта. Сначала после рождения старшего сына мы перемещались жить из квартиры катиных родителей к моим и обратно, потом снимали квартиру у уехавшей в Германию с Йоргом Женьки Беляевской. А когда получили новую квартиру на Зюзинской (вернее Цюрупы), в неё заезжали знакомые и друзья, но крайне редко. Кстати с переездом помогали Шуруп, Паша и кто-то ещё из волосатых. Я к тому времени работал от  Росреставрации в музее» Коломенское», зарабатывал неплохо, и в общем семейная жизнь с рождением первого, а потом и второго ребёнка  утихомирила нас, как тусовщиков. Раз выползли на 1 июня, следующего, 89-го года и встретили в последний раз радостную толпу наших друзей тоже с маленькими детьми. Все нарожали в одно и то же время,- Руслан Индеец с женой, Честновы, Мафи со Светой и кто-то ещё. Но это была только красивый последний эпизод прежней тусовки. У нас был годовалый сын, через некоторое время родилась дочь, и нам было, хоть и несколько тоскливо, но не скучно. Через какое-то время мы уехали. В новой жизни мы изредка получали известия о трагически ушедших, особенно через Ришелье, который появился у нас лет через 5-6.  Когда он у нас поселился и потом переехал в другой город, мы долгое время с ним дружили и ездили друг к дружке в гости, и каждый раз при обмене новостями он сообщал о десятке-полутора очередных потерь.
  Ещё маленькие нюансы вспоминаю в этот период до отъезда. То, что я звал Криса приехать попозировать для портрета, и он приехал, но сильно опоздал, так, что у меня оставалось очень мало времени на него, и я очень скорыми мазками минут за 20 написал очень живой и характерный его портрет. И потом, когда я перед отъездом пытался продавать свои картины на уже функционировавшем как художественный рынок Арбате, на этот портрет постоянно обращали внимание профессионалы. Один маститый керамист даже сказал,-«Вот продам свою вазу и обязательно куплю у тебя этот портрет!» Но он хранится у меня до сих пор, я его так и не продал. Выставлял и портрет своей первой жены, как рекламу, но никто не клюнул. Это был один-единственный день для меня, как портретиста, на уже битком забитом матрёшечниками Арбате.
 Переезжать на новую квартиру нам помогали некоторые из хиппов, но сил всё равно не хватало, особенно на пианино, которое мы еле-еле спустили со второго этажа во двор, но не могли осилить поднять его в кузов перевозочной машины, находившийся нам на уровне плечей. Выручил совершенно незнакомый нам сосед из катиного дома, еврей, осчастливленный в этот день тем, что получил разрешение на эмиграцию. Он показал, как надо делать, развернув пианино клавишами к борту, сам присев под деку и подняв её одними ногами на спине и запрокинув на себя. Нам оставалось только подхватить, наклонить и втащить пианино в кузов. Как разгружали и втаскивали по тесным лестницам хрущёвки на 4-й этаж, не могу вспомнить...Никаких подъёмников, как сейчас при доставке грузов на палетах в магазины, по западному образцу, в Совке не существовало, и никому в голову не приходило облегчать труд грузчиков и перевозчиков, удобные упаковки и вообще комфорт. Все (кроме партийного начальства) должны были жить в неудобствах и радоваться незначительным улучшениям в быту, которыми партия и правительство одаривало с барского плеча население, получавшего грошовые зарплаты и ещё платившее с них налоги...Впрочем это и сейчас так же продолжается в России, где проблемы с больницами, школами, туалетами нормальными, газификацией, дорогами и прочим, несмотря на несметные доходы от продаж полезных ископаемых, леса, удобрений и прочего...

  Одно значимое мероприятие, которое мы посетили более-менее большой тусовкой уже сильно охладевших к мотаниям и неудобствам из-за семейных нагрузок, был рок-фестиваль в Подольске, году в 89-м. Так и назывался,- Рок-фестиваль, что было абсолютно немыслимо в Московских краях ещё пару лет перед этим. Была хорошо нам знакомая уже “Бригада С”, а обещанная ДДТ так и не появилась.  Впервые играла группа “Калинов мост”, которые обматерили ментов в одной своей песне, очень в жилу, которую все подпевали и сильно им апплодировали. мне же эта выходка не понравилась и скажу чуть ниже, почему. Собралось наверное сотни три тусовщиков, из которых я уже опять-таки половину никогда не видел. Пришло опять новое поколение, которое ещё года три-четыре поддерживало прежний образ жизни, который вскорости стал просто немыслим видимо. В первый день приехали любера и кого-то побили, зато в следующие от самой станции стояли коридором милиционеры и охраняли порядок.
  Скорее всего в этом же, 89-м, мы с женой ездили на Казюкас и вписывались к старой моей знакомой Тане, герле Егора Львовского, которая переехала из центра Вильнюса на окраину, в район Фабиёнишкас. на совершенно отошла от хиппизма, но нас приняла радостно. Была промозглая погода, и это праздник традиционных ремёсел в честь святого Казимира превратился в наши общие с толпой хаотичные передвижения по центру города всё больше от одной глейнтвейной к другой. Кстати, ездили туда на поезде, наверное на четверть состоявший из пипла, так что все в дороге, пока не легли спать, ходили в гости друг к другу, пели песни, шутили, болтали, знакомились, в общем сощздавали шум и неудобства остальным пассажирам. Основным приобертением там становились длинные стебли, красиво украшенные множеством засохших цветов, которые у всех стояли букетами в углах комнат, что тоже служило опознавательным знаком и обязательным атрибутом многих хиппи. Хотя покупали и везли домой не только хиппи.

  Рассказывали, уж не помню кто, может и сам Дзен-Баптист, и не уверен, что это правда,- что он устроил  в 90-е в Нехорошей квартире или рядом в какой-то Булгаковского дома, который кажется тогда ещё не был превращён в музеи и не особо охранялся,  “хипповый университет”, где врубал молодёжь и выискивал среди юниц себе новую жену.

  А предпоследний раз большую тусовку мне удалось организовать году в 2009-м наверное, за точность не поручусь, когда я приезжал в зимнюю Москву. Дело было так. Созвонившись с Володей Баптистом и проболтав с ним о том, о сём с час, я получил от него приглашение поддержать молодых музыкантов на их первом выступлении в чайном доме, который располагался в подвале под бывшими кассами Аэрофлота около прежнего музея Истории Москвы. Володя пришел с троими своими "послушниками". Я их так в шутку называю, потому что мне рассказывали до этого, и Володя подтвердил, что в какие-то 90-е или нулевые он устроил своеобразную "Академию хиппизма" в "булгаковском доме" и чуть ли не в самой "нехорошей квартире". Набирал туда кучу молодёжи и находил там очередную молоденькую жену (прежние его непременно выгоняли). Он был необыкновенный заливайло, который гнал телеги одну заковырестее другой, и даже в том чайном домике умудрился объяснять, как правильно заваривать чай, причём цитируя на память Дао де Дзин и прочие трактаты. Поэтому в Академии у него было немало слушателей и особенно слушательниц, ради знакомства с которыми всё и затевалось. Дело в том, что его жёны каждый раз выгоняли, и нужно было искать новую. Вот он с помощью тусовки обновлял свою семейную жизнь, причём жёны были в каждый следующий раз всё моложе и моложе. Дур-то хватает с развешенными ушами...
   Ребятки ни шатко ни валко отлабали в чайной свою нехитрую программу, попили с нами благоуханного напитка и решили собираться. Мы вышли с ними и решили пройтись по морозному городу. Шли вниз к Солянке. Там был маленький магазинчик, где я ребятам купил какой-то алкоголь, а Баптист, чуть не рассердившись, что я такую ерунду взял, пошёл и купил сам бутылку водки. Было часов 9 вечера. Вдруг из-за угла повалили какие-то приличные люди, про которых, если бы не поздний час, я бы подумал, что сотрудники министерства (например Культуры, которое рядом, но с другой стороны) идут с работы. В это время Баптист, дав всем хлебнуть по глотку, стоял, высоко задрав голову и крупными глотками дожирал бутыль. И вот чуть не каждый третий из проходящих по ходу, как самому обычному встречному, кидал,-"Привет, Володь!" И Баптист, продолжая булькать, недовольно кивал слегка головой и бурчал сквозь глотки, типа "здорово!"Я был поражён этой картиной стоявшего в серой не длинной швейцарской шинели таким известным всей Москве Володей. Впрочем "подпоясанный" сказано сгоряча,- пояса на большом животе не находилось, солдатский ремень со звездой находился выше...
  После подогрева я предложил пойти в ОГИ в Потаповский, где бывал на всяких концертах в предыдущие наезды в Москву. Согласились, пошли мимо Иванова монастыря, школы, переулками и дошли как раз до дома Вяльцева. Окно на кухне у него горело, и я запустил в него снежком. Вышел Саша. Мы его радостно обступили и стали зазывать с собой в ОГИ. Он пообещал прийти чуть позже, а мы, затарившись зачем-то вином, спустились в клуб, где всё уже закончилось, и люди просто сидели и трапезничали или пили чай. Мы расположились нагло у сцены и стали пить. Подошёл Пессимист, который оказался и в конце трезвее всех. А потом мы пошли к ним, где меня дико развезло, а Баптиста, который выпил больше всех, вместе взятых, не брало никак. Они долго беседовали с Машей Ремизовой о чём-то страшно умном. Я вроде бы с вымахавшим Данилой о чём-то договаривался...Потом, почувствовав, что голова продолжает плохо соображать и кружится, я вышел во двор и уткнулся ею в сугроб. Ничего не помогало, но протрезвил меня участливый вопрос случайного юноши, шедшего из ОГИ,- " Вам плохо ? вызвать такси?"...Такой любезности я не ожидал и помню до сих пор это чудо воспитанности и участия в Новой России.

  Второй раз после большого перерыва дело было в наконец устроившийся приезд на родину Ришелье, когда он собрал в Люблинском парке на свой день рождения много бывших, всех нашего примерно возраста. Я помог ему с провизией, и мы все хорошо расположились на большой поляне, где были и другие компании, кто жарившие шашлык, кто просто сидевшие на траве. Сыновья Саши Иванова играли во фрисби, и я пригласил им в компанию пару-тройку девиц их возраста. А через год я узнал, что у старшего сына Иванова с одной из этих девиц случился брак и даже родился ребёнок…

                НЕМНОГО  ЧУЖИХ  ИСТОРИЙ

                САША  ДИОГЕН

    Одним из первых хиппи, с которыми Саша Фомичёв познакомился, был Пессимист, который работал ночным сторожем напротив Диогеновской бочки, тьфу, дома на Песчаной площади. И почти каждый раз, когда Пессимист заступал на дежурство, он через некоторое время приходил от скуки к Диогену в гости попить чайку и поболтать. Диоген был так же или немного иначе, но интеллектуально подкован, и им было, о чём говорить. Видимо из-за некоторого сходства с древним киником и склонностью к гонкам на основополагающие философские темы, он и получил своё прозвище. Вообще, так как Диоген жил один, в маленькой комнате в коммунальной квартире, то у него довольно часто зависал народ, создавая опять-таки флэт. Поэтому Саша, пресыщенный пиплом, до 20-30-ти человек, у себя дома, редко вылезал и искал многолюдных тусовок в центрах. Герлов он редко оставлял у себя надолго, и даже звезда хиппового рок-н-ролла Умка не смогла удержаться у него. Он больше любил путешествовать стопом и однажды с Ильёй Ермаковым, своим ближайшим другом, ейной герлой Ирой Жужой, Толиком Гродненским, Анжеем (Андреем) Минским, и Олей Киевской (но подобрали её в Одессе, где говорили не на том анекдотическом языке, а на обычном русском)  пошли через Памир в Катманду. Но, естественно, не дошли. По дороге, в Хиве с ними была неприятная история, и они разошлись. Ездили на Тяньшаь с Илюшей. Илюша. женившись на Жуже в конце 80-х, уехал с ней в Данию, но через некоторое время возвратился, потусовался тут и женился а очень богатой немецкой журналистке, с которой катается теперь по миру с большим комфортом. А тогда они топали по пыльным среднеазиатским степям, где для путников через определённые расстояния на вбитых в землю колышках была натянута верёвочная или ремённая кровать, чтобы змеи, тарантулы. скопионы и прочая симпатичная живность не беспокоила спящих.
  Проезжая Ростов с Анжеем  и двумя герлами, в придорожной столовке один из его спутников подошёл к человеку, который мирно поставил свой комплексный обед на стол, но попробовав суп, отодвинул его и стал есть второе. Этот спутник спросил “Вы суп будете ещё есть”, тот,-”нет”. думая, что это хоть и несколько обросший, но сотрудник столовой, который собирает посуду со столов. Какого же было его удивление, когда он увидел, что этот измождённый сотрудник преспокойно начинает хлебать его суп на соседнем столе. Мужик встал и вышел. Через 10 минут возвращается с двумя ментами. Оказывается, что он тоже мент, просто в гражданке. Их забрали, отвели в отделение, посадили перед собой и, разглядывая их и листок бумаги, долго молчали. У хиппарей правило,- если дело может обернуться скверно, молчи. Диоген с приятелем и молчали в ответ и смотрели на ментов. Потом один из них прокашлялся и спросил своего напарника,- “ А кто это?” (он был в звтруднении с заполнением бумаги). Тот небрежно,-” да панки наверное”. “Ах, панки, ну идите отсюда”... Ребята пошли к Дону и дошли до пляжа в городском парке к 11 вечера. Все разделись и голышом стали купаться. Тут к замешкавшемуся на берегу Диогену подходят опять два мента и спрашивают, что он тут делает. Тот говорит,- “мы купаемся с друзьями”. “Купаться тут нельзя, табличка висит.” “так темно, не видно табличек”. “А где твои друзья?” “Вон выходят из воды, только вы отвернитесьЮ, они в таком же виде, что и я, и там девушки”. Ок. пипл вышел, оделся и проследовал на пост полиции парка, в котором эти менты просто дохли от скуки,- ни телевизора, ни радио, ни газет, но висит гитара. Диоген, который высунув язык, за всю жизнь выучил только Лестницу в небо, взял гитару и сыграл её. Менты были в восторге, тут же достали из шкафа много сушёной рыбы и трёхлитровые банки с пивом, и гудели вместе всю ночь… Из Ростова всякими кружными путями та же компания поехала в Астрахань.  Уже в нескольких десятках километрах от Астрахани , чтобы доехать до города, застопили два жигулёнка, сели туда двумя парами и поехали в бесконечную степь. При этом ехавший на первой машине Диоген увидел на полу  перед задним сиденьем 6 бутылок вина. “Я такое никогда не пробовал”. “Ну так открывай!” Пили все, не исключая водителя так, что когда добрались до Астрахани, водитель второй машины удивлялся, какие кульбиты выделывала впереди идущая машина…
  Нашли там какого-то несистемного парня, который как-то общался с проезжавшим в тех местах пессимистом и был от него в восхищении. Он их отвёз пожить на дачу, где везде висела повсюду  таранька на верёвочках, а в холодильниках было только несколько банок с черной икрой и здоровенный осётр...но вот виноград рвать не разрешалось. Зато в заборе была магическая дырка, в которую можно было просунуть рубль с пустым ведром, и через несколько минут рука неведомого существа безмолвно протягивала ведро, наполненное пивом...   Женщины  в городе ходили в призывных мини-юбках, или наоборот до пят, по вечерам играл рок-н-ролл, в общем отрезанный от мира в степях без дорог оазис 60-х годов. На Волге они насмотрелись цветущих лотосов. При этом одна высокая стройная блондинка из местных решила покинуть с компанией этот оазис и отправиться с неё в Среднюю Азию.
   Диоген туда ездил несколько раз и не как все,- за сбором конопли,-он не курил и сигарет, а просто ради экзотики. В результате они доехали в Хиву, вернее на огромное озеро под Хивой, в нескольких километрах, на причал, на котором в прошлом году Диоген познакомился и с рыбаками, и с одним русским чудаком, который вздумал там организовать байдарочную станцию. Но у местных вообще была неприязнь к воде, и байдарочное дело заглохло. Кстати тогда Хива сохраняла свой первозданный вид, как в 13-м веке, будучи городом, построенным из той самой глины, которую рыли из того сначала небольшого озера, которое таким образом превратилось чуть не в море.
  В этот раз никого из знакомых не было, но по принятым на Востоке обычаю гости должны были быть приняты хорошо, накормлены, наопены и спать уложены. В домике, где их приняли, их поят и кормят, но когда Илюха уходит в другой дом, соблазнившись обещанием водки, хозяева оскорбляются и пытаются в напиток Диогена подмешать какой-то наркотик. Сами-то они, кроме своего насвая за щекой, ничего другого не употребляют. Сашка выходит на причал с опьяневшей астраханкой, а за ним вываливается один из рыбарей с ножом. А надо сказать, что местные ножи имеют воронёное лезвие, и их не видно ночью. в общем он раз махнул им, но задел только висевшего на цепочке металлического Будду...Будда спас… Было понятно, что тип с ножом хотел поиметь астраханку, и у неё был шанс расстаться ещё за это с жизнью. Дело в том, что например если насилуют или просто обесчещивали на Кавказе, например в Грузии в те времена, то обычно давали денег и просто отправляли домой, а в Средней Азии убивали...
  Оттуда они поехали в Самарканд и Бухару, где ночевали в полностью покрашенном белой известью медресе. Причём старинные деревянные створки этих дверей так были подогнаны друг к дружке, что когда закрывались, невозможно было увидеть никакой щели и раздвинуть их. А в Самарканде попали на местную свадьбу, где их посадили в самом конце длиннющего стола в форме буквы Т, где сбоку брачующихся сидели их отцы и матери, потом родня, далее дальняя родня, соседи, потом знакомые, ну а в конце оказались совсем незнакомые… Весь стол был уставлен едой и питьём так, что поздно Диоген с другом и кем-то из местных так напились, что уснули, уткнувшись головами в стол. Так, проснувшись утром, они увидели, что весть стол убран, кроме их конца, где всё оставили, как есть, чтобы не разбудить случайно гостей из самой Москвы. Вообще Москва для них была дальше, чем Луна, поэтому москвичей часто хорошо принимали и расспрашивали очень почтительно. Раз Диогена зазвал к себе в квартиру даже капитан милиции и хорошо принял, благо семья была в отъезде. Хотя ночевали и в Красных Уголках под портретами вождей, и просто на земле у Главпочтампта.

                ЕЩЁ  НЕМНОГО  О  СОЛЬМИ

  Осенью 85-го, когда я активно ходил ещё на Мишку, Сольми мирно завис у меня дома на “неделю рождения”, и к нему, то есть ко мне, приезжало много всякого народа, которого он вызванивал по телефону от меня (надо сказать, что наверное ту трети москвичей тогда дома телефонных аппаратов не было, и они ходили или к соседям звонить, или в телефонную холодную будку, иногда с разбитыми стёклами, за двушку, т.е. 2 копейки одной монетой, но говорить зато можно было хоть сутки, пока другие желающие не начнут возмущаться). Сольми на тусовку на Гоголя, Мишку, Чайник на Ноге или любую другую общепринятую, никогда не ездил, предпочитая расписать мне стенку или нарисовать пастелью или темперой картину на оргалите, его любимом материале. Он много читал, всегда добывая из прочитанного забавные или поучительные места, стихов знал наизусть немало и сам сочинял их. Сочинил и несколько песенок под простенькие аккорды, но какие именно. Не упомню уже.
  Вот нашёлся случай из 85-го года, который я уже совсем забыл, по старым записям:” Как-то раз одна знакомая Сольми пригласила его на свой день рождения. Праздноваться оно должно было в квартире её подруги, Иры. которую никто не знал.Сольми должен был уезжать на юг из-за начинавшейся аллергии и решил совместить пышные проводы с днём рождения своей какой-то подруги. Пригласил массу народа. Собирались мы на Павелецкой, а ехать нужно было на Бабушкинскую. Собирались в метро долго, и, чтобы не создавать стремака, сольми отправил всех на бабушкинскую, а сам остался дожидаться Колю Храмова и ещё кого-то. Менты его там и повязали, а мы благополучно нашли Иру и начали заходить в большую тёмную квартиру. Хозяйка всех пропускает в длинный без света коридор, здоровается по очереди с незнакомцами, и когда число здорований доходит до 36, а единственного приглашённого Сольми так и нет, совершенно обламывается. Но хиппарей это не смущает, мы решаем переменить настроение хозяйки и именинницы, а разбредшись по 4-м комнатам, 2-м туалетам и особенно заполнив кухню, где уже было пара незнакомцев с 2-мя бутылками вина, в 4 гитары и 3 флейты и молодыми задорными голосами создавать праздничное настроение. Я со всех делал наброски и раздаривал их, а в конце концов приехал Сольми с Геной Саблиным, который тут же завёл свою душеспасительную шарманку…
  На этом история с Ирой не закончилась. Нам понравилась её гостеприимная и большая квартира, и поехали как-то к ней опять громадной толпой, причём из всех только двое были там до этого, я и Ира Фри, к тому моменту сильно торчавшая и, как и я, плохо помнившая адрес. У метро мы застопили Икарус и в надежде, что по дороге узнаем мето, просто ему сказали,-”Езжай прямо”. Но запутавшись в одинаковых многоэтажках, мы уже отчаивались, но нас спас водитель, который по номеру телефона понял, куда ехать и довёз-таки. Все выходя, просто благодарили шофёра, а последний из выходивших заплатил последней своей 5-рублёвкой. Это был громадный поэт Сева, писавший стихи, похожие на железобетонные блоки.”

  Году в 87-м отец Антона Семёнова упросил гавреда журнала “Техника молодёжи” Захарова устроить выставку для Сольми и его друзей. Это было в здании на Дмитровском шоссе на предпоследнем этаже так, что народ ещё устроил танцы на крыше редакции по образцу того, как танцевали и играли в футбол на моей крыше. Работ Сольми было штук 20, у Нины Коваленко 3-4, у Антона 5-6, а у Диогена одна, но какая! Дверь с приклееным разбитым стаканом и настоящей бабочкой...
  А например в Коктебеле Сольми раз устроил свой грандиозный день рождения. Он был человеком обаятельным и умел располагать к себе. Перед своим днём рождения 7 августа ( “я-Лев, и как всякий лев, царствую” -говорил он) он всех встречных в городе и на пляже приглашал “к себе на гору”, где он стоял с друзьями, в том числе Диогеном и журналистом “Московского комсомольца” Тимошиным, которого из газеты впоследствие выгнали за пьянку. Пришла бездна народа, и все с бутылками, которые принимал Диоген и сортировал по крепости. Когда Тимошин рвался быть виночерпием, Диоген ему отвечал, что он сегодня Дионис и разливать будет сам. На шум пришли и пограничники, но и их очаровал Сольми и высказал пожелание услышать в честь себя сегодня салют. Погранцы, поверив по тому, что пол-Коктебеля находится у этого волосатого художника в гостях, что он -важная персона, действительно грохнули в  своей части какой-то мощный взрывпакет со световым эффектом салюта...Вообще весной у Сольми открывалась жуткая аллергия в Москве, и он летел в уже отцвётший Крым или Кавказ. Его обеспечивала хорошо мама, и его немного притворная нищета не всегда соответствовала действительности. У них дома на Коломенской в двухкомнатной квартире, сплошь увешанной картинами Сергея, был несколько раз Антон Семёнов, который сам имея немаленький хайер, увидел и познакомился с первым в своей жизни хиппи, которым был  именно Сольми. Как и я. Потом я сильно сдружился с Антоном, но без посредства Сольми. У Сольми после Виктории (Ольги С…) была ещё некая Масик, которая потом сторчалась и умерла. А потом красивая, умная и спокойная Маша, студентка МГИМО, с которой он жил в Беляево. А в конце жизни одна молодая девушка, Аня, которую я по фото в фейсбуке принял за дочь Маши…Аня родила Сергею Сольми (он добился признать официально это прозвище в виде фамилии) сына, названного Моцартом (Моцарт Сергеевич Сольми, едрёна вошь, ФИО такое же странное, как у одного моего одноклассника с тремя фамилиями, если в отчестве ставить ударение на О,- Эйнштейн Давидович Авербух…).

                ЗАКЛЮЧЕНИЕ

  Что бы написать такого, что бы оправдывало и давало общечеловеческую ценность нашему опыту? Прежде всего этот путь эффективного сопротивления тоталитарной системе, который безусловно внёс свою весомую лепту в изменение сознания десятков тысяч людей в стране, дал им пример жизни не по лжи, то есть не по господствовавшей коммунистической лжи (в Америке и Европе была своя ложь, против которой выступали их несогласные), что так или иначе подтачивало государственную систему. Люди приучались быть свободными, выражать открыто свои взгляды и суждения, порой может быть и парадоксальные, но не лишённые своей логики и искренности. А это было уже немало в стране, где с малых лет приучали всё заучивать и повторять, как попки, и даже в школьных сочинениях преследовались мнения, не согласные с установками в учебниках и втираемых тупыми училками. Причём в школе нам вроде бы ставили в пример народные восстания Болотникова, Пугачёва, Разина, народовольцев и вольнодумцев типа Чацкого в литературе и Чаадаева с Герценом в истории, но любое вольнодумство в школе или желание докопаться до правды пресекалось и часто наказывалось. Про Кропоткина и Бакунина говорилось вскользь, так же, как и про множество всемирно известных философов, и их сочинения рассматривались всего лишь как ступень постижения истины в последней инстанции в макулатуре Маркса, Ленина и Брежнева. Про этих отстойных деятелей вообще нельзя было говорить хоть в каком-то критическом духе, и мне сейчас трудно вспомнить, как приходилось крепиться, чтобы не послать всю эту троицу на много-много нехороших букв!
   Представьте, как тяжело жилось одиночкам, несогласным с этой всё задавившей любую мысль и свободу государственной машиной, которая ещё и следила в виде пионерских, комсюковских и партийных активистов за каждым шагом и словом таких людей! А хипповая Система, хоть и не была панацеей, так как множество молодёжи всё равно становились мизантропами или домоседами, не в силах выносить давления общества, но как-то подддерживала их и была глотком свежего воздуха в душной атмосфере тотального конформизма и ненависти. Было с кем повидаться, куда сходить и съездить, где познакомиться с такими же изгоями противоположного пола, а не просто замыкаться или даже пилить себе вены от безысходности.
   Конечно, существовали кружки кройки и шитья, бального танца, рисования художественной гимнастики и собирателей марок с открытками, и там люди могли осторожно обмениваться мнениями, но найти среди десятков и сотен людей в своём окружении кого-то, кто был бы столь же радикален, как и ты, было непросто. Я, например, в школе сочинения писал в старших классах с обязательной критикой положительности положительных героев романов и с сомнением в отрицательности отрицательных, за что постоянно получал тройки и имел конфликты с туповатой училкой. Которая просто меня возненавидела, после того, как после очередного её крика ей спокойно ответил, что она просто дура...А умненькие мальчики и девочки, чтобы не портить себе оценки и аттестаты, писали как положено, хотя в коридорах нашей математической школы просто ржали над глупостями литераторши, военрука и алгебраиста, который был одновременно директором школы с прозвищем «Зелёный»... Эта привычка к двоемыслию сказывается и сейчас в том, что вполне вроде неглупые люди во власти создали очередной ужас и кошмар угрожающий всему миру и являющийся его позором. А всё ведь дело в том, что все подстраиваются под серость в погонах, которая неприменно подминает под себя всё разумное и свежее. Поэтому в Новой прекрасной России будущего нужно ориентироваться на мнения людей умных и образованных, при этом понимающих ценность свобод и дружественности со всем миром.
  Вообще для здоровья любого общества должна существовать не только свобода сама по себе, закреплённая законом, а даже анархия в определённой степени, которая, безусловно, очень опасна для её носителей, но имеющая необыкновенную притягательную силу, когда ты имеешь только позитив в своих мыслях. Степень эта определяется сама собой, она противоречит в краткосрочной перспективе закону энтропии и способствует оздоровлению общества и экономики. Вот мы и были этой анархией по отношению к сверхструктуризированному Совку, при этом у нас в принципе насилия не приветствовалось и не наблюдалось. Редчайшие случаи, как со мной, были исключениями (у меня наверное последствиями армейского быта в течение 2-х лет) и естественно осуждались сообществом. Мир вообще движется к разрешению всех конфликтов без применения насилия, и жаль, что в России, которая и по духу стала правоприемницей Совка Совковича, этого не понимают.


Рецензии